Инна Бачинская

Потревоженный демон

Все действующие лица и события романа вымышлены, любое сходство с реальными лицами и событиями абсолютно случайно.

Автор

* * *

Зверь спущен. Вот она, потеха

Разоблаченных палачей.

Звериный лик. Раскаты смеха.

Звериный голос: «Бей! Бей! Бей!»

К. Бальмонт. Зверь спущен

Пролог

Человек сидел на щербатой средней скамейке под синим пластиковым навесом — на остановке второго троллейбуса их три, — свесив голову на грудь. Похоже, спал. Прилично одетый, при галстуке, не пьянь подзаборная, что странно — нечего такому человеку делать в пять утра на остановке троллейбуса, который появится только в шесть десять. Уличный пес, бежавший по какому-то своему важному делу, вдруг приостановился с вытянутой лапой и настороженно замер. Потом нерешительно подошел ближе и вдруг, подняв голову к сереющему сумеречному еще небу, дурным голосом завыл. Дворничиха, шоркающая метлой поблизости, перестала шоркать и посмотрела в его сторону. Подошла. Вгляделась, тронула человека за плечо, позвала: «Эй, мужчина, вы спите? Подъем!»

Тот не ответил, остался неподвижен. Она, все еще не понимая, чуть встряхнула его, и человек тяжело завалился набок. Она отпрянула и пробормотала: «Да что же это… Господи!» Достала мобильный телефон, набрала номер и, оглянувшись, начала говорить.

Оперативная бригада приехала через двадцать минут…

Глава 1. Из жизни Эмилия Ивановича

— Эмочка, я тебя люблю! — воскликнула эмоциональная Ирина Антоновна, бросаясь на шею молодому человеку по имени Эмилий Иванович. — Ты не представляешь, как ты нас выручил! Сию минуту позвоню ребятам! До вечера!

Она унеслась звонить ребятам, а смущенный Эмилий Иванович остался. Вздыхая и улыбаясь, он еще некоторое время смотрел Ирине Антоновне вслед. Когда она скрылась в глубине аллеи, он обвел рассеянным взглядом столетние деревья — дубы, клены и липы, — высокие кусты отцветшего жасмина, длинные клумбы с осенними каннами и майорами, задрал голову, прищурясь, посмотрел в просвет деревьев на еще по-летнему жаркое солнце. В это время — слегка после полудня — парк был почти пуст, безмятежен, задумчиво тих, и был разлит в нем мягкий зеленоватый свет. Сияли белые стены и золотые маковки храмов, летали, жужжа, цветочные мухи и бабочки; по аллее мимо губернской канцелярии и стоящего на крыльце Эмилия Ивановича неспешно катила коляску с младенцем молодая женщина в красном платье. Глаза их встретились, и Эмилий Иванович кивнул. Молодая женщина улыбнулась…

Это был замечательный старинный парк, с которого чуть не тысячу лет назад зачался город. Отсюда открывался вид на плавную реку с длинными песчаными пляжами и заречьем до самого горизонта с одной стороны и на город с другой. Там тоже плыли среди зелени и синевы белые храмы и золотые луковицы. Насмотревшись на эту благодать, Эмилий Иванович запер дверь и по стеночке, на ощупь, отправился к себе в кабинет. Почему на ощупь, спросите вы. По той простой причине, что в домике губернской канцелярии было темно из-за мощных полутораметровых стен и крохотных окон-бойниц, не пропускающих дневной свет или пропускающих, но в очень малых количествах. Умирающая лампочка же на стене светила слабым голубоватым светом. Здесь было темно, прохладно и слегка пахло тленом. Дом губернской канцелярии — приземистый, кирпичный, двухэтажный особняк в стиле барокко, с фигурными выступами, всякими фризами и контрфорсами — насчитывал пару сотен лет, а то и больше и был предметом распри между несколькими культурными ведомствами города. Сегодня он принадлежит историческому музею, и здесь квартирует отдел старых документов, рукописей и книг. Бо́льшая часть коллекции занесена в картотеки, многое по-прежнему в ящиках. Задачей Эмилия Ивановича было привести все это хозяйство в порядок. Эмилий Иванович — современный молодой человек, а потому ведет не карточные каталоги, как было принято до него, а компьютерные и все сделанное в прошлом веке, не торопясь, ретроспективно конвертирует туда же. Работы много, и Эмилий Иванович иногда сидит допоздна, так как торопиться ему некуда — он холост, живет один, не считая пушистой черно-белой собачки Тяпы, и подруги у него нет. Он, можно сказать, счастлив, хотя один его знакомый сказал, что от такой жизни и такой работы сей секунд повесился бы. А Эмилию Ивановичу нравится. Он проработал несколько месяцев учителем истории — у него диплом истфака местного педагогического университета, — а еще директором магазина «Книжный червь», куда попал совершенно случайно, через благодарного пациента мамы Стеллы Георгиевны. С подрастающим поколением он не сработался, а магазин, увы, закрылся. Но это к лучшему, потому что Эмилий Иванович побаивался и смущался своих подчиненных — нескольких бойких на язык молодых женщин, от которых он спасался в собственном кабинете и сидел там тихо, как мышь под веником. Эти глазастые молодые женщины замечали и разные носки у него на ногах — был за Эмилием Ивановичем такой грешок по рассеянности, — и плохо выглаженную рубашку, и майку, надетую наизнанку; Эмилий Иванович постоянно чувствовал на себе их пронизывающие, как рентген, взгляды и ежился от их хихиканья. Благодаря счастливому стечению обстоятельств освободилось место в отделе рукописей городского музея, и Эмилий Иванович прекрасно прошел интервью. Правда, других желающих не было вовсе.

Здесь у Эмилия Ивановича есть все, что нужно для счастья нормальному человеку без особых запросов: интересная работа, электрическая плитка, маленький хромированный кофейник и красная мельничка для кофе с блестящей металлической ручкой — исключительно для декора, так как механизм электрический. Ну и, кроме того, пара красивых фаянсовых кружек дизайнерской работы: с изображением вороны с иронической мордой (из этой кружки пьет сам Эмилий Иванович) и радостного снегиря (на случай внезапного гостя). А также запасы сухариков, сахара и кофе в зернах. Иногда под настроение он покупает пакетик сливок, хотя считает, что сливки портят вкус кофе. Иногда — пирожное «Наполеон», что уже высший пилотаж и лишние калории, если честно.

Вот и сейчас Эмилий Иванович направился в крошечную комнатку без окон, где располагается «пищеблок», или «камбуз» — как вам больше понравится, — и засыпал кофейных зерен в мельничку, которую из-за прозрачного пластмассового колпака называет Астронавтом. Астронавт включил зеленую фару, заскрежетал, зигзагами задвигался по столу, и тут же по воздуху поплыл волшебный, сбивающий с ног дух настоящей арабики. Эмилий Иванович даже глаза закрыл от удовольствия, невольно сглотнул и вспомнил маму, которая считала, что кофе вреден, а потому не одобряла. Мамы нет уже шесть лет, но Эмилий Иванович вспоминает ее всякий раз, когда слышит запах кофе. Это уже стало чем-то вроде ритуала: скрежет Астронавта, сумасшедший запах кофе и всплывающее перед мысленным взором неодобрительное лицо мамы Стеллы Георгиевны с приподнятой бровью, врача-терапевта третьей городской поликлиники. Стелла Георгиевна вела здоровый образ жизни и даже купалась в проруби. Эмилий Иванович же рос довольно болезненным и хилым ребенком — какая там прорубь! Кроме того, он не то чтобы предавался гастрономическим излишествам, но покушать любил. И кофе любил. И пирожное «Наполеон». И шоколад. И готовить любил, как оказалось, когда не стало мамы. Особенно ему удавались борщи и пельмени, которым в подметки не годился магазинный продукт. Эмилий Иванович усаживался перед телевизором, когда показывали политическое ток-шоу, слушал вполуха и смотрел вполглаза, вздрагивая от какого-нибудь особенно громкого полемического вопля, и лепил пельмени, аккуратно укладывая комочек фарша, сдобренного специями, на тончайший кружок теста из рисовой муки под названием «кожа дракона». После чего окунал палец в чашку с водой, смачивал кружок по ободу и тщательно заклеивал. В круглой коробочке с китайскими иероглифами и красным драконом на крышке — сто кружков, значит, на выходе — сто первоклассных пельменей. «Кожу дракона» привозил Эмилию Ивановичу сосед Жорик, бизнесмен, который закупал в Китае всякий ширпотреб — его квартира была забита копеечной ерундой, как то: китайскими фонариками, витыми шнурами с кисточками и колокольчиками, пластмассовыми цветами, меховыми зверушками, календарями с китайскими красавицами, толстыми младенцами и драконами, фаянсовыми буддами и лысыми китайскими мудрецами с посохом. И жена его, настоящая китаянка по имени Ли Мэй, словно сошла с глянцевой странички календаря. Она очень нравилась Эмилию Ивановичу, который любил все необычное. Кроме того, она научила его делать дамплинги. Пельмени, по-нашему.

Дамплинги порхали в кипящей воде, как бабочки, то взмывая кверху, словно норовя выскочить из кастрюли, то опускаясь на дно, трепеща шелковыми рисовыми крылышками. Эмилий Иванович, затаив дыхание, отлавливал их сачком-шумовкой и укладывал на большую тарелку из фамильного сервиза, который мама разрешала брать только по праздникам, а Эмилий Иванович справедливо рассудил, что дамплингам нужна соответствующая посуда. На вкус же они были — восторг, упоение… просто ах! И слов-то сразу не подберешь. Особенно под соевым соусом. И непременно закатить глаза и жевать не торопясь. Можно под пивко.

Эмилий Иванович, как уже упоминалось, одинок. Не старый холостяк, нет — ему не то тридцать три, не то тридцать четыре, возраст вершины, — а просто одинок. Так сложилось. Была лет десять назад какая-то история любви с девочкой из предместья, которая не понравилась Стелле Георгиевне. Знаем мы таких искательниц приключений, а потом квартиру разменивай! Да и где знакомиться с девушками? На дискотеки Эмилий Иванович не ходит, в конкурсах караоке на площади не участвует, друзей с безмужними сестрами и племянницами у него немного, вернее, вовсе нет, а знакомиться на улице не всем дано. Да и не та у Эмилия Ивановича внешность, чтобы знакомиться на улице. Нет, нет, не подумайте чего, но… Ему бы сбросить килограмм десять-пятнадцать живого веса, да в фитнес-клуб, да постричься красиво, да очки поинтереснее, да последить за осанкой… Например, стоять, прислонясь спиной к стенке, по десять минут в день, что ли… и вообще. Тогда бы да. Ведь говорят же, что про всякого зверя есть ловец и про всякого купца товар… как-то так.

Эмилий Иванович уселся на крыльце губернской канцелярии, имея в руке дизайнерскую чашку с иронической вороной, наполненную замечательным кофе. Вокруг сиял безмятежный день позднего лета, было тихо, зелено и благостно, не шевелилась ни одна травинка, разве что гнулась, когда проползала по ней неторопливо какая-нибудь досужая разноцветная букашка. Эмилий Иванович уже в который раз подумал, что у старинного парка особенная аура, что не удивительно, так как раньше люди умели выбирать места для зачина городов. Даже сверкающие там и сям редкие желтые листья добавляли в мироощущение вполне уместную и допустимую нотку грусти и наводили на мысль о том, что все проходит. Но мысль эта была легкой и нежной, не было в ней ни надрыва, ни горечи, а один лишь светлый философский смысл, невесомый, как паутинка бабьего лета.

Он не без удовольствия вспомнил, что завтра вечером придет Ирина Антоновна, Ириша, со своей шумной командой, вернее, труппой, и праздник продолжится. Только бы до начальства не дошло.

— Спикеры, надо же! — Эмилий Иванович до ушей улыбнулся и отхлебнул кофе…

Глава 2. «Спикеры»

«Спикеры»… Ох уж эти спикеры! Они с гордостью носили звание спикеров. Нет, нет, не подумайте, ничего общего ни с политикой, ни с парламентом. Упаси боже! «Спикер» — от «ту спик», что по-английски значит «говорить». То есть те, кто способен говорить, в нашем случае по-английски. Говорить или сказать хоть что-нибудь. В общем, если дословно, то те, кто говорит. «Говорители» или «говорящие». Можно «ораторы», но это не про них, слишком круто. А вообще речь идет о Клубе английского языка при центральной городской библиотеке, всего-то. Три года назад двадцать разношерстных пионеров собрались для создания клуба, прочитав объявление в местном «Курьере» и услышав по радио призыв: «Всем, всем, всем! Научим, образуем, в оригинале, в совершенстве, задаром! Только придите!»

Пришло, как уже упоминалось, человек двадцать, среди них оказались самые разные личности. В том числе бывший лектор общества «Знание», почтенный старец лет восьмидесяти от роду, которому не хватало общения и хотелось поговорить на тему: «Тогда и сейчас»; студент местного истфака Иван Цехмистро, в своем роде знаменитость, которому нужна была аудитория для донесения собственных взглядов на политику, международные отношения и мироустройство в целом. Иван оказался умным и эрудированным студентом, спорщиком по любому поводу, даже самому нестоящему. Когда он взбирался на кафедру, в аудитории начинался гул, топот и свистки. Иван обижался и называл сокурсников варварами. А тут вдруг подвернулась свежая аудитория, где его еще не знали.

Пришла пенсионерка, которой нечем было себя занять — дети выросли и разлетелись, а муж уехал в Португалию на заработки, — милая, тихая, ее звали Зоя; пришла необычного вида девушка средних лет, у которой была манера уставиться в журнал или газету, раскачиваться и тихонько тянуть бесконечную ноту, якобы про себя, что производило странное впечатление.

Пришел сварливый молодой человек Павел, который цеплялся к Ирине Антоновне и критиковал ее методику преподавания как бесперспективную и несовременную. Никакого образования он меж тем не имел вовсе.

Пришел преподаватель музыкальной школы, собирающийся в аспирантуру, необыкновенно красивый мужчина, который оказался впоследствии абсолютно невосприимчивым к английскому, несмотря на совершенный музыкальный слух.

Словом, потянулись всякие разные, и оказалось, что в городе полно необычных особей. С одной стороны, чудаки украшают жизнь — издалека, правда; с другой — в быту лучше держаться от них подальше. И главное, никогда с ними не спорить — бесполезно, задавят дурацкими аргументами и опытом. Кроме того, не стоит забывать, что чудаки неутомимы. Как правило, это люди с огоньком, инициативой и поголовно оптимисты. Бьюсь об заклад, вам никогда еще не попадался депрессивный чудак.

Ну, да ладно, собрались, расселись, все такие разные, как уже было упомянуто. Рассмотрели друг дружку, представились, рассказали короте́нько о себе, и тут посыпались разные интересные предложения. Походы в театр, встречи, конкурсы и викторины. Много было криков и споров до драки насчет названия. Предлагались «Британика», «Лондон», «Англосаксы», «Челси», «Честерфилд», «Гай Фокс», «Тауэр» — одним словом, все, что имело прямое или непрямое отношение к Англии. Мнения разошлись, гвалт стоял страшный. Народ был горячий, каждый со страстью отстаивал свои взгляды. Потом рассудительный художник-оформитель Саша Немет, оказавшийся там в ту пору, не кандидат в члены клуба, нет, а случайный посетитель, — сказал: «А что вы собираетесь тут делать, уважаемые господа?» На миг воцарилась недоуменная тишина. Учить язык, ответил он весомо. Зачем? Клубмены переглянулись. Чтобы говорить, сказал Саша. Значит, вы кто? «Кто?» — было написано на лицах присутствующих. Значит, вы спикеры. Почему? Потому что «ту спик» по-английски значит «говорить».

Спикеры? Ну, в принципе, пожалуй, что спикеры. Кто «за»?

Через пару недель балласт отсеялся, остались около десятка мотивированных бойцов, и пошла писать губерния. Художник-оформитель, кстати, чувствуя себя крестным отцом, тоже стал появляться. Правилом номер один клуба было: говорить, говорить, говорить, и черт с ними, с ошибками! Попав в незнакомую языковую среду, вы мобилизуете все накопленное, случайно услышанное или подслушанное и выдаете результат. Можно привирать или даже врать на полную катушку. Меня зовут Саша. Я художник. Я живу в Лондоне. Ура! Я робот! Меня зовут Мултивак. Я… я… я пою в опере! Я инженер! Космонавт! Карлик! Владелец казино! Мэрилин Монро! Мне пятнадцать, сорок, семьдесят, сто пятьдесят три! Я миллионер! У меня пять… как будет «яхта»? Замок в Шотландии. Я арабский шейх, у меня гарем. Сколько? Э-э-э… пятнадцать! А детей? Сорок пять! И «Бентли»! Два!

И стишки на память: «Маленькая птичка пела в декабре!», «Твинкл, твинкл, литтл стар!»[1]

А также походы на пляж, за реку, пикники, дни рождения — и все по-английски. Ну, по возможности. Они нашли себя сами, и это было здорово!

А однажды, сидя на закате на длинной скамейке с видом на реку — а кто не уместился, на траве, — спикеры притихли, задумались: чего бы это еще придумать? А если театр? Пьесу? Можно добавить городского колорита, изобразить известных лиц, которые на виду и на слуху. А судьи кто? То есть благодарные зрители? Как это кто! А спецшколы? А иняз местного педа? А кафедры трех городских вузов? Да от желающих отбоя не будет! Плюс родственники, друзья, поклонники, а также разномастные любители и самоучки.

Значит, театр? Решено! Даешь театр! Ура!

Повторные мучения насчет названия, крики и озарения… Шекспировский «Глобус»? «Медвежий садок» — оттуда же? «Метрополия»? По новой — «Британика»? И так далее.

Мы кто, весомо спросил художник Саша Немет, дождавшись паузы. Мы спикеры. Согласны? «Ну!» — ответил озадаченный коллектив. Чего плодить клички, только людей зря путать, сказал Саша. Клуб «Спикеры», театр тоже «Спикеры». Спикер, он и есть спикер. Кто «за»?

Саша Немет был так немногословен и так убедителен, что с ним не поспоришь. Сказал — как припечатал. Клуб «Спикеры» — первая ступень, для начинающих, театр «Спикеры» — вторая, для продвинутых, тех, кто ощутил в себе сценический зуд. А начинающим роли без слов, чтобы не обидно.

— Ага, е-два е-четыре, и не надо ездить публике по мозгам, — сказал Юра Шевчук, ерник и циник. — Нормально.

Потом долго выбирали пьесу. Чтобы не арт-хаус, не слишком сложная и вполне узнаваемая. Ирина Антоновна мечтала о «Пигмалионе», но увы. Сложная лексика, тонкий юмор… Рано. Остановились на «Золотом ключике», который превратился в «Пиноккио». Потом распределяли роли. Девиз театра: «Каждому по роли!» «По роли в зубы», — сказал Юра Шевчук. Или ролью по зубам. Под девизом: «Ежели персонажей не хватает, то их надо выдумать». Даже молчаливая пенсионерка Зоя получила роль, правда, без слов — служанки в гостинице, где «вышивали» злокозненные котяра Базилио и лиса Алиса. Потом ее повысили до черепахи Тортилы. «Тилипаха», — стал называть ее младший внучок, трехлетний Коляныч. Так и прилипло.

Костюмами особенно не заморачивались — каждый персонаж обеспечивал себя сам, в силу фантазии и темперамента. Текста было минимум, во избежание ляпов, но зато было много пантомимы, криков, жестикуляции, прыжков и танцев. Динамики, подогретой стробоскопом до ряби в глазах. Одним словом, пошлый балаган, как сказал Юра Шевчук, он же кот Базилио, который в образе кота танцевал канкан. Пусть балаган, зато весело и творчество. Насчет пошлости — извините-подвиньтесь. Скорее, капустник.

Центральный персонаж — бедный старый папа Карло. Однозначно, Саша Немет. Большой, красивый, бородатый, с косичкой. С нарисованными на лбу морщинами. Он так выразительно чесал в затылке, так достоверно крутил ручку шарманки, под которую загримировали старый баян, извлекая дикие, режущие ухо звуки, так потирал поясницу, чесал нос, кашлял и сдвигал на затылок красную бейсболку, так печально смотрел на холст с нарисованным очагом, что слова были излишни.

А Пиноккио изображало тощее, вертлявое, визгливое существо — цыганка Марина из оседлой цыганской слободы. Да, да, настоящая цыганка, с таборными песнями и гитарой, правда, без слуха, и устрашающим, сиренной мощи голосиной. По прозвищу сначала цыганка Аза, потом Пиноккио — по роли, потом Буратино и, наконец, Буратинка. Темперамент — бешеный! Как она запрыгивала на шею папе Карло, как дрыгала ногами, как пронзительно верещала: «Папочка Карло, дэдди, я буду самым умненьким, самым благоразумненьким мальчиком на свете!» В ушах звенело. А деревянная судорожная походка! А ручки-ножки как на шарнирах! А длинный нос, цепляющий все вокруг! И полосатый колпачок с кисточкой на макушке.

Считалось, что она влюблена в папу Карло — уж очень надолго зависала у него на шее! Да что там Марина! В папу Карло были влюблены все.

Хромой кот Базилио и лиса Алиса — вообще песня. Котяра в старом обвисшем спортивном костюме с дыркой на колене, с надписью на спине «VasyaAdidas» как бы с намеком на известного городского легкоатлета Василия Г.; с черным кружком на глазу — то правом, то левом — под настроение; с торчащими вороньим хвостом усами, без передних зубов, что, разумеется, сказывалось на произношении — он страшно шепелявил и плевался. Зубы, как вы понимаете, были заклеены черными бумажками.

А как он хромал! А как тыкал палкой в окружающие предметы, притворяясь слепым! А как вращал здоровым глазом! Изображал его единственный в команде профессионал-филолог, учитель английского из пригорода Юра Шевчук, тот, что танцевал канкан. Был это остроумный циник, ерник и насмешник, как уже упоминалось, и больших трудов стоило удержать его от ненормативной лексики и выпадения за рамки текста. Тем более он всякий раз привносил в роль что-нибудь новенькое, нахватавшись у своих учней, и его распирало от желания пустить новые знания в дело.

— Филистеры! — кричал Юра, размахивая костылем. — Мухи дохнут! Разговорная речь должна быть «грязной»! Тем более у кота. Ну, хотя бы пару «факов»! И вообще, бей козлов, люби бобров! Ирка, а ну, переведи!

— Через мой труп! — кричала в ужасе Ирина Антоновна. — Только попробуй! Там же будут дети!

— Дети! — закатывал глаза Юра. — Да эти цифровые вырожденцы дадут тебе фору с твоими старорежимными заморочками. Будь проще, Ирка!

— Папа Карло, скажи ему!

— Базилио, ты прав и не прав, — степенно отзывался папа Карло, сдвигая бейсболку на затылок. — Пара «факов» для выразительности, с одной стороны, никому не повредит, а с другой — я думаю, пока не надо. Премьера, дебют, первый выход, все такое. Давай пока в рамках, а там посмотрим. О’кей? Можно проголосовать.

Юра послушался, но тем не менее при каждом удобном случае склеивал кукиш, неприлично дрыгал хромой ногой и невнятно бормотал неприличные слова. Уличенный, кричал, что все инсинуации и вранье, просто у него так складываются пальцы, совершенно случайно, а «у вас грязное воображение!». Что же касается до хромой ноги — то в ней с детства нервный тик.

— Балаган! — прижимала пальцы к вискам Ирина Антоновна. — Приличные люди придут, преподаватели вузов, учителя, а ты со своими ненормативными жестами и словесами!

— Не парься, они тоже люди! — фыркал нахальный котяра. — Мы ставим комедь, а не трагедь, или я чего-то не понял? И не надо пить мне кровь, хватит мне родного директора.

— Кстати! — хлопнула себя по лбу лиса Алиса. — Надо книгу отзывов! Для истории. Я куплю альбом! Завтра же! Саш, разрисуешь? И фотки.

Лиса Алиса… Татьяна Соболева. Редкая красотка — черные глазищи с поволокой, прекрасные волосы, характер нордический, бойцовский… не характер, норов. Диплом университета, работа в котельной, где сама себе начальник. Начальница то есть. Да, да, вы не ослышались — в котельной! Сутки работаем, трое дома — самосовершенствуемся: читаем древних философов, смотрим культовое кино, пишем стихи. В знак протеста против подлости мира и босса, который вздумал протянуть лапы. В результате едва не лишился глаза — почти лишился, — вызывали «Скорую», а Таня, хлопнув дверью так, что она слетела с петель, удалилась со щитом, но без работы. Попадаются в наше сложное время и такие.

Она была хороша в роли лисы Алисы! Облезшая горжетка из бабушкиного сундука, распространяющая удушливый запах нафталина, страшный допотопный ридикюль, жеваная фетровая шляпка с бесформенным букетом, длинная юбка и тонкие ножки, обтянутые черными чулками, в здоровенных штиблетах на пуговках. Еще хвост, тоже облезший.

Репетиции в иностранном отделе, в читальном зале, что не всегда удобно — читатели недовольны. Крик, споры, креативные находки. Ирина Антоновна всю голову себе сломала, что делать. И тут вдруг заглянул на огонек Эмилий Иванович…

Он заходил иногда полистать иностранные журналы по дизайну и графике, несуразный, нескладный, трогательный Эмилий Иванович, с которым Ирина, можно сказать, дружила. Симпатизировала, другими словами, в силу бросающейся в глаза безобидности и деликатности. Он часами сидел в библиотеке, шуршал страницами, зарисовывал что-то в тетрадку. В очках с толстыми линзами. Он всегда приносил ей в подарок то цветок, то шоколадку или яблочко, то еще какой-нибудь пустячок, вроде брелка или фигурки лешего или домового, которые продавались в местных сувенирных киосках по дороге в библиотеку. И тут Ирине вдруг пришло в голову…

— Эмочка, а ты работаешь один? — зашла она издалека. — Или с коллегами? В губернской канцелярии, кажется?

— Один, — с готовностью отвечал Эмилий Иванович, даже привстал. — В губернской канцелярии.

— И от музейного начальства далеко, правда? — дипломатично вела дальше Ирина Антоновна.

— Правда. А что?

— А если мы попросимся к тебе, а? Один разик! У нас на носу премьера… «Спикеры», я имею в виду? Можно? Завтра, на пару часиков? Нам негде репетировать.

— Премьера? — удивился Эмилий Иванович. — Репетировать?

— Ну да. Мы ставим «Пиноккио», Молодежный пообещал зал для премьеры. Наш клуб «Спикеры». Помнишь, я тебя приглашала? А теперь у нас еще и театр, тоже «Спикеры». А репетировать негде. Читатели возмущаются, директор зудит. Можно мы к тебе?

Эмилий Иванович задумался. Потом спросил:

— Народу много?

— Человек шесть, — порозовела Ирина Антоновна. — Мы тихонечко! Я после работы забегу посмотреть, лады? Условия, в смысле — куда можно прилепить декорации, и вообще.

Эмилий Иванович неопределенно кивнул. Его одолевали сомнения, но отказать Ирише он не мог. На пару часиков, шесть человек, раздумывал он. Приличные люди, читающие, английский клуб «Спикеры», по радио рассказывали. И она забежит сегодня… нужно купить свежего кофе и чего-нибудь еще. Он невольно улыбнулся и кивнул еще раз.

Ирина Антоновна, Ириша…

Она нравилась ему, и он тайком ее рассматривал, делая вид, что занят журналом. Бросал стремительные взгляды, тут же уводил глаза и утыкался в статью или картинку. Ирина Антоновна была в курсе. Всякая женщина в курсе, когда на нее смотрят. Тем более когда смотрит такой робкий и стеснительный молодой человек, как Эмилий Иванович, поминутно краснеющий, прикрывающий глаза рукой и подглядывающий сквозь пальцы.

Подружка Алина из статистики поддразнивала Ирину Антоновну и называла его «твой Эмилька». Ты знаешь, Ир, твой Эмилька ничего, его бы приодеть, а то он как недоросль, ты бы занялась! А ведь хороший парень! Умный, добрый, порядочный, толстый, правда. Имей в виду, такие на улице не валяются. Ну почему как приличный мужик, так вроде Эмильки? Вопрос вполне риторический, ответа на него нет да и не требуется. Почему, почему… Потому! И точка.

Все так, все правильно про Эмилия Ивановича. Но… если честно, всем, кто с ним сталкивался, казалось, что из детства он сразу шагнул в зрелость, но при этом остался ребенком. И одет странновато — Эмилий Иванович носит короткие широкие штаны — такие в юмористической литературе называются «боцманскими», — пенсионерские рубахи и сандалии на пуговке, чем напоминает переростка-акселерата из глубинки, внезапно выросшего из своих старомодных одежек.

Откуда он их выкапывает, хихикает Алина. Не иначе как из бабкиного сундука. Ты бы подсказала, Ир, а то полная безнадега. А ты заметила, что у него разные носки? То черный с синим, то серый с коричневым! Алина хохочет.

Ирина Антоновна укоризненно качает головой: ну и язык у тебя! Да я не против подсказать, но как? Как сказать ему про одежду? И про носки? Может, у него с деньгами туго, сейчас все страшно дорого, ну а какая у них там в музее зарплата, сама знаешь, кот наплакал. На джинсы и футболки должно хватить, говорит неугомонная Алина. Не женат, внебрачных детей нет, платными сексуальными услугами вроде бы не пользуется. Или все на жрачку уходит? Девушки смеются…

…Ирина Антоновна, Ириша, забежала в домик губернской канцелярии, как и обещала, вечером, после работы, и они пили кофе. Эмилий Иванович купил в «Золотом ключике» пирожных — два тирамису и два с маринованной вишенкой. Ириша только ойкала, что нельзя, калории, то-се, но парочку все-таки съела и пообещала себе сегодня не ужинать. Таким образом, вопрос с репетицией был улажен. Зал на первом этаже — прекрасная сцена, там еще есть ступенька, на которую усядется папа Карло, а в торце можно повесить плакат с очагом.

— Прекрасно! — с энтузиазмом воскликнула Ирина Антоновна. — Ты себе не представляешь, Эмочка, как ты нас выручил. Завтра часиков в шесть, добро? Ой, собачка! — Она заметила Тяпу, вылезшую из-под стола. — Какая хорошенькая! Твоя?

Эмилий Иванович кивнул.

Она убежала, а Эмилий Иванович и Тяпа, стоя на крыльце, смотрели ей вслед…

* * *

…Они прибыли в половине седьмого. Пестрая, развеселая компания во главе с Иришей, и было их, как прикинул опешивший Эмилий Иванович, человек пятнадцать. Он задержал взгляд на здоровенном парне с полосатой подушкой под мышкой. Перевел на долговязого и тонкого с подсакой.

— Карабас-Барабас, — Ириша поймала его взгляд. — Подушка для усиления живота. А это Дуремар — Володя.

Дуремар взмахнул подсакой и присел в реверансе. Был это бледный тонкий юноша с бородкой а-ля кардинал Ришелье.

Папа Карло нес шарманку, тощая девушка в длинной цветастой юбке — здоровенное картонное полено. Еще одна девушка была в странного вида шляпке, а ее спутник с черным кружком на глазу. Он устрашающе вращал здоровым глазом и хромал, заваливаясь набок.

«Лиса Алиса и кот Базилио», — догадался Эмилий Иванович, вспоминая культовых героев любимой детской книжки. Правда, в той книжке герой назывался Буратино.

— Танечка Соболева и Юра Шевчук, — представила парочку Ирина Антоновна.

— Подайте бедному животному на пропитание! — Кот вцепился в Эмилия Ивановича. — Же не манж па сис жур! Дай, дай, дай! Жрать охота! И пить.

Эмилий Иванович отскочил и неуверенно улыбнулся.

— Пьеро и Арлекин!

Эмилий Иванович поклонился.

— А это наш спонсор и меценат Эмилий Иванович, — объявила Ирина Антоновна. — Добрая душа, старинный друг иностранного отдела. А это мы! Спикеры! — Она сделала округлый жест рукой. — Папа Карло — Саша Немет. Это Мариночка — Пиноккио. Карабас-Барабас — Миша Савченко. Черепаха Тортила — Зоя Павловна. Мальвина — Валерочка Костик. — Девушка в голубом паричке улыбнулась, и Эмилий Иванович с удовольствием задержал на ней взгляд. — Пьеро — Славик. А это наши технари — художник по свету Кирюша из Молодежного театра и фотокор Костя. — Осветитель Кирюша, бледный худой парень незначительного росточка, помахал Эмилию ручкой; Костя с камерой на груди важно кивнул — был он толст, серьезен, даже слегка насуплен. Клички у них были, как открыл на ушко Эмилию Ивановичу Карабас-Барабас, соответственно Кирюша, — Свет очей и Фото-Мэтр, или Тонкий и Толстый. Кирюша уже деловито прикидывал, куда воткнуть шнуры от софитов и стробоскопа.

— Здрасте, Эмилий Иванович! — посыпалось со всех сторон.

— Добрый вечер, Эмилий Иванович!

— Спасибо вам огромное, Эмилий Иванович!

— Ой, как тут таинственно! А что там?

— А вам тут не страшно, Эмилий Иванович?

— А тут есть привидения?

— Археологи говорят, тут подземный ход до Ильинской церкви! Правда?

— Ой, компьютер! В этих стенах! С ума сойти!

— А почему у вас на постере кошка и «Мона Лиза»?

— Поступайте к нам в почетные спикеры!

— Кто за почетного спикера Эмилия Ивановича?

— Ура! Единогласно!

— Папа Карло нарисует вам диплом!

— Ой, собачка! Это ваша? Как ее зовут?

Испуганную Тяпу потащили из-под стола, и она залилась визгливым лаем. Эмилий Иванович тоже растерялся, не привык он быть в центре внимания, не умел в компании. Но растерялся по-хорошему, даже покраснел. От растерянности он попытался пересчитать гостей, но после двенадцатого сбился. Потом попытался отвечать на вопросы, но безуспешно, так как вопросы сыпались градом и ответов никто не ждал. Тяпа лаяла, переходя из рук в руки, и облизывала новым знакомым щеки.

В итоге народ разбрелся по канцелярии, скрипел и хлопал дверьми, щелкал туда-сюда выключателями, стаскивал с полки фолианты, поднимая тучи пыли, всюду совал нос, пихался, прятался за углами и выскакивал с дурным «бу», вызывая визг девочек. К изумлению Эмилия Ивановича, взрослые люди вели себя как школьники, которых он вспоминал с содроганием. Он умоляюще посмотрел на Иришу, и она закричала:

— Начинаем! У нас всего два часа. Сцена первая. Папа Карло, очаг и бревно. Поехали!

— Эмилий Иванович, у тебя случайно нет холодильника? — Карабас-Барабас отвел хозяина канцелярии в сторону.

— Холодильника? — обалдел Эмилий Иванович. — Зачем?

Карабас-Барабас кашлянул и пошевелил пальцами:

— Бухло поставить. В библиотеке, сам понимаешь, дыхнуть нельзя, а у тебя здесь спокойненько. Да ты не парься, всего бутылек красненького, восстановиться после репетиции. И закушать. Только Ирише пока ни слова, а то визгу не оберешься, она у нас женщина нервная.

Эмилий Иванович кивнул и повел артиста к крошечному холодильнику в кофейной подсобке.

— Папа Карло! Бревно! На сцену! — кричала Ирина Антоновна. — Время!

— Где моя шляпа? Кто помнит, я был в шляпе? Кто спер шляпу?

— Саш, ты оставил ее в библиотеке!

— Папа Карло, давай без шляпы. Тихо!

— Все заткнулись! Шат ап![2]Поехали. Тишина!

Вспыхнул ослепительный свет, Эмилий Иванович, скромно притулившийся сбоку, вздрогнул и закрыл глаза. Ему было непривычно радостно и немного тревожно: а вдруг директор музея вздумает прогуляться в канцелярию, так, на всякий случай? И застанет вид на Мадрид? Но тут же он подумал, что рабочий день закончен, директор давно ушел, и единственный комплект ключей — у него. Запремся изнутри и никого не впустим. А завтра можно соврать, что забыл выключить свет. Вряд ли толстый Алексей Трофимович полезет заглядывать в окна. Эмилий Иванович подивился легкости, с которой придумал, что соврать. Творческое начало заразительно, не иначе.

— Бревно, на сцену! Эмилий Иванович, можно мы очаг на стенку скотчем? Мы его потом осторожненько снимем!

— Папа Карло!

— Бревно! Марина! Спрячь локти, выпирают!

— Тихо! Начинаем!

— Тяпа, тихо!

— Начали!

На сцене на табурете сидит папа Карло, печально смотрит на очаг. В углу — бревно, здоровенная кочерыжка с сучками.

Щелканье блица — Костя Фото-Мэтр на корточках ищет удачный ракурс. Снимки для истории. Эмилий Иванович снова вздрогнул и зажмурился.

— Poor me, poor me![3] — причитает папа Карло, раскачиваясь из стороны в сторону. — Один, совсем один! Ни жены, ни деток! Вот заболею, так и стакан… гм… некому подать! В смысле, воды. А был бы у меня сынок… — Он замолкает и прислушивается. Слышен явственный писк. — Кто здесь? Мыши?!

Писк повторяется. Папа Карло вскакивает, озирается, с опаской заглядывает в шкаф. Там пусто. Под стол — там тоже пусто.

— Хи-хи-хи! — слышится явственно.

Папа Карло испуганно шарахается, цепляется за ножку стола и во весь свой великолепный рост растягивается на полу. Сверху, визжа, падает бревно. Хохот. Один из софитов гаснет. Кирюша — Свет очей бросается к шнурам.

— При чем здесь упад бревна! Какого лешего ты падаешь? — орет кот Базилио. — Тебя еще не вырубили!

— Не вытесали!

— Нечаянно! — пищит Буратинка из бревна.

— Сначала! — командует Ирина Антоновна.

И так далее, и тому подобное. Актеры раздеваются — софиты жарят, как южное солнце, — и бегают в подсобку попить.

В половине девятого наконец последняя сцена — все радостно вопят и танцуют. Мигает стробоскоп; по стенам мечутся тени, заливается громким лаем Тяпа.

Отбой! Возбужденные, голодные, уставшие, актеры валятся на пол. Гаснут прожекторы, становится темно. Темноту встречают дружным визгом. Жалкие лампочки в обители Эмилия Ивановича после ярких софитов вполне бесполезны. Карабас-Барабас, не теряя времени, ныряет в холодильник, вытаскивает свертки и бутылку. Лиса Алиса достает бумажные стаканчики.

— Это что? — удивилась Ирина Антоновна. — Вино? А Эмилий Иванович разрешил?

— Разрешил! Правда, Эмилий Иванович?

— Эмилию Ивановичу тоже! Карабасик, давай! За новоселье!

— За премьеру! — поднимает бумажный стаканчик папа Карло. — Пьем стоя.

Хохот — все и так стоят, так как сидеть в канцелярии не на чем.

— За хрен с ними и за удачу с нами! — говорит кот Базилио.

Новый взрыв хохота.

Еще примерно полчаса обсуждений, крика, перепалки, и спикеры дружно выкатываются на крыльцо. Эмилий Иванович запирает дверь, и они гурьбой идут по главной аллее к выходу. Людей в парке нет, вечер прохладный, да и день будний. В светлом небе с двумя невесомыми облачками сияет полная луна. Вскрикивают потревоженные птицы в верхушках вековых лип; вот пробежал ветерок, качнулись ветки. В свете луны блестят чугунные дула старинных пушек, размещенных по периметру старого парка. Вся обстановка напоминает декорации к пьесе о чародеях, магах и всякой запредельщине. Тем более в полный накал сияет голубоватая луна… так и таращится сверху. Облачка разлетелись, серо-черное небо, пустое и бесконечное, накрыло остывающую землю непроницаемым колпаком. И вот уже легкий прозрачный туманец воспаряет из кустов, ложбинок и неровностей; и смутно белеют храмы по широкой плавной дуге, тускло светятся золотые купола на горизонте…

— Красотища! — восклицает лиса Алиса, девушка безудержная и восторженная. — И домой не хочется.

— Можно на реку, искупаться, — предложил Дуремар.

— Ага, сам купайся! Вода уже холодная. И пиявки!

— Сама ты пиявка! В реке пиявок нет. А вода еще теплая. А правда, пошли! Детское время!

— Я домой. Устала, — Ирина Антоновна зевает и закрывает рот ладошкой. — Еще раз спасибо, Эмилий Иванович, ты нас очень выручил. Еще пару репетиций, и мы готовы. Ой, моя маршрутка! Спокойной ночи всем!

И она бежит на остановку. Эмилий Иванович с сожалением смотрит ей вслед. Художник-оформитель Саша, папа Карло, тоже смотрит ей вслед. Буратинка перехватывает его взгляд, иронически хмыкает.

— Можно ко мне в мастерскую, — предлагает папа Карло.

— Ура! — радуется кот Базилио. — А горючее?

— Найдем.

— Хорошо вам, мазилам, — говорит кот Базилио. — Бабло не считаете. А я, например, гол как сокол и нищ, как паук в туалете. Пошли!

— Ура! — вопят спикеры, и им отвечают хриплым карканьем потревоженные вороны.

* * *

Ирина Антоновна вскочила в пустую маршрутку, рухнула на сиденье и закрыла глаза. На площади еще гулял народ, но чем дальше от центра, тем пустыннее становились городские улицы. Раздрызганный пикап подбирал редких пассажиров, в салоне едва слышно мурлыкала музыка. Ирина Антоновна задремала. Разбудил ее рык водителя: «Конечная! Приехали!»

Она пробежала через темный двор к своей пятиэтажке. Их район довольно спокойный, никаких чепе, но поди знай. Она влетела в слабо освещенный подъезд и стала подниматься на свой пятый этаж. На четвертом лампочка не горела, и там стоял неприятный серый полумрак. Ирина Антоновна взлетела к себе на пятый, едва не наткнулась на сидящего на верхней ступеньке мужчину, шарахнулась и вскрикнула, испытав мгновенный ужас…

* * *

В мастерской спикеры расположились кто где, и папа Карло включил электрочайник. Лиса Алиса полезла в шкафчик за чашками и ложками. И началась роскошь общения. Они выпили по несколько чашек чаю каждый, съели все сухари и каменные пряники, валявшиеся в мастерской с незапамятных времен, обсудили спектакль, Ирину и главного режиссера Молодежного театра, который с какого-то перепугу пообещал им сцену для премьеры. Иными словами, от души посплетничали.

— А не боится чувак, что мы его переиграем? — спросил кот Базилио. — Говорят, его продукция — полный отстой.

— Ты что! Отличные спектакли, билетики спрашивают за три квартала! — воскликнула лиса Алиса. — Виталя Вербицкий — большой мастер! Правда, с приветом.

— Мастер-ломастер с очень большим приветом! — фыркнул кот Базилио. — Может, сходим как-нибудь?

— Можно. Соперника надо знать в лицо.

И так далее, и тому подобное…

…Оставив пределы мастерской гостеприимного папы Карло, спикеры распрощались на площади и разлетелись по домам. Папа Карло остался один. Домой ему не хотелось. Мысленно он перебрал друзей, к которым можно завалиться просто так, в любое время дня и ночи. Получалось, есть парочка, но если честно… если честно говорить, объяснять что-то и, главное, пить ему не хотелось. Хотелось коньяку в одиночку и помолчать. Спикеры — отличные ребята, но уж очень шумные. Особенно Буратинка! Как включит децибелы… Да и лиса Алиса — девушка горластая, аж в ушах звенит.

Недолго думая, он зашел в бар «Тутси», что около театра…

…Он сидел за барной стойкой, пил коньяк и поглядывал одним глазом на экран висящего в конце стойки телевизора. Показывали фильм о любви, звук был приглушен. Женщина рыдала, цепляясь за уходящего мужчину. Он снимал с себя ее руки, что-то говорил — наверное, рассказывал, что он ее не стоит. Папа Карло ухмыльнулся — вечно одни и те же байки. Я тебя не стою, ты замечательная, ты еще встретишь своего парня — что угодно, лишь бы побыстрее свалить после ночи любви. Прощальный поцелуй в лоб, а рука за спиной уже нашаривает замок. «Я позвоню!» — и низвержение по лестнице, не дожидаясь лифта. Уф! Конечно, позвоню. Когда-нибудь. Сколько их у всякого нормального мужика, этих случайных подруг?

Женщина на экране рыдала, мужчина что-то бормотал, лицо у него было несчастное. Слабак! Тут надо действовать быстро и, главное, не вступать в долгие разговоры и выяснения отношений. Что выяснять? Разве и так не ясно? Пришел вечером, ушел утром, снова пришел, снова ушел… А она впускает, она рада — надеется, что однажды придет и останется. И все в итоге остаются при своих.

Папа Карло допил коньяк, сделал знак бармену. Вспомнил, как упала на него тощая Буратинка, и рассмеялся. Друзья удивляются — на хрен ему этот клуб? У него своя компания, старые проверенные дружбаны, правда, почти все женаты, многие по второму заходу, общие интересы, а тут какое-то детство, честное слово. Учу английский, отвечает он. Он иногда заглядывал в библиотеку полистать журналы — дизайн, графика, антиквариат, музеи — в поисках плодотворных идей. Однажды случайно попал на их сборище, стоял страшный гвалт, доходило чуть не до драки — обсуждали название клуба. Он сидел, листал журналы, а потом не выдержал — сказал: «Можно мне? Советы постороннего». Они замолчали, уставились на него, и Юра Шевчук спросил: «А ты кто?» «Я? Сказал же — посторонний, сижу, слушаю… Цель у вас какая? Говорить? Ну и не надо выдумывать велосипед. Спикеры! Клуб «Спикеры».

Потом ему позвонила Ирина Антоновна, пригласила на очередное заседание клуба «Спикеров», сказала: «Вы же теперь вроде крестного отца». Он пришел. Юра Шевчук обрадовался, хлопнул по плечу: «Как насчет по пивку опосля? А то тут одни трезвенники, блин!»

Потом загорелись ставить пьесу, долго выбирали. Ирина Антоновна написала текст на английском, даже песню придумала — сперли музыку из «Комарово», куклы пели противными тонкими голосами. Не пели, а нарочито визжали.

На роль папы Карло он прошел единогласно. Актером он еще не был. Грузчиком был, сторожем был, маляром, рекламщиком, теперь вот оформителем, а выступать не пришлось. Он сказал: «Вы что? Забудьте». А сам уже представлял, как он «сделает» папу Карло. Походка, одежда, грим, интонации.

Ирина страшно обрадовалась, когда он сказал, что согласен. Вообще, между ними словно искра узнавания проскочила…

После одного из заседаний клуба — кот Базилио называл их планерками — он увязался провожать красотку Таню Соболеву. Они болтали обо всем и ни о чем, с ней было легко и просто. Она была остроумна и не боялась щекотливых тем — любовь, секс, — бросалась, как в омут головой. Около ее дома он поцеловал ее в щеку и, к своему удивлению, не почувствовал ответного трепета. Девушка превратилась в соляной столб, заклякла, и он понял, что болтовня и раскованность ее не что иное, как бравада и поза. Небось девственница, подумал он, а жаль — не обломится. Но, с другой стороны, как повторял не стеснявшийся в выражениях Юра Шевчук, не надо срать там, где работаешь. Золотое правило. Женщин вообще много…

Папа Карло и папа Карло. Согласиться на папу Карло стоило хотя бы из-за одной Буратинки. Этот визгливый сгусток энергии налетал шаровой молнией, метался по сцене и заряжал настолько, что несколько бессонных ночей после репетиции им всем были обеспечены. Юра Шевчук — кот Базилио — откровенно валял дурака, непристойно дрыгал ногой и порывался танцевать канкан; Таня, лиса Алиса, оказалась природной актрисой! Голос, интонации, движения — все было преисполнено природной гармонии. Он не поверил, когда она сказала, что работает в котельной — а что, там читать можно, полная свобода! На вопрос, что же она читает, девушка ответила — ну мало ли, Монтеня, например. Ирина только пожала плечами: если ей нравится в котельной…

Он не заметил, как сдружился с ними. Даже не сдружился, а сроднился. Скажи ему кто, что он, трезвый, спокойный, расчетливый Алекс Немет, вступитв какой-то клуб, будетигратьна сцене, тратитьдрагоценное время на репетиции и задаром писать задники…

Он допил коньяк, взглянул на экран. Там шел мультик — кто-то за кем-то гонялся с ружьем. Папа Карло кивнул бармену и пошел из зала.

…Он позвонил в знакомую дверь. Прошелестели быстрые шаги, мигнул блик в глазке, и ему открыли. Он подумал, что она ждет. Несмотря ни на что, ждет, а он скотина…

Глава 3. Триумвират

Мгновенье… и в зале веселой и шумной

Все стихли и встали испуганно с мест,

Когда я вошел, воспаленный, безумный,

И молча на карту поставил свой крест.

Н. Гумилев. Крест

— Привет, Савелий! Как жизнь, дети? А где философ?

Так обратился капитан Коля Астахов к Савелию Зотову, который с королевской точностью пришел на встречу друзей и уже минут пятнадцать маялся в одиночестве. И тут появился слегка припозднившийся капитан.

Дело происходило в баре «Тутси», излюбленном месте сходок триумвирата: философа Федора Алексеева, в прошлом оперативника, капитана полиции, сменившего, по его собственным словам, военный мундир на академическую тогу; бывшего его коллеги, тоже капитана, но в настоящем, Коли Астахова, человека решительного и далекого от всякой философии; и главного редактора отдела дамских романов местного издательства «Ар нуво» Савелия Зотова. Савелий — человек, воспитанный на чтении дамских романов, как того и требует его работа, а потому несколько оторванный от жизни, на что ему часто пеняет трезвый реалист Коля Астахов. Оторван-то Савелий оторван, но тем не менее есть что-то в его замечаниях… что-то или нечто этакое, некое жемчужное зерно, только нужно рассмотреть его и правильно истолковать. Капитан отмахивается, а Федор Алексеев толкует — он вообще человек вдумчивый, склонный к пространным рассуждениям, как и надлежит философу. «Мутный философ с мутной философией» называет его капитан, человек, как мы уже знаем, прямой и решительный, чуждый всякой мути.

Капитан Коля Астахов всегда опаздывает, несмотря на то что он человек военный. Просто удивительно, что сегодня он пришел почти вовремя и раньше Федора Алексеева. Работа у него такая — ненормированный рабочий день, все на бегу, на нервах, в неурочное время — пожрать некогда! Капитан, когда жизнь становится совершенно невыносимой, грозится уйти к брату в бизнес — снимает таким образом стресс, прекрасно понимая, что в бизнесе ему будет еще невыносимее по причине сильно развитого классового чутья и подхода.

Федор Алексеев — тот, которого еще нет на точке, — преподает философию в местном педагогическом университете, где пользуется заслуженным уважением коллег и любовью студентов, которых он называет студиозусами, учнями и недорослями — под настроение. Или вагантами. Студиозусы, учни… и так далее, хотя и любят Федора, но спуску ему не дают, всегда начеку, так и ждут, где Философ даст слабину, — устраивают дурацкие приколы и задают каверзные вопросы. Философ — кличка, как вы догадались. Философ, Препфил, Диоген (почему-то!) и Коперник. Еще Кьеркегор, но это даже не все способны выговорить. Коперник же — намек на эпизод со шляпой Федора, надетой на голову астронома, чей бронзовый бюст украшает вестибюль факультета. Обезьянничают также с клетчатым шарфом Федора и трубкой — по его убеждению, даже незажженная трубка помогает сосредоточиться. Приколы приколами, но Федору палец в рот не клади! Не на того напали. У него свое убийственное оружие — эрудиция, логика и чувство юмора. Попасться ему на язык — удовольствие ниже среднего. Голыми руками его не возьмешь, но договориться всегда можно. Достичь консенсуса и компромисса. Ему принадлежит целый ряд крылатых философских фраз, которые тут же расхватывают его подопечные. Например: «Здоровый компромисс — двигатель прогресса»; «Здоровый диалог — залог взаимопонимания». И любимая: «Смейся над собой первым», которую он потребовал философски истолковать, осмыслить и взять на вооружение. Были и другие афоризмы, законспектированные и цитируемые, но эти три оказались, по выражению студиозуса Лени Лаптева, летописца и биографа Федора, «потолком».

Плюс романтический ореол бывшего оперативника, этакого капитана ноль-ноль-семь, который до сих пор — только это строго между нами и не для прессы! — преследует, стреляет, вяжет неуловимых убийц и маньяков, дерется, а главное, вовсю использует свои серые клеточки — без него сыскари беспомощны, как слепые котята. И дерется он будь здоров! И вообще о такомпреподеможно только мечтать! Предмет восторга и зависти до зеленых соплей всего бурситета. Сочинителем легенд и страшилок про Федора был, разумеется, студиозус Леня Лаптев.

Облюбованный троицей бар «Тутси» хорош мягкими нравами публики, предпочитающей джаз и старинные романсы, а едва слышное бормотание телевизора над стойкой способствует созданию почти домашней атмосферы. «Тутси» — заведение с традициями, где ненавязчиво дают понять, что в гостях здесь побывали местные и заезжие знаменитости, не преминувшие засветиться с хозяином и одновременно барменом — толстым Митричем. Правда, кто с кем засветился, вопрос и дело вкуса. На снимках известного земляка, фотохудожника Ивана Денисенко, с размашистыми автографами: отечески улыбающийся мэр с детишками в лучших традициях соцреализма; культовый режиссер Виталий Вербицкий с косой до пояса и в бусах, похожий на викинга; лидер партии «зеленых», известный тем, что с риском для жизни лег под трактор во время акции против лесоповала в Марьиной роще; известный художник Виталий Щанский с несфокусированным взглядом и литровой кружкой пива; и многие, многие другие. В том числе и наша троица: красавчик Федор Алексеев в белом свитере с громадным воротом, бравый Коля Астахов и слегка растерянный улыбающийся Савелий Зотов — стоят плечом к плечу, а Митрич в центре, как дядька их Черномор, широко улыбающийся. В белой рубашке, с бабочкой и неизменным полотенцем через плечо.

— Федя позвонил, что задержится. Жизнь нормально. Ты как? Что у тебя, Коля?

— Я… У меня много чего, — туманно ответил капитан. — А где это он, интересно, задерживается? Каникулы, можно дурака валять с утра до вечера. Он что, женился?

— Женился? — испугался Савелий. — Федя? Откуда ты знаешь?

— А чего тогда опаздывает?

Савелий не нашелся, что сказать на столь странное замечание. Он, например, женат, но никогда не опаздывает, а, наоборот, приходит раньше.

— Я опаздываю, потому что жизнь собачья, — продолжал капитан. — Я как тот древний тип, что чистил конюшни. С той только разницей, что он вычистил, а я… — Капитан махнул рукой.

— Колечка, что случилось? — забеспокоился добрый Савелий. — Что-нибудь с Ирочкой?

— С Иркой? — удивился капитан. — При чем тут Ирка? Ничего не случилось, жива-здорова, что с ней сделается? Скорее уж со мной…

Капитан осекся и снова махнул рукой. Он хотел пожаловаться Савелию, что Ирка купила шубу, потратив деньги на ремонт машины, и, главное, он, Коля Астахов, сам виноват, так как в минуту слабости подставился, как лох, забыл, с кем имеет дело, рассказал о премии. Похвастался типа. Хотел пожаловаться Савелию, но удержался — тот сейчас расквохчется, как курица, начнет утешать, приводить дурацкие примеры из собственного куцего житейского опыта под девизом: жизнь все равно продолжается, полоса белая, полоса черная, все-таки она вертится, а там, глядишь, и Федька подгребет и вдоволь потопчется по хребту. Хлебом его не корми. Знаем, проходили. А тут такое делается! Хрен с ней, с шубой. Тем более… тем более опять-таки сам пообещал в минуту слабости, дурак, что было, то было, и чего уж тут. Но так паршиво все сложилось, все одно к одному, что… тьфу! И денег жалко.

Ирочка была гражданской женой капитана Астахова, легкомысленной моделькой в ателье культового местного кутюрье, мэтра Рощенко, или, для своих, Рощика. Не то чтобы моделькой, а скорее костюмершей, швеей, курьером, в общем, по обстоятельствам. И швец, и жнец, и на дуде игрец — это про Ирочку. Но и на подиум ее время от времени выпускали, если повезет, было и такое. Однажды, когда Зара, демонстрантка молодежной линии, подвернула ногу, Ирочка поучаствовала в трех показах. Это был триумф! Сам мэтр Рощик похвалил, сказал: «Ирка, ты класс, прямо кризис-менеджер, тебе бы росточку с полметра добавить! А так нормалек, молодчага, выручила старика!» О старике — понты и кокетство: Рощику чуть за сорок.

Легкомысленная Ирочка хороша тем, что с ней легко. Коля воспитывал и зудел, водилось за ним такое качество — воспитывать и зудеть, она же пропускала его наставления мимо ушей. С точки зрения психологов, классическая пара: «взрослый — ребенок», то есть самая устойчивая конструкция для выстраивания семейных отношений. Может, потому они и не разбегались все эти годы. Пригоревшие котлеты, разбросанная по квартире одежда, неглаженые Колины рубашки, потерянные квитанции, ключи и документы — все это было замечательной дымовой завесой и релаксацией: Коля переключался на быт и выбрасывал из головы профессиональные проблемы.

— Федя! — встрепенулся Савелий и замахал руками.

Они наблюдали, как Федор подошел к стоящему за барной стойкой Митричу и обменялся с ним рукопожатием.

— Опоздание на тридцать минут, — заметил капитан.

— Но ведь пришел! — возразил Савелий.

— Коля, Савелий! Рад, рад! — Федор уселся на свободный стул. — Ну, жарища! Даже вечером чувствуется. А чего смурные? Савелий, как назвал сына?

— Уже? И ты молчал? — Капитан уставился на друга.

— Да нет, врачи говорят, еще две недели. Герман… назвали. Это Зося выбрала.

— Герман? Герман Савельевич… красиво. — Коля скривился. — Мне еще Леопольд нравится, как тот кот. Леопольд Савельевич!

— Зосе нравится Герман.

— На вкус и на цвет, как говорят… Герман — тоже красиво, — подытожил Федор. — Ты хоть задумываешься о том, капитан, что Савелий у нас самый продвинутый, двое ребятишек? А ты чего зеваешь?

— А ты? А вообще, имя парням должен придумывать отец, а дочкам — мать.

— Или наоборот, — заметил Федор.

Коля задумался, потом кивнул:

— Или наоборот. Что пьем?

К ним уже поспешал Митрич с графинчиком коньяка и блюдом фирменных бутербродов — с копченой рыбкой и маринованным огурчиком.

— За Германа! — сказал Федор. — За продолжателя рода!

— Аминь! — не удержался Коля.

— Что, уже? — обрадовался Митрич. — Что же вы молчите, ребята?

— Ждем, Митрич. Еще две недели, — ответил Федор.

Савелий покраснел от удовольствия. Отпил из рюмки, захлебнулся, закашлялся. Капитан открыл рот, чтобы сказать гадость, что-нибудь про перевод благородного продукта, но только вздохнул.

— Слушай, капитан, что там за история с убийством? — спросил Федор. — В городе всякое говорят — то ли было, то ли не было. На троллейбусной остановке.

— Убийство? У нас в городе? — охнул Савелий. — Какое убийство? Я ничего не слышал!

— А Зося? — иронически спросил капитан. — Тоже не слышала? Весь город на ушах!

Савелий пожал плечами.

— Не говорила… кажется. Ей сейчас не до этого.

— Ты, Савелий, живешь в параллельной реальности, — попенял другу капитан. — Ты вообще ни хрена не знаешь за своими бабскими книжками. Убийство было. Нашла труп бродячая собака в половине шестого утра, стала выть. На остановке второго троллейбуса, там еще старый каштан рядом и газетный киоск. Центр города, возле площади. Подошла уборщица, думала, спит, потрогала за плечо. Он и повалился. Просидел там всю ночь. Лисица говорит, смерть наступила между часом и двумя ночи.

Лисица был судмедэксперт, известный своим жизнерадостным характером и неизменно прекрасным настроением. Что доказывает: профессия не накладывает отпечаток на человека, а наоборот, никакая, даже самая неприятная профессия не ломает записного оптимиста.

— Уже известно, кто такой?

— Известно. Документы и деньги, все при нем. Убийца ничего не тронул. Мобильник, правда, раздавлен вдребезги — на него наступили.

— Нарочно? — уточнил Савелий.

— Не знаю. Может, нарочно, может, случайно.

— Как его убили? Ножом? — спросил Федор.

— Убили его кулаком, примерно между часом и двумя ночи. Лисица написал целый трактат, а если в двух словах, то его ударили кулаком в сердце, в итоге перелом ребра и разрыв аорты… как-то так.

— Кулаком? Его убили кулаком? — поразился Савелий. — Никогда не слышал, чтобы так убивали. Как нужно было ударить, чтобы убить?

— Убивают по-всякому, Савелий.

— Он умер сразу? — спросил Федор.

— Через две-три секунды после удара.

— Что уже известно?

— Работник мэрии, зовут Малко Владимир Павлович, незначительный пост, мелкая сошка, тридцать семь лет, разведен, нормальный человек, непьющий; кажется, была подруга.

— Месть? — спросил Савелий.

— Почему? — уставился на него капитан.

— Если не было ограбления, значит, месть.

— Правда? — изумился капитан. — Ну, раз ты так считаешь, может, и месть. У ребят из мэрии врагов много.

— Странный способ убийства, — заметил Федор. — Такой удар практикуется в восточных единоборствах.

— Был бы убийца такой выдающийся мастер, знал бы, что удар по горлу надежнее, а тут — никакой гарантии.

— Следовательно, был уверен. У каждого убийцы есть свой отработанный удар.

Савелий поежился и спросил:

— Может, у него было больное сердце? У жертвы? И его ударили случайно, в драке…

— Его ударили не случайно, — ответил Коля. — Его ударили для того, чтобы убить. Убили, а потом посадили на скамейку. Не отвезли в лес, не попытались спрятать, а посадили на видном месте между часом и двумя ночи. Причем возню могли заметить свидетели, в час ночи в центре есть люди; также могли запомнить машину. Но никто ничего не видел. Во всяком случае, свидетелей мы не выявили.

— Не понял, ну и что? — спросил озадаченный Савелий.

— А то, Савелий, что убийца не боялся, понимаешь? Он деловито и спокойно сделал свое дело.

— И что?

Коля не ответил, только дернул плечом.

— Понимаешь, Савелий, необычный способ убийства и то, что убийца не спешил, говорит о… О чем, Савелий, это говорит? — вмешался Федор.

— О том, что он профессионал? — догадался Савелий.

— Верно, Савелий. Он профи. И тут возникает вопрос: кто попросил серьезного профи разобраться с мелким чиновником из мэрии? Кому он перешел дорогу?

Помолчали.

— Что-нибудь еще? — обратился к капитану Федор.

— Джокер! Еще джокер. В руке убитого была зажата игральная карта, вот!

Он достал из нагрудного кармана сложенный вчетверо лист бумаги, протянул Федору. Там было цветное изображение игральной карты с улыбающимся до ушей шутом в красном колпаке с бубенчиками и в зеленых рейтузах; в руке он держал домру.

— И что это значит? — спросил Савелий. — Подпольное казино? Карточный долг?

— Очень хорошо, Савелий, — похвалил Федор. — А вообще, что такое джокер?

— Карта из колоды, где пятьдесят четыре карты, — поспешил ответить Савелий. — Таро, например. Или покер. Заменяет и бьет любую масть.

— Правильно, Савелий. Джокер в переводе с английского — шутник. Это то, что лежит на поверхности. Но существует еще история вопроса, так сказать. В Средние века считалось, что джокер связан с тайным знанием и мистикой. Тайна и мистика! Это добро и зло, белое и черное, правда и ложь. Джокер идет по раз и навсегда избранной дороге и не может свернуть — для него нет дороги назад. Это если коротко. Джокер — это шут, которому известна тайна. Королевским шутам, как вам известно, позволялось говорить все, что вздумается, за что другие могли поплатиться жизнью. Они, как я уже сказал, знали больше других.

— Малко тоже поплатился, — заметил Савелий.

— Поплатился. Я бы сказал, что главное здесь — тайное знание. Убитый что-то знал, за это и поплатился.

— Мафия?

Федор развел руками.

— Подожди, Федя, ты сказал, джокер не может свернуть назад…

— И что?

— То есть… то есть безысходность! Хотел бы свернуть, но не может!

— Может, не может! — подвел черту капитан, шлепая ладонью по столу. — С вами все ясно, девушки. Вам фэнтези писать, мистику-дуристику про тайный смысл и битву добра и зла. Ты еще скажи, что Малко был рыцарем добра, и его убил рыцарь зла, давай, не стесняйся! А Федька подведет философскую базу. Запомни, Савелий, все убийства просты, как дважды два. Деньги, баба, водка. Еще дурость, но, опять-таки, подогретая алкоголем. Все. Ну, еще месть, но редко. Хочешь, зачитаю сводку по району? Про рыцарей добра и зла? С топором и бутылкой? Ну, я, конечно, допускаю, в английских замках с привидениями… там — да, а у нас в городе — нет. Никаких рыцарей. Была попытка ограбления, жертва умерла, нападавший испугался и удрал.

— А джокер? — напомнил Федор.

— А черт его знает! — с досадой воскликнул Коля.

— Свидетели?

— Нет свидетелей, я же сказал. Женщина из дома рядом с остановкой выглянула в окно около часу ночи и вроде видела большую черную машину с работающим двигателем. Разглядеть, что там происходит, было невозможно, там пластиковый навес. Спустя минут пять машина уехала.

— Что показала бывшая жена Малко? Вы с ней говорили?

— Говорили. Они развелись четыре года назад, она снова замужем, ожидает ребенка. Ничего не знает, с бывшим мужем почти не общалась. У них общий ребенок, сын, Малко давал деньги, но с мальчиком не встречался. Вычеркнул их из жизни. Говорит, что ему было все по фигу, на все плевать, он бы и пальцем не пошевелил, чтобы помочь хоть кому-то. Равнодушная скотина. И друзей-то не было настоящих. Женщины? Крутились какие-то барышни… «Кому понадобилось убивать, ума не приложу! Морду побить, допускаю, но чтобы убить… Да и то не за что, понимаете? Не за что ему морду бить, ни рыба ни мясо. Хотя руки чешутся приложить». Причем ни сочувствия, ни сожалений она не испытывает. Говорит: «Пять лет жизни коту под хвост!» Жалеет, что не будет больше алиментов, и спросила, кто наследник. Я ответил, что их сын, если других детей нет, а как получить, расскажет нотариус.

— Он играл в карты? — спросил Федор.

Коля пожал плечами:

— Играл, наверное. Как все. Не исключаю подпольного казино, спасибо, Савелий. Что значит, знаток жизни!

— А подруга?

— Подругу ищем. Соседи сказали, жила у него девушка, да и в квартире есть женские вещи. Но найти ее пока не можем.

— Я бы поговорил с друзьями и коллегами, проверил электронную почту. Может, было что-то, угрозы…

— Не дураки, проверяем. Пока ничего.

— Обыск в квартире?

— Имел место быть. Доллары, коллекция порножурналов, в тайнике с десяток ювелирных изделий, золото и платина. Несколько альбомов с фотографиями Малко и девушек, некоторые довольно откровенные. Шикарный бар. Шкафы забиты шмотками. В ванной полно косметики и презервативов… Извини, Савелий, за интимную подробность. Шелковый халат с кистями. Женские вещи. Внутреннее чутье подсказывает мне, что подруга была не одна. В общем, обычный мужик, жил в свое удовольствие, ни в чем себе не отказывал.

— Доллары откуда? — спросил Савелий.

— Оттуда, откуда у всех остальных. Ты, Савелий, как… не знаю! — Коля махнул рукой.

— Много? — уточнил Федор.

— Двенадцать тысяч.

— А какие у мужчин ювелирные изделия? — спросил Савелий.

— Ювелирные изделия женские в основном.

— Зачем ему женские ювелирные изделия? — удивился Савелий.

— Может, ограбил ювелирную лавку, — ответил после паузы капитан.

— Какой-то скользкий тип, — сказал Савелий. — Шелковый халат, порножурналы, доллары… А еще в мэрии работал.

Коля фыркнул и уставился в потолок. Федор позволил себе ухмыльнуться.

— А чего это мы сидим как на детском празднике? — встрепенулся капитан. — Время только теряем.

Детский праздник был упомянут Колей не просто так. Как-то раз Савелий привел друзей на утренник в детский садик своей дочки Настеньки. Уломал и привел. В назидание, чтобы доказать, какое счастье детишки. А то время идет, а Федор даже не женат, а Коля хоть частично и женат, но без толку.

Коля сбежал почти сразу, он вообще боялся детей, а Федор остался и даже водил хороводы, вспомнив, как однажды проработал два месяца воспитателем средней группы, пока его не уволили. Родители в начале его карьеры устроили бунт за «какой-то, понимаешь, авангард!», как выразился один продвинутый папаша, а потом прониклись идеями Федора и потребовали его вернуть — после того как воспитатель прочитал им лекцию, как они своими руками удушают маленьких гениев. И предъявил результаты IQ-теста по средней группе. Когда он закончил, еще долгую минуту стояла гробовая тишина, родители, приготовившиеся к выволочкам и финансовым поборам, впервые осознали, какое чудо их отпрыски и как, оказывается, им не надо давить на них. После этого его сразу вышибли. Заведующая сказала: ему хорошо, он пришел и ушел, гастролер, а нам с этими гениями потом мороки не оберешься.

— Давайте за… Как ты его назвал? — спросил Коля. — Леопольд?

— Еще не назвал, — поправил капитана Федор. — Он еще не родился.

— Ну да! Так как?

— Герман!

— А выпить за него можно?

— Наверное, можно, — кивнул Савелий.

— Тогда за Германа! Пусть растет большой и здоровый. В смысле, пусть сначала родится.

Они выпили. Коля одним глотком. Федор — смакуя, а Савелий — страшно сморщившись.

— Я вот подумал… — неуверенно начал Савелий.

— Ну! — подбодрил его капитан.

— Я подумал… карт в колоде пятьдесят четыре, так? А если это «карточный убийца»? Ну, вроде как «алфавитный», его жертвы начинались с «а», потом с «б» и так далее. На «д» или «е» его всегда ловят. Сюжет довольно известный.

— Ты хочешь сказать, что он перемочит всю колоду? — спросил капитан. — Савелий, ты думай перед тем, как говорить. Не ожидал.

— Ну, нет… я просто, — испугался Савелий.

— Савелий прав, — вдруг согласился Федор.

— В каком смысле? — вскинулся капитан. — Пятьдесят четыре убийства? Ты, Федька, фильтруй! Савелий — ладно, он спец по бабским книжкам, там еще не такого набуровят, но ты… Столько жертв по всему городу не наберешь. С какого перепугу?

— Зачем он оставил джокера, капитан? Смысл?

— Оставил и оставил. Карточный долг, Савелий тебе объяснил. Правда, Савелий? По-моему, объяснение нормальное.

Савелий кивнул и спросил:

— Что ты имеешь в виду, Федя?

— Что такое почерк преступника, Савелий, тебе известно?

— Ну… в принципе. Почерк у серийный убийц, во всех криминальных романах. Например, рисунок кровью на стене и надпись: «Красный Джон» или «Черная кошка»; или тела расположены особым образом, или раскрашены лица, или оставляет какую-то вещь, куклу, например, или клоуна… — Савелий вдруг ахнул. — Джокер!

— Правильно мыслишь, Савелий.

— Не понял, — с досадой вмешался Коля. — Опять ты со своей мутной философией, еще и Савелия сбиваешь! При чем тут почерк?

— Ты думаешь, Федя, следующее убийство с другой картой? Или все время джокер? — спросил Савелий.

— Следующее убийство не обязательно с картой, тут важен не оставленный предмет, тут важен сам факт, что было оставленонечто, — объяснил Федор. — Неважно, что. Нечто. То, что делает убийство узнаваемым. Придает ему смысл. В данном случае убийство с джокером, понятно?

— Непонятно! — ответил капитан. — Ну и что?

— А то, что это знак. Некий символ. Мы не знаем, что он означает, но он присутствует. Зачем убийца оставил карту? Убил бы и убил. Месть, перешел дорогу, не поделили женщину, ограбление… А тут деньги не тронуты, труп на виду и джокер. Необычный способ убийства. Добавь сюда хладнокровие преступника. Центр города, даже ночью есть загулявшие прохожие, а он доставил тело, выгрузил, усадил, да еще и про карту не забыл. Спокойно, деловито. В городе только и разговоров об убийстве и таинственной карте. Это, если хотите, обещание. В смысле, карта в руке жертвы. И вполне вероятно, есть кто-то, кто прочитал этот знак.

— Обещание чего? Ты, Федор, притормози! — с досадой сказал капитан. — Шел нормально посидеть, почти месяц не виделись. Уши от вас вянут!

— Это не конец, Коля.

— Иди к черту! Опять каркаешь?

— Я бы походил по секциям единоборств, кто-то может его знать, выявил бы спецов по такому удару. Как-то слишком экзотично для наших широт.

— А чем тебе наши широты… А кино, а паутина, а книжки Савелия — убийства, мордобой, кровищи море! Вот и аукается. Ты мне лучше скажи, Савелий, была история с картами? В твоих книжках? Уверен, что была. Все давно обсосано лучшими умами, так сказать. И каратисты ногами почем зря дрыгают.

— Было что-то, кажется, — задумался Савелий.

— То-то и оно, что было, и не надо тут ботву разводить на пустом месте. Все в книжках и в кино, подробные инструкции — как банк взять, как хату обнести, куда бить, чтобы наверняка. Спасибо, народ ленивый у нас, а то, сами понимаете. А по секциям уже ходим, сами не дураки.

Глава 4. Гость у порога моего…

— Что вам нужно? — выговорила непослушными губами Ирина Антоновна. — Я закричу!

Мужчина поднялся. Ирина Антоновна инстинктивно схватилась за перила. Убежать она все равно не смогла бы — ноги стали ватными.

— Ирка, не бойся, — сказал мужчина. — Не узнаешь?

Ирина Антоновна перевела дух, сглотнула, всмотрелась. Здоровый мужик с обветренной физиономией и пронзительными синими глазами.

— Дельфин, ты? — пролепетала она. — Но… как? — Откуда?

— Узнала. А ты не изменилась, я тебя сразу узнал.

— Но я не понимаю… откуда? — бормотала Ирина Антоновна, словно в забытьи.

— Может, пригласишь в гости?

— Да, да, конечно! — заторопилась Ирина Антоновна. — Сейчас!

Она достала из сумочки ключ, попыталась вставить в замочную скважину, но не сумела, так тряслись руки.

Мужчина, которого она назвала Дельфином, взял ключ у нее из рук, отпер дверь. Посторонился, пропуская ее. Подхватил с пола свою спортивную сумку. Ирина Антоновна неверной рукой нашарила выключатель. Вспыхнул свет. Мужчина закрыл дверь. Они стояли в прихожей, рассматривая друг дружку.

— Ну, здравствуй, — сказал Дельфин. — А я уже думал, не дождусь. Поздненько возвращаешься. Живешь одна?

Ирина Антоновна кивнула. И вдруг сказала:

— Ты живой? Или привидение?

Дельфин хмыкнул. Взял ее руку, прижал к груди. Ирина Антоновна почувствовала стук его сердца, вспыхнула и попыталась высвободиться.

— Живой?

— Живой. А как ты меня нашел?

— Элементарно. Найти человека не проблема. Чаем напоишь?

Она хотела спросить, откуда он взялся, но постеснялась. Только и сказала:

— Хочешь умыться?

— Хочу. Ты никого не ждешь?

— Я живу одна. Сюда! Полотенце на полке.

Он кивнул и скрылся в ванной. А Ирина Антоновна тут же подбежала к большому зеркалу в прихожей, схватила сумочку, достала губную помаду. Поправила волосы. Рассмотрела себя. Горящие щеки, горящие глаза. Она прижала к щекам ладони. Потом побежала на кухню.

Дельфин уселся в старое кресло у окна и с улыбкой наблюдал за ней. Она почувствовала, как загорелись уши.

— Помочь?

— Открой шпроты и нарежь хлеб. Хочешь картошки?

— Не нужно, достаточно бутербродов. Я принес мясо. Помидоры есть? Люблю мясо с помидорами. Давай по коньячку! Выпьешь?

— Я сегодня уже выпила, — брякнула Ирина Антоновна.

— Я понял. — Он ухмыльнулся. — А мы добавим, за встречу. Давай рюмки.

Он достал из сумки круглую бутылку с золотыми медалями. Ирина принесла рюмки.

— За тебя, Ирка!

Ирина Антоновна пригубила, закашлялась.

— Ты никогда не умела пить, — засмеялся гость. — Помню день рождения Павлика…

Она пожала плечами.

— Почему ты одна?

— Я не одна, у меня сын. Девять лет. Сейчас он с бабушкой на море. А ты? Женат?

— Женат.

— На той? С белыми волосами?

Дельфин рассмеялся.

— Не помню! Ирка, сколько же мы не виделись?

— Мне тогда было шестнадцать, — сказала она. — Двадцать! Почти двадцать. Мы не виделись почти двадцать лет. Помнишь, как ты меня провожал? В сентябре.

— Помню.

— И я тебе пересказывала какую-то дурацкую книжку, чтобы не молчать. Ты всю дорогу молчал!

— Я не знал, о чем с тобой говорить. Ты была другая.

— Виталик сказал, что я у вас не прижилась. И вообще, с меня не будет толку. А потом началась школа, и я бросила секцию. Мама считала, что гребля не для девочки.

Дельфин рассмеялся.

— Не прижилась.

— Он говорил, что мне не хватает спортивной злости!

— Наши ребята были попроще, а ты… при тебе даже выругаться боялись. Я еще удивился, откуда такая домашняя. У тебя, помню, подружка была… Леся, кажется.

— Леся. Была еще Жанна, но она бросила раньше. Мне всегда нравилась вода. На базе висела твоя фотография, кто-то сказал, наш чемпион, сейчас в армии. А потом ты вернулся!

— Помню, ты тащила байдарку и цеплялась за кусты.

— А ты помог, спустил на воду. А девчонки смеялись. Ты был… — Она запнулась. — Они все вешались на тебя! А та, крашеная, каждый день поджидала с тренировки.

— Не помню, — ухмыльнулся он, с удовольствием ее рассматривая.

— А когда ты провожал меня… один раз всего! Я думала, ты меня поцелуешь. А ты привел меня к дому и ушел. Я всю ночь проплакала.

— Дурочка! Да я боялся тебя, как пацан! Как щенок! Я не знал, о чем с тобой говорить. Ты была не для меня, Ирка. К тому же малолетка.

— Ага, а ты после армии. Взрослый мужик, на которого все вешались. Я пряталась за всеми углами и подсматривала! Ты был черный от загара, и глаза синие. Где ты сейчас?

— Здесь. В Посадовке.

— Здесь? Я думала, ты уехал. Ни разу не виделись за все двадцать лет!

— Что такое двадцать лет? — улыбнулся он. — Вроде много, а вспомнить нечего. А ты почему одна?

Ирина двинула плечом.

— Развелись.

— Почему?

Она снова двинула плечом и не ответила. Да и что было отвечать? Люди сходятся, расходятся… сначала любовь, потом скука и раздражение. И по всем статьям полное несовпадение. Дело житейское.

— Работаешь?

— В центральной библиотеке.

— У тебя кто-то есть?

Она покачала головой.

— Нет. — И спросила: — А ты?

— У меня все нормально. Как у всех. Детей нет.

— Ты собирался в институт, — вспомнила она. — На физкультурный.

— Собирался. Не получилось. Да и не любил я учебники. Я парень простой. А ты?

— Я закончила наш пед, факультет английского. Два года работала в школе, теперь в библиотеке. Сегодня у нас была репетиция…

— Репетиция? Это как?

— Мы поставили спектакль, вернее, пока репетируем. Читатели, в смысле. На английском языке.

— И ты наклюкалась на репетиции? — поддразнил он. — В библиотеке?

Ирина рассмеялась.

— Да нет же! В губернской канцелярии!

— А губернская канцелярия тут каким боком? Это та, что в парке?

— Та самая. Нас пустили порепетировать. Там работает мой друг Эмилий Иванович, замечательный человек. Нам репетировать негде, вот он и разрешил у него.

— Эмилий Иванович… — повторил мужчина. — Красиво! Он что, начальник канцелярии? Главный канцелярист?

Ирина рассмеялась — ей было удивительно легко с ним! Ей снова было шестнадцать, мир был прекрасен и удивителен, а впереди — любовь, радость, восторг, и жизнь представлялась яркой рождественской открыткой.

— Нет, просто там никого больше нет. Он один работает, в отделе документов и рукописей. Я вообще предложила, чтобы он оставил нам ключ, ну, чтобы самому не сидеть, но он сказал, что ему нравится.

— Понятно. А из школы ты почему ушла?

— Не было ставки, я работала почасовиком. Я бы осталась, мне нравилась школа. А ты?

— Кручу баранку, сегодня здесь, завтра там. Знаешь, оказывается, наш шарик совсем маленький.

— Дальнобойщик? — догадалась Ирина.

— Он самый. Только из рейса. Я давно хотел найти тебя, адрес узнал еще весной. Не прогонишь?

— Что-то случилось?

— Ничего не случилось. Я вдруг понял, что не хочу домой. Не хочу, и баста. Давай за нас! — Он разлил коньяк по рюмкам.

Выпили.

— Знаешь, Виталик умер.

— Когда? — вскрикнула Ирина.

— В марте. Сердце схватило.

— Он же здоровый был! И не старый.

— Не старый. Шестьдесят шесть, мог еще пожить. Хороший мужик был, царствие ему небесное. Стольких ребят поставил на ноги.

— Он говорил, что мне не хватает спортивной злости, — снова вспомнила Ирина. — Да и мама повторяла: вот если бы танцы или спортивная гимнастика… Ой, я, кажется… — Она прижала ладони к горящим щекам. — За Виталика! Мы страшно гордились, что у нас такой тренер. Он греб за нашу сборную на Олимпийских играх.

— Он был запасным.

— Все равно! Давай! — Она схватила рюмку.

— А не хватит? — Он с улыбкой смотрел на нее.

— Не хватит! Наливай! Господи! Неужели это ты? Глазам своим не верю! Откуда ты свалился?

— За Виталика!

— За Виталика! — Ирина залпом выпила, задохнулась, закрыла рот рукой.

Дельфин, ухмыльнувшись, протянул ей стакан воды:

— Запей!

— У тебя глаза… синие! С ума сойти, какие у тебя глаза! Я же все помню! Почему ты меня тогда не поцеловал?

— Я боялся дотронуться до тебя. Теперь жалею.

Она вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками.

— Не хочу! Двадцать лет! Не было ничего! Как будто вчера…

— Ну-ну, глупая! — Он притянул ее к себе.

Она извернулась, они стукнулись лбами. Ирина рассмеялась. Поцелуй был как ожог. Она подумала, что у него жесткие губы. И сильные руки. Он поднялся с табурета, рывком поднял Ирину.

— Я так соскучилась… — пробормотала она между поцелуями. — Где ты был? Я совсем пьяная… голова кругом! Ты меня даже не поцеловал! Я все помню… Шел рядом и молчал… Почему?

— Дурак был! А ты не изменилась, Ирка.

— Дурак…

…Она проплакала тогда всю ночь. От любви, от разочарования, от обиды. Родители проводили отпуск на море, как оказалось, в последний раз вместе — через пару лет они разбежались окончательно, — и она была одна в пустой квартире. Ругала себя за болтливость, несла какую-то чушь, пересказывала прочитанную накануне книжку… лишь бы не молчать. Боялась молчания… Боялась… чего? Что он возьмет ее за руку? Обнимет? И что будет? Он, взрослый мужчина, и она, нецелованная девчонка? Сердце замирало сладко и страшно… Она чувствовала его запах… запах загорелой дочерна кожи, хлопковой рубашки. Вокруг нее были одни мальчики, одноклассники, крикливые, вредные, двоечники и хулиганы. А он был взрослым, полным тайны, непонятным, непостижимым. Он знал то, о чем она могла только догадываться. Алка сказала, что он меняет баб как перчатки. Именно так, нарочито грубо — баб как перчатки. Наверстывает после армии. А соседка во дворе сообщила, что он неделями не появляется дома — болтается по бабам, а те так и вешаются — парень видный.

Она, замирая, представляла себе, как он остается на ночь и… Тут воображение буксовало — двадцать лет назад кино и книги были… э-э-э… пуританскими, что ли. Это сейчас нет секретов и тайн, а тогда… Упаси боже, какие прокладки! И в эти дни…критические, как сейчас говорят, можно было пропустить урок физкультуры, и мальчишки по-дурацки хихикали, а девочки краснели. Век целомудрия. Нет, конечно, в теории они знали, что и как происходит, и сердце замирало, и в глазах меркло, и желания просыпались, а на практике даже самые смелые не могли похвастатьсязнанием. А может, это она была такой… отсталой.

Они шли по темной улице, горели фонари, они ступали попеременно то в свет, то в тень, по щербатому тротуару, выложенному старинным клинкерным кирпичом, и она вдыхала его запах — так маленький слабый зверек вдыхает запах большого и сильного хищника, а внизу живота бился живой огненный шар, и слабость в коленках была, и тоска в сердце. Она чувствовала себя такой ничтожной и маленькой, такой неинтересной, такой слабой и неуклюжей… А он молчал — наверное, жалел, что пошел провожать, думал, что она веселая, заводная, а она вовсе другая. И она пересказывала ему какую-то дурацкую книжку… лишь бы не молчать. Маленькая глупая дуреха…

Он сказал, что она не изменилась… Значит, помнит?

За окном серели утренние сумерки. Она сидела в постели, обхватив коленки, ежась от утренней сырости — балконная дверь была распахнута настежь. Дельфин лежал на животе, полунагой, едва прикрытый простыней, разбросав руки, и она рассматривала его мощные плечи, четкую рельефную борозду позвонков, узкий зад… Чеканный профиль на подушке, легкая седина в темных волосах… Двадцать лет. И вопрос сверлом в висках: что они упустили? И упустили ли? И что было бы, если бы… И что теперь? Наверстывать? Остановиться и подумать? Или рвать, урывать, жадно урча, глотать, не разжевывая, тонуть в шальных глазах, синих-пресиних, предчувствуя яростный взрыв… еще секунда, сотая доля секунды, вот сейчас… сейчас… собственный вопль и его рык — голос хищного зверя, — и неважно, что завтра? А потом, долгой холодной зимой, вспоминать до потемнения в глазах? Облизывать пересохшие губы и вспоминать тепло, запах, сильные руки, хруст костей и боль, вкус поцелуев и вкус крови? Вспоминать, метаться, сминая простыни, до утра, до самых серых утренних сумерек…

Что? Его не удержать, он свободный дикий зверь, поняла она, живущий на воле, который случайно забрел в город, где живут люди. Где большие дома и заборы, где воняет асфальтом и помойкой.

Он открыл глаза — брызнуло синевой, улыбнулся — показал клыки. Перевернулся на спину, протянул руку, запустил пальцы в ее волосы…

Глава 5. Долги наши…

В воскресенье Эмилий Иванович надел на Тяпу поводок, и они отправились на кладбище. У бабушек под кладбищенскими воротами Эмилий Иванович купил четыре букета — два белых лилий, один красных георгинов и один красных, почти черных, роз — и они с Тяпой не торопясь пошли по центральной аллее. Сначала, согласно ритуалу, девочки. Елена, которой он никогда не видел, и Лиля, которую он знал целых два года. Мать и дочь. Он положил белые лилии на черные мраморные плиты и присел на скамейку. Посмотрел на фотографию Елены: нежная, тонкая, с длинными светлыми волосами и потусторонней улыбкой, в рассеянных глазах — вечность. Тридцать шесть, тринадцать лет назад. Перевел взгляд на фарфоровый медальон с Лилей: смуглая красавица, темные кудряшки, лукавство в черных глазах и ямочка на щеке. Двадцать девять. Два года назад.

Эмилий Иванович вздыхает и задумывается о бренности и несправедливости жизни. В глазах жжение.

— Вот, Тяпа, — говорит он, — здесь наша Лиля. Помнишь Лилю?

Тяпа с подвывом вздыхает и мотает хвостом.

Лиля… С Лилей его познакомил Валерий Илларионович, художник-иллюстратор, друг архивариуса из музея, которого Эмилий Иванович сменил на посту, — тот вышел на пенсию. Павел Андреевич — так его звали — неделю вводил Эмилия Ивановича в курс дела, объяснял устройство картотек и каталогов, а потом предложил отметить свою пенсию и назначение Эмилия Ивановича со старинным другом — художником Валерием Илларионовичем. Они тогда хорошо посидели. Эмилий Иванович захмелел, отяжелел, принялся рассказывать старикам про школу и книжный магазин. Павел Андреевич хлопал его по плечу и говорил, что канцелярия — классное место и работать там одно удовольствие: во-первых, место историческое, во-вторых, спокойно и начальство носа не кажет, а в-третьих, можно найти массу интересного и, что главное, неучтенного, чисто тебе Авгиевы конюшни, а Эмилий Иванович будет Гераклом и первооткрывателем. Там можно такое найти, что о-го-го! Личные дневники местного дворянства, драгоценные рукописи, старинные документы, считавшиеся давно утерянными, даже рисунки и эскизы. И еще много чего.

А спустя неделю художник Валерий Илларионович пригласил его к себе. Жил он в многоэтажке в центре, на одиннадцатом этаже, один.

Эмилий Иванович с легкостью находил общий язык со стариками, в то время как ровесники часто ставили его в тупик. Не умел он с ровесниками. Валерий Илларионович расспрашивал о семье, и Эмилий Иванович рассказал, что мама умерла, он не женат, его новая работа ему очень нравится — губернская канцелярия действительно классное место, только немного сыровато. Но зато всегда можно сварить кофе и посидеть на крыльце. А если открыть входную дверь и впустить свет и тепло, то вообще супер. После школы и книжного магазина — рай земной. А вокруг кусты жасмина и дрока, и вообще, аура… соборы с куполами, старинные пушки, река до самого горизонта. И длинные песчаные пляжи на той стороне…

«Я хочу познакомить тебя с соседкой», — сказал Валерий Илларионович. Эмилий Иванович смутился — мамины подружки пытались знакомить его с девушками, но ничего путного из этого не выходило. Эмилий Иванович робел и стеснялся, девушки хихикали и шарахались. Он запротестовал, мягко и деликатно, боясь обидеть, но Валерий Илларионович замахал руками и сказал, что все нормально. Это славная девушка, живет на одной с ним лестничной площадке, рисует бабочек и цветы. Она обязательно подарит Эмилию Ивановичу свой рисунок. Ее зовут Лиля.

Так они познакомились — Лиля и Эмилий Иванович. При виде Лили он застыл на месте и разинул рот — девушка была поразительно красива! Вьющиеся черные волосы, громадные черные глаза, смуглая, с ямочками на щеках… как со старинной восточной фрески. Она сидела в роскошном «дворцовом» кресле, а на коленях у нее примостилась маленькая черно-белая собачка с длинными волосиками. Девушка улыбнулась, Валерий Илларионович поцеловал ее в лоб. Собачка тоненько тявкнула, и все рассмеялись.

Там была еще немолодая дама — какая-то родственница, которая сразу захлопотала с чашками на кухне.

— Лиля, это мой новый друг Эмилий Иванович, — сказал художник. — Вот, пришли тебя проведать. Посмотреть бабочек. Покажешь? А это Тяпа! — Он подергал собачку за ухо.

Девушка улыбнулась и кивнула. Эмилий Иванович был так очарован, что не сразу заметил некую странность — за весь их визит Лиля не сказала ни слова! Она улыбалась, показывала свои рисунки, протянула один, на котором Эмилий Иванович задержался взглядом дольше, чем на других.

Эмилий Иванович вопросительно взглянул на художника, и тот кивнул: бери, мол, от подарков не отказываются. Смущенный Эмилий Иванович поблагодарил и взял.

Они выпили чаю с домашним печеньем и откланялись. Лиля улыбалась и кивала на прощание, а художник снова поцеловал ее в лоб. Тяпа побежала за ними в прихожую, а Лиля осталась сидеть в кресле.

Озадаченный Эмилий Иванович хотел расспросить о странной девушке, но Валерий Илларионович рассказал все сам.

— Несчастная семья, как заговорили их, — вздохнул он. — Семья, которую преследует фатум. Рок. Одни женщины. Леночка, мама Лили, родилась, когда матери, Галине Евгеньевне, было уже под сорок, и замужем она не была. Немолодая, некрасивая, скромная женщина, работала администратором в гостинице. А Леночка получилась красавицей и умненькая была. Мать из кожи лезла, чтобы у нее все было не хуже, чем у других. В университете — она училась на искусствоведческом — Леночка встретила эфиопского принца… говорили, настоящий принц, старинный род — чуть ли не от царицы Савской, голубая кровь, несметные богатства. Ну, любовь, страсть, дело молодое. Поженились они, и она переехала к мужу — принц снимал квартиру в центре. Я его никогда не видел, но люди говорили, что они были замечательно красивой парой. Через год родилась Лиля, а еще через год принц уехал домой, в родную Эфиопию. Обещал подготовить семью и забрать их; оставил денег. Леночка вернулась к матери и стала ждать своего принца. А его все не было. Деньги, правда, какие-то люди передавали исправно. Потом Галина Евгеньевна умерла… Перед смертью, как чувствовала, попросила переехать к ним родственницу, немолодую, но весьма энергичную даму, — ты ее видел, Эмилий. Да и меня просила присматривать… в случае чего. А Леночка все ждала, часами простаивала на балконе, когда было тепло, и у окна — зимой. Оттуда видна дорога и въезд во двор. Люди шептались, что она тронулась умом.

А Лиля росла чудесной девочкой… ты же видел ее! Смуглая, веселая, разодета как кукла — Леночка внушала ей, что она принцесса, что папа-король вот-вот приедет и заберет их с собой. И талантливая — прекрасно рисовала. Народ всякий у нас, кто-то посмеивался, кто-то завидовал, кто-то жалел. А когда Лиле исполнилось восемнадцать, Леночка погибла. Упала с балкона и разбилась насмерть. Говорили разное: покончила с собой, когда поняла, что эфиоп никогда не приедет; окончательно сошла с ума; выпала случайно. Все в доме прямо бурлило от слухов и домыслов.

Для Лили это стало страшным ударом, крушением мечты. Она ушла в себя, и странности вскоре появились — она перестала разговаривать, стала бояться чужих и темноты, отказывалась выходить из дома. Фамильное у них…

Ты хотел спросить меня, почему она молчит… Потому и молчит. Я привозил к ней психиатров, они предлагали положить ее в стационар, но мы отказались — знаем их методы! Да и не сумасшедшая она, все понимает, а просто… не знаю. Не хочет. Ну и решили оставить ее в покое, пусть живет как знает. Она не выходит из дома, молчит, знай себе рисует бабочек и цветочки. Я подарил ей собачку, она страшно обрадовалась.

Деньги давно уже не приходят, а жить как-то нужно. Мне помогал Паша, архивариус… но сейчас он на пенсии, как ты знаешь, а с пенсии нечего дать, сам понимаешь, какие пенсии у работников культуры.

Валерий Илларионович замолчал. Эмилий Иванович чувствовал некоторую неловкость — были бы деньги, он бы с радостью… но зарплата у работника культуры не намного больше, чем пенсия. Так примерно он и высказался, запинаясь и подыскивая слова.

— Тут вот какое дело, — начал Валерий Илларионович. — Помочь можно… была бы воля.

— Я… конечно! — воскликнул Эмилий Иванович. — Но как?

Услышав предложение Валерия Илларионовича, Эмилий Иванович ушам своим не поверил. Предложение не лезло ни в какие ворота, и ни один честный человек ни за какие коврижки его не принял бы. Но честный человек предполагает, за что ему большое спасибо, а обстоятельства располагают.

А дело было вот в чем. Бывший архивариус, ныне пенсионер, передавал Валерию Илларионовичу документы из фонда музея, тот копировал их, и они реализовывались через сеть магазинов «Антиквариат» как подлинники. Заработок не бог весть какой, настоящих коллекционеров старопечатной продукции сейчас немного, но кое-что капало.

— Но ведь есть же экспертиза! — пролепетал испуганный Эмилий Иванович. — Там же старинная бумага, а если поймают?

— Это не проблема, — объяснил Валерий Илларионович, — я рисую эскизы для «элитного» цеха нашего бумажного комбината — всякие именные приглашения, адреса, открытки, они любую бумагу сотворят, там ребята талантливые, старая гвардия. А у меня целая картотека старинных шрифтов, образцы почерков, чернила и туши тоже умельцы производят. Кроме того, экспертизу заказывает покупатель, с него и спрос. Ты думаешь, у нас так уж много экспертов в этой области? Немного, поверь. Могу тебя научить, хочешь? Натянем нос любому эксперту.

Эмилий Иванович замахал руками — нет, упаси боже!

— Вреда музею никакого, а с другой стороны, знаешь, сколько этих документов пропадает в запасниках от сырости? Да их за тысячу лет не разобрать… некому и дорого. Даже если бы мы… гм… тянули подлинники, и то никто не почесался бы. А так… — Он махнул рукой.

Говорят, глаза боятся, а руки делают. Через полгода Эмилий Иванович, который оказался талантливым учеником, мог подделать любой документ с закрытыми глазами. Сначала ему было стыдно, потом он убедил себя, что живой человек важнее никому не нужных бумаг. Почти не нужных. Живой человек — Лиля, которую Эмилий Иванович очень жалел и которой не было на что жить. Картинку с бабочкой он повесил у себя в спальне. Специально заказал красивую рамочку и повесил. Он старался не думать о том, что сказала бы мама… Мысли эти были мучительны, но однажды Эмилий Иванович сказал себе, что у всякого человека на земле есть некрасивая тайна или даже тайны, и теперь такая тайна будет и у него. Чем он лучше? Всех что-то царапает и мучит, у всех бремя, и каждый тащит свою ношу, как муравей дохлую стрекозу.

— Ты, Эмилий, прирожденный фальсификатор, — как-то похвалил его Валерий Илларионович, и Эмилий Иванович покраснел от смущения и удовольствия.

Разум человека рано или поздно найдет оправдательные моменты и смягчающие обстоятельства; очень убедителен вопрос: «А у меня есть выбор?» И ответ: «Выбора у меня нет!», что очень помогает при попытках неспокойной совести взбрыкнуть.

Валерий Илларионович однажды привел слова кого-то великого о том, что он, великий, при случае спасет из пожара кошку, а не «Мону Лизу». И добавил, что это вопрос спорный и не имеет решения, и мнения общественности разделились… Посмотри в Интернете, сказал он, там полно и «за» и «против». А у нас живая душа и старые, никому не нужные документы. Вот так-то, мой друг. Вся жизнь человека — один мучительный выбор.

Эмилий Иванович не поленился, поискал в Интернете и действительно нашел аргументы «за кошку» и «за Мону Лизу». И понял, что универсального решения, одного на всех, просто нет — каждый решает сам, а потом всю жизнь несет крест и спрашивает себя, прав ли. Что снова возвращает нас к тому, что «на дне каждого сердца есть осадок», как сказал незабвенный Козьма Прутков. Или некрасивая тайна. А куда денешься?

Ну и, кроме того, присутствовало чувство гордости! Мама Стелла Георгиевна ругала Эмилия Ивановича за руки «чудной кривизны», ни к чему не способные и все роняющие и бьющие, а оказалось, вовсе не кривые и довольно способные.

Эмилий Иванович стал бывать у Лили — сначала на пару с Валерием Илларионовичем, потом один. Они сидели молча. Эмилий Иванович рассматривал рисунки, Лиля держала на коленях собачку. Эмилий Иванович все время взглядывал на Лилю. Лиля улыбалась, и он расцветал. Они пили чай с домашним печеньем. Посидев примерно час, Эмилий Иванович откланивался. Тяпа бежала провожать.

Была ли это любовь? Трудно сказать. Разве что платоническая, как к ангелу. И не снились ему эротические сны, и не представлял он себе ничего такого. А только сидел бы рядом вечность и смотрел, смотрел, смотрел… И вспыхивал бы от улыбки, и сердце заходилось от счастья, когда брал у нее из рук рисунок и пальцы их соприкасались…

А потом случилось страшное. Два года назад, десятого августа, Лиля выбросилась из окна. Повторила судьбу матери. Как это случилось, никто не знал, свидетелей не было. На рассвете, около трех. Причем ничего не предвещало беды — накануне вечером она была ровна, приветлива, рисовала бабочек, слушала музыку. А около трех старая дама услышала крик, глухой звук упавшего с подоконника горшка с цветами, истеричный лай Тяпы. Она рассказывала потом, что почувствовала такой ужас, что сердце «зашлось», и не сразу смогла встать с постели.

Валерий Илларионович позвонил Эмилию Ивановичу на рассвете, попросил приехать…

Почему? Что побудило Лилю? Вспомнила маму? Поняла, что ничего уже не будет? Устала ждать отца? Если ждала… Возможно, несчастный случай? Глупая, нелепая случайность? Может, во сне? Светила луна, и она во сне… Может, увидела что-нибудь внизу? Хотела рассмотреть, наклонилась… Может, может… Все может быть.

Ответов не было. И правды не дано было узнать никому. Рок и фатум.

Они пили водку и плакали. Оба.

— Даже не попрощалась… — говорил Валерий Илларионович. — Ни малейшего знака не подала… не понимаю! Все как всегда в тот вечер, в последний. Я думал, в случае чего, ты ее не бросишь, — говорил Валерий Илларионович. — Радовался, старый дурак. Думал, я скоро уйду, а ты присмотришь. Она полюбила тебя, признала. И я сразу понял, что ты добрый человек, так радовался, думал, теперь могу отойти со спокойной совестью… А жизнь распорядилась иначе, вишь, как бывает… Господи, как нелепо, как страшно! Страшно, когда уходят молодые, а старые остаются… Не уберег! Бедная, бедная моя девочка! Господи, за что такие испытания? Бедная, бедная…

Он плакал, а Эмилий Иванович подсовывал ему куски хлеба и мяса, ему было страшно — он никогда не видел старика в таком состоянии. Ему казалось, что Валерий Илларионович может умереть прямо за столом.

— Несправедливо… жестоко! Осиротели мы с тобой, Эмилий… Как жестоко! — повторял старик, плача. — Как больно она бьет…

Эмилий Иванович догадался, что старый художник говорит о жизни, и печально покивал.

— Будешь моим душеприказчиком, ты честный человек, Эмилий, я верю тебе, как самому себе. И заберешь Тяпу…

Эмилий Иванович покраснел, вспомнив об их подпольном бизнесе, и подумал, что понятие «честный человек» довольно-таки растяжимо и, оказывается, зависит от обстоятельств. Но тем не менее ему было приятно…

…Эмилий Иванович попрощался с девочками, как он называл их, вытер слезы и пошел на могилу мамы. Посидел, рассказал о работе, о спикерах, которых приютил у себя в канцелярии. Стелла Георгиевна строго смотрела с мраморного рельефного изображения, и Эмилий Иванович стал уверять ее, что спикеры — приличные люди, что руководит ими Ирина Антоновна… Ириша, с которой он дружит. А про репетицию никто не узнает. Он расправил розы в черной мраморной вазе, подержался за мраморный обелиск и отправился к Валерию Илларионовичу, который умер в прошлом году, спустя полгода после Лили…

Глава 6. Будни

Ирина убежала на работу, когда Дельфин еще спал. На тумбочке около кровати оставила запасной ключ. Постояла на пороге спальни, сияющими глазами рассматривая спящего Дельфина, перевела взгляд на большое трюмо, в котором отразилась комната: постель со смятыми простынями, среди простыней спящий мужчина с жестким смуглым лицом, небрежно брошенная на коврике одежда… Она вдруг подумала, что могла бы позвонить на работу и сказать, что… что-нибудь придумать! У нее четыре отгула. И остаться. Нырнуть, прижаться… Она даже прислонилась к дверному косяку, судорожно вздохнув и прижав руку к груди. Он шевельнулся, и она испуганно метнулась прочь.

Из маршрутки она позвонила Эмилию Ивановичу и радостно защебетала о том, как он их выручил и как она ему благодарна. Смущенный Эмилий… она словно видела, как он смутился и побагровел, — заикаясь, сказал, что рад, классные ребята, то есть не ребята, а читатели. И спросил, как она доехала и вообще все ли нормально дома. Ирина в ответ вспыхнула и заторопилась: дома все нормально, доехала прекрасно, толпы не было, музыка в салоне… Одернула себя — не суетись! Что за дурацкая манера постоянно оправдываться, темнить и пускать дымовую завесу? О Дельфине никто не знает, и ничье это собачье дело.

Эмилий Иванович помолчал, видимо, переваривая ее неуместную живость, потом спросил:

— А когда вы еще придете?

— А можно? — кокетливо спросила Ирина. — Мы тебе не надоели? Ребята шумные, а ты привык к тишине…

Это называется, напрашиваться на комплимент и признание в любви.

— Ну что ты! — бурно воскликнул Эмилий Иванович. — Конечно, приходите! Буду рад.

— Ладно, придем, — ответила Ирина. — Послезавтра?

— Послезавтра! — обрадовался Эмилий Иванович. — Жду!

— Будем!

— Я хотел спросить… — замялся Эмилий Иванович.

— Да? — подбодрила Ирина.

— Почему Пиноккио и папа Карло, лиса Алиса, кот Базилио?

— Почему? Эмочка, ты что, «Буратино» не читал? Это же классика!

— Читал, но у вас «Пиноккио», а там совсем другие персонажи. Там нет папы Карло. Папа Карло — в «Золотом ключике».

— А! Ну да. А мы их смешали — Пиноккио на английском звучит красивее, чем Буратино. Вообще это вроде капустника, все дозволено, понимаешь? Можем твою Тяпу задействовать, хочешь?

— Спрошу у Тяпы, — сказал Эмилий Иванович.

Ирина рассмеялась, поймала в зеркальце внимательный взгляд водителя и смутилась. Водитель, небритый вчерашний дядька, подмигнул и ухмыльнулся.

— Неужели так заметно? — подумала Ирина, вспыхивая.

Всю дорогу она невольно улыбалась. Вдруг ее обожгла мысль: а если Дельфин уйдет? Вернется домой к жене? Он ведь женат! И вечером она его уже не застанет? Она не знает даже номера его мобильника! Ирина невольно сглотнула…

Тут автомобиль зачихал и встал. После безуспешных попыток завести двигатель водитель объявил: «Приехали! Все! Еду в гараж». Пассажиры не двинулись с места, ожидая чуда. Потом кто-то сказал: «А деньги?» Водитель достал коробку с мелкими купюрами, и народ, недовольно галдя, полез из маршрутки, прихватывая бумажки. Ирина подумала, что это к лучшему, до библиотеки три квартала, можно подумать и еще раз перебрать в памяти…

Брать деньги из коробки она не стала.

Ирина шла мимо витрин, погруженная в воспоминания. Она снова вернулась к тому далекому сентябрьскому вечеру, когда Дельфин провожал ее домой, шагал рядом, молча, и плечи их иногда соприкасались. Она представляла себе, что пригласит его… легко и непринужденно спросит:

— Может, чай? Или кофе?

И он кивнет. Родителей нет, уехали на море. После семейных бурь и скандалов настал штиль, как оказалось, последний перед финальной бурей. Даже вспоминать не хочется! Ей тогда казалось, всем только и дела до их развода, она все время ожидала расспросов, дурного любопытства, косых взглядов. Но это потом, а сейчас… Квартира пуста, они будут одни. Можно включить музыку, он пригласит ее на танец… что-нибудь медленное — «медляк», — тягучее, сладкое, томительное. Он будет держать ее в объятиях, глаза утонут в глазах, сердце сойдет с ума, как в кино. А потом, потом… Тут фантазия трусливо буксовала.

Но он попрощался и ушел. Даже не постоял, как водится, у подъезда. Сказал: «Спокойной ночи», и был таков.

А если бы не ушел? Что дальше? Чай? Кофе? Музыка? Все как в кино. В кино все заканчивается постелью. Ей было шестнадцать, ему… он был взрослым мужиком, и бабы на него так и вешались. Фи, как грубо. Она не знала, как это бывает, а он знал. Он ее не захотел! Таков был печальный вывод: он ее попросту не захотел. Точка. Отвергнутая! Две недели она не появлялась на базе, стеснялась, ей казалось, что все уже знают — он довел ее до дома и ушел. Позор!

Сейчас она уже так не думала. Он вчера сказал: «Я боялся тебя! Ты была другая. Я не знал, о чем с тобой говорить. И я не представлял, что с тобой делать». Похоже на кодекс чести, не правда ли? Ее обдало жаром! Он поступил как взрослый человек, а она, сопливка, выстраивала какие-то планы… А дальше что? Ее захлестнуло запоздалое чувство благодарности за то, что было двадцать лет назад… или за то, чего не было. И за то, что было вчера. А что теперь? И почему вдруг? Она представила, что они вместе… новый виток, через двадцать лет. Видимо, в генетике женщины — потребность вить гнездо. Стоп, приказала она себе. Никаких планов. Может, вечером его уже не будет. Она вспомнила оставленный на тумбочке в прихожей запасной ключ. Черт! Не нужно было, он подумает, что это намек… А если даже намек? Она тряхнула волосами. Ну и пусть! Она сама ему скажет… Ирина замедлила шаг.

Тут у нее над ухом противно заверещали:

— Ирина Антоновна! Опаздываем! Совет в десять.

Ирина вздрогнула. Это была коллега из общего отдела Надежда Степановна, сующая нос во все щели. Ирина приняла независимый вид, но обмануть Надежду — пустой номер. Кроме того, проста, как правда, — что думает, то и говорит.

— Ты чего пешком? В городе ночевала? — Как бы с намеком на бурно проведенную ночь.

— Дома ночевала. Маршрутка сломалась около «Березки».

— А я-то думала… Девочки говорили, к тебе повадился очкарик из музея, говорят, клинья бьет!

Ирина пожала плечами и с трудом удержала улыбку.

— Что-то ты похудела, случилось чего? — Глазки горят, в голосе живой интерес. Любит страшилки.

— На диете.

— Ой, и мне надо! А ты на какой? Я тут прочитала про одну, говорят, офигеть!

И пошло-поехало.

Они промчались по пустым коридорам, влетели в директорский кабинет. Директор Петр Филиппович, не старый еще человек с озабоченным лицом, укоризненно покачал головой.

— Извините, маршрутка сломалась! — выпалила Ирина, плюхаясь рядом с приятельницей из статистики Алиной. Прошептала: — Привет! Давно начали?

— Только что. Объявил повестку. На тебя жалоба.

— На меня? — удивилась Ирина.

— Повторяю, — напомнил о себе директор. — Две жалобы, на читальный зал и на иностранцев.

— А на нас за что? — выскочила заведующая читальным залом Валентина Ионовна.

— За грубость персонала. Третья за квартал.

— Чернушкин? — догадалась Валентина Ионовна. — Он же псих! Пристает к Маше Хоменко, мстит. Звал в ресторан, она отказалась, так он жалобу. Что она, по-вашему, должна делать?

— А у нее нет парня, чтобы начистить ему морду? — спросил завхоз Павел Григорьевич, бывший военный, человек решительный и прямодушный. Правда, — пьющий.

Дамы хихикнули.

— Это не наш метод, — строго сказал директор.

— Ага, негуманно, — поддакнула заведующая научным отделом Евдокия Митрофановна. — Надо воздействовать добрым словом, мы в храме книг, не забывайте об этом.

Алина пихнула локтем Ирину и закатила глаза.

— А на меня за что? — спросила Ирина.

— А у вас, Ирина Антоновна, не отдел, а явочная квартира. Какие-то сомнительные личности, иностранцы, хулиганье, хипстеры какие-то, городские сумасшедшие. А теперь еще и шумные репетиции. Вы не могли бы репетировать в другом месте?

— Что такое хипстеры? — прошептала Алина.

— Могли бы, но тогда и премьера будет в другом месте, и радио, и пресса, — с удовольствием ответила Ирина.

Директор трепетно относился к материалам о библиотеке в средствах массовой информации, так как шла непрекращающаяся борьба за выживание.

Алина пихнула Ирину локтем и прошептала:

— Прошел слух, что у тебя с Эмилием роман, вас видели в парке.

— Роман? С Эмилием? — Ирина невольно рассмеялась.

— А чего, Эмилька — парень видный! — Алина хихикнула.

— Не нахожу ничего смешного, — обиженно сказал директор и постучал карандашом по графину.

— Вы обещали нам второй компьютер, — вспомнила Ирина. — Еще зимой!

— Пока ничего нет, но я помню.

— Толку-то, — прошептала Алина. — Слушай, а у него как с головой? У Эмильки?

— Нормально, ты чего?

— Давайте пригласим Чернушкина на очную ставку с читальным залом, — предложила Евдокия Митрофановна, — пусть выскажет претензии в лицо. Нам всем.

— И участкового позовем, — добавил завхоз. — Или санитаров. Но лично я начистил бы морду.

— Ты прямо светишься, — сказала Алина. — Неужели Эмилька?

— Нет!

— А кто?

— Потом!

— Значит, правда? — воспламенилась Алина.

— Правда.

— Это серьезно?

— Не знаю… Ничего не знаю. Потом.

Глава 7. Безутешная подруга

Разбудил Федора Алексеева телефонный звонок. Он застонал, не открывая глаз, захлопал ладонью по тумбочке. Это был капитан Коля Астахов.

— Ну? — буркнул Федор.

— Ты один? — спросил Коля.

— Ну?

— Ты чего? — поинтересовался Коля. — Головка бо-бо? Интересно, с кем? Неужели с Савелием?

Федор рассмеялся и окончательно проснулся.

— С Виталей Щанским, столкнулись случайно. Он и Коля Башкирцев шли обмывать покупку.

Виталий Щанский и Коля Башкирцев были местными художниками, друзьями и вечными соперниками — иногда между ними доходило до драки, потом они мирились и с удовольствием отмечали возобновление отношений, потом снова ссорились… и так далее. Таков был круговорот их отношений.

— Какую покупку? Тачку? — спросил Коля.

— Голодной куме просо на уме. Виталя купил по случаю два рисунка Тимофея Галагана, это наш местный художник, в тридцать седьмом был репрессирован и без следа сгинул. Почти ничего из его наследия не осталось, а тут всплыли вдруг эти рисунки, повезло, можно сказать. Они закупились и шли к Витале обмывать, а тут я. Кстати, который час?

— Почти десять.

— Ну и?.. Проблемы?

— Появилась девушка Малко, хочешь поприсутствовать?

Федор проснулся окончательно:

— Хочу. Где она была?

— У родителей в Зареченске, вернулась вчера, а квартира Малко опечатана. Она к соседям, те и просветили.

— Где?

— У нее, в одиннадцать.

— Давай адрес!

…Бедноватая ободранная хрущоба, спальный район. Третий этаж, двенадцатая квартира. Они подъехали почти одновременно. Капитан скользнул взглядом по лицу Федора, иронически ухмыльнулся. «Так получилось, — сказал Федор и потер небритый подбородок. — Эти мазилы лакают как верблюды. Правда, правда, и, главное, не вырвешься».

Капитан нажал на красную кнопку звонка. Дверь распахнулась сразу — их ожидали.

Девушку Малко звали Зинаида. Была это тоненькая приятная блондинка с личиком котенка, детскими ручками и длинными белыми волосами. Босая, в джинсах и малиновой футболке. Заплаканная.

Они уселись на диван, и она спросила: хотите кофе?

Федор с легкой гримасой отвращения отказался и попросил воды, капитан кивнул. Она убежала на кухню. Оба смотрели ей вслед.

— Сколько ей лет? — спросил Федор. — Совсем девчонка.

Капитан пожал плечами. Он хотел сказать, что дурочки всегда выглядят моложе, взять хотя бы Ирку, но только вздохнул. А кроме того, ему всегда нравились такие женщины — беззащитные, мягкие, не семи пядей во лбу, упаси бог.

Зинаида принесла чашку с кофе, высокий запотевший стакан воды и под мышкой пачку печенья. Достала из серванта вазочку, высыпала печенье. Федор залпом выпил воду, капитан снова взглянул иронически.

Ее не нужно было понукать, она говорила сама.

Оказалось, Володя Малко был хорошим человеком, веселым, нежадным. Он покупал косметику у нее в отделе, так они познакомились. Два года уже. Он очень любил косметику, мужскую, конечно. Ну, стали встречаться. Потом поссорились, он ее приревновал, потом снова сошлись. Она жила у него последние три месяца. Там ее вещи, хотелось бы забрать. Разговоры о браке были… Она замялась. Бывшая не давала развода, требовала откупных. А у Володи денег не было, он все им отдавал, у него сын, которого он очень любит… любил. Она заплакала. Федор и капитан молчали. Она деликатно высморкалась в розовую салфетку.

Друзья? Друзей она не знает, никого не видела. С друзьями Володя ее не знакомил, шутил, что уведут. Ну, ходили в бар иногда, там подходили какие-то… И в карты он играл, с начальником, говорил, нельзя отказаться. Там вообще все с работы были. По субботам, после обеда, на чьей-то даче.

Капитан многозначительно взглянул на Федора.

Угрозы? Какие угрозы? Она смотрела недоуменно. По службе? Нет, Володя ничего такого не говорил. Враги? Вроде не было. Письма, звонки? У него же был телефон, можно посмотреть, кто звонил. Писем не было, разве сейчас пишут письма? Володя добрый, он всем помогал. Знаете, какие люди? Одному то, другому се, хоть разорвись, а он был такой мягкий, никому не мог отказать…

Кто мог его?.. «Ума не приложу! — Она прижала тонкие пальчики к вискам. — Может, грабители? Соседи говорят, его ограбили и несколько раз ударили ножом, кровищи было, прямо на остановке. — Она снова всхлипнула. — Я хотела пойти посмотреть, но побоялась. Ужас! А в руке карта — пиковый туз! Вроде как за карточный долг, но я не верю. Там же был его начальник, они вместе играли, не будет начальник так подставляться, и потом, он же мог всегда лишить премии, против начальства не попрешь. Володя играл очень осторожно, какие долги? Он не очень хорошо играл и, если бы не начальник, ни за что не сел бы играть, но не мог отказать, понимаете? У него и денег-то не было, все отдавал сыну. Так что даже не знаю. Он у меня иногда одалживал, говорил, все равно когда-нибудь поженимся, я ему типа жена… вот. А теперь хоть вещи свои забрать».

Она смотрела на них взглядом испуганного котенка. Капитан кашлянул и, нахмурившись, важно сказал, что закончится следствие, тогда можно и забрать.

Федор сидел молча. Вопросов у него не было. Она ничего не знала и верила Малко безоговорочно, а он брал у нее деньги, так как свои отдавал любимому сыну, врал и намекал на брак — вот разведется, и сразу, а эта глупышка верила. Ну, жучила, подумал Федор.

— В какой бар вы ходили? — спросил капитан.

— В «Белую сову»…

— Ну и как она тебе? — спросил капитан на улице.

Федор пожал плечами.

— Никак. Кукла, причем глупая. Но искренняя и хочет замуж. Жалко ее.

— Вот сволочь! — сказал капитан, и Федор понял, что он имеет в виду Малко. — Начальник у него, между прочим, баба, какие, к черту, карты!

— Сволочь, — согласился Федор. — Лживая сволочь и картежник. И деньги тянул. Его мобильник восстановили?

— Еще нет. Но что-то подсказывает мне, что… пустой номер. Не будет там ничего. Если бы не эта чертова карта… — Капитан неопределенно взмахнул рукой.

— Там будут номера коллег из карточного клуба, если, конечно, он играл. Я, правда, не вижу их убийцами — они не стали бы оставлять карту — слишком нарочито, а найти их нетрудно. А вот убийца, согласен, вряд ли ему звонил. Он его выслеживал, как зверь, ждал в засаде, может, подсел в баре. Малко не случайная жертва.

— А карта? Прямое указание на карточный долг. Даже Савелий сообразил.

— Савелий сообразил… — Федор иронически хмыкнул. — Во-первых, мы не в Чикаго тридцатых, во-вторых, не факт, что карточный долг, — это было бы слишком просто. Я уже говорил, что карта — символ.

— Опять ты… — с досадой сказал капитан. — Символ чего?

— Не знаю. Больше ничего по городу?

— Типун тебе на язык! — искренне отозвался капитан. — Может, сбежимся вечером у Митрича? Мы с Иркой в контрах, домой не хочется. Представляешь, она купила шубу и, главное, ни слова! Я хотел взять, а там пусто, на ремонт тачки прятал. Засунула в кладовку, закидала шмотками и ни слова. Зла не хватает!

— Давай. — Федор поморщился и потер затылок. Историю про шубу он уже слышал и реагировать не собирался, кроме того, знал, что иногда достаточно просто промолчать. — А ты бы спросил начальницу насчет карт, мало ли чего…

— Спросим, — буркнул капитан. — Все?

— Все. До вечера. Я позвоню Савелию. Может, у него новые идеи.

Капитан с трудом удержался от ядовитого замечания насчет дурацких идей оторванного от жизни Савелия, и они пошли каждый к своей машине.

Глава 8. Новости искусства

Рисунки Тимофея Галагана были интересны — в том числе с краеведческой точки зрения. Городские пейзажи выглядели вполне узнаваемыми, хотя за почти век много воды утекло. На одном — Троицкий собор, на другом — Святая Екатерина, река, деревянные домики… Личность художника была малоизученной — Федор, к своему стыду, никогда о нем не слышал. В историческом музее имелся скромный стенд, посвященный выдающимся землякам, и среди них — Тимофей Юрьевич Галаган, как сообщил друзьям Виталя Щанский, который не поленился, сбегал и посмотрел. Краткая биография, вехи творчества, учеба в Парижской академии художеств, карьера театрального художника в двадцатых годах прошлого столетия, арест как французского шпиона в тридцать седьмом… Там он и сгинул. Место захоронения неизвестно. Семейство Галаганов принадлежало к местной знати; из наследия художника почти ничего не сохранилось. Так, десятка два эскизов и рисунков карандашом, пара выгоревших акварелей, несколько офортов, и все. С черно-белой фотографии на зрителя смотрел темноволосый молодой человек с печальными глазами, в студенческой тужурке с блестящими пуговицами. С красивыми усами. Семью Галаганов в революцию выморило всю, не осталось никого — Тимофей был последним. На рисунках и набросках, везде, — город. Вал, откуда видна река, рыночная площадь у Параскевы Пятницы, старинные домики — то самое канувшее в Лету деревянное «кружевное» зодчество, сохранившееся лишь в открытых архитектурно-фольклорных музеях; Красный мост у Марьиной рощи, пыхтящий кораблик у пристани, бронзовый бюст Пушкина. Тщательно прописанные детали, точная рука, и во всем такая щемящая печаль, словно художник предчувствовал свою судьбу. Он мог остаться в Париже, но вернулся домой — человек, влюбленный в родной город, мог жить только здесь. Этнограф, художник, философ…

О нем знают мало, да и то в основном местные краеведы и искусствоведы. В один прекрасный день Виталию Щанскому позвонил владелец магазина «Антиквар» и предложил два рисунка пером Тимофея Галагана. Виталий побежал посмотреть, вломить Толику — так звали владельца — за мистификацию и дать понять, что такого стреляного воробья, как он, Виталий Щанский, на мякине не проведешь. Не на того напал — Виталий Щанский не какой-нибудь баклан безответный, а профи и не одну собаку съел, а посему картинки неизвестного занюханного мазилы просим не предлагать. Но по прибытии и рассмотрении товара он был приятно удивлен и даже изумлен. И вообще впал в столбняк от восторга. Короче, рисунки оказались подлинниками, и Виталя Щанский тут же выложил за них солидную сумму. После чего, не отходя от кассы, позвонил приятелю Коле Башкирцеву, тоже художнику, и похвастался. Остальное мы уже знаем. Они закупились и пошли праздновать в мастерскую Щанского, а по дороге наткнулись на Федора Алексеева. Виталя с радостным ревом вцепился в него, и деваться тому было некуда.

Рисунки, уже в твердых пластиковых кейсах для сохранности, располагались прямо перед ними на мольберте. «Организую рамы и повешу», — сказал Виталя. А пока пусть так, на виду. Один, как уже упоминалось, изображал Троицкий собор и колокольню, словно парящие в воздухе. Другой — церковь Святой Екатерины, перспектива от центральной площади. А за церковью — разлив, бесконечная вода с торчащими прутиками и верхушками кустов и далекая лодка с фигуркой рыбака. Простор и щемящая печаль, как предчувствие судьбы.

— Везуха! — орал Виталя Щанский. — Я глазам своим не поверил! Думал, Толик свистит! Тимофей Галаган! Вон, внизу справа, его автограф, собственная рука, причем какова сохранность! Двадцать седьмой год. Несчастный парень! Как подумаешь, какая страшная судьба… судьбы! А мы на жизнь жалуемся! Ноем, недовольны… тьфу!

— А что такое «ТИГ»? — спросил нетрезвый уже Коля Башкирцев, который завидовал и всячески придирался. — При чем тут это… эта? И почему «и» маленькая?

Щанский демонически захохотал:

— Догадайся с трех раз!

Башкирцев наморщил лоб.

— Федор? — воззвал Щанский, который пил как лошадь, но при этом не пьянел.

— Тимофей Галаган. ТиГ.

— Молоток, философ! А ты, Башкирцев, дундук! — Щанский постучал себя кулаком по лбу.

— Сам ты дундук! — обиделся Башкирцев.

— Да ладно, я любя! Давайте за Тимку Галагана! Земля тебе пухом, дорогой! Мы тебя помним. Поехали!

Короче говоря, прогудели почти до трех. Федор несколько раз порывался оставить собрание, но Виталя Щанский всякий раз с ревом набрасывался и «не пущал». Тем более плохой во хмелю Коля Башкирцев уже почивал на банкетке и никакой ценности как гость и собеседник не представлял. Скорее наоборот, так как отвратительно храпел. Щанский уже прикидывал, а не позвонить ли его супруге, женщине с характером, пусть приедет и заберет тело, но вовремя вспомнил, что прекрасная Марина в Испании, чем, собственно, и объяснялся ночной загул подкаблучника Башкирцева.

В начале четвертого наконец Федор добрался до дома, повалился на диван и уснул мертвецким сном. И спал до тех самых пор, пока его не разбудил звонок капитана Астахова.

После беседы с девушкой убитого Малко почувствовавший голод Федор отправился прямиком в кафе «Лавровый лист», известное в народе как «Лаврушка», где заказал отбивную с салатом и картошкой фри, а наверх кофе по-венски. С наслаждением жевал и вспоминал бурно проведенную ночь, неэстетично храпящего на изящной банкетке Башкирцева с открытым ртом, неутомимо болтливого Щанского. Рисунки несчастного Тимофея Галагана — белая Троица, словно парящая в воздухе… Федор вспомнил сферические ниши по внешнему периметру храма с фресками святых, покой и благость обширного подворья, море цветов; Святая Екатерина, вид с площади, за ней обрыв, дорога вдаль и река, знакомое парение в пространстве…

Попутно дал себе слово сходить в музей посмотреть все, что у них есть по Галагану. Земляк, художник, да еще и философ, а он, Федор, ни ухом ни рылом. Стыдно-с!

Троицкий собор, вспоминал он, знакомый ракурс, с вала, примерно от третьей пушки. Юго-запад. Федор закрыл глаза, пытаясь мысленно увидеть, как все это выглядит сейчас. Холм, дорога, домики частного сектора… К своему стыду, он так и не вспомнил, что еще раз подтолкнуло его к неутешительной мысли, что люди, даже бывшие оперативники, весьма ненаблюдательны.

Затем мысли его плавно перетекли к Малко с зажатым в руке джокером. Он поморщился — личность Малко оказалась малоприятной, хотя, как говорят, о мертвых или хорошо, или никак. Малко был мелким пакостником и альфонсом. Федор подумал, что нужно наведаться в бар, где любила бывать жертва. Зинаида сказала — «Белая сова». У Федора там знакомый официант, бывший студент философского факультета. У него по всему городу были знакомые, причем зачастую весьма необычные. Это проистекало из любопытства к людям, а также из «сыскного зуда», как говорил Савелий Зотов. Федор подумал, что убийца вполне мог пересечься с жертвой в баре. Бар — это такое место… идеальное для знакомств, одним словом. Полумрак, романтика, таинственные прекрасные незнакомки в платьях… в замечательных мини-бикини платьях, а не в джинсах и футболках унисекс, ну а мужчины все поголовно мачо и альфа-самцы.

Глава 9. Эмилий Иванович

Валерий Илларионович, как мы уже знаем, назначил Эмилия Ивановича своим душеприказчиком и объяснил, чего ожидает от него после собственной кончины. Эмилию Ивановичу было бы спокойнее жить безо всяких обязательств, но дружба обязывает, кроме того, его согласия никто не спрашивал.

А дело заключалось в следующем. У Валерия Илларионовича была недвижимость — квартира в центре города и дача в пригороде. Не бог весть какие ценности, но тем не менее. По завещанию наследником являлся внук, который обретался неизвестно где. Целую вечность не было о нем ни слуху ни духу. Эмилий Иванович с удивлением услышал о внуке за несколько недель до смерти старика, когда тот стал совсем плох. Гордиться деду было нечем — молодой человек был хулиганом, наркоманил, выносил из дому барахло на продажу, дрался и периодически впадал в белую горячку. Старик жалел его — парень участвовал в военных действиях где-то в горячей точке, из-за контузии долго лежал в госпитале. Дед был счастлив, что внук вернулся живым, а потом стал замечать за ним некие странности. Поначалу ничего такого в глаза не бросалось: Сергей — его звали Сергей, — вернувшись из армии, обещал поступить в институт, учиться и работать. А потом неприятности так и поперли: парень слетел с нарезки — запил, забуянил, следом начались наркотики. Его забрали в психушку, подлечили, он держался несколько месяцев, потом все повторилось снова. А дальше он и вовсе исчез. Сгинул без следа. Валерий Илларионович написал всем родственникам и друзьям, чьи адреса сумел найти, и попросил сообщить, если кто-нибудь что-нибудь знает, пожалуйста, а то здоровье уже ни к черту, нужен близкий человек, и он, родной дедушка, зла на блудного внука не держит. Даже извиняется, ежели чего. Забросил удочку, иными словами. Но безрезультатно — так и умер старик, не дождавшись внука. Да и жив ли парень?

Согласно завещанию, если беглый внук не появится на горизонте в течение года после смерти деда, чтобы унаследовать квартиру и дачу, то недвижимость переходит к Эмилию Ивановичу с условием отдать половину детской художественной школе, но не в руки руководству во избежание соблазнов, а выдавать по мере надобности на ремонт, конкурсы на лучший рисунок, закупку красок и холстов. И за все отвечает Эмилий Иванович, кристальной честности человек, которому Валерий Илларионович всецело доверяет, — и чтобы самолично проверял накладные и качество товара.

Старик умер полтора года назад, в марте, а в сентябре как черт из коробочки появился беглый внук. Эмилий Иванович уже и ждать перестал, а он взял и появился.

Эмилий Иванович, сидя на веранде стариковой дачи, «работал» над неким документом восемнадцатого века… не то чтобы ему так уж нужны были деньги, хотя деньги никогда не бывают лишними, а чтобы не выходить из формы, и вдруг… Вдруг шестым или седьмым чувством почувствовал, что он не один. Тень ли упала, сквознячок ли задел по лицу, а только не один он больше. Да и Тяпа, спавшая на столе, проснулась, вздернула ухо и заворчала. В замешательстве он поднял голову и вздрогнул, увидев на пороге незнакомого мужчину. Эмилий Иванович так растерялся, что даже привстал и уставился на незнакомца, не зная, что сказать. Тот, в свою очередь, с удивлением рассматривал Эмилия Ивановича. Тяпа меж тем спрыгнула со стола и обнюхивала незнакомца.

— Вы кто? — сообразил наконец спросить Эмилий Иванович.

— Я к деду, Валерию Илларионовичу, — ответил незнакомец. — Он дома?

Эмилий Иванович всплеснул руками и подскочил.

— Вы Сергей?

— Сергей. А вы?

— Меня зовут Эмилий, я дружил с вашим дедушкой. Он умер в марте…

— Дед умер? Не знал. — Мужчина, казалось, был в замешательстве.

— Да вы заходите, садитесь! — Эмилий Иванович подтащил к гостю плетеное кресло. — Может, кофе? Или перекусить? У меня есть ветчина, можно сварить картошки.

— Подожди, Эмилий, расскажи сначала про деда. Он болел?

Гость уселся, поставил у ног красивый кожаный кейс. Теперь Эмилий Иванович мог хорошенько его рассмотреть: прекрасно одет, аккуратно причесан, в массивных очках с затемненными стеклами, на руке — красивые большие часы. От гостя веяло уверенностью и успешностью. Эмилий представлял себе внука Валерия Илларионовича другим — спившимся наркоманом и неудачником и, если честно, побаивался встречи с ним. И надеялся, что встречи не будет, двадцать лет — большой срок для наркомана.

— Да, да, конечно, — заторопился Эмилий Иванович. — Валерий Илларионович не болел, так, иногда давление пошаливало и сердце. Умер он от сердечного приступа… после смерти Лили совсем плохой стал, страшно переживал. Мы все…

— Кто такая Лиля? — спросил гость. — Жена деда? Он женился?

— Нет, что вы! — воскликнул Эмилий Иванович, невольно улыбаясь. — Лиля была… — Он запнулся. — Лиля была его соседка, молодая девушка, он знал ее маленькой, ее маму тоже знал и бабушку. Он ее очень любил. Ее все любили… — Голос его пресекся.

Наступило молчание. Эмилий Иванович вдруг сказал:

— Дача ваша, вы не подумайте! Валерий Илларионович очень ждал вас, надеялся увидеть до… — Он запнулся. — И квартира, и дача — все ваше. Еще коллекция монет, рисунки, несколько картин, очень ценных, столовое серебро. Я вроде как хранитель. Я все вам покажу.

— Так что же случилось с Лилей? — спросил гость, пропустив мимо ушей сказанное. — Я не помню наших соседей.

— Она умерла… разбилась. Выпала из окна и разбилась. Она была… — Эмилий Иванович замялся. — Она была необычная, никуда не выходила после смерти мамы, целых одиннадцать или двенадцать лет. Очень красивая, я покажу фотографию. Ее мама покончила с собой, но это недостоверно. Валерий Илларионович не верил… и я тоже не верю. Правда, я ее не знал… то есть маму Лили.

— Понятно. Слушай, Эмилий, тут есть какой-нибудь ресторан или кафе? Пойдем посидим. Помянем деда. Я не узнаю Посадовку, столько новых домов, заборы по три метра… В мое время такого не было.

Они вышли на заросшую травой улицу…

— Дед рассказывал про меня? — спросил Сергей, когда они сидели в небогатом кафе около автобусной остановки.

— Рассказывал, — смутился Эмилий Иванович. — Немножко. Говорил, что виноват перед вами.

— Дед так сказал? — удивился гость.

Эмилий Иванович кивнул.

— Он говорил, что выгнал меня из дому?

Эмилий Иванович покачал головой — нет.

— Дед выгнал меня из дому, я его обокрал.

— Вы… обокрали? — пролепетал Эмилий Иванович, в смущении уводя взгляд, — он не знал, как расценить слова нового знакомца.

— Обокрал. Вел себя как последняя сволочь, даже вспомнить стыдно. После армии я запил страшно, не мог забыть — под огнем был, убивать пришлось, вот меня и затрясло. Потом наркоманить начал, выносил из дому одежду, деньги. Как вернулся, с полгода держался, а потом… спать не мог, кошмары снились, кричал, бился. Однажды разнес кулаком зеркало — не узнал себя, испугался. Работать не мог, стал красть. А однажды вынес старинные золотые серьги, бабушкины. Дед тогда страшно разозлился, кричал: «Проклинаю, подонок, пошел вон!» Я и ушел. Так и пропал бы, но встретил одного человека, который развернул меня в другую сторону. Пусть земля ему будет пухом. Когда-нибудь расскажу. Ты, Эмилий, лучше про деда и Лилю расскажи.

И Эмилий Иванович стал рассказывать ему про Лилю. Про то, как Валерий Илларионович познакомил их, как он стал бывать у нее, про то, что она рисовала бабочек, а Валерий Илларионович подарил ей Тяпу. А потом она выпала из окна, то ли случайно, то ли… Эмилий тяжело вздохнул. В три утра. Такая трагедия… жалко — не передать. Валерий Илларионович сразу сдал, да так и не оправился. Такой был оптимист по жизни, такой весельчак, никогда не унывал, а тут все вдруг кончилось. Он постарел на глазах, согнулся… все время ходил на кладбище. Мы вместе ходили. Я вас провожу туда, к дедушке.

Сергей слушал молча, сцепив кулаки. Даже лицом потемнел. Эмилий, почувствовавший к нему доверие, выкладывал все как на духу. Да и выговориться хотелось.

— Вы надолго? — спросил он и испугался, что гость может подумать, будто он ему не рад. — Можно остановиться в квартире Валерия Илларионовича или у меня, как хотите, — заторопился он. — Я живу один.

Он хотел рассказать про маму Стеллу Георгиевну, но постеснялся — человек по делу, а он с пустяками. Он вообще стеснялся говорить о себе: все, что с ним происходило, было обыденным и совершенно не стоило внимания.

— Завтра мы можем сходить к нотариусу, если хотите.

— Посмотрим, Эмилий. Я всего на пару дней. Давно собирался, виноват я перед дедом. Боялся, дурак, и стыдно было. Много раз думал… и опоздал.

— Он вас любил, — сказал Эмилий.

— Любил, — согласился Сергей. — Жаль, что не успели проститься. Я его тоже любил. Любил и уважал. Дед был личность. И хороший художник. По-дурацки получилось… обидно.

— А где вы живете?

— В Португалии, в пригороде Лиссабона. У меня торговый бизнес. Дед думал, я буду художником, помню, как он пытался приучить меня к бумаге и карандашу, а я… — Он махнул рукой. — Ты бывал в наших краях?

— Нет. Я нигде еще не бывал, как-то не довелось.

— Приглашаю в гости, — сказал гость. — Серьезно. Ты работаешь?

— Работаю в музее, в отделе рукописей.

— В музее? Знаю, дом с колоннами, в парке.

— Нет, я в губернской канцелярии, это на другом конце парка. Там что-то вроде архива. Знаете, небольшой старинный домик с маленькими глубокими оконцами…

— Знаю. Нравится тебе? Не скучаешь с бумажками?

— Ну что вы! Я не скучаю. Я раньше работал в школе, потом в книжном магазине, а теперь в музее, четыре года уже. Там хорошо, особенно весной и летом, полно жасмина, липы цветут, очень тихо.

— Липы — это хорошо…

Они помолчали. Эмилий Иванович сказал:

— Дедушка оставил вам письмо, он верил, что вы когда-нибудь вернетесь. Надеялся.

— Виноват я перед дедом, Эмилий, и не оправдаешься теперь, нет его. Значит, и прощения не будет. Ну да что там… Спасибо тебе, друг. Давай за упокой деда!

Они выпили не чокаясь.

Гость уехал через два дня. Эти дни он жил в квартире деда. Эмилий каждый день до работы прибегал с кастрюлькой дамплингов, они завтракали и разговаривали. Сергей варил кофе…

— Хороший ты парень, Эмилий, — говорил Сергей. — Надежный.

Эмилий Иванович смущался и краснел. Ему было хорошо с новым знакомым, хотя они были такими разными — бывалый человек Сергей Ермак, хлебнувший и повидавший всякого, и тихий и домашний Эмилий Иванович, просидевший всю сознательную жизнь на одном месте.

Он передал Сергею дедово письмо; тот отобрал несколько фотографий из семейного альбома и какие-то мелочи на память. Оставил денег, поручил Эмилию приглядывать за собственностью и уехал. Сказал, что пока не решил, продавать или оставить. Обещал прислать вызов. И еще сказал: «Будем на связи».

Эмилий Иванович часто с чувством симпатии и восхищения вспоминал Сергея, который был, в его представлении, вполне романтическим героем: сумел преодолеть себя, подняться из грязи, живет в Португалии, состоялся. Иногда вздыхал, понимая, что сам он… и сравнить нельзя! Сергей был как герой из сериала. Как граф Монте-Кристо.

Они действительно были на связи — на Новый год Эмилий Иванович получил из далекой Португалии открытку и подарок — кожаное портмоне с гравировкой на серебряной пластинке: «Моему другу Эмилию. Сергей». Открытка изображала горы, зеленое пастбище и двух славных овечек с колокольчиками, а на другой ее стороне имелась красивая марка. Вот уж воистину «именины сердца»! Эмилий Петрович был горд и счастлив. Он положил портмоне перед собой на письменный стол, работал и все время поднимал взгляд, чтобы полюбоваться. Подарок издавал одуряющий запах кожи и лака, что тоже было приятно…

Глава 10. Снова спикеры

Над черной слякотью дороги

Не поднимается туман.

Везут, покряхтывая, дроги

Мой полинялый балаган.

Лицо дневное Арлекина

Еще бледней, чем лик Пьеро.

И в угол прячет Коломбина

Лохмотья, сшитые пестро…

А. Блок. Балаган

Репетиция, репетиция, гип-гип ура!

— Эмочка, здравствуй!

— Эмилий Иванович, добрый вечер!

— Здрасте, Эмилий Иванович!

— Тяпа, привет!

— Кофе? Чай? — гостеприимно предлагал направо и налево Эмилий Иванович, чувствуя себя хозяином приема. — Есть печенье, сухари, пряники.

— Чай!

— Кофе!

— Мне сухарик!

— Ма-а-ленькую корочку! — пропела лиса Алиса.

— Рефрижератор на ходу? В смысле, холодильник, — по-свойски прошептал Карабас-Барабас и конспиративно подмигнул.

— На ходу, — ответил Эмилий Иванович и тоже попытался подмигнуть. Настроение у него было приподнятое, он был счастлив. И это доказывает, что человек — животное стадное. Даже такой, как Эмилий Иванович, типичный кабинетный ученый.

— Эмочка, спасибо! — Сияющая Ирина Антоновна обняла Эмилия Ивановича. — Ты себе не представляешь, как ты нас выручаешь!

— Ну что ты! — смутился Эмилий Иванович. — Рад, что могу помочь. У тебя что-нибудь случилось? — не удержался.

— Случилось? Почему?

— Ты прямо светишься, — ответил простодушный Эмилий Иванович. — Ты такая красивая!

— Да ладно тебе! — Теперь смутилась Ирина Антоновна. — Самая обыкновенная…

— Ирина Антоновна, кот Базилио не отдает парик! — пожаловалась Мальвина.

Кот Базилио натягивал перед «походным» зеркалом голубой паричок, который был ему мал.

— Жесть! — восхитился Карабас-Барабас, закатывая глаза. — Голубой кот!

— А коты бывают голубые? Тебе идет!

— Сам ты голубой!

— Ирина Антоновна! Пусть отдаст!

— А если кот Базилио будет играть Мальвину? А чего? Классная Мальвина! С усами!

— Ужас! А Мальвина кого? Кота?

Хохот.

— Карабас, на сцену! Сцена с куклами! Пиноккио! Музыка! Свет!

— Ирка перепихнулась с кем-то, — прошептал Карабас-Барабас коту Базилио. — Гормоны играют. Не знаешь с кем?

— С папой Карло? — предположил кот Базилио.

— Не-а, у Карло есть женщина, я видел их в городе.

— А как же Буратинка?

— Упаси бог! Идти против табора?

— Тихо! — закричала Ирина Антоновна. — Поехали!

* * *

В «Белой сове» было сонно и тихо. Днем заведение служило обычным скромным кафе, а ночью делалось вертепом разврата, то есть ночным клубом с полуприличной программой и стриптизом.

Федор Алексеев и Коля Астахов уселись в углу, и к ним не торопясь подплыл полный молодой человек в длинном черном фартуке и белой рубашке — официант, бывший студент Федора.

— Ой, профессор! — опешил молодой человек. — Федор Андреевич!

— Здравствуй, Славик. Ты все еще здесь?

— Ну… здесь, — вроде бы смутился молодой человек. — Жить-то надо. Но вы не думайте, я много читаю, даже пишу, выкладываю свои мысли о жизни и вообще о смысле в соцсетях. Сейчас многие интересуются, пишут о смыслах. А философия… она везде, в каждом жизненном проявлении, правда? И необязательно состояться как философ, можно работать везде и оставаться нормальным человеком. Правда?

Федор кивнул:

— Правда. Молодец, Славик.

Капитан только вздохнул — еще один с мутной философией и трепло — хлебом не корми. Он кашлянул, и молодой человек спросил:

— Вам как обычно?

— Как обычно, Славик.

Капитан иронически вздернул бровь:

— Как обычно?

— Ну, бываю иногда, — ответил Федор, тоже вздыхая. — Я был здесь с одной замечательной женщиной…

— С психованной художницей?[4] — ухмыльнулся капитан. — А Дива еще поет?

Федор неопределенно пожал плечами, что значило: «Я не говорю о своих женщинах даже с друзьями» и обратился к молодому человеку:

— Славик, тут такое дело, нужна помощь. Я покажу тебе фотографию человека, а ты мне скажешь, когда видел его в последний раз.

Славик принял фотографию обеими руками, впился в нее взглядом, нахмурился:

— Я его знаю, это Вова Малко. Бывает у нас. А что?

— Его убили, Славик. — Федор внимательно смотрел на бывшего студента. — Что можешь сказать?

— Вову убили? — поразился Славик. — Несчастный случай?

— Нет, настоящее преднамеренное убийство.

— Господи! — Славик перекрестился. — То-то его уже почти неделю нет. Уже известно, кто… его?

— Пока нет. Что он был за человек? Ты по роду занятий психолог и физиономист, не говоря уже о том, что философ.

Капитан вздохнул и обвел заведение взглядом. У него была собственная манера беседы со свидетелями, в корне отличная от растекания по древу, свойственного Федору. В отличие от друга, капитан Астахов был человеком прямолинейным, без подходов.

— Да какой человек? — махнул рукой Славик. — Ошивался здесь, корчил из себя хозяина жизни. Мелочь и жлоб, считал бабки, и руки тряслись, чтобы не передать лишнего, пьяный, зараза, и бдительный… — Он запнулся и покраснел. — Последний раз… сейчас… — Он задумался. — В воскресенье, десятого августа. Да, точно! А можно спросить, как его?

— Можно, Славик. Его убили ударом кулака в сердце, в то самое воскресенье десятого августа, вернее, уже одиннадцатого, и оставили на остановке второго троллейбуса.

— Так это он? Малко? — воскликнул Славик. — Весь город прямо гудит! Я понятия не имел… Вы сказали, ударом в сердце? Разве так убивают?

— Убивают по-разному. Он был здесь один, не помнишь?

— Пришел один, а потом не помню. Народу было полно, по воскресеньям всегда не протолкнуться, себя не помнишь.

— Где он сидел?

— Около подиума. Точно, один, пил коньяк. Он слабый был, пьянел, как девочка, начинал орать, лез на подиум, нес что попало.

— Охрану вызывали?

— Нет, что вы! Он был безобидный, все смеялись. Вроде клоуна и не злой. Нес всякую фигню и сам первый смеялся.

— Когда он ушел, помнишь?

— Нет, я же говорю, народу было…

— Славик! — воззвал Федор.

Славик задумался, уставившись в потолок.

— Было около одиннадцати или чуть позже, я не помню точно, тут такое творилось… — Он покосился на капитана.

— Один? — последовал новый вопрос.

Невооруженным глазом было видно, что Славику не хотелось отвечать. Он задумался, увел взгляд, пожевал губами.

— Славик! Человека убили!

— Да, да, я понимаю. Он ушел с одним… с Ромой, короче.

— Кто такой Рома?

— Рома… ну, бывает у нас иногда.

— Фамилию знаешь?

— Понятия не имею! Честно! — Славик приложил руки к груди. — Рома и Рома, а фамилии не знаю.

Федор испытующе смотрел на бывшего студента, и тот взмолился:

— Федор Андреевич, честное слово! Не знаю! Да я видел его раза три, не больше.

— Ты сказал, что сначала Малко был один, а потом ушел с Ромой, так?

— Ну… да. Сначала он был один, а потом к нему подошел Рома.

— То есть Малко его ожидал?

— Не похоже, — снова задумался молодой человек.

— Почему?

— Они вроде как ссорились.

— Ссорились? Почему ты так думаешь?

— Рома толкнул Малко, и тот чуть не свалился на пол.

— То есть они подрались?

— Да нет! Просто Рома его толкнул.

— Почему, не знаешь?

Славик оглянулся и прошептал:

— Я думаю, из-за бабок.

— В смысле?

— Малко ему задолжал… скорее всего.

— Малко одолжил у Ромы деньги? Откуда тебе это известно?

— Мне неизвестно, это я рассуждаю, — сказал Слава. Капитан Астахов хмыкнул. — Он у всех пытался перехватить. Понимаете… только это между нами, лады? Рома мог давать деньги под проценты. Есть тут у нас такие барыги, правда, он не очень похож… то есть я точно не знаю, но ведь все может быть, правда? Малко не отдавал долг, и Рома пришел разобраться. Как версия.

Федор поморщился и сказал:

— Слава, нужна достоверная информация, а не фантазии, постарайся узнать хоть что-то об этом человеке, лады?

— Я постараюсь! — Славик преданно смотрел на Федора, и тому показалось, что бывший студент сию минуту отдаст ему честь.

— А больше ничего не было? — спросил капитан. — Кроме денег?

— Нет, нет, вы не подумайте чего! — Славик испугался. — У нас с этим строго, ну, а кто кому задолжал, это дело личное. Мало ли, ну, возьмут в долг, мало ли какая ситуация прихватит, кто-то отдаст сразу, за кем-то должок, вот и приходится… — Славик, похоже, совсем запутался. — Малко, знаете, это такая, между нами, скотина, он и у меня пытался выдурить… то есть был. Но меня вовремя предупредили. А Рома, наверное, потребовал вернуть, ну и вот… убийство. То есть мне так кажется.

— Ты думаешь, его убили из-за долга? — спросил Федор.

Славик замахал руками:

— Понятия не имею. Я сказал, в смысле… задолжал, а потом убили… то есть я хочу сказать, необязательно убили из-за долга… понимаете? И вообще я думаю, его не любили… Малко, у него и друзей-то нет, всегда один приходил, цеплялся к женщинам, которые тоже одни… вот. Одна дала ему по морде, у него даже кровь носом пошла. Слабак, одним словом. — Он совсем запутался, даже вспотел.

Федор и капитан молча внимали — пусть свидетель выговорится.

— То есть ты думаешь, что Рома мог… — сказал наконец Федор.

— Рома? Убить? — вскрикнул Славик. — Из-за каких-то бабок? Нет! У нас тут люди серьезные, ну, морду побить… Да ведь он и морду-то ему не бил! Он его просто толкнул, я же говорил!

— Что было потом? Он его толкнул… что было дальше?

— Дальше? Ничего не было, — пожал плечами Славик.

— Ты сказал, они ушли вместе. Как?

— Что… как?

— Как они ушли? Рома заставил Малко уйти или тот ушел добровольно?

— Да нет, они ушли вдвоем, мирно. Малко был уже хороший, обнимал Рому.

— А Рома тоже пил?

— Понятия не имею. Я вообще думаю, он пришел, чтобы встретиться с Малко. По-моему, он ничего не заказывал.

— Как он выглядит?

— Здоровый накачанный лось, с бородой.

— Как он был одет?

— Ну как… джинсы, черная футболка. Обыкновенно. Как все.

— Какие-то особые приметы?

Славик задумался. Потом пожал плечами и спросил:

— Какие приметы?

— Может, хромал? Или дергал головой? Возможно, в очках?

— Нет вроде. Да я не присматривался особенно, но если бы хромой, я бы заметил. Не тогда, так раньше. С бородой.

— Понятно. Как часто он бывает у вас?

— Не очень часто. Я видел раза два или три, я же сказал.

— А с кем еще ты его видел?

— Ну, подходит иногда к гостям поздороваться. Не знаю, не обращал внимания.

— Он приходит один?

— Один, кажется. Да он ненадолго приходит…

— Слава, вот мой телефон, — Федор нацарапал на салфетке номер мобильного, — позвони, когда он появится. И еще, расспроси коллег, может, кто-то знает его фамилию, или его клиентов… вообще, хоть что-нибудь. Сделаешь?

— Постараюсь, Федор Андреевич, — вытянулся Славик. — Как только что-нибудь узнаю, сразу позвоню.

— Ты сказал, пишешь «за жизнь»?

— Пишу. — Славик смутился. — Так, по мелочам.

— Мы готовим студенческий сборник, основная тема — влияние новых технологий на мораль, общение, поведение, но можно высказаться и на любую другую. Свобода полная. Хочешь принять участие?

— Хочу! — обрадовался Славик. — А можно?

— Можно, ты же философ. Я уверен, тебе есть, что сказать.

— Спасибо! Я позвоню, Федор Андреевич! Обязательно.

Они вышли на улицу, которая после холодного полупустого бара показалась очень светлой и едва ли не карнавальной, и капитан Астахов сказал:

— Философ! Ни да, ни нет, крутит, виляет, то ему кажется, то он слышал, то похоже… Тьфу! А ты, Федька, жук! Про сборник правда или свист? Обманул парня?

— Я никогда никого не обманываю, — весомо произнес Федор. — Чистая правда, сборник в темплане на следующий год. Я никогда не лгу студентам, даже бывшим. Насчет Славика ты не прав. Я внушаю ему доверие, и он пытается быть честным, а ты его парализуешь, и он начинает вилять. Но кое-что мы все-таки выловили, похоже, Рома — зацепка. Они вышли из «Совы» около одиннадцати, а спустя пару часов Малко был убит.

— Похоже. Я этого Рому из-под земли достану. Надо бы фоторобот… Студент сказал, Малко ему задолжал. Долг — это серьезно, тянет на мотив. Они ушли вместе… Вместе! В итоге складывается интересная картинка.

— Интересная. И еще интересно, сколько нужно задолжать, чтобы убили. Не вижу. А с мобильником Малко разобрались?

— Вижу — не вижу… Ты еще на кофейной гуще давай, философ. И Славик твой тоже… философ. Мобильник обещали на завтра. И тогда выловить Рому пара пустяков.

— Если Рома там есть, — заметил Федор. — Я бы позвонил девушке Малко и спросил про Рому. Возможно, она его видела. Борода — это примета.

Капитан достал телефон, потыкал в кнопки: «Зиночка, это капитан Астахов беспокоит, мы были у вас с товарищем. Тут у нас возник маленький вопросик…»

Федор усмехнулся — голос у капитана был слаще меда.

Зинаида Рому не знала, и разочарованный капитан неохотно попрощался. Лицо у него было мечтательным.

— Ладно, не парься, — утешил его Федор. — Твоя Ирка тоже ничего, а шуба… Ты посмотри на шубу с другой стороны.

— Интересно, с какой? — Капитан вернулся на землю.

— Цены растут, шубу все равно пришлось бы покупать, сам знаешь, не на день рождения, так на Новый год, так что, считай, дешево отделался.

— Ты мне это как философ? — Коля приостановился.

— Как философ. Шубу выгоднее покупать летом — как в пословице про сани. Народ скажет, как отрежет.

— Иди к черту! — Коля, помрачневший при упоминании шубы, помрачнел еще больше, услышав про сани и вспомнив, что деньги на ремонт автомобиля безвозвратно утрачены.

— Вряд ли Малко убили из-за денег, — продолжал Федор. — Морду побить — да, а убить… Прав Славик. Допустим, Рома открыл подпольный кредитный союз и выдает на расходы всем желающим. А что он делает с теми, кто не вернул, — сразу в расход? Несерьезно. Допускаю, что накачанный лось Рома мог запросто вытряхнуть наличность из кошелька должника или смазать по сусалам в безлюдном месте, но чтобы убить… вряд ли.

— Других зацепок у нас все равно нет, — резонно возразил капитан. — Поговорим с Ромой, узнаем, куда он повел Малко, кого встретили, что делали, где расстались… так и наберется криминал. От «Совы» до площади пара кварталов. Они ушли примерно в одиннадцать, а Лисица говорит, смерть наступила между часом и двумя. Вот тут и возникает вопрос: где Малко был почти два часа? Если Рома не убийца, то хотя бы свидетель. Нам главное — зацепить его за жабры и сдвинуть дело с мертвой точки.

— Знаешь, Коля, он ведь был отличником, — невпопад заметил Федор. — А теперь в ночном клубе…

— Се ля ви, — глубокомысленно ответил капитан. — В наше время официанты нужнее, чем философы.

— К сожалению, капитан, официанты всегда нужнее, чем философы, — ответил Федор.

— Да ладно тебе, — утешил друга капитан, — хорошие философы тоже на улице не валяются. А потом, сколько их нужно по жизни?

Глава 11. День рождения

— Знаешь, Витек, твоя дама не придет, муж из командировки неожиданно вернулся! — Здоровенный самец радостно заржал от собственной остроты. Они с приятелем обнялись. Приятель — Витя Бурый, он же именинник, — появился у ресторана «Будапешт», где его уже ожидали друзья — две семейные пары.

— Черт с ней! — махнул рукой Витя Бурый. — Девочек много! Привет, Ланочка! Привет, Ритуля! — Он расцеловал обеих женщин в щечки. — Все цветете и пахнете?

Девочки Ланочка и Ритуля были женами его друзей, Серого — того самого здоровенного самца, что с ним обнимался, и Димы — плюгавого, маленького, в черном плаще до пят по случаю свежего вечера. Компания собралась отметить день рождения Вити Бурого, уважаемого человека, бизнесмена, владельца популярного тира около центрального рынка. Подружка Ланочки — дама для Бурого — прийти, как мы уже знаем, не смогла. Неожиданно вернулся из командировки муж, которого на праздник не приглашали.

— Так, все в сборе? Пошли! — скомандовал Бурый. — Гулять так гулять! Все за мной!

И компания, радостно гомоня, скрылась за стеклянными дверями «Будапешта».

Вечер, можно сказать, удался на славу. Именинник был в ударе. Тосты сыпались как из рога изобилия. Шутки и анекдоты по мере повышения дозы выпитого делались все фривольнее. Дамы хохотали.

— За тех, кто на борту, — кто за бортом, напьются сами! — выкрикивал Бурый, и вся компания дружно закатывалась в хохоте. Хорошее вино, вкусная еда, венгерский оркестр, исполняющий зажигательные чардаши и польки, — все создавало атмосферу праздника. И старая добрая спетая компания друзей и единомышленников, понимающих друг друга с полуслова.

— Чтоб коньяк, едрид-мадрид, который мы пьем, был старше женщин, с которыми мы спим! Чтоб хотелось и моглось! — Бурый был неутомим.

— Подарок! — выкрикнул амбал, который обнимался с Бурым у входа в ресторан. Он поставил на стол высокую коробку. Женщины захлопали в ладоши. Амбал принялся открывать коробку.

— Осторожнее! — пискнула жена.

— Будь спок! — ответил ее муж, вытаскивая большую фарфоровую скульптуру обнаженного Купидона, целящегося из лука. Изделие было выполнено в гротескной карикатурной манере: ярко размалеванная лукавая физиономия, розовые телеса, толстый зад, обвисший живот и устрашающих размеров… остальное. Женщины захихикали. Бурый восхищенно ругнулся.

— «Пусть твоя стрела всегда попадает в цель», — громко прочитал амбал гравировку на подставке. Это вызвало новые крики восхищения и аплодисменты.

— Чтоб каждая стрела била в цель! — поднялся плюгавый. — Мужчины пьют стоя! За тебя, Витек!

Потом были танцы. Разгоряченный именинник танцевал с дамами по очереди. Он отбрасывал такие коленца, так вертел вокруг себя партнерш, так по-гусарски щелкал каблуками, отплясывая чардаш, что удостоился аплодисментов зала.

Вымотанный до предела, он упал в кресло, растрепанный, вспотевший, сдернул с шеи галстук, бросил на стол. Но тут же снова поднялся на неверные ноги и рявкнул:

— За любовь!

…Они долго прощались в фойе, а потом на ярко освещенной площадке перед рестораном. Друзья отбыли наконец, и именинник остался один. Сунув руки в карманы, он, пошатываясь, пошел к себе на Пятницкую, благо это было рядом. Вечер выдался прохладный и тихий, народу на улицах заметно убавилось. Бурый задрал голову и некоторое время рассматривал звезды. Настроение у него было прекрасное, душа требовала продолжения банкета. Он пожалел, что они разбежались, можно было продолжить… Достал из кармана мобильник и замер, раздумывая. Потом сунул обратно в карман и махнул рукой. Ладно, не конец света, догуляем… да хоть завтра!

Он вошел в парадное, для равновесия касаясь рукой стенки, поднялся на свой третий этаж. Нашарил в кармане ключ и вставил в замочную скважину. И тут вдруг почувствовал резкую боль в затылке. Бурый застонал, ноги подогнулись. Он бы прямо тут и свалился, но мужчина за спиной подхватил его под мышки и пнул ногой дверь. Втащив Бурого в прихожую, он неторопливо щелкнул замком…

…Бурый пришел в себя и попытался подняться. Это ему не удалось. В гостиной горел торшер, сам он был привязан к спинке кресла, как он с изумлением понял, заметив на груди белый шнур. Бурый рванулся, застонал от боли и выругался. И тут только заметил человека, сидящего на диване напротив. Лицо его оставалось в тени, и был он недвижим. Бурый всмотрелся — лицо человека было темным, светились только белки глаз.

— Что за… Ты кто? — забормотал он и вдруг сорвался на крик: — Сука, развяжи! Да ты знаешь, с кем связался, урод? Ты труп! Я тебя урою!

Он снова рванулся, пытаясь освободиться. Человек на диване был невозмутим. Сидел все так же молча, сложив руки на груди.

— Что тебе надо? Ты под кем? Под Чалым? Мы же с ним замирили!

Человек на диване никак не реагировал.

— Никаких бумаг я не подпишу! Пода́витесь, сволота! Ну?

Неизвестный по-прежнему молчал.

— Ты что, глухонемой? Чего надо?

Человек на диване наконец шевельнулся, встал. Бурый увидел у него в руках стрелу с красным оперением. Перевел взгляд на лицо, всмотрелся — человек был ему незнаком.

— Любишь стрелять в людей? — Голос у незваного гостя был хриплым.

— Чего? — не понял Бурый. — В каких людей? Что ты мелешь?

— Любишь стрелять в людей? — повторил гость. — Вон сколько оружия. — Он кивнул на стену над диваном, где висели два лука. — Чемпион! Тренировался по живым мишеням? Не страшно теперь жить?

— Ты… псих! Каких людей?!

— В обыкновенных живых людей, которые кричали и просили о пощаде. Вспомнил?

— Что ты несешь?! — Бурый, закричав, сделал еще одну попытку освободиться. Казалось, он бьется в конвульсиях. Затем, обессиленный, упал обратно в кресло.

— Человек превращается в мишень, если привязать его к дереву, правда? — негромко сказал гость. — У нас дерева нет, но есть кресло и веревка. И человек-мишень. Как оно, быть человеком-мишенью? Правда, я никогда еще не стрелял из лука… извини. Это мой дебют, так сказать.

Непрошеный гость поднялся с дивана, отошел к окну. Между ними было около четырех метров. Он взвесил в руке массивную стрелу с красным оперением. Бурый смотрел на него растерянно, постепенно трезвея. Происходящее выходило за рамки реальности. Он чувствовал оторопь, ничего не понимал, но страх, тошнотворный, липкий, уже зарождался в глубине сознания. Он почувствовал, как взмокла спина.

— Как же ее бросать? — продолжал гость, поднимая стрелу над головой и примериваясь. — Не подскажешь? С луком тут не развернуться. Придется так. А ведь не попаду, пожалуй.

Он сделал резкий взмах и швырнул стрелу в Бурого. Тот закричал и скорчился. Стрела ударилась в стенку над его головой и упала на пол.

— Промазал!

Человек подобрал стрелу, снова отошел к окну. Снова примерился и снова швырнул. Бурый закричал и отвернул лицо. Стрела вонзилась в мягкую обивку кресла у его плеча.

— Снаряды ложатся все ближе, — заметил гость, выдергивая стрелу. — Еще пару-другую попыток — и в дамки. Я понимаю, неспортивно и неблагородно в привязанного, по-хорошему надо бы тебя развязать и устроить поединок, но, извини, не получится. Бегать за тобой по квартире, устроить рукопашную… как-нибудь в другой раз. Хотя вряд ли. Другого раза нам не отпущено. Считай, приговор будет приведен в исполнение. А я судья и палач. Адвокат тебе не положен, извини.

Человек говорил негромко, неторопливо, почти добродушно, и от этого было еще страшнее.

— Что тебе надо? — прохрипел Бурый. Он был напуган, хмель с него слетел окончательно, во рту пересохло; он чувствовал тянущую боль внизу живота…

— Мне нужна справедливость, уж извини за пафос. Ты веришь в справедливость? Глупый вопрос, конечно, не веришь. Ты веришь в силу. Я тоже верю в силу и иногда в справедливость — в ту, которую вершу сам. В итоге в ту же силу. Во как получается — сначала сила, а потом, может, и справедливость. Согласен?

— Отпусти! У меня есть зеленые! Сколько? Забирай!

— Не все решают деньги, — назидательно сказал гость. — Что-то я с тобой разболтался. Вспомнил живую мишень? Ты еще сказал, что это такая игра в Вильгельма Телля, помнишь? А жертве ты сказал, что, если она будет дергаться, ты можешь промазать и попасть в глаз. Ты так и сказал: стой смирно, а то останешься без глаза. Было? Вспомнил? По глазам вижу, что вспомнил. Будь мужчиной, стрелок!

Бурый молчал, похоже, потерял сознание.

Гость с силой взмахнул рукой…

Глава 12. Любовь

Около десяти репетиция закончилась, и спикеры высыпали на крыльцо канцелярии. Ночь была как всепрощение — светлая, тихая, звездная; пахло травой и грибами и чуть-чуть речной водой. И луна! Яркая, улыбающаяся, она висела над миром, как межпланетный дирижабль.

— Не ночь, а чудо! — воскликнула эмоциональная лиса Алиса. — Пошли гулять по ночному городу!

— Пошли лучше в мастерскую к папе Карло, — сказал приземленный Карабас-Барабас. — Нам еще задники писать. Болото не в дугу, нужно цветочки и камыши. И жрать охота, между прочим. Заскочим в гастроном и…

— А не поздно жрать?

— А чего? Детское время. — Он похлопал себя по впалому животу. — Это вам, барышням, диеты, а нам, мужикам, все на пользу.

— Ирина Антоновна, идете?

В другое время Ирина с удовольствием отправилась бы в мастерскую папы Карло… А чего — хорошая компания. Смех, шутки, приколы, всякие дурацкие разговоры. В другое, но не сейчас. Сейчас ее ждал Дельфин, и она была уже не с ними, а у себя на кухне, и Дельфин ворчал, что опять поздно, расставлял тарелки, нарезал хлеб и мясо, наливал вино…

Она даже зажмурилась, представив себе эту картинку, а потом они будут сидеть на балконе, смотреть на звезды или пойдут погулять, и его горячая тяжелая рука будет лежать у нее на плече…

— Ирина Антоновна! Вы где?

— Ириша, идешь?

Ирина очнулась и виновато заторопилась:

— Я не могу, честное слово! Вы без меня, ладно?

— Отрываешься от коллектива, нехорошо, — упрекнул кот Базилио. — Как же мы без руководства?

— Ну какое я руководство? — смутилась Ирина, силой воли заставляя себя не смотреть поминутно на часы.

— Тебя кто-то ждет? — спросил Карабас-Барабас, толкая локтем кота Базилио.

— Ну что вы! — вспыхнула Ирина. — Никто меня не ждет. Просто был тяжелый день…

— Я же говорил, — прошептал Карабас-Барабас. — Мужика завела!

— Жаль, Ирина Антоновна, — сказал папа Карло. — Жаль.

— Вы, ребята, пожалуйста, без излишеств, — попросила Ирина. — А Мальвину сейчас же доставьте домой, а то мама беспокоится.

Мальвина, как уже упоминалось, была школьницей, и мама звонила ей каждые полчаса, контролировала.

— Доставим!

— Не хочу! — надула губы Мальвина. — Мама разрешила!

— Не свисти! — осадил ее кот Базилио, которому по роду службы приходилось иметь дело с недовольными родителями. Он был, как мы помним, учителем английского из пригорода. — Вот закончишь школу, тогда сколько влезет, хоть вообще ночевать не приходи. А сейчас марш домой.

— Ой, моя маршрутка! — обрадовалась Ирина. — Ребята, спокойной ночи!

Она бросилась через дорогу ловить маршрутку, а труппа смотрела ей вслед. Тяпа взлаяла и рванулась было следом, но потом остановилась и оглянулась на хозяина.

— Мы тоже пойдем, — сказал Эмилий Иванович. — До свидания, ребята. Тяпа, пошли.

— Куда? — схватил его за рукав Дуремар. — А задники писать?

— А можно? — обрадовался Эмилий Иванович.

— А вас никто не ждет? — вылезла лиса Алиса.

— Никто.

— Чего стоим? — спросил Карабас-Барабас. — Чего резину тянем? Теряем драгоценное время!

— Поехали! — подвел итог папа Карло, и они отправились в мастерскую писать задники.

По дороге доставили домой недовольную школьницу Мальвину — сдали с рук на руки заботливой маме; также отсеялась «Тилипаха» Тортила; ускользнули фотокор и художник по свету. Кот Базилио позвонил жене, долго бубнил, отойдя в сторонку, потом махнул рукой и сказал: «Черт! Никогда не женитесь, господа!» После чего распрощался и был таков.

В итоге остались самые стойкие, те, кого никто нигде не ждал…

…А Ирина летела домой на крыльях любви! Смешное выражение — «на крыльях любви». Получается, что любовь — это яркая птица или золотой дракон с крыльями, мчится, летит, подхватывая по дороге зазевавшихся и унося их в неизвестную даль. Пока летишь, распрекрасно — всякие картины и пейзажи, ветер в лицо, радость и ликование, а потом вдруг вираж — и ты кувырком летишь вниз. Но не будем о грустном.

Ирина сидела в полупустой маршрутке — в ее медвежий угол в такое время желающих почти не было — и вспоминала. Она прислонилась лбом к холодному оконному стеклу и закрыла глаза. Дельфин… Время закрутилось спиралью, вернулось назад, и им удалось войти в ту же реку снова. Ту же? Никто не знает. Она стала на двадцать лет старше, опытнее, умнее, осмотрительнее… Бросьте! Какой опыт? Какая осмотрительность? Если вибрирует каждая клетка, и сердце замирает, и глаза в глаза, и губы пересыхают…

Рано или поздно всплывает вопрос: а что дальше? Ох уж эта проза! Через несколько дней возвращаются мама и Глебушка, начинается школа, жизнь ныряет в наезженную колею. Конец, финита. Они не строили планов… Разве спросишь: Дельфин, а что дальше? Он женат. Он не заикается о разводе. Он молчит о будущем, их совместном будущем. Он просто пришел и остался. Надолго ли? Бог знает. А их разговоры! Только о прошлом. Как там, интересно, ребята? Помнишь Леню, который ушел с байдаркой под лед? Алку, которой ты нравился? А помнишь, как Витя остался ночевать на базе и угорел от буржуйки, едва откачали? А помнишь, а помнишь… О себе он не говорит, она же… Она рассказала о сыне, какой он славный мальчик, хорошо учится, втайне прикидывая их вместе — счастливую семью, тем более что детей у него нет. Дельфин сказал, хорошо учится? Молодец! Она хотела ответить: я вас познакомлю, но не решилась.

А, какая разница! Ведь любовь! Любовь-то любовь, но он ни разу не сказал, что любит, не сказал, я не могу без тебя… Он сказал, что не хочет домой… Почему? Поссорился с женой? Слово «жена» больно отдалось в сердце. Ревность? Похоже, ревность. Зачем он пришел? Чего врать-то себе — они забыли друг о друге, у нее переболело, да и чему болеть? Шестнадцатилетняя сопливка, один-единственный вечер, взрослый мужик… Так бывает только в романах восемнадцатого века: одна-единственная встреча, одно-единственное письмо, верность на всю жизнь, выцветшая незабудка, сентиментальный медальон с завитком волос…

А в наше время так не бывает. Они благополучно забыли друг о друге, и вдруг… вдруг — нате вам, прекрасная неожиданность! И что бы это значило?

Тогда она почти сразу ушла из секции — учеба, репетиторы — и никогда никого из них больше не встречала: город большой, не все дорожки пересекаются, — а при воспоминании о том злополучном вечере долго еще вспыхивала от стыда и неловкости. И чувство — молодое, зеленое, свежее — окуклилось и спряталось глубоко внутри — как оказалось, до поры до времени. И дневник перестала писать, что-то оборвалось, закончилось навсегда. А потом — новая любовь, новые увлечения, встреча с будущим мужем. Прошлое воспринималось сейчас как бег, полет, парение, безрассудное и бесшабашное, а теперь время замедлило свой бег, можно сесть, подумать и спросить себя: чего же ты хочешь?

Возраст трезвости?

Она позвонила и приготовилась услышать его шаги. Но за дверью было тихо. Уснул? Окна светятся, она посмотрела. Надавила на кнопку звонка еще раз, и снова ничего не случилось. С упавшим сердцем зашарила в сумке, медля, надеясь, что дверь распахнется и Дельфин скажет: «Ну, где можно болтаться? Марш за стол!»

Ирина отперла дверь, вошла, позвала. Ответом ей была тишина. Она заглянула на кухню, побежала в спальню, сунулась даже на балкон — все напрасно, Дельфина нигде не оказалось. Квартира была пуста, в гостиной горел свет; его спортивная сумка из-под вешалки исчезла. Ирина не сразу заметила пестрый листок на столе — какая-то рекламка с наскоро нацарапанной на белом поле строчкой: «Ирка, подвернулась поездка, буду завтра или послезавтра. Целую! Я».

Не раздеваясь, Ирина упала в кресло и расплакалось. Она рыдала, подвывая, всласть, полная отчаяния и горя… хотя, казалось бы, с чего вдруг? Не исчез, не испарился, оставил весточку, завтра-послезавтра вернется. «Ирка, буду завтра…» Никто никогда не называл ее Иркой. Ирка… и голос глуховатый и теплый, и взгляд ласковый, прищуренный, насмешливый. Ирка… Ох ты, моя Ирка! Глупая дурында. Она рыдала и не могла остановиться. Всхлипывала, хватала воздух, задыхалась до боли в горле и груди. Вся ее неуверенность, вопросы без ответов, чувство униженности от его сдержанности, нежелания пустить в свой мир, временности и случайности их отношений выходили ядовитыми парами.

— Очень ты нежная! — злился бывший муж. — Мне твой рев вот где! — Он остервенело проводил рукой по горлу.

Ну, был за ней грех — чуть что, сразу в слезы. Обидчивая очень. И тонкая, и трепетная, и неуверенная в себе — с такими трудно.

Она проплакала полночи, уснула около двух — провалилась в тяжелый мрачный сон без сновидений. Только под утро приснилось, что она лежит около печки, ей жарко, огонь пышет в лицо… и она проснулась. За окном серели ранние утренние сумерки, из открытого окна тянуло свежестью и пахло дождем. Дельфин лежал на животе на «своей» половине кровати, дышал неслышно. Ирина задохнулась от радости, смотрела, не отрываясь, чувствуя себя той, шестнадцатилетней, полной радостного ожидания, из прошлого. Она склонилась над ним, втянула воздух… От него пахло его особым запахом, и она вдруг вспомнила полузабытую шекспировскую строчку: «…а тело пахнет так, как пахнет тело…»

Она тихонько улеглась поближе, чуть касаясь его плечом, и закрыла глаза…

Глава 13. В поисках Ромы. Спикер Эмилий

— Короче, никакого Ромы в мобильнике Малко нет, — сказал друзьям капитан Астахов. Вид у него был недовольный.

— И что это значит? — осторожно спросил Савелий.

— А то и значит, что придется искать иголку в стоге сена.

— Стало быть, его зовут Рома? И ушли они вместе?

Савелию никто не ответил.

— Я подумал… а как его фамилия?

— Фамилия? — вытаращил глаза капитан. — Савелий, откуда у нас его фамилия? Мои ребята поспрошали, есть такой — Рома и Рома, но ничего определенного. Ни фамилии, ни адреса, ни явок. Полтергейст, а не Рома. Здоровый, накачанный мужик, с бородой. Все. Фамилия… Ты, Савелий, как скажешь, хоть стой, хоть падай!

— Мне кажется, Савелий прав, — сказал Федор.

— Савелий прав? — опешил капитан. — Охренели оба?

— Савелий имеет в виду, что Рома — это не имя, а фамилия. То есть возможное производное от Романов, Романенко, Ромашко… Правда, Савелий?

Савелий неуверенно кивнул — он и сам не знал хорошенько, что имел в виду. Просто ляпнул.

— А поэтому в телефоне Малко он может проходить под настоящим именем. Сколько там абонентов?

— Шестьдесят примерно, в основном подруги.

— Во-первых, надо отсеять коллег по работе.

— Во-вторых, обзвонить всех оставшихся мужчин и обратиться к ним «Рома», кто ответит, тот… — встрял Савелий.

— Кто ответит, — подхватил Федор, — тот Рома. Прекрасная идея, Савелий. Радуешь своим креативом.

— Ну да, хотя на самом деле он может быть Сергеем или Анатолием! — развил успех Савелий.

— Точно, — согласился Федор. — Он может носить любое имя.

— А фоторобот вы сделали? — спросил окрыленный похвалой Савелий. — Можно спросить в других барах, его в принципе могли видеть!

— Ладно, Савелий, не парься, мы его выловим… в принципе. Кликуху знаем, борода, накачанный, — успокоил Савелия капитан. — Считай, он у нас в кармане.

— Понятно. А что нового… вообще? — спросил Федор.

— Больше ничего такого? — поддержал его Савелий. — С джокером?

— Смерти моей хотите? — отозвался капитан.

— Не понимаю, при чем здесь джокер? Получается, этот Рома вывел Малко из бара у всех на виду, довел до остановки, убил и сунул карту в руку? — задумался Савелий. — Может, они играли, и Малко проиграл этому Роме, и Рома пришел и потребовал долг, а потом…

— А что в твоих книжках? — поддразнил его капитан. — Никаких идей?

— Чтобы деньги под процент и карты вместе? — озадачился Савелий. — Ну, разные сюжеты про мафию есть. То есть этот Рома, получается, и картежник, и мафиози. То есть, в принципе, это возможно, а еще…

— Рома в первую очередь возможный свидетель, Савелий, — перебил Федор. — Он мог что-нибудь видеть. Малко убили между часом и двумя ночи, они вышли из бара около одиннадцати, помнишь? Или в одиннадцать с минутами. До места, где нашли убитого Малко, минут пятнадцать ходу. Вот Рома нам и расскажет, куда они пошли после бара, кто к ним подходил… как-то так, понимаешь? Хотя не исключаю, что он причастен к убийству.

— Это был карточный долг, я уверен! — воскликнул Савелий. — Малко играл с Ромой в карты… и вот! Я с самого начала говорил, что карточный долг. Раз карта, значит, карточный долг.

— Я сейчас трехнусь от ваших идей! — Капитан схватился за голову. — «Раз карта, значит, карточный долг»! Уж куда как ясно. Ну и на хрен убийце так светиться с картой? Чтобы мы взяли за жабры его подпольное казино? Разворошили осиное гнездо и полетели бы головы?

— А ты уверен, что игорный бизнес не крышуют серьезные люди, твои коллеги, скажем? Так что насчет голов не уверен.

— Мои коллеги?! Ты… ты… Ну, Федька, не ожидал! — Капитан задохнулся от возмущения. — А еще бывший опер! Ты еще скажи, что я…

— Здесь не казино, Коля. Джокер — символ, — сказал Федор. — А насчет крышевания… ладно, я пошутил. Забудь.

— Оставь свои шуточки при себе! — зарычал капитан. — Молчать, господа офицеры! — Он хлопнул ладонью по столу, видя, что Савелий открыл рот и собирается что-то сказать. — Хватит, поговорили!

К ним уже спешил гостеприимный бармен, он же хозяин бара Митрич, с дребезжащей тележкой…

* * *

…Анатолий Семенович Болотник ужинал в одиночестве. Сегодня он завершил сделку века, так сказать, и ему выплатили весомый гонорар. Есть повод для торжества. В «Прадо» его знали. Официанты, надеясь на щедрые чаевые, радостно приветствовали гостя и вытягивались во фрунт. Анатолий Семенович заказывал всегда одно и то же: тушеное мясо в красном вине — фирменное блюдо «Прадо», которое замечательно готовил шеф, настоящий испанец. Мясо с овощами в красном вине, красное вино — вкусы у Анатолия Семеновича вполне демократичны, никаких устриц, никаких бизонов с павлинами. Мясо и вино. Легкая минеральная вода. Пешая прогулка домой. Здоровый сон. Он позволил себе улыбнуться, вспомнив о завершении сделки. Удача! Несомненная удача. А завтра… он улыбнулся шире. Завтра можно будет взглянуть на тот славный загородный домик… виллу! Взглянуть еще раз и решить окончательно. Городскую квартиру можно тоже оставить, хотя сначала он собирался ее продать. Не нужно спешить, недвижимость растет в цене, и квартира в центре стоит целого состояния. А с деньгами придется выкручиваться. Квартира — это капитал. А с домом… нужно сбить цену, поторговаться и, главное, не тянуть. Можно жить на два дома — в городе и за городом. Можно переселиться за город, а городскую квартиру сдать. Варианты имеются, посмотрим. А пока все складывается просто чудесно. Завтра свидание с Алей… Замечательная девушка! Умна, воспитанна, прекрасный специалист. Болотник расплылся в улыбке. И ведь совершенно случайное знакомство! Месяц назад обратился к врачу — заболело ухо, и как назло, его собственный доктор был в это время за границей. Пришлось идти в поликлинику на общих основаниях. Он пришел на прием и был очарован — врачом оказалась настоящая красотка! Она деловито расспросила его о симптомах, заглянула в больное ухо, утешила, выписала капли. Он пришел через пару дней с букетом, потом ожидал ее после работы. Не теряя времени даром, расспросил регистраторшу и узнал, что Аля не замужем и друга у нее тоже нет… постоянного. Они виделись уже несколько раз, и Болотник почувствовал, что влюбился. Как человек осторожный, он не стал спешить: нужно все обдумать, предусмотреть, набросать брачный договор — знаем, ученые. Анатолий Семенович вдруг подумал, что было бы неплохо пригласить Алю посмотреть дом, все-таки женский взгляд, и его собственное реноме поднимется, женщины любят основательных мужчин. Вчера он намекнул ей про дом, но испугался, решил, что рано. А сейчас… Недолго думая, он достал мобильный телефон…

Болотник вздрогнул, когда над его головой кто-то произнес:

— Вы позволите, Анатолий Семенович?

Адвокат поднял глаза и увидел мужчину, стоящего у столика. Он всмотрелся, пытаясь понять, кто это, но не узнал — мужчина был ему незнаком. Тот меж тем уселся на свободный стул. Солидный, хорошо одетый мужчина средних лет с располагающей улыбкой. В очках с затемненными стеклами.

— Что такое… что вы делаете? — забормотал растерявшийся Болотник. — Что вам нужно?

— Мне нужно поговорить с вами, Анатолий Семенович.

— Но я занят… я не могу сейчас, у меня рабочие часы, я сейчас на отдыхе. Кто вы такой?

— Я понимаю, Анатолий Семенович, но мое дело не терпит отлагательств. Речь идет о покупке крупной недвижимости, но есть ряд спорных моментов, скажем так. О вас говорят как об успешном адвокате, и я позволил себе…

— Я же сказал, что не могу сейчас! — повысил голос Болотник.

— Время не терпит, Анатолий Семенович, — с нажимом повторил мужчина. Речь идет о сделке стоимостью в два миллиона долларов. Ваш гонорар составит… если вы, конечно, возьметесь.

— Как, вы сказали, вас зовут?

Гость представился. Имя ничего Болотнику не сказало, он слышал его впервые. Он пожевал губами, сверля незнакомца испытующим взглядом. Потом спросил:

— Почему такая спешка?

— Потому что завтра может быть поздно. Я хотел бы показать вам документы… желательно прямо сейчас.

— Но я ужинаю… — Болотник заметно сбавил тон. Было в мужчине нечто — уверенность, жесткость, привычка повелевать, — такому не возразишь. А кроме того, речь шла о больших деньгах.

— Я подожду. А потом мы с вами подъедем в «Интерконтиненталь» и поговорим. Согласны?

Болотник кивнул. У него мелькнула мысль, что приличный гонорар позволит ему купить дом немедленно и не особенно торгуясь…

* * *

…Спикеры разошлись из мастерской папы Карло за полночь. Задники были написаны — прекрасные желтые кувшинки, зеленые круглые листья и белые лотосы, — сохли на полу, и все старательно их обходили, для баланса размахивая руками. Тяпа осторожно бродила между листами картона, подолгу обнюхивая каждый, и чихала. Углы мастерской были завалены всяким барахлом вроде шишаков, доспехов, картонных скульптур, а также кусками дерева, рулонами бумаги, банками с красками.

— Балдеет собачка, — сказал Карабас-Барабас. — Я бы открыл окно! Краски у тебя какие-то вонючие, Карло…

— Нету окон, — ответил папа Карло. — Подвальное помещение. Терпи!

— Ну, хоть дверь открой, задохнемся ведь!

— А давайте завтра на воздух! — предложила лиса Алиса. — За реку, на Магистерское озеро. Костерок, рыбы наловим… Пошли?

— Ну, вообще-то пикничок сообразить — дело нехитрое, — сказал Карабас-Барабас. — Обратно-таки, суббота, все свободны. Можно. Только какая там, к черту, рыба! Там ее отродясь не водилось. Надо с утречка на базар и сбежаться часиков в десять. Алиса, у тебя физия зеленая, между прочим.

— А у тебя желтая!

— Эмилий, ты с нами?

— Я хотел завтра поработать, но если… С вами!

— Молоток! Рыбу ловить умеешь?

— Нет, я на озере ни разу не был… и вообще, на той стороне реки.

— Ты не был на Магистерском?! — Карабас-Барабас был потрясен. — Ну, ты даешь! А мы туда и зимой, на лыжах! С мангалом в рюкзаке, с маринованным мясцом. Представляешь шашлычок на морозе? То-то. Как же ты докатился до жизни такой, друг Эмилий? Ты прямо как… краб-отшельник!

— Краб-отшельник Эмилий! — захлопала в ладоши лиса Алиса. — Не обижайся, Эмилий, мы любя!

— А давайте примем его в спикеры! — предложил Дуремар.

— Давайте!

— Сейчас я его посвящу! — Неугомонная лиса Алиса вскочила с табурета, выхватила из кучи барахла деревянный меч. — Все встали! Эмилий, на колени!

Эмилий, неуверенно улыбаясь, опустился на колени. Тяпа отпрыгнула в сторону и залаяла.

— Рыцарь Эмилий! — Лиса Алиса включила децибелы. — Я, силой и властью, данной мне ложей Клуба спикеров, посвящаю тебя в спикеры!

— Аминь! — пропищал Карабас-Барабас. — Ну ты и орешь, мать, уши вянут.

— Встань и пожми нам руки, спикер Эмилий! — Лиса Алиса ткнула Эмилия Ивановича мечом в грудь. — Ура!

— Гип-гип ура!

— За здоровье нового спикера! — Карабас-Барабас уже разливал вино в картонные стаканчики. — Ол зе бест фор ю, май деар Эмилий![5]

— Пока полуспикера, — заметил Дуремар. — Завтра погрузим соискателя Эмилия в воды Магистерского озера и попридержим — если вынырнет, значит, спикер. Заодно и пиявок наберем.

Радостный гогот и шуточки насчет завтрашнего окунания Эмилия…

На этой оптимистической ноте спикеры оставили пределы мастерской папы Карло и двинули по спящему городу. Проводив лису Алису, мальчики постояли у дома, утрясая планы на завтра: кто, чего и сколько.

— Карло, я бы позвонил Ирине, — сказал Дуремар.

— Ага, на всякий пожарный!

— Дохлый номер, она не пойдет, — ответил Карабас-Барабас. — У нее завелся мужик. Слышишь, Карло?

— Откуда ты знаешь?

— Нутром чую. Она прямо летает в последнее время. — Карабас-Барабас махнул рукой.

— Надо бы вытащить Базилио, я позвоню, — предложил Дуремар.

— Его не пустят, это он с нами такой шустрый, а дома на цырлах, — сказал Карабас-Барабас. — Суббота, как никак, мусор выкинуть, полы помыть, детишкам носы вытереть. Видел я их вместе с половиной…

— Можно с половиной и детишками. Пусть тоже подышат воздухом, — предложил несмело Эмилий Иванович.

— Классная идея! В случае чего примем ее в почетные спикеры или дадим роль. А детишек в массовку, кукол изображать. Молоток, Эмилий!

Они все стояли у дома лисы Алисы. Время от времени кто-нибудь прощался, но не уходил, и обсуждение спектакля, завтрашнего пикника, хиханьки да хаханьки вокруг нового спикера Эмилия возобновлялись с новыми силами.

Лиса Алиса наблюдала за ними из открытого окна, ей даже удавалось расслышать отдельные слова, но далеко не все, и она уже прикидывала, не крикнуть ли: эй вы, говорите громче! Из расслышанного она поняла, что у Ирины появился бойфренд, кота Базилио на пикник не отпустит жена, а Эмилия вывезут на лодке на середину озера и… кирдык тебе, Эмилий! Эмилий смущался и что-то отвечал, но очень тихо.

Она видела, как они, попрощавшись, разошлись в разные стороны, и, недолго думая, набрала номер Эмилия, который попросила днем у Ирины.

Она увидела, как он остановился и зашарил по карманам. Тяпа подняла голову и залаяла.

— Алло, — осторожно произнес Эмилий Иванович. — Я вас слушаю.

— Эмилий, это я, Таня…

— Таня? — Похоже, удивился.

— Лиса Алиса, — заторопилась девушка. — Меня зовут Татьяна, помнишь?

— Я знаю, Таня! Ты… не идешь?

— Куда?

— На озеро, завтра. Я подумал, если ты звонишь…

— Иду! А ты?

— Я иду! Конечно, иду!

— Эмилий, ты спешишь?

— Не очень, а что?

— Я сейчас спущусь, погуляем? Ночь такая… просто с ума сойти!

— Погуляем! — обрадовался Эмилий Иванович. — Спускайся!

Глава 14. Темнота. Прощание

…Болотник пришел в себя — вокруг стояла кромешная тьма; тяжелая вязкая тишина давила на уши. Он с изумлением сообразил, что лежит на чем-то твердом и холодном. Привстал, сел, ощупал себя. Ломило спину и плечи. Сглотнул, протер глаза. Ему казалось, он спит и видит дурной сон. Перед глазами заплясали разноцветные круги, но вокруг по-прежнему была темень.

— Что, что, что… — забормотал Болотник. — Нелепица, не может быть, что это? Ничего не понимаю… кто здесь? Эй, кто-нибудь?

Его хриплый голос увяз в тяжелой тишине. Как в склепе, вдруг пришло ему в голову, и в тот же миг словно чьи-то ледяные пальцы пробежали по хребту. Он вспомнил про мобильный телефон, сунул руку в карман пиджака — там было пусто.

— Кто здесь! Эй, что вам нужно? Кто здесь? — выкрикивал Болотник почти без передышки. Он сорвал голос, охрип, в горле саднило. Он ничего не понимал, у него не было ни одного мало-мальски внятного объяснения происходящему абсурду. И страх захлестывал, страх и оторопь…

Этого просто не может быть! Чья-то дурная шутка? Он перебрал друзей и соперников, пытаясь успокоить себя… кто-то из них устроил с ним практическую шутку! Шутка? Месть? Ну, были дела… были, но никто из его знакомых — никто! — не стал бы… Где же он находится? «Склеп!» — снова подумал он и лихорадочно зашарил вокруг себя руками; вскрикнул от боли, сломав ноготь. Вокруг была пустота; холод и сырость пронизывали до костей. Он сидел на камнях, похоже, кирпичах в каком-то помещении… зале? Найти стену и дверь! Поползти по периметру и найти дверь. Он стал на колени и пополз, вытягивая вперед руку. Застонал от боли, ударившись пальцами в стену. Снова сел. В кромешной тьме летали огненные мухи. Его трясло от страха.

— Чего вы хотите? — отчаянно хрипел Болотник. — У меня есть деньги, много денег! Я отдам! Все отдам! Кто вы? Что вам нужно?

Он стал лихорадочно вспоминать: он ужинал в «Прадо», к его столику подошел незнакомый мужчина, назвался… как? Как-то… сейчас, сейчас, Марусин? Машин? Нет! Иначе! Имя, кажется, Петр… отчество редкое… Вениаминович? Или как-то иначе… Не вспомнить. Он сказал, что ему нужна помощь, сказал, что нужно немедленно посмотреть бумаги, пообещал баснословный гонорар… Нужно было поехать в гостиницу «Интерконтиненталь» посмотреть документы. Он, Болотник, ел мясо, тушенное в красном вине… вечером! Он поднес к глазам левую руку, на которой носил часы. Часов не было! Его ограбили! Ни телефона, ни часов… дорогих! Ограбили и бросили! Сейчас главное — понять, где он находится. Да, самое главное — понять, где он находится… и как он сюда попал… вспомнить! Нужно вспомнить… Мысли путались. Он здесь всего несколько часов… не дней, а часов. «Они хотят выкуп!» Он даже застонал от облегчения. Да, да, выкуп! Всегда деньги. Всюду замешаны деньги. Его выдержат здесь какое-то время, возможно, сутки, чтобы сделать сговорчивым, а потом озвучат условия. Ему почудился слабый шорох, и снова ледяные пальцы ужаса пробежали вдоль позвоночника. Он прислушался и прошептал: «Кто здесь? Здесь есть кто-нибудь? Пожалуйста…»

Ему показалось, он услышал осторожные шаги, звуки где-то рядом… Он издал непроизвольный полузадушенный крик — крысы! — и вскочил на ноги. И тут же перед мысленным взором возникла картинка: полчища крыс на мягких лапах неслышно стекаются… со всех сторон! Падают со стен, выползают из щелей… Голодные, жадные, бесстрашные, с горящими глазами! Он почувствовал, как зашевелились на голове волосы, а во рту появился солоноватый привкус крови — он прокусил губу. Еще миг, и его вывернет наизнанку…

И вдруг по нервам резанул пронзительный женский крик! Болотник замер от ужаса, скукожился и закрыл уши руками. Стон, крик, рыдания, невнятная мольба… Пронзительный крик боли, не крик, а вопль! Рядом с ним, за стеной, пытали женщину… Пытали женщину? Болотник покачнулся, опустился на пол и потерял сознание…

Он пришел в себя через час, два, три… Он не имел ни малейшего понятия о времени. Время для него остановилось.

Он лежал на полу, уткнувшись разбитым окровавленным лицом в неровную кирпичную кладку, сунув пальцы в щели между кирпичами, и выл тонко и страшно; ощущение холодных кирпичей было единственным его ощущением.

Женщина кричала непрерывно, снова и снова, стонала, плакала, неясно бормотала, стучала в стену кулаками…

* * *

…Утром позвонил папа Карло и пригласил на Магистерское озеро. Ирина, покосившись на спящего Дельфина, побежала с телефоном на кухню. Спикеры отправляются на пикник, сообщил папа Карло, и если она захочет… На Магистерское озеро, едут все, даже Эмилий. Голос у него был смущенный, и она поняла, что папа Карло прекрасно понимает, что она откажется, но все же надеется, потому и звонит.

Она виновато ответила, что сегодня никак, другие планы, если бы знать заранее… Наконец ей стало противно от собственного вранья — казалось бы, скажи как есть, что ты вибрируешь, ты ни в чем не виновата, никому ничего не должна, зачем клубы тумана и пыли?

Жаль, сказал папа Карло. Жаль.

Он как-то проводил ее домой, они постояли у дома… и все. Хорошие «рабочие» отношения, тем более вся женская половина труппы влюблена в папу Карло… Ирина вздохнула и улыбнулась. Славный папа Карло! Спокойный рассудительный папа Карло! Арбитр, мировой судья, последняя инстанция в сварах и спорах. Кот Базилио — клоун; Дуремар — сноб, эрудит и знаток городских сплетен из области культуры; Карабас-Барабас — трепач, приколист, способен на любую шалость, потому как без тормозов; по слухам, не дурак принять. Лиса Алиса — красотка, каких мало, характерец тот еще, с перцем, взяла телефон Эмилия… Ирина рассмеялась! Алиса и Эмилий! «Тилипаха» Тортила, прекрасная портниха, переделывает костюмы, стесняется, что самая «взрослая» среди них — уже пенсионерка. Девочка Мальвина — школьница, умница, тянет на красный диплом. Пьеро и Арлекин — неразлучная парочка, Пьеро сентиментален и молчалив, Арлекин болтлив, два сапога.

Буратинка — цыганка Марина… о, это нечто! Тощее стремительное существо с громадными карими глазами, большеносое и большеротое, с пронзительным голосом и сумасшедшей энергетикой! Говорит взахлеб, размахивая руками, наступая на собеседника. Дитя осевшего в пригороде цыганского табора, которое услышало по радио о спикерах и примчалось учить английский. Мотивация — учеба за рубежом, папа обещал дать деньги…

Ирина вздохнула, чувствуя себя предательницей. До сих пор они были неразлучны. Она представила себе безмятежное Магистерское озеро, легкие белые облачка, утомленные августовским солнцем луга, шумную гоп-компанию неугомонных спикеров на лоне природы — кого-то непременно с визгом бросят в воду, кто-то порежется ракушкой и ухитрится обгореть на нежарком августовском солнце, кого-то ужалит крапива и укусит страшный жук; они будут лежать кружком, головами к центру и играть в «оракула». Ирина невольно рассмеялась. А потом будет костер и уха из купленной на базаре рыбы. Карабас-Барабас затянет под гитару «Вечерний звон», у него приятный голос, а все остальные, безголосые, будут тянуть «бо-о-омм!» «бо-о-омм!». «Бомкать», — говорит папа Карло.

— Ты чего? — Дельфин, обернутый в полотенце, стоял на пороге кухни. — Что-нибудь случилось?

Ирина вздрогнула.

— Да нет, это с работы. Кофе будешь?

— Буду. Только я сам. А ты сделай бутерброды.

…Вчера Ирина прилетела домой и, к ее разочарованию, Дельфина в квартире не застала. Записки, как в прошлый раз, тоже не было. Не зажигая света, она уселась в кресло на кухне, пытаясь разобраться в своих чувствах. Ушел и не вернется? На сей раз без записки. Может, спит, а она не заметила? Она снова побежала в спальню, прекрасно зная, что Дельфина там нет, — но нужно же было делать хоть что-то! Вернулась, упала в кресло и замерла…

Он появился минут через сорок, нагруженный пакетами из «Магнолии».

— Ты уже дома? Я думал, успею! Ты еще не накрыла на стол? Ну-ка, быстро!

Он словно не заметил, что она сидит в темноте.

— Я голодный как волк!

Ирина вскочила, бросилась ему на шею…

— Ты чего? — повторил Дельфин. — Кто звонил?

— Хочешь, пойдем за реку? На пляж? Последние теплые дни, можно еще купаться… День сегодня фантастический! Хочешь?

Дельфин кивнул.

— Давай в Сиднев, тут недалеко за городом сельцо, я был там еще пацаненком. Помню речку с песчаными берегами, луг, лес…

— Хочу! — обрадовалась Ирина. — У нас там был студенческий лагерь. Поехали!

…Они лежали на горячем песке крохотного пустого пляжика. Солнце было жаркое, но уже срывался свежий ветерок, а во второй половине дня заметно похолодало, от земли и воды потянуло сыростью, и стало понятно, что лето бесповоротно заканчивается. Ирина загорела, даже слегка обгорела — пылали щеки и плечи; она лежала головой на животе Дельфина, и они держались за руки. Оба молчали, разморенные солнцем. Да и о чем было говорить? Ирина чувствовала, как что-то уходит из их отношений… погожий день, в котором уже чувствовалась осень, был похож на прощание. Она вдруг поняла это с беспощадной ясностью…

Она лежала головой на животе Дельфина, стараясь не всхлипывать, слезы стекали по вискам, оставляя холодные дорожки, и пропадали в волосах. Он еще держал ее руку в своей, но они уже не были вместе…

— Ирка, — вдруг сказал Дельфин, — ты совсем не изменилась, и я все так же тебя боюсь, честное слово! Ты понимаешь, что ничего у нас не получится, я бродяга, а тебе нужен дом, понимаешь? Я ничего не смогу тебе дать. Тебе нужен другой, не такой, как я, тебе нужен образованный, с нормальной работой, твоего круга, как эти… спикеры. У тебя другая жизнь, книги, английский язык, друзья другие. Ты другая. Я бы никогда не вписался, понимаешь? Не умею я с такими, как вы. Это только в кино принцесса и пастух… или как там, а я всегда считал, что всяк сверчок знай свой шесток. Я часто думал о тебе, я рад, что мы опять встретились, честное слово! Как будто вернулись назад и попытались…

Он помолчал. Ирина внимала, перестав дышать…

— Я тебя никогда не забуду, Ирка. Ты девочка из прошлого, когда все было впереди. Ну, будет, будет… жизнь не кончается. Впереди еще много интересного. Вы поставите ваш спектакль про Буратино, ты напишешь новый, у вас спетая компания, ты не одна. Сын возвращается. Ирка, это счастье — иметь сына!

Ирина молча плакала, боясь всхлипнуть, боясь унижения. Он снова бросает ее…

— Я уйду сегодня.

Ей показалось, что его слова прогремели громом. Она плакала и ненавидела себя за эти слезы, за то, что не смогла удержать его, за свое постылое одиночество. И ничего уже нельзя было исправить…

— Пошли купаться! — вдруг сказал Дельфин.

— Холодно, — пробормотала она, больше всего на свете боясь, что он заметит ее слезы, чувствуя себя униженной и никчемной.

— В самый раз! — Он осторожно снял ее голову с живота, вскочил и побежал к воде — сильный, поджарый, гибкий. Она смотрела ему вслед, и ей казалось, что ее сердце сию минуту разорвется от горя. Он вошел в воду, взмахнул руками и нырнул, оставляя за собой длинный белый след. В тот же самый миг предчувствие укололо ее в сердце — он останется там, в темной холодной глубине… навсегда! Спустя минуту он вынырнул уже на середине реки и стремительно поплыл к тому берегу.

Дельфин… Дельфины не тонут.

Глава 15. Смерть стрелка

Светлана Михайловна, или баба Света, ломая пальцы и чертыхаясь, пыталась отпереть проклятущую дверь. Сто раз говорила Витьке: «Вставь новый замок или подрихтуй, мужик ты или не мужик, честное слово, это же никаких пальцев не хватит так мучиться!» Дверь наконец распахнулась, и баба Света, подхватив объемистые сумки, протиснулась внутрь и в сердцах пнула дверь ногой. Та с громким стуком захлопнулась. Хозяин, Виктор Алексеевич Бурый, на работе, так что можно не спешить. Для кого Виктор Алекссевич, а для нее Витька — по причине давнего знакомства. По плану сегодня стирка, уборка, мытье окон на зиму, еще бы успеть убрать на балконе и повытаскивать из заповедных мест пустые бутылки. И главное, сколько ни говори, всегда одно и то же — пихает куда попало! Что значит холостяк. Бобыль бобылем.

Баба Света потащила сумки на кухню, распахнула холодильник и принялась перекладывать туда продукты. Нужно будет сготовить на пару дней, да мяса поболе — Витька мужик здоровый, жрет, только успевай подавай!

Она включила кофеварку, достала из шкафчика банку кофе и сахар. Сняла с «вешалки» любимую керамическую кружку. Тяжело уселась на табурет.

Напившись кофе, баба Света отправилась в гостиную определить фронт работ. Она стала как вкопанная на пороге, уже занеся ногу для шага, поднесла руку ко рту и, вылупив глаза, закричала от ужаса! Так и испускала вопли, один за другим, не в силах остановиться, не сводя глаз с неподвижной фигуры в кресле, прямо под бордовым абажуром горящего торшера. Хозяин Виктор Алексеевич сидел прямо, как штык, привязанный к спинке кресла веревкой, а из груди его торчала стрела с красным оперением. Лицо его в темно-красном свете было почти черным, руки безвольно лежали на коленях, а на груди, в том месте, куда вошла стрела, расплылось зловещее черное пятно…

…Первой мыслью капитана Астахова при виде человека в кресле была невнятная мысль о товарище, Федоре Алексееве, гребаном философе, который все-таки накликал. А оторванный от жизненных реалий простак Савелий поддакивал. Вот и получается, что эти двое клоунов оказались правы, а он, капитан Астахов, лопухнулся.

Правда, он тут же подумал, что связи между стрелой и джокером может и не быть, но подспудное «нутро» подсказывало ему — не надейтесь! Ни с чем подобным в своей оперативной карьере капитан Астахов еще не сталкивался. Федор однажды рассказывал про священника, патера Брауна… что-то там было такое, всякие странные события, которые оказались связанными между собой и вели к разгадке преступления, он еще предложил дать книжку почитать, но капитан отмахнулся — ему и в жизни хватает подобной радости, какие, к черту, книжки!

Убитого звали Виктором Алексеевичем Бурым, был он хозяином квартиры, бизнесменом и владельцем тира, что около базара, человеком далеко не бедным. Проживал один, но не скучал и ни в чем себе не отказывал. Случались подруги, загулы с друзьями, всякие холостяцкие излишества вроде мордобоя и вызова соседями полиции. Хозяйство его несколько лет вела пожилая пенсионерка Самусенко Светлана Михайловна, она же обнаружила труп.

Судмед Лисица, пребывающий, как всегда, в самом приятном расположении духа, сказал, что, по предварительному заключению, смерть наступила около тридцати часов назад, то есть тринадцатого августа, около двух-трех ночи. Стрела выпущена не из лука, а с силой всажена в грудь жертвы, смерть наступила практически мгновенно. Почему Бурый не защищался? Почему дал себя привязать? Парень здоровый, такого так просто не скрутишь. Ну, во-первых, был пьян, во-вторых, убийца применил электрошокер. После чего привязал Бурого к креслу и…

«Веревка не наша, — сказала Светлана Михайловна, — у нас такой веревки отродясь не водилось». То есть убийца привязал Бурого к креслу веревкой, которую принес с собой, после чего с «нечеловеческой» силой воткнул ему в грудь стрелу. Откуда взялась стрела, Светлана Михайловна ответить не могла — в чулане их полно, а такая ли, другая — ей неизвестно.

Она уже притихла и обмякла, напившись валерьянки, говорила монотонно и все шарила вокруг себя руками, словно искала потерянное.

— Хороший человек, нежадный, веселый, ну, шебутной, как водится, денежный, компании любил, но ведь неженатый, почему не погулять? И гуляли, а потом бутылки хоть возом вывози. Но нежадный, всегда к празднику, к Новому году, к Рождеству вроде как премию выдавал… — Она вздохнула. — Чего украдено? Вроде все на месте, вон кубки, он чемпионом по стрельбе из лука был, медалей полно в серванте. Витя говорил, чистое золото. Может, деньги и еще чего в сейфе, не знаю, не заглядывала. Аж не верится… это же его из лука порешили, а где же лук? У него в спальне на стене три висело, и тутдвое, так, вроде, все на месте. Он же здоровый, лук, как же его можно с улицы притащить-то? Или он на машине приехал? Может, кто из его клиентов, у него их десятки, я раньше у Вити в тире прибирала, потом отказалась, они там на пол плюют, курят, чисто гопники, прости господи! А разговоры! Просто охальники, такие личности попадались, маму родную зарежут! Я и отказалась от греха подальше, так Витя мне предложил работать у него на дому. Хороший человек, царствие ему небесное! Такое зверство, такое зверство, ума не приложу, кому так припекло! Я считаю, все можно решить через разговор, покаяться, повиниться…

— Покаяться, повиниться… в чем? — тут же спросил капитан Астахов.

— Ну, не знаю, было, видать, в чем. Порешили из лука, может, соперник какой, не уступил Витя, а он и порешил. Витя горячий был, дрался… у него шрамов полно на груди да на руках.

— У него была подруга?

— Ну, бывали всякие-разные, как по мне — чисто шалавы и грязнухи, сигареты с губной помадой везде валяются, посуды не вымоют за собой, в ванной салфетки грязные. Я ему говорила: ты, Витя, догуляешься, состареешь, ни жены, ни детей, да и останешься у разбитого корыта, а он мне все хи-хи да ха-ха, успею, баба Света, да успею. Вот и успел!

— Возможно, были угрозы, может, он говорил, или настроение плохое в последнее время, или звонил кто-нибудь, может, письма?

Светлана Михайловна задумалась, пожала плечами:

— Не говорил. Вроде веселый был, как всегда. А письма… какие ж письма, одни счета, уже и не пишут писем теперь, не то что раньше. Они собирались через месяц куда-то, чуть не в Индию, с компанией. А позавчера день рождения был, собирался в ресторан с дружбанами гулять… — Она вдруг ахнула: — Это ж его аккурат в день рождения порешили, двенадцатого у него день рождения! После ресторана!

* * *

— Не может быть! — воскликнул трепетный Савелий Зотов. — Убит стрелой? Но почему такой странный способ убийства?

Друзья сидели, как обычно, «на точке» — в своем излюбленном баре «Тутси».

— Малко тоже убит необычным способом, — заметил Федор Алексеев. — Вечером десятого августа он был замечен с Ромой, а спустя пару часов, уже одиннадцатого августа, между часом и двумя ночи, убит. Следующая жертва, Бурый, убит после ресторана, где двенадцатого августа праздновал с друзьями свой день рождения. Смерть наступила тринадцатого между двумя и тремя ночи. То есть между первым убийством и вторым прошло всего-навсего около двух суток. Убийца не теряет времени даром и, похоже, спешит. Вернее, не столько спешит, сколько действует по тщательно разработанному плану.

— Ты думаешь, эти убийства связаны?

— Не знаю, Савелий. Доказательств у нас нет, но подумай сам…

— То есть твое внутреннее чутье говорит… что оно тебе говорит, Федя?

— Мое внутреннее чутье допускает, что убийства связаны — оба в каком-то смысле трюкачество. Да и разница во времени никакая — двое суток, а ведь для второго убийства нужна была тщательная подготовительная работа. Да и для первого… Коля, а Малко и этот Бурый…

— Бурый — это кличка? — перебил Савелий.

— Фамилиетакое, Савелий, причем, известное, — сказал Федор. — Чемпион по стрельбе из лука. Кроме того, владелец тира. Коля, Малко и Бурый были знакомы?

— В мобильнике Бурого Малко нет, а там… черт его знает. Зинаида, девушка Малко, про Бурого не слышала. — Коля кашлянул, а Федор ухмыльнулся.

— Почему он не сопротивлялся? Почему дал себя привязать?

— Его вырубили электрошокером и привязали к спинке кресла.

— И убили?

— В каком смысле? Конечно, убили!

— Савелий имеет в виду, был ли он без сознания в момент убийства. Правда, Савелий?

Савелий кивнул.

— Он был в сознании и даже пытался сопротивляться. На теле остались глубокие борозды от веревки. Лисица говорит, если бы он был без сознания, следы выглядели бы иначе.

— Получается, убийца ждал, пока жертва придет в себя? — снова спросил Савелий.

Капитан и Федор переглянулись.

— Меня это не удивляет, — ответил Федор. — В этих убийствах присутствует сильный личный мотив, я бы сказал. Ему зачем-то нужно, чтобы жертва осознавала, что происходит.

— Может, он хотел поговорить с жертвой? — предположил Савелий.

— Возможно.

— Месть?

— Не исключено, Савелий. Нам остается только догадываться, что же эти трое натворили…

— А что он за человек? — снова спросил Савелий. — Убийца…

— Ты хочешь сказать, Савелий, каков профиль преступника? Как в твоих романах — жертва с определенными параметрами провоцирует убийцу, так? Кажется, мы это уже обсуждали.

— Ну, в смысле… да. Его застрелили из лука, а он чемпион по стрельбе из лука, вот и получается, то есть я думаю, что… — Он развел руками и беспомощно умолк.

— То есть жертва спровоцировала убийцу на убийство именно таким способом, так? — уточнил Федор. — Мысль интересная, Савелий. Значит, если бы Бурый был автогонщиком, его переехали бы автомобилем?

Савелий задумался, потом неуверенно кивнул.

— Согласен, — сказал Федор. — Способ убийства выбран неспроста.

— Кстати, о способе убийства, — сказал капитан. — Его не застрелили из лука, Савелий, его убили стрелой.

— Не понял!

— Его убили стрелой как кинжалом. Убийца не стрелял в него из лука. В квартире это невозможно. Он ударил его стрелой в сердце.

Наступила тишина. На лице Савелия было написано недоумение.

Федор раздумывал, уставившись в стол. Потом сказал:

— Савелий прав, способ убийства связан с… чем-то, возможно с профессией Бурого. Просто так стрелами не убивают. Джокер в руке Малко и необычный способ убийства — ударом в грудь, затем стрела как орудие убийства Бурого… эти убийства связаны, господа! Кроме того, это какую же силищу нужно иметь, чтобы убить ударом в сердце или воткнуть стрелу! Откуда стрела, кстати?

— У Бурого в кладовке с десяток стрел, но с красным оперением нет. Сотрудники говорят, не их стрела. В тире еще три человека, кроме Бурого. Тренеры по стрельбе из лука и пистолета и механик. Убийца принес стрелу с собой.

— Нужно узнать, где он ее взял.

— Федя, ты сказал, убийства связаны, но жертвы ведь незнакомы, — напомнил Савелий. — Коля, а в телефоне Малко нет номера Бурого?

— В мобильнике Малко номера Бурого нет, я уже говорил. Насчет стрелы — выясняем.

— Ты сказал, что у него работал тренер по стрельбе из лука… А он не мог?

— Он мог, Савелий, но у него алиби. У всех троих алиби. Кроме того, Бурого не застрелили из лука, а убили стрелой. Так что лучник здесь ни при чем. Ты тоже не лучник, но мог запросто убить Бурого стрелой.

Савелий поежился и открыл было рот, но промолчал.

— Как Бурый провел вечер накануне убийства?

— В «Будапеште», в теплой компании двух друзей. У него был день рождения.

— Его убили в день рождения… Интересно, это случайность? — спросил Федор.

— В Будапеште? Они летали в Будапешт? — воскликнул Савелий.

— «Будапешт» — это крутой ресторан с цыганами, — объяснил Федор. — Удивительно, что не в «Сове», в нашем городе все пути ведут в «Сову». То есть они были втроем? Что они говорят?

— Они были впятером. Оба друга пришли с женами. По их словам, это было очень приличное мероприятие, без излишеств по причине присутствия женщин. Они сидели примерно до часу ночи, тихо, мирно, без драки, вручили имениннику подарок, танцевали, а потом отправились по домам, не стали даже ждать «коронки» — выступления заезжего цыганского ансамбля. Потому как с женщинами. Со своим самоваром, как выразился один из них. Друзья взяли около клуба такси, там всегда стоят такси, и уехали, а Бурый сказал, что хочет пройтись. Что было дальше, мы не знаем, а предполагаем.

— Дальше он пошел домой… Где он живет… жил, кстати? — спросил Федор.

— Рядом, на Пятницкой.

— Значит, он добрался до дома примерно через двадцать минут, а еще предположительно через час-полтора его убили.

— Значит, убийца шел за ним? — спросил Савелий. — Или ожидал около дома?

— Как убийца попал в квартиру? — перебил Федор.

— Мы не знаем. Возможно, Бурый открыл ему сам. Во всяком случае, замок не поврежден.

— Получается, они были знакомы? — предположил Савелий. — Или у него был ключ… откуда? Или… — Он нахмурился и замолчал. Капитан и Федор с интересом наблюдали. — Или они встретились, допустим, во дворе, поднялись вместе, и убийца вырубил его электрошокером. То есть Бурый знал его! Они были знакомы!

— Не обязательно, — заметил Федор. — Хотя в качестве версии годится. Как я уже говорил, убийца провел серьезную подготовительную работу, причина которой не совсем понятна.

— Опять символ? — выдохнул Савелий.

— Возможно. Кстати, что дал опрос соседей?

— Ничего. Никто ничего не видел и не слышал. Кто-то уже спал, кто-то смотрел кино.

— Понятно. Что касается символа… Да, опять символ, Савелий. И еще одно. В ходе этой подготовительной работы он продумал все детали, в том числе, возможно, ключ. Но это не суть важно! Тут важно другое…

— Интересно, что?

— Зачем так сложно? — Федор посмотрел поочередно на капитана и Савелия. — Зачем усложнять себе жизнь?

— Сложно, несложно! Разумеется, всякие мелкие детали тебя не интересуют, ты охватываешь картину преступления философским взглядом сверху, сочиняешь теорию, а потом подгоняешь под нее…

Капитан с досадой махнул рукой. Он прекрасно понимал, что хочет сказать Федор, но дух противоречия мешал ему согласиться, а кроме того, для этих двоих убийство — развлечение и повод почесать языки, а для него — работа. Есть разница?

— А что украдено? — поспешил уточнить Савелий.

— Похоже, ничего. Сейф не тронут, кубки и медали на месте. Бутылка «Наполеона» на видном месте в серванте. Это же какую надо иметь силу воли, чтобы оставить бутылку такого коньяку! Кстати, коллеги говорят, что жертву все любили, врагов у него не имелось. Бурый был вспыльчив, но быстро отходил, случилась драка пару лет назад, но они замирились. Никто ничего не знает и не понимает.

— А что на работе? Хозяин заведения в среду и четверг не явился на работу, и никто не позвонил и не спросил, в чем дело?

— Они звонили в среду, но телефон Бурого не отвечал. Он говорил накануне, что идет с друзьями в «Будапешт», и они думали, что начальник загулял, как уже бывало раньше. Или даже сбежал куда-нибудь к морю — такое тоже случалось.

Помолчали.

— Почему Бурый был один? Семейный вечер, а он без дамы?

— Дама была запланирована — подруга жены одного из приятелей, но неожиданно вернулся из командировки ее муж, и она не пришла.

Савелий удивленно открыл рот:

— Его дама замужем?

— У него нет дамы, это была случайная женщина для компании, всего-навсего. Последние полгода, по словам друзей, Бурый был один. Вообще подруги у него менялись часто, этот парень, похоже, ни в чем себе не отказывал.

— То естьу нас, получается, есть два убийства и никакого мотива? — озабоченно спросил Савелий. — И версий тоже никаких? Ничего? По убийству Малко до сих пор тупик? И жертвы не были знакомы друг с другом?

Капитан хмыкнул, услышав «у нас».

— Не совсем тупик, господа. — Федор сунул пальцы в карманчик на груди футболки и вытащил сложенный в несколько раз листок бумаги. — Вот! Капитан, это тебе. Держи!

— Что это? — Савелий вытянул шею.

— Это координаты таинственного Ромы, который десятого августа не то подрался, не то просто толкнул Малко в «Белой сове».

— Откуда?

— Славик постарался. Философы — надежные ребята и мыслители, господа, у них подсознание работает на результат, — самодовольно ответил Федор, постучав себя указательным пальцем по лбу. — Как возьмут что в голову, непременно додумают и доведут до победного конца. Как-то так…

Глава 16. Безнадега. В мире моды

Goodbye, my love, goodbye,

I always will be true,

so hold me in your dreams

till I come back to you…[6]

Демис Руссос

Дельфин ушел в субботу вечером, и Ирина осталась одна. Он взял из-под вешалки свою спортивную сумку, потом снова поставил на пол. Она стояла молча, опираясь плечом о косяк двери, смотрела. Она даже пыталась улыбнуться судорожной улыбкой, чтобы он не заметил, как ей больно. Ей хотелось кричать от боли, а она улыбалась. Дельфин подошел, обнял: «Ирка, — сказал, — ну чего ты, все будет хорошо. Все у тебя будет хорошо, честное слово. Ты же сама все понимаешь…» Она уткнулась ему в грудь, обняла, прижалась, и они замерли на долгий миг…

Ей хотелось закричать: «Почему? Почему ты уходишь? Мы же не чужие!» Но она молчала, прижималась к Дельфину, вдыхала его запах, чувствовала, как колотится его сердце.

Почему? Она же чувствует, как его тянет к ней, он ласков, нежен, так не ведут себя со случайной подругой… А как ведут себя со случайной подругой? Что она может знать об этом? А потом, разве она случайная? У них есть прошлое… маленькое, полузабытое, куцее прошлое. Дельфин вернулся и вернул прошлое на несколько сумасшедших дней — скажи спасибо! Теперь есть о чем думать, перебирать в памяти, есть по какому поводу сходить с ума и доискиваться собственной несостоятельности и вины. Что с ней не так? И куда он теперь? Домой? А она всего-навсего отдых в пути к постылой супруге? Кто-то сказал, что рецепт семейного счастья — скоротечные адюльтеры и прыжки на стороне, как дровишки в домашний очаг. Ей было непонятно — как это? Приходить домой после любовного свидания, пусть даже со случайной подругой, а дома жена со своими тараканами и запахами, которая зудит, требует, командует, и нужно ложиться с ней в постель… Она, Ирина, не смогла бы. А они могут. Или прыжки на стороне — приправа к пресному семейному блюду? Кто сказал, что необходимо влюбляться в каждую случайную партнершу? Секс, а не любовь. Для здоровья и самооценки. «Вам, девушкам, везде любовь мерещится», — любил повторять одноклассник Вася Марков.

Зачем вам любовь? От нее одна морока, достаточно симпатии, говорят психологи. Живи и давай жить другим… Дельфин вернется домой, купит по дороге цветы и шоколадку, жена приготовит ужин, он достанет бутылку вина, расскажет о рейсе, а потом…

Может, она, Ирина, разочаровала его? Он примчался через столько лет, надеясь на вспышку, может, у него в жизни наметился перекресток, и он вернулся, полный надежд на старый перекресток, к той девочке, которая смотрела на него влюбленными глазами, а она оказалась не той, девочка выросла и… Нет! Разве он не чувствует, что она до сих пор смотрит на него влюбленными глазами?

Все эти мысли, сумбурные, не додуманные до конца, брошенные на середине, проносились у нее в голове, пока она прижималась к Дельфину…

Вдруг ее тряхнуло от мысли, что он так и не дал ей номер своего телефона! Значит, с самого начала знал, что ничего не будет? Причина не в ней, а просто он с самого начала знал…

Она оторвалась от Дельфина, заглянула ему в глаза, ей хотелось закричать: «Почему ты не дал мне свой телефон?», затопать ногами, ударить его. Номер телефона… как будто это так важно!

— Мне пора, — сказал Дельфин, целуя ее лицо — лоб, щеки, губы, — касаясь маленькими легкими поцелуями, в которых не было жара и страсти. — До свидания, Ирка.

Прощай, любовь. Господи, как больно… Бывший говорил: «Мне твой рев вот где! И твои вечные проблемы!» — и яростно «резал» ребром ладони по горлу. А Дельфин сказал: «Я боюсь тебя, ты другая, я не знаю, о чем с тобой говорить…» То же самое, только другими словами…

Надо быть проще… как? Не получается проще. Вот Эмилий ее понимает. Но она не хочет Эмилия! Вот и получается, что она все время тянется не к тем. Какой-то вечный когнитивный диссонанс. Или проще — разрыв шаблона. Разрыв шаблона на всю голову. И привычные грабли.

Он ушел. Ирина заперла дверь и пошла на балкон — бросить прощальный взгляд на свою детскую любовь. Но Дельфин не появился, видимо, пошел в другую сторону.

Она поплелась на кухню, достала его коньяк, налила полную чашку и залпом выпила…

Полдня в воскресенье Ирина провела в постели, которая пахла Дельфином, его особым запахом, от которого кружилась голова…

Спала она плохо — голова раскалывалась, саднило тело — она ухитрилась обгореть на нежарком августовском солнце. Только под утро ей удалось забыться сном, и во сне она увидела синее море и сверкающего дельфина, который выпрыгивал из воды, переворачивался в воздухе и носом уходил обратно в глянцево-синие волны. Солнце, синее море, синие волны и радостный гуттаперчевый улыбающийся дельфин, мячиком летающий вверх-вниз, вверх-вниз…

Дельфин, гуляющий сам по себе, дельфин-одиночка, которому никто не нужен…

Она побрела в ванную умыться и почистить зубы, поймала свое отражение в зеркале и застонала. Несчастнаяфизия, как говорит Карабас-Барабас, глаза побитой собаки, нос красный, растрепанная. Бр-р-р! Стащив с себя ночную рубашку, Ирина пустила душ. Стояла столбом под горячей водой, без единой мысли в голове — и это было хорошо, потому что мысли измучили ее. Что, почему, зачем, что делать, как жить дальше? Как будто есть ответы. Нет ответов, вот и нужно принимать окружающую действительность как есть. И не барахтаться.

Во вторник, послезавтра, возвращаются мама и Глебушка, а она в таком разобранном состоянии. Стыдно!

Саднило горло не то от коньяка, не то после купания в холодной уже речке — она все-таки выкупалась вчера. Ирина простыла несколько дней назад в канцелярии у Эмилия, там сыро и холодно, а вчера добавила. Дельфин тогда лечил ее коктейлем из молока, коньяка и меда. Заставил выпить до дна, и она уснула прямо за столом и проспала как убитая до самого утра…

Хватит, приказала себе Ирина. Хватит соплей и стонов, жизнь продолжается, дел непочатый край. Во-первых, привести себя в порядок, подкраситься и накрутиться; во-вторых, пересмотреть гардероб, что-то спрятать до весны, достать осенние вещи. Последние летние денечки…

А в-третьих — самое главное: без толку! Слезы, сопли, стоны и жалобы — без толку. Утрись, накрась физию и делай вид, что у тебя все супер, а то будет еще хуже.

Приятельница Алина из статистики залетела с утречка пораньше попить кофе — пока нет читателей. Понедельник — день тяжелый, без кофейной зарядки не настроиться.

— Ты сгорела! — воскликнула она. — Мамочки, покрасилась! Русый — это твое, я давно говорила! И губная помада… блеск! Ну, Ирка, ты даешь! Это из-за него? Ты бы хоть познакомила.

— Не с кем знакомить, — уронила Ирина.

— Что значит… Ир, что случилось?

Ирина всхлипнула, но усилием воли удержала слезы.

— Что случилось? — закричала Алина. — Вы что, поссорились?

— Нет, он ушел.

— Как ушел?

— Очень просто. Вчера вечером. Взял свою сумку и ушел…

— Но он сказал хоть что-нибудь? — настаивала Алина.

— Сказал, что мы очень разные…

— Ага, не сошлись характером, — хмыкнула Алина. — Кто он вообще такой? Откуда он взялся?

— Он проводил меня домой…

— И остался?

— Нет, — Ирина невольно рассмеялась. — Это было двадцать лет назад.

— Двадцать лет назад?! — не поверила Алина. — Целых двадцать лет? А потом что?

— А потом ничего. Я его с тех пор не видела. А он вдруг появился…

— Через двадцать лет? А где он был все это время? И что сказал?

— Я не знаю, где он был, не спрашивала. Ничего не сказал, просто пришел. Хотя нет, сказал, что помнит, как мы шли по полосатой улице…

— Что значит полосатой?

— Свет — тень, свет — тень, от фонарей. — Ирина вздохнула.

— Ничего не понимаю! А ты думала, он пришел насовсем?

— Не знаю, что я думала… Это было так неожиданно. Понимаешь, мне снова было шестнадцать, и я была влюблена…

— Первая любовь, — покивала Алина. — А у него есть семья?

— Он женат.

— Все они женаты! Может, поссорился и пришел…

— Может.

— Он красивый?

Ирина задумалась, пожала плечами.

— Нет, наверное. Он… — Она запнулась — ну как расскажешь, что у него сильные руки, мощное тело, седина на висках… что он нежный! И глаза… такие синие!

— И ты его любишь?

— Не знаю, скорее, жалею, что ничего не случилось тогда. Да и сейчас. Знаешь, теперь стало еще хуже. Такое чувство упущенного шанса, а почему, непонятно…

— Ага, так всегда. Состояние обгаженности — он меня не захотел!

Ирина вздохнула и промолчала. Они пили кофе с коричным печеньем, испеченным Алиной.

— Ну как? Чуток подгорело, да? — озабоченно спросила Алина. — У меня духовка паршивая, никогда не угадаешь.

— Очень вкусно.

— Как там Эмилий?

— Эмилий? Хорошо. Пустил нас на репетиции к себе в канцелярию.

— Ты ему нравишься, он так на тебя смотрит… — Алина хихикнула.

Ирина пожала плечами.

— Он хороший человек, только малость неадекват. Он один?

— Один, кажется.

— Он тебе… никак?

Как ни было грустно Ирине, она улыбнулась.

— Понятно. Ну почему: как хороший человек, так обязательно вроде Эмилия? У меня знакомая с ним работала, в книжном магазине, говорила, у него носки разного цвета.

— Я в курсе, ты говорила.

Девушки рассмеялись…

…В десять позвонил легкий на помине Эмилий Иванович и сказал, что забежит прямо сейчас, нужно поговорить. «О чем?» — спросила озадаченная Ирина, но Эмилий уже отключился. Может, у него неприятности от начальства из-за репетиций? И Эмилий, как человек деликатный, не хотел по телефону, а решил отказать им лично? Голос у него был взволнованный…

Он прибежал через полчаса. Ирина не находила себе места, вообразив всякие ужасы, но дело оказалось много проще. Эмилий был взволнован, растрепан, слегка заикался и многословно объяснял, что ему нужно. К удивлению Ирины, он попросил помочь выбрать красивую одежду, а то «моя не очень». Окинул себя взглядом и развел руками.

— Я понимаю, что просьба дурацкая, — сказал Эмилий Иванович, — но я как-то не умею по магазинам, всю одежду в основном покупала мама, а сейчас… я из нее вырос! — Он снова развел руками.

— Давай в воскресенье, — предложила озадаченная Ирина, — у меня выходной.

— Я не могу так долго ждать! — воскликнул Эмилий Иванович. — Ты не могла бы на часок отпроситься? Ириша, это очень важно!

— Ну ладно… — задумалась Ирина. — Пошли! Леночка, скажешь директору, что я оставила включенный утюг, если он спросит. Я вернусь через час и буду сегодня без перерыва.

Леночка была помощницей Ирины.

— Можно пойти на центральный рынок, там в бутичках есть неплохая одежда, — предложила Ирина уже на улице.

— Нет, пошли в «Эгоист» на площади. У них в витрине красивые вещи, я видел. Проходил мимо и видел.

— Но там же страшно дорого! — не удержалась Ирина.

— Это ничего… нормально, деньги у меня есть, — сказал Эмилий Иванович и добавил после паузы: — От мамы остались.

— Эмилий, что случилось? — Ирина рассматривала молодого человека.

— Ничего! Мы были вчера на Магистерском озере…

— Ну и как?

— Замечательно! — с воодушевлением выдохнул Эмилий. — Знаешь, я никогда еще там не был! Я даже не ожидал… Ребята посвятили меня в спикеры.

Он, размахивая руками, радостно и бессвязно рассказал Ирине, как его бросили в озеро, в «купель», как сказал Дуремар, «дабы достойно завершить обряд посвящения», а потом хохоча в озеро бросились остальные, вода закипела, колыхнулись кувшинки и камыши, запищали и шарахнулись болотные птицы. А потом они загорали, и Эмилий впервые не стеснялся своего слишком белого и неспортивного тела, лежал на песке, загорал, хотя мама считала, что загорать вредно. И небо было бездонное и синее, и высокие луговые травы шелестели, и плескалась рыба. Правда, Дуремар сказал, что это не рыба, а лягушки. А Карабас сказал, что Дуремар у них спец по лягушкам и пиявкам — раз сказал, что лягушки, значит, лягушки, ему видней. И хотя они не поймали ни одной рыбешки, уха все равно была — варил ее папа Карло, сам с утречка сбегал на рынок и купил щучку и двух карпиков, — и не подпускал к костру девушек, Алису и Буратинку, так как не бабское это дело — варить уху. Не столько варил, сколько священнодействовал.

— И ты решил купить себе новую одежду? — спросила озадаченная Ирина. — Из-за спикеров?

— Ириша, ты не понимаешь… — Эмилий Иванович даже приостановился и прижал руки к груди. — Мама считала меня маленьким и все время руководила! Во всем! Кофе нельзя, одежда должна быть скромной и удобной, джинсы вредны, потому что тесные, на завтрак — овсянку, потому что она полезная, суп — обязательно, хорошо для желудка; упаси бог без панамы в летнюю жару, натуральные носки… синтетики ни капли, завтраки с собой, домашние, — нечего шляться по кафешкам с их химией, голову мыть только натуральным хозяйственным мылом. И так далее. И не позволяла читать Мопассана и «Декамерон». Мама была прекрасным человеком, но любила командовать. Надо мной смеялись, понимаешь? Я был некрасиво одетый толстый стеснительный очкарик… Я как огня боялся девочек. И в школе, и в институте! Понимаешь?

— Понимаю. А теперь ты решил…

— А теперь я решил! Она была против девочек, и если бы была жива, то сама нашла бы мне жену. Или… не нашла. Она встречала меня из института, присутствовала на наших вечерах, сидела рядом, и ко мне никто не подходил. И настаивала, чтобы я рекомендовался Эмилием! Никаких Эмилек, никаких Эмок, никакого панибратства, только Эмилий или даже Эмилий Иванович! Даже в кино и театр мы ходили вместе. Она отдала меня в музыкальную школу, и хотя я предпочел бы играть на фортепиано, настояла на скрипке в память дедушки — он играл на гитаре.

Ирина рассмеялась:

— Если он играл на гитаре, то почему скрипка?

— Гитара не комильфо, а скрипка похожа на нее, но не в пример благороднее.

— Бедный Эмочка!

Эмилий Иванович улыбнулся.

— Нет, Ириша, все было не так ужасно, как кажется. Я не представлял себе, что может быть иначе, понимаешь? Мама — самый главный в жизни человек, она хочет мне добра, она понимает больше, чем я. И только сейчас я подумал, что уже вырос и могу… — Он запнулся и махнул рукой. — Понимаешь, вчера был такой день! Я увидел, как взрослые люди дурачатся, бегают друг за другом, бросают друг друга в воду… резвятся как щенки. Между прочим, кот Базилио был с женой и детьми, у него два славных мальчика — семи и десяти лет. Он рассказывал смешные анекдоты… часто неприличные! И я смеялся и не думал, что сказала бы мама, понимаешь? Я даже не краснел! То есть рассказывал, когда ребятишек не было рядом. И я понял, что до сих пор я… как бы тебе это…

— Спал? — догадалась Ирина.

— Ну да, спал! Я тебе так благодарен, Ириша! И эти репетиции, у вас такая классная компания… спикеры! Мы еще играли в «оракула», и кот Базилио задумывал всякие неприличные слова, и все хохотали как ненормальные! А потом мы пели «Вечерний звон», представляешь? Бомкали, как говорит папа Карло. Все жалели, что не было тебя…

— Я не смогла, — вздохнула Ирина.

— Мы собираемся в субботу снова, пойдешь с нами?

— Пойду! Возьму Глебушку, мои возвращаются завтра, а через неделю школа…

— Сколько ему?

— Девять.

…Ирина была в «Эгоисте» впервые. Мраморный пол холла, собачий холод из-за работающих кондиционеров, блеск стекла и хрома, кабинки с темно-зелеными велюровыми занавесками, тяжелыми даже на вид. К ним уже спешил молодой человек — словно с картинки из каталога.

— Нам нужно… — начала Ирина, но Эмилий Иванович перебил:

— Нам нужно все!

Это был какой-то пир безрассудства! Эмилий кричал «берем» и был готов скупить весь магазин. Ирина увлеклась, листала каталоги, тыкала пальцем, молодой человек звонил по мобильнику, и появлялся, как джинн из лампы, молоденький мальчик с пиджаками, футболками, рубашками и джинсами. Эмилий превратился в куклу, а она в маленькую девочку, которая наряжала куклу в разные одежки, с той только разницей, что куклы-мальчика у нее никогда не было. Она подумала, что могла бы прийти сюда с Дельфином, представила на нем все эти красивые вещи… Но Дельфина не было, а был несуразный Эмилий Иванович, который на глазах превращался из гусеницы в бабочку, выползал из кокона и готовился взлететь. Ирина почувствовала себя Пигмалионом, и ей пришло в голову: как же мало нужно для того, чтобы создать нового человека! Желание и деньги. Тут же она поправила себя: изменить внешность легко, а вот с начинкой — сложнее. У Эмилия Ивановича была несуразная внешность и хорошая начинка. Он неловко натягивал на себя свитера и пиджаки, выходил из кабинки, и Ирина, увлекшись и забыв о своих горестях, кивала одобрительно или корчила недовольную рожицу и мотала головой…

Примерно через час Ирина сказала:

— Все! Мы берем вот это, это, еще вот это и вон то.

— Вот это я надену! — воскликнул сияющий Эмилий Иванович. — Прямо сейчас!

Он был счастлив. Он появился из примерочной кабинки преображенным. Теперь это был прекрасно одетый молодой человек в темно-синих джинсах, темно-синей рубашке с серой отделкой и в сногсшибательном темно-зеленом льняном пиджаке. Расторопный служитель подал Эмилию коричневый пояс и красивый шейный платок, серый с синим. А мальчик-джинн уже нес три кожаные сумки с ремнями через плечо — выбирайте!

Эх! Тысячу раз можно быть выше этого! Можно-то можно, а только недаром в народе говорят: по одежке встречают… и так далее. И еще: никогда не упускайте возможности произвести неизгладимое впечатление. Эмилий Иванович в новых одежках производил именно такое впечатление…

Услышав на кассе сумму, Ирина не поверила своим ушам. На эти деньги можно было купить автомобиль! Она взглянула на Эмилия Ивановича, и он важно кивнул.

— Ириша, спасибо большое! — На улице Эмилий Иванович схватил ее руку и поцеловал.

— Ну что ты, — смутилась Ирина. — Не за что. Я думаю, тебе нужно постричься. И еще — поменяй оправу.

— Да, да, обязательно! Ириша, давай по кофейку, а? Обмоем мой новый имидж!

Ирина взглянула на часы — ого! А, ладно, семь бед — один ответ! Доработаем вечером.

Они пили кофе, Ирина с пирожным, Эмилий Иванович без ничего. Надо худеть — он похлопал себя по изрядному животу. Рядом со столиком стояли глянцевитые сумки из «Эгоиста», и Эмилий Иванович время от времени косил на них взглядом.

— Может, мне завести трубку? — спросил он, серьезно глядя на Ирину.

Она удержалась от улыбки и сказала:

— Эмочка, не нужно пока. Сначала оправа и стрижка. И потом, ты ведь не куришь.

— Не курю. Ладно, — кивнул Эмилий Иванович.

Помолчали.

— Ириша, я хотел спросить… — начал Эмилий Иванович нерешительно, смущаясь и краснея. — Лиса Алиса… Таня… что она за человек?

Лиса Алиса? Ирина едва не хлопнула себя по лбу! Так вот в чем дело, вот причина прекрасных метаморфоз! Таня взяла у нее номер телефона Эмилия…

— Таня — хорошая девочка, честная, прямая… — Она хотела сказать: «Возможно, излишне прямая», — но удержалась. — Умница, много читает, прекрасное чувство юмора. А что?

— А правда, что она работает в котельной?

— Правда.

— Но она же закончила экономический! Почему котельная?

— Свобода, независимость… Понимаешь, Эмочка, Таня очень независимая, она максималистка, ей трудно сработаться с коллективом.

— Но она же ладит со спикерами!

— Спикеры — ее компания, ее круг, ее семья.

— Это неправильно.

— Это пройдет, я думаю. Да и неважно это, поверь.

— Неважно, — неуверенно согласился Эмилий Иванович.

— Ты с ней подружился?

— Ну, не знаю, — смутился Эмилий Иванович. — Мы много говорили — история, политика, литература. Она много знает, с ней интересно.

Опять помолчали.

— А когда репетиция? — спросил Эмилий Иванович. — Приходите завтра!

— Завтра не могу, Эмочка, возвращаются мама и Глебушка, нужно купить продукты, приготовить обед, встретить…

— Тогда в среду?

— Тогда в среду.

Глава 17. Страшная находка

Радостный Эмилий Иванович отнес домой покупки, взял на поводок Тяпу и отправился на работу. Он с удовольствием поглядывал на прохожих, в особенности на женщин, чувствуя себя в новой красивой одежде плейбоем. Он с удовольствием вдыхал кисловатый запах ткани, улыбался, время от времени трогал жесткий воротничок рубашки и поправлял шейный платок. У него никогда не было шейного платка, он считал шейный платок… как бы это выразиться, слишком смелым штрихом, «выпендрежем», как говорит кот Базилио, и теперь ему казалось, что все на него смотрят. Он отпер тяжелую кованую дверь канцелярии — изнутри дохнуло холодком. Тяпа вбежала первой, за ней неторопливо вошел Эмилий Иванович. Он включил свет, оставил дверь открытой — пусть помещение проветрится и нагреется — и потопал прямиком на «камбуз». Включил Астронавта, который деловито зажужжал и поехал по столу, и мельком подумал, что мама не одобрила бы. Стелла Георгиевна также не одобрила бы ни спикеров, ни новой одежды… Эмилий Иванович порозовел и снова с удовольствием потрогал жесткий воротничок рубашки. Мама не одобрила бы также и Таню, девушку, которая работает в котельной. В котельной? Девушка Эмилия Ивановича работает в котельной?! Этого еще недоставало! «В нашей семье никто никогда не работал в котельной! Мы — потомственная интеллигенция!» Дедушка Эмилия, прадедушка Эмилия, дядя Эмилия… и так далее.

Девушка Эмилия Ивановича! Он смутился и покраснел — громко сказано! Они друзья, просто добрые друзья. Он вспомнил, как она подтрунивала над ним, называя раком-отшельником, и расплылся в улыбке. Он — рак-отшельник, а канцелярия — его панцирь. Вспомнил, как она смотрела на него, Эмилия, и что-то было в ее глазах такое… Если бы Эмилий Иванович был более искушен во взаимоотношениях мужчин и женщин и знал правила игры, он решил бы, пожалуй, что девушка с ним флиртует. Впрочем, так сказала бы Стелла Георгиевна, слово давно устарело, сейчас так не говорят. А как говорят? Говорят «кидает косяки и рисовки»… В смысле, обещает взглядом. Обещает… что? Эмилий Иванович вздохнул и покачал головой, упрекая себя за самонадеянность. Выключил клокочущую кофеварку, снял новый пиджак и аккуратно повесил на спинку стула, подумав, что нужно будет принести из дому вешалку. Налил кофе в чашку с иронической вороной, уселся на крыльце. Пил кофе, рассматривал пустой в это время дня парк и вспоминал пикник у озера… Рассеянное и уже по-осеннему нежаркое солнце, рассеянный зеленоватый свет, вековые липы и дубы. Эмилий Иванович уже в который раз поздравил себя с тем, что работает в таком замечательном месте. Он допил кофе, третью за сегодня чашку, с сожалением поднялся и пошел к себе. Труба зовет!

Он включил настольную лампу, поднял крышку ноутбука, и тут внимание его привлек лай Тяпы.

— Тяпа! — позвал Эмилий Иванович. — Иди сюда! Ты чего?

Но Тяпа не пришла, а продолжала тонко и неуверенно лаять где-то в глубинах канцелярии. Эмилий Иванович нерешительно поднялся, странно обеспокоенный, и пошел на лай. Тяпа лаяла и скребла пол под дверью в подвал, где, по слухам, начинался подземный ход до самой Ильинской церкви. Дверь была всегда закрыта, большой старинный ключ висел на стенде у входной двери. Эмилий Иванович и в руках его никогда не держал.

— Тяпа, ты чего? — снова спросил Эмилий Иванович, опускаясь на корточки.

Тяпа залилась пронзительным лаем.

— Что там, Тяпа? Крыса? — Эмилий Иванович приложил ухо к двери; ему показалось, что он услышал некий звук, тонкий комариный ноющий звук. Эмилий Иванович выпрямился. — Кошка?

Звук не прекращался — монотонный, непрерывный, словно воздух под давлением со свистом вырывался из трубы…

Эмилий Иванович постоял нерешительно и пошел за ключом. Снял его со стенда — тяжелый, старинный, с узорной бородкой, вернулся к двери, вставил ключ в замочную скважину, с трудом провернул на один оборот, на другой и замер, чувствуя непонятный страх, — он даже невольно оглянулся. Потом толкнул дверь плечом. Она подалась с глухим скрипом, из подвала пахнуло сыростью; на кирпичной кладки пол упал вытянутый прямоугольник света. Эмилий Иванович издал хриплый звук, что-то вроде «ах» и отступил. В прямоугольнике света сидел человек, закрыв руками лицо. Он раскачивался и тонко тянул единственную бесконечную ноту. Эмилия Ивановича он, похоже, не заметил и никак на него не отреагировал. Оторопевший Эмилий Иванович, не веря глазам, стоял на пороге, рассматривая человека. Тяпа заливалась истерическим лаем…

Наконец ошарашенный Эмилий Иванович неуверенно спросил:

— Простите, кто вы?

Человек продолжал раскачиваться и тянуть свою бесконечную ноту.

— Как вы сюда попали? Через подземный ход? Вы пришли по подземному ходу? — Эмилий Иванович попытался рассмотреть, что там, в темноте, предположив, что человек пришел из подземного хода. До сих пор Эмилий Иванович не особенно верил в его существование, вернее, никогда об этом не задумывался, но сейчас мысль о подземном ходе поразила его. Ему даже показалось, что он увидел в глубине неясные мелькающие тени. Эмилий Иванович попятился и снова оглянулся. В канцелярии стояла неприятная тяжелая тишина, которая впервые показалась ему зловещей. На ее вязкий и глухой фон накладывался тонкий нечеловеческий вой, и результат был страшен. И запах тлена и плесени из подвала тоже был страшен — от него кружилась голова и путались мысли.

— Вы меня слышите? — повторил Эмилий Иванович, чувствуя ледяной сквознячок вдоль хребта и дрожь в коленках и прекрасно понимая тем не менее, что человек его не слышит. Ему пришло в голову, что человека этого каким-то образом забыли в лабиринтах подземного хода и он находится там уже много лет, блуждает, ищет выход, питается грибами, то есть блуждал, а теперь наконец вышел к людям.

Он уже не ожидал ответа, только все пытался объяснить себе, как человек попал в закрытый подвал, а вдоль хребта бежал и бежал ледяной холодок, и взмок затылок.

Не зная хорошенько, что делать, Эмилий Иванович позвонил Алексею Трофимовичу, директору музея, тот долго не мог взять в толк и несколько раз переспросил, где именно находится неизвестный человек и почему Эмилий Иванович оставил дверь в подвал открытой или доверил ключ постороннему лицу, что совсем уж ни в какие ворота, не ожидал, немыслимо, как это могло случиться, служебное преступление. Многие начальники считают, что руководить — это уметь обложить подчиненного до последнего заикания, не вникая в суть проблемы…

Короче говоря, приезда оперативной бригады и «Скорой» Эмилий Иванович, пребывающий в состоянии, близком к ступору, дожидался у распахнутой настежь двери в подвал, то есть на расстоянии примерно в два метра, а еще точнее, между подвалом и небольшой прихожей, причем наружная дверь тоже была распахнута настежь. Эмилий Иванович мог слышать шелест деревьев, далекие голоса, смех и протяжный гудок прогулочного катерка; кроме того, он чувствовал взмокшей спиной ток теплого воздуха, пахнущего сеном. Контраст между миром снаружи и мрачной атмосферой канцелярии был разителен.

Человек, сидящий в прямоугольнике света, однако, ничего не почувствовал, не переменил позы и продолжал раскачиваться; он по-прежнему закрывал лицо руками и тоненько подвывал. Эмилий Иванович подумал, что он все еще блуждает в потемках по бесконечным ходам лабиринта. И еще одна безнадежная мысль пришла ему в голову: с этих самых пор неизвестный скиталец будет блуждать там вечно — где бы он ни находился, из ловушки лабиринта ему уже не выбраться. Эмилий Иванович даже затряс головой, отгоняя эту ужасную мысль, но она все не уходила…

…Группа из трех человек сгрудилась у входа в подвал. Эмилий Иванович позволил себе отойти в сторонку. Алексей Трофимович стоял рядом с ним, допрашивая громким шепотом, как могло случиться столь вопиющее и чрезвычайное происшествие. Эмилий Иванович уже несколько раз объяснил, что никогда в подвал не заглядывал, что чужих никого не было и ключ он никому не давал… Тут его снова обдало холодом — он вспомнил спикеров!

Молодцеватый парень представился капитаном Астаховым и спросил:

— Кто тут главный? Здесь кто-то работает?

Директор музея, как Понтий Пилат, тут же умыл руки, выпихнув вперед Эмилия Ивановича.

— Как вас зовут? — спросил капитан, рассматривая побледневшего Эмилия Ивановича.

Эмилий Иванович представился.

— Что здесь произошло?

Эмилий Иванович, торопясь и запинаясь, признался в том, что сегодня явился на работу на два часа позже, пришел только что, сварил кофе, а Тяпа стала лаять и скрестись у двери… Он махнул рукой на распахнутую подвальную дверь. И он решил открыть и посмотреть, думал, крыса или крот. Да, а еще он услышал звук! Такой, как и сейчас, а когда открыл дверь, то увидел человека, тот сидел на полу, раскачивался и выл…

— Он что-нибудь сказал?

— Нет! Он все время такой. Я спрашивал, но он не отвечает. Он вообще меня не заметил… кажется, — заторопился Эмилий Иванович, испытывая облегчение от того, что вокруг люди и он больше не один. Ему страшно захотелось кофе, а еще усесться на крыльце и закрыть глаза. У него даже мелькнула мысль предложить кофе этим людям, но он постеснялся.

Судмедэксперт Лисица попытался отнять ладони мужчины от лица, тот вдруг страшно закричал и метнулся в сторону. Лисица от неожиданности взмахнул руками и попятился.

— Эмилий Иванович, вы с ним знакомы? — спросил капитан.

— Я его никогда не видел!

— Как он туда попал, по-вашему?

— Понятия не имею! — Эмилий Иванович развел руками. — Я сам никогда туда не заглядывал.

— Объект под охраной?

— В данный момент нет, раньше был, но потом что-то вышло из строя… Да тут и брать-то нечего! — затараторил директор музея. — Эмилий Иванович, вы лицо, ответственное за канцелярию, и я не понимаю…

— Подождите, — остановил его капитан, — давайте по порядку. Значит, вы пришли на работу… во сколько?

— В одиннадцать тридцать. Я обычно сижу допоздна, да еще по выходным… — Эмилий Иванович покосился на неодобрительно поджавшего губы директора. — …но сегодня так получилось…

— Я понял. А что это вообще такое? Музей?

— Это отдел старых документов и рукописей, — поспешил объяснить директор.

— Эмилий Иванович, вы сказали, что работаете по субботам. В эту субботу вы тоже работали?

— Обычно работаю, но в эту субботу я не работал… так получилось.

— То есть вы работали в пятницу, ушли вечером и больше сюда не возвращались?

— Нет… — Эмилий Иванович слегка покраснел.

— Эмилий Иванович, в пятницу, когда вы уходили, ничего такого не произошло? Может, кто-нибудь к вам заходил?

Эмилий Иванович почувствовал дурноту. Капитан Астахов сверлил его испытующим взглядом.

— Может, краеведы? — поспешил на помощь директор. — Тут часто пасутся краеведы и историки, да, Эмилий Иванович?

— Нет, — выдавил из себя Эмилий Иванович. — Краеведов не было.

— А кто был? — тут же спросил капитан Астахов. Кличка у него была Коля Буль, и хватка соответствующая. Буль Клара, известный всем друзьям и знакомым капитана своим скверным характером, был… была любимой собакой капитана Астахова, благодаря которой он и получил свою выразительную кличку. — А кто был? — повторил он. — В пятницу?

Бедный Эмилий Иванович понял, что деваться ему некуда, и выложил все как на духу, чувствуя себя при этом последним предателем и иудой…

Глава 18. Допрос

День, полный событий, все продолжался. После обеда позвонил директор библиотеки Петр Филиппович и сказал, что сию минуту ждет Ирину в своем кабинете. Голос у директора был официальный, не голос, а скрежет ножа по стеклу, и Ирина догадалась, что ее самовольный уход с рабочего места не остался незамеченным и руководителю уже доложили. Она в сердцах чертыхнулась и пропела:

— Конечно, Петр Филиппович, иду!

В кабинете, кроме директора, сидел незнакомый человек, при виде которого Ирина поежилась — что-то было в нем такое… непререкаемое. Лицо у директора казалось обиженным более обычного.

— Вот, Ирина Антоновна, это к вам, работник правоохранительных органов капитан Астахов. — Директор повел рукой в сторону посетителя. На лице его появилось скорбное выражение, которое легко читалось как «Дожились!». Капитан Астахов поднялся и попытался приветливо улыбнуться, чем напугал Ирину еще больше. Она вдруг подумала, что… мама и Глебушка! Что-то с ними?!

— Что случилось? — выдохнула она. — Где они?

— Кто? — удивился капитан.

— Мама и Глебушка!

— Мать и сын Ирины Антоновны на данный момент находятся в Турции на отдыхе, — сказал директор, ни к кому не обращаясь. — Если я больше вам не нужен, я вас оставлю. — Не глядя на Ирину, он кивнул капитану Астахову и вышел из кабинета.

— Ирина Антоновна, я по другому делу.

Ирина почувствовала облегчение и спросила, улыбаясь:

— По какому? По жалобе?

— На вас была жалоба?

— Была. То мы шумим, то репетиции устраиваем и мешаем читателям.

— Репетиции?

— Ну да! Наш клуб и театр «Спикеры», мы сейчас репетируем «Мой друг Пиноккио» на английском языке.

— А где же вы теперь репетируете? — спросил капитан Астахов, и Ирина почуяла неладное. У нее мелькнула мысль, что коллеги Эмилия сообщили директору музея про репетиции, у Эмилия теперь неприятности, и это очень серьезно, раз дошло до правоохранительных органов. «Пропали документы!» — осенило ее.

— Где мы репетируем? — переспросила она, чтобы выиграть время и сообразить, что ответить.

— Да, где вы теперь репетируете? — Капитан с интересом ее разглядывал.

— В губернской канцелярии, — сказала Ирина. — Там находится отдел исторического музея.

— А как вы туда попали?

— Там работает мой читатель Эмилий Иванович Тагей, он разрешил. А что случилось? Документы пропали?

— Какие документы?

— Там же отдел документов… Но если вы думаете, что кто-нибудь из спикеров взял, то вы глубоко ошибаетесь! Я за них ручаюсь! А что говорит Эмилий Иванович? Вы его знаете?

— Имел удовольствие познакомиться, — ответил Коля и поморщился — фраза была из репертуара Федора Алексеева. — Когда вы были там в последний раз?

— В пятницу.

— До которого часа?

— До девяти примерно или до половины девятого.

— А потом?

— А потом… — Ирина запнулась. — Я поехала домой, а ребята, кажется, пошли в мастерскую папы Карло… то есть члена клуба, который играет папу Карло, он художник. Нужно было нарисовать декорации, у нас скоро премьера.

— То есть вы пошли домой, а они в мастерскую к… папе Карло, так?

— Ну да. Рисовать декорации. А что случилось?

— А где вы были в субботу?

— Дома, — соврала Ирина. — Понимаете, завтра возвращаются мама и сын, нужно было привести квартиру в порядок, купить продукты…

— А где были члены клуба, вам известно?

— На Магистерском озере. Они и меня звали, но я не пошла. А что случилось?

— Какое отношение к спикерам имеет Эмилий Иванович из музея?

— Никакого отношения к спикерам он не имеет. Я познакомила их неделю назад, когда на нас написали жалобу и директор сказал: хватит, никаких репетиций. А тут пришел Эмилий, и я попросила… то есть Эмилий Иванович, и я спросила, нельзя ли собраться у него.

— И он разрешил?

— Да! Эмилий такая лапочка… — Ирина осеклась. — Мы уже два раза там собирались. А что?

— Там были только спикеры или кто-то чужой?

— Только мы и Эмилий Иванович.

— Вы знакомы с планировкой полковой канцелярии?

— В общих чертах. Знаю, где кабинет Эмилия Ивановича, кухня… он называет ее камбуз.

— Вы знаете, что там есть подвал?

— И подземный ход до Ильинской церкви! Знаю. То есть я там не была, просто все говорят, что есть.

— Подземный ход? Не знал. А где хранится ключ от подвала, знаете?

— Понятия не имею.

— Ирина Антоновна, мне нужен список всех, кто присутствовал на репетициях, сделаете? На обеих.

— Всех? А что случилось? — спросила она в третий раз.

— В подвале нашли человека, он провел там около трех дней, предположительно с вечера пятницы.

— Человека? — недоуменно повторила Ирина. — Какого человека? Как он туда попал?

— Это мы и пытаемся выяснить, Ирина Антоновна. Пожалуйста, напишите списочек, я подожду.

— Он… жив?

— Жив, но в плохом состоянии.

— А что он говорит?

— Ничего не говорит. Списочек, пожалуйста.

— Да-да, конечно… — Ирина принялась торопливо писать, а капитан Астахов подошел к окну и стал рассеянно смотреть на улицу.

— Вот! — сказала Ирина, протягивая ему список. Капитан пробежал его глазами, споткнулся взглядом на одном из имен и испытующе уставился на Ирину…

— Что случилось? — Алина перехватила Ирину около директорского кабинета, потащила в конец длинного коридора и втолкнула под громадный фикус в четырехугольной кадке. — Куда это Петюша рванул? Клара говорит, на нем лица не было, а с тобой провели беседу. Значит, это правда? А за что его? Что он сказал?

Вопросы сыпались один за другим, Ирина выхватила последний:

— Что правда? За что… кого?

— Что твоего художника арестовали! За что его? Что говорит опер?

— Моего художника? Арестовали? Какого художника?

— Ну, этого, вашего красавчика… из спикеров. Бородатого! С ума сойти! На него вся библиотека бегала смотреть!

— Сашу Немета арестовали? — Потрясенная Ирина вырвала локоть из цепких рук приятельницы. — Никто мне ничего не говорил! Откуда ты знаешь?

— Да вся библиотека просто жужжит! Еще вчера арестовали!

— Господи, за что?

— Говорят разное. Помнишь убийство того, из мэрии, с картой в руке? Говорят, он причастен.

— Саша причастен к убийству? Что ты несешь!

— А о чем с тобой, интересно, беседовали? Петюша бегает как ошпаренный, орет на всех… Он вообще ваш клуб не любит. А теперь еще и убийство. Тебе этот опер разве не сказал?

— Да в гробу я видала Петюшину любовь! — закричала Ирина. — Про убийство и речи не было! И про Сашу!

— А чего он хотел?

— У Эмилия в подвале нашли человека! В музее…

— Что?! — раскрыла глаза Алина. — Человека? Труп?

— Живой, кажется. Вот он и спрашивал. Они не знают, кто он.

— Ужас! — Алина приложила ладошки к щекам. — А ты при чем?

— У нас была там репетиция в пятницу, и они считают, что он находится там тоже с пятницы.

— А что за человек? Если живой, то в чем проблема? — допытывалась Алина. — Он что, не помнит, как его зовут?

— Живой вроде… — с сомнением повторила Ирина — ей пришло в голову, что капитан Астахов не сказал ей всего — тайна следствия, все такое. Или… Или он ей не доверяет, и она, Ирина, — подозреваемая! Мысль эта окончательно испортила ей настроение. А тут еще папа Карло… Ни за что не поверю, сказала она себе.

— Живой? Так в чем проблема? — допытывалась Алина. — Он что, не помнит, как его зовут?

— Проблема в том, что подвал был заперт, понятно? А ключ висел на стенде, а ключи от входной двери были только у Эмилия. И мы все там крутились, и получается, что, кроме нас, некому было запереть его, поняла? А он молчит!

— Почему?

— Откуда я знаю, почему? — шепотом закричала Ирина. — Опер мне не доложил! Молчит, и все. Может, в обмороке.

— Да не злись ты! Эмилий ушел с вами?

— Мы ушли все вместе и никого не видели. Но этот опер никому не верит, он допросит всех спикеров. Знаешь, какие они? Если взяли след…

— У Петюши точно крыша поедет!

— У меня тоже скоро поедет…

Глава 19. Триумвират рассуждает

— Какой список? — спросил Савелий Зотов. — О чем ты, Коля?

Друзья встретились вечером в привычном месте, «на точке» — в баре «Тутси». Сторонний наблюдатель мог бы заметить, что троица что-то слишком часто стала здесь собираться, и это неспроста. То чуть ли не месяц не было, а то вдруг каждый вечер. На что имелась своя причина. Капитан не спешил домой, так как до сих пор не разговаривал с Ирочкой — дулся за шубу. Федору и Савелию же было интересно, как продвигается следствие. Если честно, то и капитан Астахов зачастил в «Тутси» не только из-за шубы — несмотря на здоровый скептицизм насчет версий «мутного» философа Федора и оторванного от жизни специалиста по бабским книжкам Савелия, их умозрительные озарения стоили если не рассмотрения, то хотя бы критики и осмеяния. Хотя… Хотя, не мог не признаться себе капитан, что-то в них было… даже и названия сразу не подберешь! И частенько били они в десятку.

— В списке клуба семнадцать человек, — весомо повторил капитан.

— Какого клуба?

— Подпольного! Клуб английского языка «Спикеры» при иностранном отделе городской библиотеки. У них еще есть театр, тоже «Спикеры». Артисты! — В последнее слово капитан изрядно вложил яду.

— «Спикеры»? Не слышал, — наморщил лоб Савелий Зотов. — И театр? Тоже на английском? У нас в городе? Подпольный клуб?

— На английском, Савелий, на английском.

— Почему подпольный? Вполне публичный клуб, были объявления по радио, в газетах, — заметил Федор. — Я знаю пару спикеров, нормальные ребята. Знаю завотделом Ирину Антоновну, приятная во всех отношениях женщина. С чего вдруг такой интерес к спикерам? Английским решил заняться?

— Если бы… — загадочно проговорил капитан Астахов. — А подпольный — потому что какой-то сомнительный! Я имею в виду, члены клуба… вот на кой черт им английский? Вполне взрослые люди, даже пенсионерка имеется в наличии. Если нужен язык, идите на курсы, а тут клуб!

— Клуб по интересам, не вижу ничего сомнительного. У нас есть клуб «Кому за тридцать», так там вообще… очень зрелые люди. Прадедушка моего студента Лени Лаптева, например, не пропускает ни одного заседания. Кстати, вы задержали Рому?

— Рому мы задержали. А клуб…

— Задержали Рому? Значит, студент все-таки его нашел?! — перебил Савелий. — Как он его нашел, Федя?

Федор загадочно помолчал, потом сказал:

— Просто, как дважды два четыре. Четыре года назад он оформлял у них зал. Оказалось, что Рому зовут Александр Немет, он художник-оформитель…

— А почему тогда Рома?

— Ты же сам сказал, что кличка, возможно, связана с фамилией, помнишь? Ты был прав, Савелий. Опять прав. Подозреваемый был Романенко по отцу, потом поменял фамилию — взял материну, стал Неметом, а детская кличка осталась — одноклассники, друзья детства помнят его как Рому. Только и всего.

— Я могу продолжать? — спросил капитан. — Или вы еще не все выяснили?

— Ой, извини, Коля! А что он говорит? Этот Рома…

— Он показал, что действительно виделся с Малко десятого августа и толкнул его, потому что тот обещал вернуть долг и не вернул, стал нести какую-то чушь, кроме того, был пьян. Они вместе учились в школе, но не дружили. Малко иногда стрелял по мелочам, объяснял, что все деньги идут на сына.

— А карты?

— Немет не знает, он вообще не играет в карты. И подпольного банка или обменника не держит. Во всяком случае, отрицает.

— Ты ему веришь?

— Веришь, не веришь, — с досадой отозвался капитан. — Это в церкви, Савелий, верят, а у нас факты.

— А если обыск?

— Обыск… все такие грамотные! Обыск ничего не дал, Савелий. Но это ни о чем еще не говорит.

— Они вышли из «Совы» вместе, что было дальше? — спросил Федор.

— Прошли два квартала до театра, и Рома-Немет, по его словам, двинулся вниз по Пятницкой, а Малко остался ловить такси. Было примерно одиннадцать пятнадцать. Никто к ним не подходил, на улице были прохожие, но не много, вечер был прохладный, светили звезды.

— Звезды? — с недоумением повторил Савелий. — И что?

— И ничего. Рома-Немет сказал, что светили звезды. Ему, как художнику, бросились в глаза звезды, понятно? Еще вопросы?

— А что вообще за фигура этот Рома-Немет?

Капитан пожал плечами.

— Здоровый лось, с бородой, как вы уже знаете, не женат, живет в собственном доме, с матерью, неплохо зарабатывает. Но, как вы сами понимаете, деньги не бывают лишними. Это я к тому, что, может, играет или одалживает под проценты. Тут интересно другое… — Он сделал загадочную паузу.

— Что?

— Александр Немет — член клуба «Спикеры»!

Впечатлительный Савелий ахнул:

— Не может быть!

— Ну и что? — спросил Федор. — О чем это говорит?

— А то. Играет у них папу Карло. Вот и получается, что он подозреваемый номер один. И с Малко засветился, и с клубом.

— А клуб при чем? — спросил Савелий. — Малко тоже член клуба?

— Малко не член клуба, а папа Карло — член. А клуб при том, что они проводят свои сборища… пардон, репетиции в губернской канцелярии. Все знают губернскую канцелярию?

— В губернской канцелярии? — с недоумением повторил Савелий. — В какой губернской канцелярии? При чем тут губернская канцелярия?

— Каким боком здесь канцелярия и Малко? — поддержал Савелия Федор. — И спикеры?

— Таким. Вчера еще кое-что случилось…

— Еще убийство?

— Если бы… с убийством все ясно — убили и убили. С убийством хоть какая-то определенность. Нет, тут другое. Как говорит наш философ: «Зачем так сложно?» А также налицо большая подготовительная работа.

— Коля, что случилось? — воскликнул Савелий. — Где? Неужели… в канцелярии?

— Именно!

— Там, где отдел старых документов исторического музея? — уточнил Федор.

— Он самый. Там работает странная личность по имени Эмилий Иванович Тагей.

— Эмилий Иванович? — с недоумением переспросил Савелий.

— Эмилий Иванович, — с удовольствием повторил капитан. — Этот Эмилий Иванович знаком с клубом «Спикеры»… Опять спикеры, заметили? Всюду спикеры! Так и лезут. Так вот, не только знаком, но и разрешил им репетировать в губернской канцелярии. Они ставят пьесу на английском языке про Буратино, а читатели жалуются. Вот они и попросились к Эмилию. Вернее, попросилась руководитель клуба Ирина Антоновна, она же заведует иностранным отделом — знакомая нашего Федора. Знакомства у него… доложу я вам! Какие-то сомнительные всю дорогу. Они провели там две репетиции, последняя была в пятницу. Кстати, Рома-Немет играет папу Карло, помните? Вездесущий Рома-Немет тоже был на репетиции.

— И что?

Савелий и Федор с недоумением смотрели на капитана.

— А то, что сегодня утром в подвале канцелярии нашли человека, который был заперт там предположительно с вечера пятницы, то есть после репетиции спикеров. Или во время.

— Убитый?! — вскрикнул Савелий.

— Живой пока, но толку от него мало — он двинулся мозгами, пока сидел там.

— Двинулся мозгами? А как он туда…

— Мы не знаем, Савелий! Я же говорю! Мы не знаем, кто он, мы не знаем, как он туда попал, мы не знаем, зачем понадобилось сажать его в подвал. Но мы знаем, что в пятницу там были спикеры, что Рома-Немет, который засветился с Малко, — член клуба и тоже был там в пятницу, играл папу Карло. Репетиция закончилась около девяти, и все… повторяю, все ушли. Эмилий Тагей запер дверь и ушел вместе со всеми. Ключ от подвала висит на стенде около входной двери — бери кто хочет. Объект не под охраной. Внутри канцелярии висит, Савелий. Ключ! Внутри, а не снаружи.

— Каким образом его нашли? — спросил Федор, подавив ухмылку.

— Нашла его собака Тяпа, принадлежащая Эмилию Тагею. Она скребла дверь в подвал и лаяла. Тагей решил, что там крыса или крот, отпер дверь и увидел человека. Тот сидел на полу, закрыв лицо руками, раскачивался и выл.

Савелий снова охнул.

— Мы нашли еще кое-что. В щербине в стене — там кирпичная кладка — лежал магнитофон с любопытной записью…

— С какой? — спросил Савелий.

Капитан достал из кармана крошечный блестящий аппаратик, положил на стол, щелкнул кнопкой. Они услышали шорох, напоминающий шарканье шагов, все ближе и ближе, и вдруг раздался пронзительный женский вопль! Савелий отшатнулся.

— И так несколько часов подряд в кромешных потемках. — Капитан выключил магнитофон и спрятал его в карман. — Не удивительно, что он слетел с катушек.

— Господи! Что это? — пролепетал Савелий.

— А что говорится в твоих книжках?

— Не припомню… Но это же… зачем? Я ничего не понимаю! Коля!

— Мне тоже не совсем ясно, — признался капитан. — Что скажет наш философ?

— Он скажет: а вот и третий. Сложно, трудоемко, опасно для исполнителя. И снова вопрос: зачем так сложно? И снова символ…

— Какой символ?

— Магнитофонная запись. Джокер, стрела, подвал и магнитофонная запись — это символы.

— Значит, эти убийства связаны?

— Значит, связаны. То есть я бы сказал, что, пожалуй, связаны. И за очень короткое время. В ночь с десятого на одиннадцатое августа — Малко; с двенадцатого на тринадцатое — Бурый; пятнадцатого — неизвестный в подвале. Всего пять дней! Конечно, связаны! И очень большая подготовительная работа.

— А личность человека из подвала установлена? — спросил Савелий.

— Личность человека из подвала не установлена, при нем не было ни документов, ни мобильника… ничего. Сейчас с ним работают психиатры, но вряд ли, уж очень он плохой. — Коля передернул плечами.

— Бедный человек! Никто не заслуживает такого конца.

— Он еще жив, — заметил Федор.

— Разве это жизнь? — сказал капитан. — По мне, так лучше уж сразу… — Он не закончил фразы. — Кстати, неподалеку от канцелярии нашли золотые мужские часы, возможно принадлежавшие жертве. Сейчас на экспертизе.

— Но если в пятницу там были спикеры, — вспомнил Савелий, — то должны же они были хоть что-то заметить! А может, это они… его?

— Групповуха, ты хочешь сказать? Семнадцать человек неизвестно за каким расшибеном схватили неизвестного человека и запихнули в подвал, а Тагей дал им ключ? Кстати, на ключе только его отпечатки.

— Это ни о чем не говорит, — заметил Федор. — Он открыл дверь в подвал.

— Да знаю я!

— Может, жертва тоже член клуба? — предположил Савелий. — Нужно проверить всех! Весь список. И если кого-нибудь нет, в смысле, исчез, то… А заявлений о пропаже никто не подавал? Или устроить опознание!

— Заявлений о пропаже не было, — сказал капитан. — Я даже не уверен, что он из нашего города.

— Насчет проверки спикеров мысль интересная, Савелий, — похвалил Федор. — Кстати, туда можно подъехать? К канцелярии, я имею в виду. Каким-то образом его доставили… Или снова электрошокер?

— Он самый. В основание затылка.

— А что говорит Рома-Немет? Насколько я понимаю, он задержан?

— Правильно понимаешь. Рома-Немет все отрицает. Но согласитесь: Малко, теперь этот, из подвала… Вообще, английский клуб, спикеры, сборища… как-то сомнительно это все. В библиотеку ходят все, двери открыты, заходи кто хочет. Идеальное место для всякой фигни. Лучшего места не придумаешь.

— Библиотека — публичное место, а кроме того, на входе сидит охранник и пропускает только по читательским билетам. Ты давно был в библиотеке? О какой фигне идет речь? О террористах? Грабителях? Подпольном казино? Тараканьих бегах? В корне не согласен.

— Может, проголосуем? — иронически предложил капитан. — Савелий?

— Я не знаю… не думаю! Библиотека… это светоч! Там и так читателей все меньше и меньше, все бросаются в глаза. Пенсионеры в основном.

— Точно! Бомбу не пронесешь, — поддакнул Федор.

— Остряки-самоучки, — сказал капитан. — Светоч, пенсионеры… А я в библиотеке не был со школы, потому что жизнь собачья, какая, к черту, библиотека! Пожрать не успеваю. Но, согласитесь, красивый расклад получается! Малко, Рома-Немет, спикеры, канцелярия и жертва из подвала! Чувствуете?

— Стечение обстоятельств, — сказал Федор. — Ни одной солидной улики.

Они немного помолчали, и Савелий сказал:

— Ни одной солидной улики! Разве так бывает? Хоть что-то… три странных случая, он же человек, он должен оставлять следы! Он же не дух! Всего пять дней! Концентрация сумасшедшая и…

— Концентрация? — переспросил капитан.

— Савелий имеет в виду, что убийце нужно было все организовать за очень короткое время, то есть он бегал туда-сюда, торопился, толкался и не мог не попасться под ноги большому количеству людей. То есть необходимо искать свидетелей. Да, Савелий?

— Ну… да.

— Понял, — кивнул капитан. — Работаем, Савелий. Работаем. Днем и ночью на посту. Так что расслабься и не бери в голову, а еще держись подальше от подвалов, и все будет о’кей. А теперь наконец предлагаю снять стресс! Промочить горло, как говорят пираты из книжек этого… — Он пошевелил пальцами. — Про юнгу! Читал в юности.

— Стивенсона! — подсказал Савелий.

— Возможно, — ответил капитан, и они промочили горло.

— А этот Рома-Немет… он мог вернуться после репетиции, а перед этим снять слепки с ключей, — не успокаивался Савелий.

— Снять слепки он мог. Любой из них мог, вся гоп-компания… то есть весь клуб — ключи висят на виду, а насчет вернуться… По его словам, они отправились в мастерскую рисовать декорации и пробыли там до половины первого, потом проводили домой лису Алису, то есть Татьяну Соболеву, которая играет лису Алису, постояли около ее дома, сговариваясь пойти на другой день, в субботу, на Магистерское озеро. Разошлись окончательно в начале второго.

— Они были на озере?

— Были. Все, кроме Ирины. Так что у Ромы-Немета есть алиби… почти.

— То, что он знаком с Малко, подрался с ним, был в канцелярии в пятницу… это выглядит очень подозрительно!

— Это действительно выглядит подозрительно, но в жизни всякое бывает, друг мой Савелий, — сказал Федор. — А где он был во время убийства Бурого?

— Дома, один. Мать в отъезде.

— Плохо. Я бы поговорил со всеми спикерами, спросил насчет машины. Возможно, она стояла в кустах, возможно, они слышали шум мотора… как-то так. Насколько я помню, к канцелярии можно проехать со стороны реки. Машине незачем ехать вечером в парк, если только на ней не привезли жертву.

— Ежу понятно.

— А этот Эмилий, ему же легче всех с подвалом, — заметил Савелий.

— Вот насчет Эмилия я тебе скажу так, Савелий: ему алиби не нужно.

— Почему?

— По кочану. Не нужно, и все. Тем более алиби у него все равно нет — он живет один.

Федор хмыкнул.

— Послушайте, я вот что подумал… — запинаясь, начал Савелий. — Я подумал…

— Не томи, Савелий, излагай. Ну?

— Я подумал вот что… Во многих криминальных романах убийцы-маньяки выдумывают всякие головоломные убийства, вроде как тягаются с полицией — мол, я умнее, не поймаете, я вам всем покажу! Авторские убийства, так сказать, для души, а не ради выгоды. То есть я хочу сказать, эти убийства не связаны, не мотивированы, и жертвы — случайные люди. Понимаете?

— Это в криминальных романах и сериалах, Савелий, для развлечения читателей и коммерции, а в жизни, как правило, присутствует мотив, — назидательно произнес Федор. — Убивать без мотива, ради любви к искусству, трудоемко и накладно. Немотивированные убийства, конечно, случаются — под действием наркотиков, алкоголя, в драке; опять-таки маньяки… Но я не представляю себе, чтобы убийца-маньяк хладнокровно, с учетом всех деталей, не оставляя следов, совершал абсолютно немотивированные убийства по заранее разработанному плану. И никакого сексуального насилия, никаких следов. Не представляю. Это не маньяк, это мастер! Художник. Или мститель. А посему мотив есть, просто нам он пока неизвестен. Хотя… — Федор поднял указательный палец. — Хотя допускаю, что в предположении Савелия есть рациональное зерно. Жизнь, знаете ли, часто удивляет своим креативом и преподносит те еще сюрпризы.

— То есть вы считаете, что художества будут продолжаться? — подвел итог капитан и посмотрел на Савелия. Тот ответил ему скорбным кивком. Капитан перевел взгляд на Федора. Федор был строг и печален.

— Идите к черту! — в сердцах воскликнул капитан Астахов и потянулся за бутылкой. — Оба.

— Я бы выяснил, где были проданы найденные часы, — сказал Федор. — Возможно, его запомнили или он расплатился карточкой.

— Если он покупал их здесь… — пробормотал Савелий.

— Выясняем, сами не дураки. Может, хватит? Савелий, скажи тост! Только без философии — четко и ясно. И промочим горло.

— За все хорошее! — недолго думая, брякнул Савелий. Капитан одобрительно показал большой палец, и они выпили.

Глава 20. Здравствуй, грусть

Они сидели в парке, в кустах, на скамейках, сдвинутых вместе предприимчивыми тинейджерами или алкашами. После рабочего дня, прибежавшие по сигналу тревоги. Клуб «Спикеры».

Лиса Алиса, кот Базилио, «Тилипаха» Тортила, Буратинка, Дуремар, Арлекин, Эмилий Иванович и Тяпа…

Не пришли две куклы, не пришел Костя Фото-Мэтр, не пришел печальный Пьеро, не пришел Карабас-Барабас…

Не пришла Мальвина: позвонила вся в слезах — мама заперла и не пускает. С опозданием прибежал художник по свету Кирюша — Свет очей…

Ирина сидела молча, вздыхала после выволочки от директора за… за все! А ведь он говорил, он предупреждал, он призывал… Журнальчики, понимаешь, сомнительные, летят как на мед всякие… богема! Клуб «Спикеры»… надо же! Одни проблемы и головная боль.

Сегодня вернулись мама и Глебушка, она встретила их на вокзале. Глебушка побудет пока у мамы, до первого сентября, а потом Ирина заберет его домой. Начнется школа, и жизнь войдет в свою колею…

Друзья познаются в беде, говорят. Клуб «Спикеры» явился в полном составе… Почти в полном, увы. Стон и плач стояли в поредевших рядах спикеров. Клуб «Спикеры» на глазах превращался в тонущий «Титаник».

— Брехня! Не верю! — сказала Буратинка. — Папа Карло не мог никого замочить!

— Не верю! — воскликнула лиса Алиса.

— Муть! — поддержал ее кот Базилио. — Херня! Не верю.

«Не верю» звучало как клятва. Не верю! Наш папа Карло не мог!

— Тень на всех нас, — сказал Пьеро. — Вот что есть паршиво.

— Виноват, не виноват… Раз схватили, не выпустят! Им нужна раскрываемость.

— Нужно пойти и сказать!

— Мы пойдем и скажем!

— Наймем адвоката! Вот у нас один из табора…

— На какие шиши? Знаешь, сколько они гребут?

— Кто тебя слушать будет?

— Ириша, а тебя не прикроют?

Ирина пожала плечами и только вздохнула. Отдел не прикроют, а вот она может остаться без работы.

— А что за человек был в подвале? Эмилий, что уже известно?

— Не знаю, сегодня они приходили снова, обыскивали подвал, искали следы воска на ключе… Я думаю, они будут говорить со всеми, кто там был.

— А папа Карло при чем?

— К подвалу ни при чем, а тот убитый из мэрии вроде как его знакомый.

— Ну и что? Как на него вышли?

— Никто ничего толком не знает! — воскликнула лиса Алиса. — Соседка рассказывала, что у нас действует секта изуверов-наркоманов, которая устраивает оргии и убийства. Между прочим, страшная дура…

— Кажись, это мы, господа! — сказал кот Базилио. — Влипли. Чует мое сердце… Называется «мифотворчество». Народный креатив. Секта любителей английского языка — изуверов, погоняло «Спикеры».

— Шат ап! И без тебя тошно!

— И премьера накрылась медным тазом.

— Какая премьера без папы Карло…

— Уже не до премьеры.

Они вздрогнули и замолчали — кто-то ломился сквозь кусты. На сцену вывалился взмыленный Карабас-Барабас.

— Ну, вы и шифруетесь, братва! Если бы не орали на весь парк, шиш нашел бы!

— Карабасик!

— А мы уже думали, ты обломал тягу!

— Не дождетесь, — сказал Карабас-Барабас, падая на скамейку. — Бежал всю дорогу, час пик, ни одной тачки! Что новенького? Кого взяли, кроме папы? С кем уже говорили?

— Со мной, — откликнулась Ирина. — Но про папу Карло не спрашивали. Они нашли у Эмочки в подвале человека, а мы там были на репетиции, вот они и спросили, кого я там видела, в смысле, чужих.

— Чего?! Какого человека?

— В подвале у Эмочки нашли неизвестного человека!

— Мертвого?

— Живого, но невменяемого, — сказал Эмилий Иванович. — Он ничего не говорит.

— Как это?

— Ну, он, видимо, испугался, ничего не говорит, раскачивается и воет. Они считают, он сидел там с пятницы.

— Воет? А что за человек?

— Они не знают, — ответил Эмилий Иванович, чувствующий себя препаршиво. — У него не было ни документов, ни телефона. Понимаете, я не мог не сказать, в смысле, про репетиции. Они спросили, кто еще был, и я… — Он замолчал, расстроенный.

— Не парься, Эмилий, ты правильно сделал. Они все равно узнали бы. Тут все чисто, если это ничем тебе не грозит, то лучше не врать. Были и были, все на глазах, до двух ночи. То есть в мастерской почти до двух.

— А как он туда попал?

— Понятия не имею! Ключ висит на стенде, я никогда его и в руках не держал… Я думаю, они допросят всех спикеров.

— Допросят, будь спок. Что будем говорить, уважаемые леди и сэры?

— Да мы же ничего не знаем!

— Скажем, что папа Карло не убийца! И не изувер-наркоман! Все как один пойдем и скажем.

— Значит, они арестовали папу Карло из-за убитого типа из мэрии, а потом нашли человека в подвале канцелярии, вышли на спикеров и…

— И папаша засветился опять.

— Мы все засветились. Любой из нас мог сделать слепок с ключа и затащить его в подвал!

— На хрен? А мотив?

— Эмилий, а что, кроме нас, у тебя там никого не было? Если брали ключ, должны быть отпечатки пальцев!

— Ага, жди! Сейчас про эти отпечатки только идиот не знает!

— Отпечатки есть, мои.

— Значит, ключ протерли. А может, он вышел из подземного хода?

— Нет, там дальше забитая дверь, оперативники проверили. Оттуда он не мог, — сказал Эмилий Иванович.

— А зачем сажать человека в подвал?

— А что, сразу в расход?

— Нет, я имею в виду, с какой целью?

— С воспитательной. Не убил же.

— Эмилий, а ты ничего не видел? Ничего подозрительного? Просто так, пришел человек с улицы, посадил другого человека в подвал на твоем рабочем месте… Как, кстати, он его доставил?

— Не видел, — виновато сказал Эмилий Иванович.

— Кто помнит, когда мы ушли в пятницу?

— Около девяти. Значит, он пришел после девяти.

— В субботу мы были на Магистерском озере…

— При чем тут мы?

— Я ставлю себя на место следака. Мы ушли из канцелярии около девяти и дунули в мастерскую папы Карло, потом провожали Алису и разошлись около двух. До утра вполне могло хватить времени на подвал.

— Что ты мелешь? Это тебе не шуточки!

Лиса Алиса и Эмилий Иванович переглянулись, и девушка вдруг выпалила:

— Нет! После двух там никого не было! Его посадили в подвал до двух. Когда мы все были у папы Карло.

— Ты что, ясновидящая? — спросил Карабас-Барабас. — Откуда дровишки?

— Мы там были… после двух.

— Где? И кто это «вы»?

— Эмилий Иванович и я! Мы сидели на крыльце, пили кофе и разговаривали.

Спикеры переглянулись.

— Ты и Эмилий?!

— Я и Эмилий Иванович. А что? Правда, Эмилий Иванович?

Побагровевший Эмилий Иванович кивнул, чувствуя смущение и гордость. Он поймал взгляд Ирины, она улыбнулась. Теперь я понимаю, сказал ее взгляд, теперь я все понимаю…

— Пили кофе? Ночью? Вы что, открывали дверь?

— Ну да! Объект не под охраной, взяли и открыли. Запросто. Эмилий Иванович сварил кофе, достал сухарики. Ночью всегда хочется кушать. Там, кстати, около крыльца фонарь перегорел, пришлось открыть дверь и включить свет в прихожей.

— Фонарь горел, когда мы уходили!

— Ты точно помнишь?

— Точно! Такой готический, в старинном стиле. Горел!

— Горел, не горел… И долго вы там сидели?

Виновники торжества снова переглянулись, и лиса Алиса сказала:

— До утра.

— До утра?!

— До самого утра? И все время пили кофе?

— Именно! Представь себе, до самого утра сидели и пили кофе. Пока не рассвело и не появились собачники.

Спикеры долгую минуту переваривали информацию. Наконец кот Базилио сказал:

— Значит, его засунули в подвал между девятью и двумя ночи, а фонарь разбили… до того. Пять часов… многовато. Но одно хорошо — у нас коллективное алиби, мы все были на глазах друг у дружки. На том и будем стоять.

— Кроме тебя, ты свалил домой!

— Вот только не надо инсинуаций! Меня видели соседи.

— Зачем нам алиби?

— На всякий случай. Никогда не помешает запастись хорошим алиби, — заметил Дуремар.

— А вы там не замерзли, на крыльце? — ехидно спросил кот Базилио. — Или потребляли не только кофий?

— Не скажем! — хихикнула лиса Алиса. — Не твое кошачье дело!

— Значит, когда вы там рассиживали, он уже был в подвале?

— Мы не все время сидели.

— Все интереснее и интереснее! А что вы еще делали?

— Гуляли по парку, смотрели на реку…

— И никого не видели?

— Ни души! Там никого не было.

— Если окажется, что тип из подвала — одноклассник папы Карло… тогда уж и не знаю! — заметил Дуремар задумчиво.

— Да, так засветиться надо уметь. — Кот Базилио почесал в затылке.

— Шуточки в строю! — рявкнул Карабас-Барабас.

Они еще долго обсуждали последние события, шумели, строили догадки и выдвигали версии.

Ирина извинилась и ушла первой — дома ее ждали мама и Глебушка. Она чувствовала себя выпотрошенной заживо. Родительский дом — тихая гавань, они посидят за столом, Глебушка расскажет, как он купался в море, мама — о каждом завтраке, обеде и ужине, о каждом бутичке с сувенирами; она, Ирина, рассмотрит подарки, поахает, повосхищается. Потом душ — и спать, спать, спать! Она останется в городе…

Она позвонила. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Татьяна Сергеевна, вперила в дочь взгляд великого инквизитора и спросила страшным голосом:

— Ира, что у вас произошло? Мне позвонила Зоя Семеновна и рассказала! Убийство, наркотики, аресты! Во что ты вляпалась?

Ирина вошла в прихожую, присела на край тумбы и закрыла глаза…

Глава 21. Казенный дом

Я спасу их тела

От соблазна и зла,

От греха я очищу их души…

Роман Минаев. Инквизитор

Федор Алексеев скромно примостился сбоку, а капитан Астахов — за письменным столом, где царил идеальный порядок, то есть было попросту пусто. Если не считать крошечного диктофона. Лицо у капитана было строгое. Сторонний наблюдатель вполне мог сделать вывод, что Николай Астахов исключительно упорядоченный человек. Сторонний, но не Федор Алексеев, на глазах которого несколько минут назад капитан, не глядя, сгреб в ящик стола кучу разношерстных бумажек. В коридоре перед кабинетом жужжала компания спикеров, вызванных на беседу.

Рома-Немет, Александр Немет, он же таинственный Рома, сидел перед капитаном Астаховым. Это был красивый парень с бородой и косичкой, завязанной кожаным шнурком, спокойный, немного сонный — возможно, защитная реакция, подумал Федор, находящийся здесь как психолог и философ, а также из любопытства. Его не обманул сонный вид подозреваемого — Федор видел, что художник прислушивается к голосам из коридора. Философа давно интересовала тема коллективизма в небольших полузакрытых обществах, к которым он отнес клуб «Спикеры». Иными словами, чувство локтя, а еще проще — как далеко они готовы зайти, защищая своих. Пятнадцать минут назад он прошел мимо разношерстной группы спикеров, напоминающих потревоженный улей. Они говорили все разом, то шепотом, то срываясь на крик и тут же шикая на сорвавшегося, жестами призывая друг дружку к молчанию и осторожности — в таком месте у стен есть уши. Федор кивнул Ирине Антоновне, она привстала, словно хотела о чем-то попросить, а может, просто обрадовалась, что увидела знакомое лицо. Страха и неуверенности в них он не почувствовал — спикеры были возбуждены, вскакивали, перебивали друг дружку, склонялись головами и воспринимали происходящее, как ему показалось, скорее как игру и приключение. Среди них Федор обратил внимание на пожилую даму с озабоченным лицом и решил, что это чья-нибудь мама. Как оказалось впоследствии, он ошибся — дама была полноправным спикером и играла в пьесе черепаху Тортилу. Были тут также взволнованная девочка, по-видимому, школьница, и тощая носатая девушка в длинной цветастой юбке, с монистами, и еще одна — красавица с косой…

— Александр Дмитриевич, расскажите о ваших отношениях с Малко, — начал капитан Астахов.

Рома-Немет подумал и степенно сказал:

— Ну, какие отношения, я же говорил. Мы учились в одной школе. В разных классах. Он был постарше на несколько лет. После школы мы иногда пересекались, но не дружили.

— Расскажите, что произошло десятого августа в ночном клубе «Белая сова».

— Ничего не произошло. Я зашел увидеться с Малко, он обещал вернуть долг, но начал вилять, нести всякую чушь…

Капитан долгую минуту сверлил подозреваемого испытующим взглядом, потом спросил:

— Зачем вы ударили Малко?

— Я его не ударил, я усадил его на стул. Он был пьян, распустил руки, и я оторвал его от себя и усадил. Он должен мне уже два года и не отдает.

— Много?

— Пятьсот зеленых. Он многим должен.

— Что он был за человек?

Рома-Немет пожал плечами.

— Дрянь человек, хотя о мертвых так нельзя… Его не любили, насколько мне известно, и друзей у него не было. Были какие-то истории в юности, чуть ли не грабеж киоска… точно не знаю. Мелкий человек.

— Зачем же вы одолжили ему деньги?

— Сдуру. Он попал под настроение. Ныл, что нужно на лечение сына, чуть не плакал, я и дал. Как раз закончил проект, деньги были.

— Что вам известно о человеке из подвала?

— Ничего. Вы уже спрашивали.

— Когда вы уходили из канцелярии в пятницу вечером, вы не видели там машину? — спросил Федор. — Постарайтесь вспомнить, это важно. К дому можно подъехать со стороны реки, там есть заасфальтированный пятачок-парковка, работники музея ставят на ней машины. Знаете?

— Кажется, знаю. — Рома-Немет повернулся к Федору. — Там стояла какая-то машина, но за кустами не было видно. Хотя… — Он на миг задумался. — Хотя я не уверен. Может, это было раньше, когда мы собрались на репетицию в первый раз.

— Какая машина?

— Большая, скорее всего, внедорожник. Возможно, черная или синяя. Или серая. Я не обратил особого внимания. Нет, все-таки черная.

— Понятно. А как вы попали в клуб «Спикеры»? Кто вас пригласил?

— Я сам себя пригласил. Попал случайно, пришел посмотреть журналы, у них много журналов по графике и дизайну. А они как раз обсуждали название, страшно кричали… — он ухмыльнулся, — и я предложил «Спикеры».

— Если вам так нужен английский язык, можно нанять репетитора или пойти на курсы, — заметил капитан.

— Вы хотите сказать, что в клубе английский не выучишь? Согласен. Но тут не только язык, тут еще и общение. Мне интересно.

— Вам известно имя Бурый Виктор Алексеевич?

— Никогда не слышал о таком.

— Вы увлекаетесь стрельбой из лука?

— Стрельбой из лука? — удивился Рома-Немет. — Не увлекаюсь. Когда-то стрелял в тире, лет десять назад, из мелкашки.

— Знаете тир около базара?

— Понятия не имею.

— Вы играете в карты?

— Играю иногда с друзьями, но без фанатизма, на мелкие суммы.

— С Малко играли?

— Никогда. Я бы никогда не сел с ним играть, у него на лбу было написано, что он шулер.

— Нам известно, что из «Белой совы» вы с Малко ушли вместе… — начал Федор.

— Мы тут же расстались! Я уже говорил.

— Да, я читал протокол. Я хочу спросить о другом. Вы кого-нибудь видели поблизости? Кого-то, кто стоял около выхода, на улице, привлек ваше внимание, шел за вами. Чей взгляд вы поймали… Постарайтесь вспомнить.

Рома-Немет задумался. Потом сказал:

— Не помню. По-моему, никого не было.

— Вы знаете, где хранился ключ от подвала?

— Я видел какие-то ключи на стенде в канцелярии, за входной дверью, но особенно не присматривался. Послушайте… — Он запнулся. — Мне кажется, я видел черный джип «Чероки» на парковке около «Белой совы». Когда мы пошли к площади, он поехал за нами. Машин было немного, и я заметил. А в пятницу, когда мы уходили, около канцелярии стояла похожая машина… Точно, в пятницу! Большая, возможно, джип. Номера не было видно, — добавил он.

— Модель старая, новая?

— Ну… новая, пожалуй. Не больше двух-трех лет, я думаю.

— А в зале «Совы» вы никого не заметили? Знаете, как бывает: встретились с кем-то глазами, что-то привлекло ваше внимание — движение, жест…

Рома-Немет задумался. Потом произнес неуверенно:

— Кажется, был человек, который прошел мимо столика, когда мы разговаривали.

— Почему вы обратили на него внимание? У него были какие-то особые приметы?

— Почему? Понимаете, народ там нетрезвый, какие-то личности шатались по залу, подходили к столикам поздороваться с друзьями, хлопнуть по плечу, все гоготали и орали, словом, балаган. А этот человек был трезв, шел целеустремленно. А приметы… даже не знаю. — Он снова задумался. — Он как-то выделялся, он был не такой, как остальные. Он был как сжатая пружина, понимаете?

Федор кивнул. Капитан ухмыльнулся, считая «философские» подходы Федора оторванными от реальности.

— Он был чужой там! Понимаете, чужой. Именно! Его чужеродность бросалась в глаза. Мы на миг сцепились взглядами, и я отвел глаза — что-то было в нем такое… не знаю. Народ пришел развлекаться, а этот пришел по делу.

— Вы тоже пришли по делу, — не удержался капитан.

— Ну да, я тоже…

— Как он выглядел?

— Высокий, накачанный… там было полутемно, я видел его какую-то долю секунды, в профиль. Темноволосый, резкие черты, крупный нос…

— Изобразить сможете?

— Смогу.

— Вы были знакомы раньше с Эмилием Ивановичем Тагеем? — спросил капитан.

— С Эмилием? Я не знал, что он Тагей. Я познакомился с ним около двух недель назад, когда мы пришли на репетицию.

— Что вы о нем думаете?

— Что думаю? Порядочный, домашний, безобидный человек. Был под каблуком у мамы… Ирина Антоновна рассказывала. Теперь свободен, в поисках нового каблука.

Федор не удержался от улыбки…

— Ну что? — спросил капитан Астахов Федора Алексеева, когда задержанного увели.

— Кое-что… возможно. — Федор рассматривал карандашный рисунок человека из «Совы», который Рома-Немет набросал несколькими размашистыми штрихами. — Черный джип и чужойсреди своих. Надо бы поспрошать официантов насчет этого человека. Чужой — это образ, особая примета. Хищник.

— Чужой, хищник, образ… Да там все чужие!

— Нет, Коля. Не согласен. Чужой — это очень точно и емко. Народ там расслаблен, а этот пришел по делу. Лучше не скажешь. Вкупе с черным джипом, который был около «Совы» и, возможно, около губернской канцелярии, это что-то. Свидетельница, чьи окна находятся над троллейбусной остановкой, где нашли Малко, показала, что там стояла большая темная машина. Машины на троллейбусной остановке обычно не стоят. Это значит, что он остановился на короткое время, причем зачем-то именно на остановке, хотя мог остановиться перед остановкой или за остановкой. Но он остановился именно около скамейки на остановке, чтобы вытащить из машины Малко. Немет и Малко вышли из «Совы» в одиннадцать с минутами. Смерть Малко наступила между часом ночи и двумя. Напрашивается два вопроса: где он был около двух часов? И с кем? Я бы пробил по базе ГАИ все внедорожники «Чероки» в возрасте до пяти лет. Это первое. Второе. Нужно проверить все платные городские стоянки — машина дорогая, бросать где попало он ее не будет. Можно прочесать гостиницы… мало ли. У нас есть личность этого… чужого, — Федор помахал в воздухе рисунком Ромы-Немета. — Чужой! Предлагаю именовать его отныне Чужим. Как, капитан?

— Иголка в стогу сена, — буркнул капитан, однако возражать не стал.

— Значит, консенсус, — удовлетворенно сказал Федор. — Пошли дальше. Он следил за канцелярией, он знал, когда приходит и уходит Эмилий. Он знал, что объект не под охраной. И еще одно: он знал про подвал. Откуда?

— Про подвал знает куча народу, — возразил капитан. — Тоже мне тайна. Археологи, спелеологи, историки… полгорода знает про подземный ход.

— Верно. Но есть еще кое-что. Местные гиды рассказывают про подземный ход туристам.

— Ты хочешь сказать, что убийца — турист? — удивился капитан.

— Нет, я хочу сказать, что он, убивая время, мог купить экскурсию по городу… как-то так. То есть он не из нашего города. Хотя, если он провернул все это за пять дней, времени на экскурсии у него не было. В таком случае вполне может статься, что он наш земляк.

Капитан только рукой махнул. Они помолчали.

— Что с Неметом? Нужно отпускать.

— Подержим до упора. Не спешишь? Заслушаем группу поддержки.

— Всех вместе?

— Конечно, всех вместе, — подтвердил капитан. — Или ты хочешь сидеть здесь до завтра? Во-первых, посмотришь на них в коллективе, так сказать, во-вторых, дадим им выговориться. Судя по тому, как они себя ведут, они скажут много интересного. Разделим их на две части, одну слушаешь ты, другую я. И включаем магнитофон. Поехали!

Но капитан Астахов ошибся. Спикеры галдели только в коридоре. В кабинете они все разом замолчали.

— Капитан Астахов, — представился Коля. — Психолог господин Алексеев. Адвокат не нужен?

Спикеры молчали, как будто воды в рот набрали. Переводили взгляды с капитана на Федора.

— Не нужен, — наконец сказала Ирина Антоновна. — Добрый день… — Она покосилась на Федора — тот улыбнулся и сказал:

— Добрый день. У нас к вам несколько вопросов, надеемся на вашу наблюдательность…

— Кто был на репетиции в пятницу? — взял быка за рога капитан, не одобряя заходов издалека. — Ну-с, кто начнет первым? Когда собрались, когда ушли, куда пошли потом.

Спикеры переглянулись.

— У нас официальное заявление! — заявила красавица с косой, поднимаясь со стула.

— Татьяна Соболева, кажется? — Капитан заглянул в свои записи.

— Да. Будете слушать заявление?

— Официальное? — не удержался капитан. — Давайте.

— Во-первых, папа Карло ни в чем не виновен!

— То есть Александр Немет. А во-вторых?

— А во-вторых, у нас всех алиби на ночь с пятницы на субботу. Простая логика и математический расчет.

— Интересно послушать. А именно?

— А именно — до двух ночи мы были вместе, писали задники в мастерской папы Карло, потом ребята проводили меня домой и разошлись. То есть до двух никто из нас не мог посадить жертву в подвал, а после двух тоже никто не мог, потому что мы сидели на крыльце канцелярии до утра.

— Все сидели?

— Нет, — она слегка порозовела, — Эмилий Иванович и я. Пили кофе и заходили внутрь греться, хотя там было холоднее, чем снаружи. Мы никого не видели. Это значит, что его привели или привезли в подвал до двух. В смысле, до нашего прихода.

— Вас же проводили домой, — напомнил капитан.

— Ну да, проводили, а потом я вышла, и мы пошли погулять. А потом мы пили кофе…

— То есть после того, как вас проводили домой, вы встретились с Тагеем Эмилием Ивановичем, заведующим отделом старых документов, и пошли с ним в канцелярию? Так? С какой целью?

Федор кашлянул.

— Ну, особой цели у нас не было, — ответила девушка, не смутившись. — Просто гуляли, зашли в парк, ночь была не очень теплая, и я сказала… Я сказала, что неплохо бы выпить кофейку. Мы пошли в канцелярию, и Эмилий Иванович сварил кофе.

— Значит, вы предполагаете, что, когда вы пили кофе, этот человек уже находился в подвале? — спросил Федор. — Но ведь вы пошли туда не сразу, и за это время…

— Как, по-вашему, сколько нужно времени, чтобы разбить фонарь, открыть отмычкой дверь, выгрузить человека из машины, внести или ввести… возможно, он был или пьян, или под действием наркотиков, открыть дверь в подвал, затащить его туда, закрыть дверь подвала, а затем входную? — спросила она, иронически глядя на Федора. — Вот и считайте! Мы провели следственный эксперимент и получили результат: около тридцати-сорока минут! Тем более преступник не торопился, так как знал, что никто в канцелярию не придет. Кроме того, он прекрасно знал, что сигнализация не работает.

— Почему вы думаете, что он разбил фонарь?

— Потому что фонарь горел, когда мы уходили. А когда пришли с Эмилием Ивановичем, он уже не горел.

Федор и капитан переглянулись.

— Следовательно, он крутился там несколько дней и наблюдал, — продолжала девушка. — Мы ушли в половине девятого, а он, скорее всего, следил за нами. Чтобы провернуть такую операцию, он должен был все рассчитать и следить за нами. Логика! То есть он проделал это с десяти и до… неважно. Сорок минут! Всего-навсего. А то и меньше. Вот и получается, что, когда мы пили на крыльце кофе, тот человек уже сидел в подвале. Но мы ничего не слышали. Мы думаем, он был без сознания.

— Можно еще раз и поподробней? Когда вы подошли к канцелярии?

— Примерно в половине третьего. Около тридцати минут мы гуляли вокруг и услышали бы шум мотора — не на руках же он его нес. Эмилий Иванович сразу отпер дверь и сварил кофе.

— То есть когда он отпер дверь, было около трех?

— Да, около трех. Может, без пяти три. Я же говорю, мы еще немного погуляли… посидели… там рядом скамейка. А потом стало свежо, и мы пошли варить кофе.

— И ничего не слышали?

— Нет. Было очень тихо. Там вообще жутко, стены толстые, потолки низкие, окна… Не окна, а бойницы. Днем еще ничего, а ночью просто ужас! Только привидений не хватает.

— И подземный ход! — пронзительно выкрикнула девушка в монистах. — Там пролилась кровь!

— Пролилась кровь? Когда? — встрепенулся капитан.

— Сотни лет назад! Души погубленных еще бродят. У меня прямо мороз по коже! Моя бабушка считает, что там есть привидения, она сказала, что…

— И у меня мороз!

— И софит вырубился, — вспомнил небольшой парень. — Плохая энергетика. Во время последней репетиции. Ни с того ни с сего.

— Вот именно!

— Энергетика как энергетика, меньше смотри про экстрасенсов! Мы ничего не заметили, Эмилий Иванович сварил…

— А папа Карло ни при чем! Каждый из нас мог посадить его в подвал! — выкрикнула девушка в монистах.

— Да, если бы не алиби! У нас алиби.

— Мы никогда бы в эту канцелярию не сунулись, если бы нас не выставили из библиотеки! Правда, Ирина Антоновна?

— Спасибо Эмилию Ивановичу!

— Да уж, большое ему спасибо!

— Лично я не верю, что подземный ход до Ильинской церкви. Это же километров десять! — сказал молодой человек с бородкой а-ля Ришелье, до сих пор хранивший молчание.

— В тебе, Дуремарчик, совершенно нет романтики!

— Ага, хороша романтика! Бросить живого человека в подвал.

— Не мы же бросали!

— Ну и что, что десять? Подземные хода́ под городом тянутся на сотни кэмэ! У меня есть знакомый спелеолог, они обследовали Антониевы пещеры — вот где ужас! И часы отстают. Кроме того…

— На сколько отстают?

— На две минуты!

— У нас премьера на носу, а без папы Карло никак! Отпустите его, а?

— Какое убийство! Он мухи не обидит, наш папа Карло. Даже не смешно!

— Не там ищете!

— А в субботу мы были на Магистерском озере!

И пошло-поехало. Спикеры увлеклись и загомонили все разом. Короче, случился неуправляемый хаос. Капитан Астахов и Федор Алексеев не мешали спикерам самовыражаться и внимательно слушали, переводя взгляд с одного разгоряченного лица на другое.

Наконец капитану Астахову надоело, он хлопнул ладонью по столу и строго сказал:

— Хватит! Отвечать только на мои вопросы.

Они замолчали. В кабинете враз стало тихо.

— А как вы вообще видите мотив преступления? — спросил Федор.

— В смысле, за что его туда посадили?

— Месть! — воскликнула большеносая девушка в монистах. — Только месть!

— Чтобы выбить долг!

— Напугать!

— Практическая шутка!

— На спор!

— Проиграл в карты!

— Из-за женщины!

— Ага, ищите женщину! Всегда!

— Именно, от вас одни неприятности!

— На себя посмотри, несчастье!

— Расплата!

— Казнь!

— Какая казнь? Он же его не убил!

— А действительно, почему он его посадил в подвал? Причем он прекрасно знал, что два дня там никого не будет.

— Зачем такие сложности? Убил бы или побил морду, если не собирался убивать!

— Зачем в подвал, правда?

— А что такое подвал?

— В каком смысле?

— Темнота и нельзя выйти! Камера!

— Вот именно! Тюрьма!

— И что?

— А то! Он посадил его в тюрьму! Приговорил и посадил!

— Точно! Месть!

— Возможно, кто-то помнит машину, запаркованную неподалеку от канцелярии? — напомнил о себе Федор. — В пятницу или в любой другой день. Рядом есть маленькая стоянка для транспорта работников музея, но они кончают работу в шесть, и после шести машин там нет.

Спикеры вопросительно переглядывались.

— Я помню! — выступил небольшой паренек, который сказал о софите. — Большая черная машина, внедорожник. Первая репетиция была в понедельник, вторая в пятницу. Она была там и в понедельник, и в пятницу, я уверен — у моего соседа такая же. Черный джип «-Чероки».

— Балаган! — в сердцах сказал капитан Астахов, когда спикеры вывалились из кабинета.

— А мне завидно, Коля. Они стоят друг за друга горой, настоящее братство… Тоже, что ли, податься в спикеры? Давай на пару.

— Мне только не хватало подаваться в спикеры! Ну, и что мы имеем?

— Мы имеем большую черную машину — у «Белой совы» и у канцелярии после окончания рабочего дня. Значит, машина была не «музейная», а «чужая». Или Чужого. Джип «Чероки» — это результат, господа. И возможно, он же на троллейбусной остановке. А девушка эта, Татьяна Соболева… интересная личность. Прекрасно излагает, логика не женская… Где она работает?

— В котельной тридцать пятого ЖЭКа.

— В котельной? — удивился Федор.

— Ну. Твоя Ирина Антоновна сказала, что она очень независимая, понимай, ни с кем не может ужиться, а в котельной свобода. И Эмилий… надо же! Ну, Эмилий! На вид тютя тютей, а сам по ночам водит в губернскую канцелярию девушек и спаивает их кофе! Не уверен, что только кофе они там пили, тем более было холодно.

Не успел Федор ответить, как в дверь постучали. Вошел стажер Валик и попросил разрешения доложиться.

— Давай! — разрешил капитан. — Что там еще?

— Установлена личность человека из подвала! — отрапортовал Валик, косясь на Федора Алексеева. — Вот! — он протянул капитану листок бумаги.

— Молодец! — похвалил капитан. — Свободен. Иди работай.

Глава 22. Пощечина

После допроса впечатлений у всех было выше крыши. У Ирины не возникло желания идти на работу, под шквал взглядов коллег, прекрасно знающих, где она была. Они снова уселись на сдвинутых скамейках в кустах и подбили бабки…

Потом мальчики сбегали за кофе и пряниками. Потом стемнело…

Ирина подумала, что после вчерашнего разговора видеться с Татьяной Сергеевной ей не хочется. Разговор! Выволочка это была! Монолог! Приговор без права обжаловать и вставить хоть слово! Татьяна Сергеевна была хорошим человеком, но страшной паникершей. Всю жизнь она ожидала худшего. Переговорив с подружками и собрав новости за время своего отсутствия, она ужаснулась и обрушилась на Ирину, которая опять влезла в эту грязь!

Эта грязь! Смертельная опасность и вирус Эбола в одной пробирке под кодовым названием «эта грязь!». Она была против замужества Ирины, так как кто-то из родственников мужа в незапамятные времена отсидел пару лет за хулиганство — рецидивисты, караул, какая грязь! Она была против доцента пединститута, который повадился провожать Ирину после развода, а подружки донесли, что он живет с лаборанткой, — вся кафедра в курсе! Ужас, уму непостижимо, какая грязь! И приятельница Алина из статистики, которая увела мужа из семьи с тремя детьми, тоже была «грязь и ну никакой совести!». Уверения Ирины, что детей не было вовсе, и вообще, познакомилась Алина с будущим мужем после его развода… Кому это интересно! Не надо ее оправдывать!

Иногда Ирина думала, что именно поэтому она такая… как бы это выразиться… такая неприспособленная, плаксивая, шарахающаяся во все стороны, как пуганая ворона…другая, как сказал Дельфин. Другая она благодаря стерильной атмосфере непримиримой борьбы с «этой грязью» во всех ее проявлениях и вечным страхом заразиться.

И Эмилий Иванович… Она невольно улыбнулась. В полудетских одежках, из которых давно вырос, в разных носках. Мама сказала, мама не разрешает, мама считает… Мамы нет, но заветы работают до сих пор. Мама ходит на вечера и сидит рядом — как же, а вдруг, упаси боже, алкоголь! Или драка! Или девочка из плохой семьи! Опасность подстерегает на каждом шагу, эта грязьтолько и ждет, чтобы наброситься и испачкать так, что не отмоешься.

Услышав от добрейшего Эмилия про его маму, Ирина содрогнулась и подумала, что Татьяна Сергеевна… Нет, нет и нет! Прочь крамольную мысль! Мамочка — замечательный человек, правда, излишне щепетильный, тонкий и ранимый. Ирина тоже излишне… это самое. Мама — одинока почти всю жизнь, она, Ирина… увы. Шкурка слишком тонкая для этого грубого мира.

Эмилий сказал, что принимал все как должное, ему и в голову не приходило взбунтоваться. Ей, Ирине, тоже не приходило… до вчерашнего дня. А тут все сразу свалилось — и Дельфин, и арест папы Карло, и осиротевшие спикеры, и недовольный директор библиотеки. А что с премьерой? Где искать нового папу Карло? Да и Виталя Вербицкий вполне может отказать от дома… Хотя нет, Виталя любит скандалы, его театр вечно в ореоле скандалов. Удивительно, что он до сих пор не позвонил, чтобы выразить поддержку и узнать подробности.

Расставшись со спикерами, Ирина побродила по парку, потом посидела около театра, потом перекусила в «Детинце», потом отправилась в «Мегацентр» поглазеть на бутички. Несколько раз звонила Татьяна Сергеевна, но Ирина сбрасывала звонок, а потом и вовсе отключилась, хотя знала, что за произвол придется ответить.

Часы на площади пробили десять. Ирина уселась в крошечной кофейне на втором этаже «Мегацентра». От запаха кофе ее уже мутило.

Разноцветная стекляшка «Мегаценра» напоминала аквариум — прозрачные стены, посетители как неторопливые рыбы, разноцветные нарядные магазинчики как разноцветная галька. Она помешивала в чашке пластиковой ложечкой, чувствуя, как устала, — впору свалиться на пол и закрыть глаза. Ирина представила, как падает на пол, и засмеялась.

Через дорогу сиял неоном самый крутой городской ресторан «Английский клуб» — он был виден как на ладони. Ирина подумала, что никогда не бывала в «Английском клубе» — вот бы прийти со спикерами! Но увы — «Английский клуб» не для спикеров. Алина рассказывала, что была там, один раз всего, она до сих пор закатывает глаза: ах, интерьеры! Ах, обслуга! Ах, десерты! Ах, цены!

Ирина рассеянно рассматривала посетителей, которые собирались у входа в ресторан, где стоял громадный деревянный бык с крутыми отполированными боками — посетители ресторана и просто прохожие непременно норовили его погладить. Перед рестораном стояла группа — женщины в вечерних платьях и мужчины в смокингах, не то иностранцы, не то корпоратив.

И вдруг Ирина увидела Дельфина! Высокий, в темном костюме, он деликатно придерживал за локоть пышную блондинку в коротком красном платье. Ирина, не поверив глазам, привстала и почти ткнулась носом в оконное стекло. Дельфин что-то говорил, наклоняясь к женщине; она запрокидывала голову, встряхивая длинными волосами, и хохотала. Ирина стояла во весь рост, как на витрине, открытая с ног до макушки, растерянная, опустив руки. Дельфин? Не может быть! Он же уехал! Должно быть, он почувствовал ее взгляд, так как оглянулся, шаря глазами по толпе, по окнам, по противоположной стороне улицы. Ирина отшатнулась, но было поздно — Дельфин заметил ее! Он смотрел на Ирину в упор, на его лице промелькнуло странное выражение — оторопь, досада, удивление. А может, это была лишь игра света, и он ее не видел. Ирина повернулась и почти побежала из кафе. Последняя капля…

* * *

— Нашли? — переспросил Федор. — Как? Кто?

— Работаем! — самодовольно сказал капитан Астахов.

— Часы?

— Часы. Он вставлял новую батарейку и выбрал самую дорогую. Часовщик его запомнил и узнал часы — такие не скоро забудешь, единственные в городе, цена сумасшедшая. Зовут его Болотник Анатолий Семенович — он оставил мастеру визитку. Адвокат, причем очень успешный. Замешан в нескольких аферах с продажей собственности и четыре года назад проходил свидетелем по делу о продаже земель Еловецкого заповедника. Жук еще тот, и репутация соответствующая.

— Кто его опознал?

— Коллеги. Болотник живет один, женат никогда не был. Коллеги показали, что он встречался с женщиной, ее зовут Алевтина Рудольфовна Берг, работает врачом во второй городской поликлинике.

— Вы с ней беседовали?

— Беседовали. Она говорит, что «встречались» — слишком сильно сказано, они два раза ужинали в «Прадо» и один раз были в филармонии. Анатолий пригласил ее посмотреть загородный дом, который он собирался купить, упоминал прошлую субботу, но почему-то не перезвонил. И вообще, с пятницы не звонил.

— Что она за человек?

— Очень серьезная, спокойная, в очках. Перед тем как сказать, думает, горячку не порет. Лишнего не говорит, четко отвечает на поставленный вопрос. Предложения Анатолий ей не делал, они не в тех отношениях. Он человек очень порядочный и воспитанный, дарил цветы. Знаешь, — сказал Коля, — не понимаю я таких баб! Ну, прямо солдат в юбке — ни тебе улыбки, ни волнения. Она даже не спросила, что случилось с Болотником!

— Ты сказал ей, надеюсь? — спросил Федор.

— Я спросил, где она была в ночь с пятницы на субботу. Она была дома, смотрела кино. И снова ни о чем не спросила, представляешь?

— Сильная женщина.

— Упаси бог от таких сильных! Женщина — она всякая, как моя Ирка, например. Плачет, смеется, радуется, врет — и все сразу! Шубу вот купила… — Капитан вздохнул. — И только под занавес спросила, что с Анатолием. Не с Толиком, а с Анатолием. Удивительная женщина!

— Ты сказал?

— Сказал.

— Ну и?..

— Ну и ничего. Спросила, можно ли его проведать.

— Я бы посмотрел дела, которые он вел два-три последних года.

— Смотрим.

— Когда он закончил работу в пятницу?

— В восемь. И пошел ужинать в свой любимый ресторан «Прадо».

— Один?

— Официант говорит, что сначала Болотник был один, а потом к нему подсел мужчина. Они все знают Болотника, помнят даже его подругу Алевтину.

— Что за мужчина?

— Он был у них впервые. Высокий, прекрасно одетый — «козырный», как сказал один из официантов. Лет слегка за сорок. В очках с затемненными стеклами. Он подошел к Болотнику, попросил разрешения присесть. Болотник, по словам официанта, сначала возражал, потом разрешил. Ушли они вместе.

— Кого-то мне этот незнакомец напоминает, — заметил Федор. — Нужно показать официанту портрет Чужого. Черный внедорожник «Чероки» и неизвестный «козырный» мужчина. Обыск у Болотника в квартире был?

— Обыск был, но ничего интересного не дал. Документы, деньги, ювелирные изделия.

— Как он, кстати?

— Без перемен. Раскачивается и воет. На вопросы не отвечает и вообще ни на что не реагирует.

— Что говорят психиатры?

— Ничего не говорят. Они не знают. Может, придет в себя, но уверенности нет.

— Пациент скорее мертв, чем жив.

— Вот именно! Он в неврологическом диспансере, у дверей охранник… на всякий случай. Медсестра сказала, когда выключили свет, он стал кричать. Пришлось снова включить.

— Странная история, — сказал Федор. — Не припомню ничего подобного в анналах города. Работал профессионал, артист. Какая связь между Малко, Бурым и Болотником? Если есть…

— Ты думаешь, есть?

— Не поручусь, но скорее да, чем нет. Что-то их связывает. Хотя бы очень короткий промежуток времени между убийствами. Уже одно это говорит в пользу связи между ними. Тем более это не банальные убийства. Почти на виду, не прячась, следуя сложному плану… удивительное нахальство! За пять дней убийца разобрался с троими. Джокер, стрела, закрытая темная камера. Как сказал кто-то из спикеров, тюрьма. Намек на что-то. Плюс магнитофонная запись.

— Месть?

— Пожалуй. Смысл убийства, как правило, — убрать мешающего человека. А в нашем случае — не просто убрать, а убрать сложно, затрачивая лишние усилия, с риском для исполнителя. Вот скажи, капитан, почему он не боится рисковать?

— Потому что собирается свалить, ежу понятно. Или уже свалил. Если, конечно, разобрался со всеми. Пока мы будем копать, он замочит остальных по списку, и только его и видели.

— Я бы покопался в их прошлом. Может, проходили по общему делу, надо бы проверить в судебном архиве.

— Они не были знакомы… во всяком случае, ничего не указывает, что они знали друг друга.

— Ничего не указывает, возможно, из-за недостатка информации. Сегодня их явно ничего не связывает, они из разных социальных групп и, по-видимому, не общались. Но это не значит, что они не пересекались в прошлом. Чужой увез Малко и через два часа «высадил» на троллейбусной остановке…

— Как он его увез?

— Элементарно. Тот тормозил тачку, и Чужой подхватил его. Почти два часа они «разговаривали», иными словами, он его допрашивал. И Малко что-то ему рассказал. После чего был убит. А раз так, то искать нужно в прошлом. Даже тот факт, что жертвы не общались, говорит о том, что их может связывать общее прошлое, нечто такое, после чего они навсегда разбежались. Какое-нибудь резонансное нераскрытое убийство, взорванный соперник, отжатый бизнес с жертвами… Еще недавно братки разбирались с помощью бомб и бейсбольных бит, у нас тут, помнишь, орудовали шустрые ребята из группировок Чалого и Беляка. Стрелок Бурый как нельзя лучше вписывается в расклад, да и Болотник с его репутацией… Кстати, я бы еще раз допросил друзей Бурого и официантов «Будапешта». Возможно, кто-то из них обратил внимание на мужчину, подходящего под описание Чужого.

Капитан кивнул. Федор взглянул на часы и поднялся…

Глава 23. Лиса Алиса и Эмилий Иванович

— Что это? — спросила Татьяна, рассматривая Эмилия Ивановича, словно видела его впервые. — Какое чудо!

— Вивальди, «Весна». — Эмилий положил скрипку и смычок на журнальный столик.

— Эмилий, ты не говорил, что так хорошо играешь! Ты… ты просто виртуоз! Я бы никогда не подумала…

— Ну что ты! — замахал руками смущенный Эмилий Иванович. — Это не хорошо, это посредственно. Все мама — ей казалось, что у меня будущее великого скрипача. Я не пошел дальше музыкальной школы.

Молодые люди сидели в гостиной, и Эмилий Иванович из кожи лез, чтобы произвести впечатление на гостью. Он впервые в жизни принимал у себя красивую девушку. То есть некрасивых девушек он тоже никогда не принимал, но всегда считал, что с некрасивыми девушками легче, потому что они не капризничают и рады даже маленьким знакам внимания. Он с трудом верил, что у него в гостях такая… такая… ослепительная красавица! И украдкой рассматривал лису Алису… Ему было легче называть ее лиса Алиса, что-то было в этом имени сказочное и вместе с тем доброе и смешное.

Он подал дамплинги под соевым соусом, и Татьяна не могла поверить, что он так хорошо готовит. Оказывается, она готовить не умела вовсе. Это делали или братья, или мама. Братьев было трое, двое старше, один моложе. Старшие пошли по стопам отца, механика в автохозяйстве; мама работает в телеателье; младший брат в армии. Отец попивает. Татьяна единственная в семье, кто учился в университете, правда, для работы в котельной университетский диплом не нужен. Эмилию хотелось спросить: почему котельная, но он стеснялся. В его понимании, в котельной работают простые люди и пенсионеры. Татьяна в этот ряд никак не вписывалась. Она была неглупа, начитанна и обо всем имела свое суждение, которое вполне аргументированно отстаивала. Эмилий Иванович сначала уступал — все-таки девушка, да и стеснялся, но потом они начали цапаться не на шутку. Это было узнаванием, ощупыванием друг дружки усиками и, наконец, признанием: «Мы с тобой одной крови».

— С ума сойти, сколько у тебя книг! — Татьяна провела рукой по корешкам. — И ты все читал?

— Почти.

— Я про некоторых и не слышала! Брет Гарт! Это про что?

— Романтик, девятнадцатый век, Дикий Запад. Сильные мужчины, драки, перестрелки.

Татьяна поморщилась:

— Не для меня. Вроде Майн Рида?

— Нет! Майн Рид — сказки, Брет Гарт — реализм, пот и кровь.

— Я люблю фантастику! Стругацких, Лема, Азимова, Кларка.

— Я тоже! — обрадовался Эмилий Иванович. — Мама считала, это ерунда, а я люблю.

— Недавно прочитала «Фиаско» Лема и… Ты как вообще относишься к контакту?

— Я знаю этот роман. Лем пишет, что контакт невозможен. Человек ищет собратьев по разуму, строит телескопы, запускает радиосигналы — так и кажется, что день, когда мы получим ответ, станет самым счастливым днем в нашей жизни. А Лем говорит — нет! Мы разные, у нас нет общих ценностей, и общего между нами не больше, чем между человеком и табуреткой.

— Он так сказал?

— Нет, про табуретку — это я, исходя из смысла романа.

— Ты согласен?

Эмилий Иванович задумался.

— Кто-то сказал, что самое большое счастье, когда тебя понимают. Даже представители одного вида не понимают друг друга, вон сколько одиноких и неприкаянных… Я, пожалуй, согласен с Лемом. А ты?

Долгую минуту они смотрели друг на дружку. Потом лиса Алиса сказала:

— Не знаю. Надеюсь, он не прав. Не хочется думать, что мы одни. Хотя одиноких действительно много.

— Много… — кивнул Эмилий Иванович.

— Ой, это кино? — воскликнула она. — С ума сойти, сколько!

— Кино и музыка.

— Музыка?

— Классика в основном. Я люблю работать под музыку, — вырвалось у Эмилия Ивановича.

— Ты берешь работу на дом? — тут же спросила Татьяна.

Эмилий Иванович побагровел и промычал что-то насчет того, что иногда приходится… по просьбе директора подготовить срочно документы для выставки. Усилием воли он заткнулся, чтобы не залезть в дебри, из которых уже не выбраться. Тем более Татьяна — девушка любознательная. Он выкрутился, но ему было очень стыдно.

— У нас в семье ни у кого нет слуха, — сообщила Татьяна. — Старшие братья любят шансон, младший братишка — рэп. Я тебе завидую, Эмилий, вокруг тебя столько музыки. А потом, все эти компакты страшно дорогие, а у нас никогда не было много денег.

— Можем слушать вместе! — вырвалось у Эмилия Ивановича.

— Правда? — обрадовалась Татьяна. — С удовольствием!

— Кто это? — Она заметила фотографию Лили. — Какая красивая! Это твоя девушка?

— Нет, это моя знакомая. Она умерла.

— Умерла? Такая молодая? Она тебе нравилась?

— Нравилась, но не так… — он запнулся, не решаясь закончить фразу.

— Не так, как я? — Смелости ей было не занимать.

— Не так, как ты, — согласился Эмилий Иванович.

Они помолчали. Эмилий Иванович не решался взглянуть на девушку.

— Что с ней случилось?

— Я не знаю. Никто не знает. Она умерла. Разбилась. Выпала из окна и разбилась.

— Расскажи.

И Эмилий Иванович рассказал Татьяне про Лилю, про своего друга Валерия Илларионовича и его блудного внука, который исправился и стал приличным человеком.

— Я все-таки не понимаю, почему она выбросилась из окна? — спросила лиса Алиса, когда Эмилий Иванович закончил свой печальный монолог.

— Мы не знаем наверное, что она выбросилась. Возможно, несчастный случай.

— Несчастный случай? В три утра она подошла к окну, открыла, стала на стул… Эмилий, это была не случайность!

— А что это было, по-твоему?

— Она покончила с собой. Она только хотела, чтобы вы думали, что это была случайность, понимаешь? Это была инсценировка несчастного случая!

— Откуда такая мысль?

— Ты говорил, ее мама выбросилась с балкона. Она устала ждать своего принца и выбросилась.

— Я этого не говорил. Никто не знает, что произошло на самом деле.

— Эмилий, перестань! Все вы прекрасно знали, только боялись себе признаться. Да и Лилю жалко было. Одно дело самоубийство и совсем другое — несчастный случай.

— Допустим. Ну и как это доказывает самоубийство Лили?

— Очень просто. Она сделала вид, что это была случайность, и поэтому не выбросилась с балкона, как ее мать. Чтобы никаких аналогий. И второе: она не оставила записки, как делают все самоубийцы. Она пожалела вас. Самоубийство намного страшнее, чем несчастный случай. В несчастном случае никто не виноват, а когда самоубийство, то все родные и близкие страшно мучаются, ищут свою вину, страдают. И этого она хотела избежать, понимаешь, Эмилий? Она любила вас…

— Но почему?! — вскричал Эмилий Иванович.

— Как же ты не понимаешь! Она устала от своей жизни. Сидеть в четырех стенах, молчать… Непонятно, почему она перестала разговаривать.

— Гибель матери, стресс…

— Я бы поняла, если бы она покончила с собой сразу после гибели матери, пока горе было острым… но через двенадцать лет? Не понимаю.

Они помолчали.

— И что это, по-твоему? — спросил Эмилий Иванович.

— Не знаю. Она была… нормальной? Извини, что я спрашиваю.

— Она была нормальной, Таня. Только молчала и не хотела выходить из дома. Но она рисовала, слушала музыку, любила Тяпу. Радовалась, когда мы приходили… все понимала. Она не должна была, понимаешь? Не должна. Вся ее жизнь была на виду! Не было ничего такого, что… что натолкнуло бы на мысль о самоубийстве! Я не верю. Ну, кроме смерти мамы, но это было давно.

— Ты уверен, что знаешь о ней все?

— Абсолютно уверен! Она была вся на виду.

— Депрессия, возможно. Ее мать не дождалась своего принца, а она вдруг поняла, что тоже не дождется.

— Кого?

— Ну… не знаю. Отца. Ее воспитали как эфиопскую принцессу, она надеялась, что за ней приедет отец и начнется новая, блестящая жизнь, и вдруг поняла, что он не приедет. Понимаешь? Никто за ней не приедет, и ничего уже не будет. Она устала ждать и повторила судьбу матери. Это называется «фрустрация», я читала. Разочарование. Понимание, что ничего уже не будет.

Эмилий Иванович вздохнул и задумался…

Глава 24. Встреча

— Можно ко мне! Поехали! — Женщина висла у него на руке, обдавала жарким, пахнущим вином дыханием.

— Регинка, ты уже хорошая! — рассмеялся мужчина. — Отвезу тебя сейчас домой, положу в кроватку…

Регина захихикала.

— Я боюсь спать одна!

Повинуясь взмаху его руки, к ним рванулось такси…

Она жила в двухкомнатной квартире, полной дешевых пластмассовых безделушек — зверушек, кукол, вазочек с блескучими цветами. Гостиная напоминала шкатулку из ракушек — такие продаются в приморских городах. Гость уселся на диван, покрытый розовым искусственным мехом.

— Кофе? — спросила женщина.

— Можно, — ответил гость. — Давай. Ты живешь одна?

— Одна! — Регина хихикнула. — Никто замуж не зовет.

— Ни за что не поверю! Небось от хахалей отбоя нет.

— Да какие сейчас мужики! — Она остановилась на пороге гостиной по дороге на кухню — тема была животрепещущей. — Так и норовят сесть на шею. Одной лучше, сама себе хозяйка. Иду куда хочу, покупаю что хочу. Недавно вот в Египте была… так ихние мужики под ноги кидались! Они наших женщин любят, особенно блондинок. Мы ходили в ночной клуб, едва отбились.

— А замуж в Египте слабо?

— Да знаю я таких! Думали, идут за миллионера, а он потом посылает ее работать, а сам спит целый день или в клубе с дружбанами сидит, кофе лакает. Они водяру не пьют, религия не позволяет. Одной лучше, сама себе хозяйка.

Она побежала на кухню. Мужчина стал рассматривать фотографии в пестрых рамочках, стоящие на журнальном столике. На каждой была хозяйка: в вечернем платье за стойкой бара, в бикини на пляже, за столиком ресторана с бокалом в руке; в компании таких же разряженных кукол и скалящих зубы мужчин.

Улыбка с уходом Регины сползла с его лица, и оно стало каменно-задумчивым, даже мрачным. Он словно видел перед собой Ирину, прижавшуюся лбом к оконному стеклу в стекляшке «Мегацентра». Жалкую, одинокую, какую-то неприкаянную. Черт, черт, черт! Вся красиво задуманная схема пошла наперекосяк. Надо же было так… влететь! Он сказал ей, что уезжает, он помнит, как она плакала… Она плакала, стараясь не показать слез, а он делал вид, что ни о чем не догадывается. Не нужно было! Не нужно было приходить, не нужно было подавать надежду… Он и представить не мог, что она помнит! Она помнит каждую минуту того вечера не то в августе, не то в сентябре, много лет назад… Он-то сам едва помнил, о чем они говорили… вернее, говорила она, а он молчал. Он не знал, о чем с ней говорить. Почему он пошел провожать ее? Случайно получилось. Лека сказал, малолетка на тебя запала, не теряйся, мол. Он и пошел, тем более вечер выпал свободный. Он здорово шкодил, когда вернулся из армии, наверстывал упущенное. Малолетка была ему не нужна, но гаденькая мысль крутилась — а вдруг? Ему и в голову не приходило, что есть такие… такие… черт его знает! Малолетки! Ему было скучно, и он уже прикидывал, как бы поинтереснее слинять, но тут они подошли к ее дому, и он с облегчением распрощался. Распрощался и дал деру, поклявшись, что больше не приблизится к ней и на пушечный выстрел. Она не вызвала в нем никаких крамольных желаний, он попросту не знал бы, что с ней делать. Она была как дочка его пассии, вернее, одной из пассий, Гельвина, которой было не то десять, не то двенадцать лет от роду. Соплюшка! Он видел, что она краснеет, смущается, и это забавляло его, тем более что парни подсмеивались… Целка, соплюшка, малолетка.

Он и сам не понял, как случилось, что он вспомнил о ней… Вспомнил и пришел. Не надо было. Он глубоко убежден, что люди с возрастом не меняются, ну, разве только могут бросить курить. Ирина осталась такой же малолеткой… Он вспомнил, как она сидела на постели, подобрав ноги, обхватив коленки, и смотрела на него, а он делал вид, что спит.

— А вот и кофе! — Регина толкала впереди себя стеклянный столик на колесах. — И вино! — Она споро разгрузила столик, красиво расставила красные с золотом чашки и хрустальные бокалы. — За знакомство!

Регина прижималась к нему горячим бедром, облизывала губы, призывно смотрела. Он положил руку ей на плечо, притянул. Она подставила губы. Он смотрел на нее… одно легкое движение, неслышный щелчок пальцами… и его миссия закончена.

Но вдруг он увидел лицо Ирины… ее взгляд! Черт, черт, черт! Он испытывал тоску и ярость, когда ломался выверенный и продуманный до мелочей план. До мелочей! Каждый шаг, самый маленький шажок помещался в клеточку с номером. Раз, два, три… и так далее. Шаг номер один, номер два, номер три. При этом он понимал, что случайности имеют место быть, никуда не денешься, но он также был максималистом, и случайности, от него не зависящие, портили ему кровь. А еще он был суеверен. Да, да, говорят, многие сильные и жесткие люди суеверны и не станут лишний раз искушать судьбу. Он ни разу не прокололся, все развивалось по плану, слишком гладко, вдруг пришло ему в голову. Слишком гладко… до сих пор. Может, это знак, подумал он, и нужно остановиться и переждать. Чутье у него было звериное.

А еще была Ирина…

Его тяжелая рука лежала на шее женщины, а он все медлил. Он чувствовал под пальцами биение токов крови и медлил. Ее найдут завтра или послезавтра, прикидывал он, могут показать в новостях с призывом звонить, сообщить, информировать. Ирина может увидеть… черт! Он не боялся, что она позвонит. Он знал, что она не станет звонить… скорее всего. Только к грузу, который она волочит по жизни, — грузу одиночества, неуверенности, малолетства добавится еще один — он, Дельфин. Убийца.

А эта никуда не денется, подумал он, скользнув взглядом по женщине рядом. Никуда! Их дорожки еще пересекутся. Охота не закончена…

— Пошли в спальню! — шепнула, прижимаясь, Регина.

Он скользнул взглядом по ее полуобнаженной груди, задравшемуся подолу…

Она вспорхнула с дивана и потянула его за собой.

— Иди, я сейчас, — произнес он хрипло.

— По коридору вторая дверь направо, — хихикнула она. — Жду!

Стоя посреди гостиной, он слышал, как она шуршит покрывалом, расстилая постель. Черт! Она шуршала там покрывалом, готовясь к работе, — опытная, циничная, безотказная, прекрасно знающая, что нужно «этим козлам». Женщина-механизм, женщина на один час, женщина на одну ночь.

Он вспомнил лицо Ирины, когда она сидела на постели, глядя на него, и снова чертыхнулся.

Регина подкрашивалась, сидя на пуфике у зеркала. Она повернула голову на звук захлопнувшейся двери и секунду сидела неподвижно, прислушиваясь. Потом громко позвала: «Андрей!» Не получив ответа, вышла из спальни. Гостиная была пуста. Побежала на кухню — там тоже никого. Гостя не было также в ванной.

Регина с недоумением стояла у входной двери, ей показалось, она слышит торопливые шаги — кто-то сбегал по лестнице, не позаботившись вызвать лифт…

Дельфин призывно махнул рукой, такси вильнуло к обочине. Через двадцать минут он был на платной стоянке. Расплатившись, взял на юго-запад. Мавр сделал свое дело, мавр должен уйти. Он крутил по тайным тропам проселочных дорог, обходя посты ГАИ, пока город не остался далеко позади. Часы показывали три ночи. Он предполагал, что его уже ищут, и только сейчас, выехав из города, позволил себе расслабиться.

Около семи утра он остановился в небольшом придорожном мотеле. Отогнал машину на стоянку, снял номер и заказал завтрак. Долго с наслаждением стоял под попеременно горячим и холодным душем. Потом съел завтрак, оказавшийся довольно приличным, и рухнул на кровать.

Он проспал около восьми часов и проснулся на закате. Лежа в постели, достал из кожаной папки листок, исписанный мелким бисерным почерком. Это было письмо. Дельфин знал его наизусть. Доставая зажигалку, он в последний раз пробежал его глазами…

«Сережа, уж и не знаю, свидимся ли, внучок. Я виноват перед тобой и жалею об этом каждый Божий день. Я был недостаточно терпелив, я забыл, через что ты прошел. Прости меня, мой мальчик, если сможешь. Я не верю, что тебя нет, сердце подсказывает, что ты жив…

Я все ждал тебя, ты себе не представляешь, как я тебя ждал. Жизнь моя катилась размеренно, без особых событий. День да ночь — сутки прочь. Помогал, сколько мог, соседке, славной девочке с изломанной судьбой, Лилечке, — возможно, ты помнишь ее; она стала мне родной. Она погибла десятого августа, вот уже почти полгода. Я думаю, это было самоубийство. Что за несчастная судьба! Мать ее всю жизнь ждала принца, пока не покончила с собой. И Лилечка… Над ней страшно надругались какие-то подонки, ей и семнадцати не было. Живого места не оставили, полгода она пролежала в больнице. Никто не ожидал, что выживет. Выжила чудом. Я нанял адвоката… И ведь никого не нашли! Открыли дело, допросили подружку… жила одна в нашем доме, дрянная девица — Раиса… фамилии не помню, — и ничего. Никаких концов. Был еще один фигурант, студент по фамилии Малко; оказалось, он ни при чем. Так и не нашли никого да дело закрыли.

Что они с ней вытворяли — страшно даже подумать. Она стала бояться темноты, прекратила разговаривать и выходить из дома. Я думал, она выправится, она была такой спокойной, даже накануне смерти, рисовала бабочек и цветы… А в годовщину тех скорбных событий, десятого августа, выбросилась из окна. И теперь можно только догадываться, что творилось в ее бедной головке.

Знаешь, Сережа, я надеюсь, что ты прочитаешь мое письмо. Не хочу даже думать, что тебя нет. Ты сильный, Сережа, ты всегда был сильным, ты выжил…

После смерти Лилечки я почувствовал страшную усталость и, каюсь, стал подумывать об уходе. Ну да думаю, до греха не дойдет, и Господь приберет меня раньше.

Прости меня, мой мальчик. Твой старый дед на коленях просит тебя о прощении.

Прощай, Сережа. Оставайся с Богом.

Твой дед, Валерий Илларионович Ермак».

Листок горел неровно, распространяя запах горелой бумаги. Огонь захватывал строчку за строчкой, и Дельфин перекладывал письмо из одной руки в другую, чтобы не обжечься…

Глаза выхватили строчку: «Что они с ней вытворяли — страшно даже подумать…»

Перед его глазами стояло лицо Малко, который рассказал, что с ней вытворяли. Подлый трусливый хорек, размазывая слезы и сопли, ползал у него в ногах и умолял о пощаде. Гнусный голос, гнусные слова…

— Это все Райка, сука, она подставила малую… — бубнил он. — Мы стояли на площади, ее окликнули из тачки, она подбежала и что-то сказала… Вылез Бурый, а Болотник остался за рулем, предложил покататься… У него была новая тачка, батяня подарил, батяня у него крутой был. Я сел впереди, Бурый и малая сзади, а Райка вдруг говорит, привет, меня ждут, и слиняла. Малая рванулась из машины, но Болотник ударил по газам…

Они и меня заставляли, но я не смог, меня стошнило… Бурый стрелял в нее из лука, как бы пугал. Я просил их, умолял, но они не слушали, они смеялись! Честное слово, я не хотел! Батяня Болотника страшный человек, тоже адвокат… путался с нашим авторитетом Рудым… Что я мог? Господи, что я мог? Они думали, что она померла, положили в кладовку, сидели, решали, что делать. А ночью вывезли в посадки за город…

А потом пришел Бурый и сказал, что она живая, нашли ее… Я чуть с катушек не слетел!

Я не хотел… я просил их… а что я мог? Что я против них?

Малко повторял это снова и снова, пока Дельфин не ударил его…

Глава 25. Возвращение папы Карло

— И что самое интересное, эта докторша встречается с папой Карло, — сообщил капитан Коля Астахов своим друзьям Федору Алексееву и Савелию Зотову. Вся троица сидела, как обычно, в своем излюбленном месте, баре «Тутси», и расслаблялась. Вернее, расслаблялся после тяжелого рабочего дня в основном один капитан, а друзья по мере сил помогали, расспрашивая его и выдвигая всякие интересные версии.

— Та, что встречалась с Болотником? Алевтина? — уточнил Савелий.

— Она самая. Алевтина Рудольфовна Берг. И снова папа Карло. Ну, не везет мужику, хоть ты тресни! А эта дамочка… Она не встречалась с Болотником, Савелий. Она просто ужинала с ним два раза. И вот тут, прошу обратить внимание, господа, на ихтабель об отношениях: с одним говорю по телефону, с другим обедаю, с четвертым ужинаю, пятому строю глазки. Она говорит, что Болотник нравился ей как человек…

— Это как? — спросил Савелий.

— В смысле, хороший был человек, вот и нравился, — объяснил Федор. — А как мужчина он ей не нравился?

— Я не спрашивал. Знаешь, философ, если женщина говорит, что «этот тип» нравится ей как человек, то не нужно быть философом, чтобы понять, что как мужик он ее не устраивает. А вот папа Карло, наоборот, устраивает.

— Она так сказала?

— Сказала не она, а регистраторша. Я спросил, как часто у них бывал Болотник, и она мне выложила, что Болотник лечился у доктора Берг и приносил ей цветы, но между ними ничего не было, потому доктор Берг встречается с художником по интерьерам, который делал для них вестибюль и зал ожидания. Оказалось, Рома-Немет. Этот Рома-Немет как кляп в бочке, честное слово! Куда ни плюнешь, всюду этот господин оформитель.

— Затычка, а не кляп, — поправил Савелий.

— Тоже красиво, — не стал спорить капитан. — Жаль, что у этого перца алиби на пятницу, а то бы я его!..

— И что теперь? — спросил Савелий.

— Придется выпускать, — сказал Федор.

— Придется. Под подписку о невыезде. Не могу сказать, что как человек он мне нравится, но весь мой оперативный опыт говорит, если подозреваемый все время попадается под ноги следствию, то он или преступник, или неудачник.

— Потрясающе интересная мысль! — похвалил Федор. — И кто он, по-твоему?

— Черт его знает! Есть персонажи, которые все время нарываются, и лучше держаться от них подальше. Хотя, если подумать, скорее неудачник.

— Но женщинам такие нравятся, — заметил Федор. — Срабатывает материнский инстинкт, должно быть.

— Он им нравится не потому, что нарывается, а потому, что есть на что посмотреть. Не надо передергивать, философ. Был бы он плюгавый заморыш… сам понимаешь. Сейчас с материнским инстинктом большая напряженка.

— Думаю, ты прав, капитан. И что мы имеем в итоге?

— Я не понял… — перебил Савелий. — Что значит выпускать? Значит, он не виновен?

— В чем?

— В убийствах и… и в том, что посадил адвоката в подвал. Как он, кстати?

— Все так же. На пятницу у Ромы-Немета алиби. Нам это доказали вчера как дважды два четыре спикеры из английского клуба.

— Ты их допросил?

— Это они нас допросили! Надо сказать, что это был не английский парламент, Савелий, а бой гладиаторов. Федор ставил на них психологические опыты, но они держались твердо. У них всех коллективное алиби — в то время, когда Болотника помещали в подвал, они находились в мастерской Ромы-Немета, где рисовали декорации. Это доказала как дважды два четыре лиса Алиса, которую на самом деле зовут Татьяна Соболева. Ей только адвокатом быть. По ее словам, нарисовав декорации — кувшинки и листья, — весь клуб пошел провожать ее домой. То есть они были на виду друг у дружки до двух ночи. После того как ее проводили домой, она позвонила Эмилию… Помнишь Эмилия Тагея из музея, Савелий? Тот еще персонаж!

— Тот, кому не нужно алиби? — вспомнил Савелий.

— Он самый. Очень неоднозначный тип. Уж и не знаю теперь, может, нужно. Сидит в губернской канцелярии, разбирает документы и доволен жизнью. Не понимаю таких! Пока он сидит в своей келье, жизнь проходит мимо.

— Не согласен, что мимо, — заметил Федор. — А кофеи он с кем ночью гонял? То-то.

— Ты думаешь, эта барышня запала на Эмилия? Ну и имечко! Ни за что не поверю.

Оба невольно посмотрели на Савелия, и капитан пробормотал:

— Ну… может, и запала, кто их разберет. Западают на всяких. Так вот, лиса Алиса позвонила Эмилию, и они пошли гулять в парк.

— В парк ночью? Это же опасно! — удивился Савелий. — И они пили там кофе?

— Вот именно, Савелий! Они не только гуляли по парку, они еще сидели на крыльце канцелярии до самого утра и гоняли кофеи.

— Сидели на крыльце? Зачем?

Капитан и Федор переглянулись.

— Зачем… Не знаю, зачем. Включи креатив, Савелий. Зачем вообще сидят на крыльце до утра? Она сказала, что они пили кофе. По ее словам, с двух ночи и до утра никто в канцелярию не совался и тем более никого туда не вносили. А до двух, если ты помнишь, Савелий, они были вместе и рисовали кувшинки.

— Но если выпустить этого Рому-Немета, кто же останется?

— По-твоему, лучше держать его под замком? — спросил Федор, ухмыльнувшись. — На всякий случай?

— Да нет, я… просто так спросил! — испугался Савелий. — А что теперь?

— Будем работать, Савелий. Не парься.

— Мне Рома-Немет понравился, Савелий. Жаль, ты его не видел. Красивый парень, серьезный, уверенный в себе. Еще и английский учит, и в пьесе играет. Путь идет себе с миром. А насчет убийств… надо бы поспешить, а то время идет и след остывает с каждым днем. Если Чужой закончил свою страшную месть, то в городе его давно нет.

— Чужой? — не понял Савелий.

— Мы назвали его Чужим, Савелий. Так увидел его наш вольноотпущенный Рома-Немет, он же папа Карло. Когда он пришел в «Белую сову» отловить Малко, то обратил внимание на незнакомого человека, которого определил как чужого. А глаз у художников, как тебе известно, — алмаз.

— И вы думаете, что это был настоящий убийца?

— Настоящий, ненастоящий… Скорее подозреваемый. Мы не знаем, Савелий. Мы предполагаем. В качестве версии любое предположение имеет право на существование.

— Гипотетически? — догадался Савелий.

— Абсолютно гипотетически.

— Ты сказал, если он закончил… в смысле, разобрался со всеми, а если не закончил? — вспомнил Савелий.

— А что будет, Савелий, если он не закончил? — в тон ему ответил капитан. — Что за детские вопросы!

— А то дело, по которому Болотник проходил как свидетель? — спросил Савелий.

— Там никто особо не пострадал, не похоже, что месть. «Кому выгодно» тоже не работает — наследников у него нет.

— А эта докторша, которая встречалась с обоими, — может, Рома-Немет отомстил сопернику?

— Ага, все зло от баб, — пробурчал капитан. — То шубу покупают на последние деньги, то ужинают с кем попало! Рома-Немет сказал, что не встречается с ней, просто на огонек заходит. Он, по его словам, и понятия не имел, что она крутит с кем-то еще. Но если даже она крутит с кем-то еще, то это ее личное дело, потому что он ей ничего не обещал и замуж не звал, хотя она замечательный человек. Так что мотив, если честно, дохлый. Кроме того, у него алиби, Савелий. А насчет того, что у нас никого не осталось, не горюй, Савелий, мы поймаем кого-нибудь еще.

— Может, это и к лучшему, — глубокомысленно заметил Савелий, — что папа Карло ни при чем.

— К лучшему? — удивился Федор. — В каком смысле?

— Есть ведь еще два преступления, — туманно ответил Савелий.

— Ну! Не тяни, Савелий! — воззрился на него капитан.

— Савелий хочет сказать, что художник имеет отношение к канцелярии, то есть с натяжкой имеет отношение к Болотнику… Вернее, имел бы, если бы не алиби. Да, Савелий?

Савелий кивнул.

— Ну и?..

— А к убийствам он отношения не имеет, да, Савелий? То естьусловноне имеет, так как был все-таки знаком с первой жертвой — Малко.

Савелий снова кивнул.

— А почему ты думаешь, что не имеет? — спросил капитан.

Савелий открыл рот, но ничего не сказал.

— А потому, что все три преступления связаны, капитан, — ответил вместо него Федор. — Их нужно рассматривать в комплексе. Надеюсь, никто уже не сомневается? Мы это обсуждали. И если Рома-Немет непричастен к подвалу, то он так же непричастен к убийствам Малко и Бурого. Правда, Савелий? Несмотря на знакомство с Малко.

— О господи! — простонал капитан, хватаясь за голову. — У меня от вас уже крыша едет! Да не сомневаюсь я! Убийства странные, согласен, история с подвалом тоже ни в какие ворота, а только не вижу я связи… в смысле, общего мотива! Разве что…

— Разве что убийца — один, — подхватил Федор, — но жертвы не имеют друг к другу никакого отношения. Каждый получил за свое, и связи между ними нет. Так? Мститель разобрался со всеми грешниками сразу, а они ни сном ни духом друг о друге. Мы ищем связь, а связи нет. Так?

— Ты серьезно?

— Нет. Мое нутро говорит, что все три жертвы… покатри! — Федор поднял палец. — Все три жертвы, капитан, связаны… или повязаны чем-то.

— Три жертвы, четыре, пять… Гадание на кофейной гуще!

— Пока? — повторил Савелий. — Ты думаешь, Федя, это не конец?

— Мы не знаем, Савелий. Может, он собирается заняться всеми висяками за последние десять лет. А что! Если полиция недорабатывает, то появляется Зорро на черном джипе.

— Значит, он имеет доступ к следственному архиву, — предположил Савелий.

Федор ухмыльнулся:

— Кстати, об архиве… Хочешь наводку, капитан?

Коля Астахов взглянул подозрительно, ожидая подвоха.

— Четырнадцать лет назад Малко проходил как свидетель в деле об изнасиловании.

— Малко? По делу об изнасиловании? Ты уверен? Я же посылал Валика, стажера, проверить… Ну, я ему, сукину сыну! — Капитан даже заикаться стал от возмущения. — Один Малко? Откуда ты знаешь?

— Порылся в архиве. Один Малко, хотя участников было несколько. Их не выявили, и дело было закрыто. Малко же доказал свою непричастность. Можешь поинтересоваться в архиве. Сходи сам и спроси, не надо валить на стажера. Савелий опять прав. Все-таки чтение большого количества дамских романов сказывается на развитии специфического образа мышления.

— Да уж! В чем там дело было?

— Изнасилование, нанесение жестоких побоев, пытки. Насильников было не менее двух. Свидетельницей проходила также некая Раиса Смолякова, подруга потерпевшей. Ни она, ни Малко ничего, по их словам, не знали. ДНК-анализ спермы исключил участие Малко, во всяком случае, он не был насильником — именно это послужило свидетельством его невиновности. Жертва с подружкой были на дискотеке, потом к ним подошел знакомый подружки Малко, студент педагогического университета, и предложил поехать к нему посмотреть компакт с интересным фильмом. Они согласились. Малко показал, что они посмотрели фильм и девушки ушли. По словам Раисы, она рассталась с подружкой на площади и пошла домой. Жертва домой не вернулась, ее нашли через два дня в посадках за городом, она была едва жива. Я видел заключение судмеда…

— Ты думаешь, Малко что-нибудь знал?

— Я уверен, Коля, что Малко знал, кто это сделал. Джокер, господа, как вы помните, означает тайное знание. Малко знал, что произошло четырнадцать лет назад, и я уверен, что он знал насильников. Вполне вероятно, он рассказал о них своему убийце. Тот попросил, и он не смог ему отказать.

— Бурый и Болотник?

— Не исключено, Савелий. Возможно, были и другие.

— И это значит, что теперь он их всех?..

— Меня бы это не удивило. А посему я бы встретился со свидетельницей Раисой Смоляковой и предупредил ее, чтобы уехала из города… на всякий случай. Если еще не поздно. Заодно и допросить ее не помешает.

— Недоказуемо, — сказал капитан Астахов.

— Можно сравнить результаты старых анализов ДНК с анализами жертв, капитан. В наше время все доказуемо, и тайн остается все меньше.

— А почему жертва насилия не указала на преступников? Она могла их знать или хотя бы описать! Она осталась жива?

— Она осталась жива, Савелий. Почему она не указала на преступников? Не знаю. Она провела почти полгода в больнице. Пусть капитан встретится с ней и поговорит, а потом доложит нам. История эта проливает новый свет на мелкого прохвоста Вову Малко, а также на возможный мотив убийств.

…Папа Карло вернулся домой.

Родной дом встретил его тишиной и полумраком. Он стал на пороге, рассматривая знакомую гостиную глазами человека, который никогда здесь не был. Даже запахи были чужими — пахло старой мебелью, сухими букетами и немного пылью. В камере пахло иначе. По углам комнаты торчали в больших керамических вазах столетней давности букеты-снопы засушенных цветов, которыми увлекалась мать. Он давно собирался их выбросить, да все руки не доходили. Через неплотно задвинутые шторы проникали тонкие полоски света — они пронизывали пространство, как лучи лазера, — зацепись, и — бум!

На нарах хорошо размышляется, несвобода подстегивает мыслительный процесс и фантазию. Лежа на нарах, папа Карло думал «за жизнь», об ошибках, мелких и крупных, о дурацких поступках, о друзьях и врагах. Он вспоминал спикеров и спрашивал себя: как они отнесутся к тому, что его обвиняют в убийстве? Убийство! То ли замешан, то ли нет. Выпустили — значит, откупился. Сейчас о том, что с ним произошло, знают все. Он усмехнулся — вот и отделим зерна от плевел… Кто-то отвернется, скажет, не сумели доказать или отмазали, будет прятать глаза, не отвечать на телефонные звонки, завидев его, нырять в подворотни. Возможно, накроется парочка-другая деловых предложений. Ну что ж, что случилось, то случилось. Можно уехать на пару лет к дружбану в ближнее зарубежье… Подписка о невыезде, вспомнил, некстати! Теперь он как каторжник с пушечным ядром на ноге.

Он вспомнил спикеров — Ирину, Буратинку, Карабаса-Барабаса, Мальвину… Всех их таскали на допросы. Мальвина совсем девчонка… Туда он больше не пойдет, он был для них… папой Карло! Авторитет папа Карло. Был да весь вышел. Спекся папа Карло. Этот капитан Астахов… как он сверлил его пронзительным взглядом, как допытывался, что ему клуб «Спикеры», ему — здоровому взрослому мужику — какой-то любительский театр, какой-то английский язык! Капитану Астахову не понять, его не затащить в спикеры ни за какие коврижки. Да и в библиотеку тоже не затащить. Он не верил ни единому его слову, в его восприятии он, папа Карло, чуть ли не растлитель малолетних — иначе с какого перепугу ему ошиваться в клубе? Заводить новые знакомства? Тащить их бухать под предлогом рисования декорации? Черт его знает, что крутилось в голове этого капитана! Папа Карло вспомнил, с каким сожалением капитан сообщил ему, что он свободен… Из города ни ногой, сказал капитан. Это прозвучало обещанием новых репрессий. Ничего не закончилось…

Он представил себе допросы Ирины, «Тилипахи» Тортилы, лисы Алисы, остальных, плачущую Мальвину — и содрогнулся. Ребята ему не простят. Они на это не подписывались, как часто говорит дружок Сева Гараян. Ирина… у нее тоже могут быть неприятности. Он сталкивался с директором библиотеки, они чуть не заключили контракт на оформление интерьера читального зала. Впоследствии он отказался, так как подвернулся более выгодный заказ. Он не жалел, директор библиотеки ему не понравился — вечно недовольный зануда. Такой, не задумываясь, уволит Ирину… Он называет иностранный отдел явочной квартирой и запретил репетиции, а теперь и вовсе прикроет. Теперь он имеет право заявить: я говорил, я чувствовал, я знал! Бедная Ирина! Он, папа Карло, как паршивая овца в стаде… Он сунул руку в карман, достал мобильник и замер.

Позвонить ей он так и не посмел…

Глава 26. Тимофей Галаган

На другой день после посиделок в «Тутси» Федор Алексеев отправился в музей знакомиться с Тимофеем Галаганом. Он постоял перед скромным стендом, внимательно рассмотрел старинную фотографию земляка — одну-единственную — и рисунки со знакомой подписью «ТиГ». Приятное лицо, внимательные темные глаза… фотографии чуть ли не век. Тимофей Галаган исчез без следа… если не считать того, что названо громким словом «наследие». Довольно скромное наследие, надо заметить. Дом Галаганов во время войны не уцелел, на том месте построен кинотеатр; могилы родителей Тимофея — Марии и Юрия — находятся на старом кладбище, давно закрытом, заросшем ежевикой и крапивой; черный мрамор, кресты, даты рождения и смерти. Место последнего упокоения, куда с полвека уже не ступала нога человека. А место захоронения Тимофея вообще неизвестно. И скорее всего, нет там ни черного мрамора, ни дат, ни креста. Зарыт под столбом с номером, в общей могиле, в сокрытом тайном месте. Где-то вдали от дома — как сотни и тысячи других несчастных. Судьба. Судьба? Не судьба. Человек! Каин убил Авеля, и с тех пор другие каины убивают других авелей. Брат идет на брата. Ничего не поменялось за тысячи лет…

Художник-урбанист, философ и этнограф Тимофей Галаган, давно забытый, канувший в Лету… Федор задумался. Философ? Неплохо бы найти его работы. А что, если… если первое семинарское занятие посвятить Тимофею Галагану? Пусть студиозусы займутся изыскательской работой, пусть не просто зевают в библиотеке и в Интернете, списывая наработанное чужими умами, а с пользой для дела окунутся в настоящий розыск. Все, что можно найти! Детективно-философский семинар. Федор мысленно потер руки, так понравилась ему идея воскресить пропавшего земляка. Ну хоть что-то должно было остаться? Хоть какой-нибудь след? Привлечь стариков, бледными тенями бродящих в частном секторе в пригороде, покопаться в запасниках музея, в старых документах… В старых документах! Он вспомнил странного молодого человека Эмилия Ивановича, который по ночам распивает кофе с девицами на крыльце губернской канцелярии. Кстати, можно навестить его и сделать запрос…

К нему уже спешила одышливая пожилая дама в белой блузке и длинной черной юбке. Федор любезно поздоровался. Если у вас есть вопросы, с удовольствием отвечу, сказала дама и представилась: «Лидия Васильевна, краевед».

Федор ответил, что хотелось бы побольше узнать про Тимофея Галагана, нашего замечательного земляка. Да, да, сказала Лидия Васильевна, Тимофей Галаган, конечно. Коллекция рисунков, несколько офортов…

— А философские работы?

— К сожалению, ничего из философского наследия Тимофея Галагана не сохранилось. Вы, наверное, хотите написать о нем? Он родился пятого сентября одна тысяча восемьсот девяносто восьмого года, скоро у него день рождения.

— Да нет, я не журналист. Моему другу, художнику, посчастливилось приобрести два рисунка Тимофея Галагана, и я пришел посмотреть, что есть у вас.

— Два рисунка? — взволновалась дама. — Не может быть! Вашему другу сказочно повезло! К сожалению, у нас очень мало работ Тимофея Юрьевича. Раньше о нем даже не упоминали… враг народа, был репрессирован, сами понимаете. Ужасные времена. А можно попросить у вашего друга хотя бы фотографии рисунков? Или даже оригиналы на время? А мы бы дали объявление ко дню рождения, пригласили бы школьников!

— Можно, это я вам обещаю.

— Спасибо! Вы не представляете, как это для нас важно! Для всех краеведов…

— Он был, кажется, последним из рода Галаганов? — вернул ее в русло Федор.

— Да, он был единственным сыном, не женат. Это все, что у нас есть. — Она показала рукой на стенд.

— А старые фотографии города у вас есть?

— Конечно! Вот номера «Губернского вестника», в каждом какой-нибудь район города. Вот альбом известного в свое время фотографа Аркадия Жилянского, издан в одна тысяча девятьсот тридцать девятом году.

Федор поблагодарил и открыл альбом. Лидия Васильевна стояла у него над душой, видимо, чтобы предупредить возможный вандализм. Федор вспомнил, как Ирина однажды рассказала ему, что застукала преподавателя черчения местного политеха, уважаемого, очень немолодого человека, за вырыванием постеров из журнала по графике. Она была потрясена. Лидия Васильевна бдительно нависала над присевшим на краешек стула Федором, почти касаясь его плеча пышным бюстом.

Бледные черно-белые фотографии, полные пафоса, история города советского периода в картинках. Первомайские манифестации с флагами, дымящие трубы заводов, пионеры с горнами.

Его внимание привлекло фото номер сорок три. На нем изображался субботник — рабочая молодежь и студенты с лопатами и носилками приводят в порядок склоны Болдинского холма. И дата: 22 апреля 1938 года. Федор вспомнил один из рисунков, приобретенных художником Виталием Щанским, — знакомый ракурс, знакомый пейзаж: едва видная Троица на холме, ажурная колокольня, дорога, деревянные домики…

— Что это? — спросил Федор у дамы, указывая на скромную невысокую стелу на пьедестале из камней у подножия холма.

— Это так называемый «Краеугольный камень», здесь когда-то кончался город и начиналась слобода, — с готовностью объяснила она. — Памятник восемнадцатого века. В Гражданскую войну он был разрушен, в конце тридцатых восстановлен, а в войну снова разрушен. Больше его не восстанавливали. Особой ценности он не представлял, просто незначительная веха в истории города.

— Часто смотрят альбом? — спросил Федор.

— Нечасто, но смотрят. Краеведы, фотографы, журналисты. Наши музейные работники тоже интересуются. Вот, например, заведующий отделом старых документов Эмилий Иванович Тагей, он у нас сравнительно недавно, молодой, но очень перспективный и старательный работник.

Старательный — понятно, подумал Федор, а перспективный? Какая, интересно, перспектива открывается в отделе старых документов?

Он распрощался с музейной дамой и вышел из застывшего мирка в августовский полдень, еще по-летнему жаркий. Совсем немного осталось до начала учебного года… Федор подумал, что соскучился по своим недорослям, учням и студиозусам. Он чувствовал, что ему не хватает их бьющей через край щенячьей энергии и нахальства.

Он неторопливо пересек центр парка и вышел к домику губернской канцелярии, где трудился старательный и перспективный молодой человек Эмилий Иванович, которого он знал по рассказам капитана Астахова. Тот самый, кому не нужно алиби. Известно, что представлять человека по рассказам других людей и увидеть самому — это две большие разницы. И зачастую выходит, что воображаемый и реальный персонажи — совершенно разные люди.

Федор поднялся на низенькое крыльцо, где однажды ночью пили кофе лиса Алиса и Эмилий Иванович, и постучал в массивную, окованную железом дверь. Он не услышал шагов и вздрогнул, когда изнутри спросили:

— Кто там?

— Эмилий Иванович, моя фамилия Алексеев, я друг капитана Астахова. Нам нужно поговорить.

Дверь открылась, на крыльцо выскочила маленькая собачка и залилась громким лаем. «Тяпа, фу!» — сказал солидный молодой человек в массивных очках с толстыми линзами. На нем была красивая серая рубашка, синий галстук-бабочка и темно-серый льняной пиджак. Эмилий Иванович, которого ожидал увидеть Федор, был персонажем юмористическим, этаким толстым и неуклюжим книжным червем в разных носках. Перед ним же стоял представительный, слегка рыхлый мужчина с серьезным лицом. Прекрасно одетый. Федор питал слабость к красивой одежде, из-за чего капитан Астахов считал его пижоном. Вот и верь после этого свидетелям, подумал Федор, считавший, что полагаться на свидетельские показания — последнее дело. Что и требовалось доказать.

— Эмилий Иванович, я много слышал о вас от капитана Астахова, — любезно начал Федор. — Меня зовут Федор Алексеев.

— Капитан Астахов… да! — сказал Эмилий Иванович, слегка отступая. — Вы тоже из полиции?

— Уже нет. Я преподаю философию в педагогическом университете.

— Философию? — удивился Эмилий Иванович. — Заходите! Хотите кофе?

— Не откажусь, спасибо. Покрепче и без сахара. Я посижу здесь, на крыльце.

Эмилий Иванович скрылся в глубинах губернской канцелярии, а Федор уселся на верхней ступеньке крыльца. Прекрасная послеполуденная томность была разлита в природе. Щебетали птицы, чуть шелестели деревья, и сияли сквозь листву золотые купола собора.

Он услышал шаги Эмилия Ивановича и поднялся ему навстречу. Принял чашку со щекастым снегирем и снова опустился на ступеньку. Хозяин поместился рядом. Федор с удовлетворением отметил, что на ноги Эмилия Ивановича были надеты носки разного цвета. Один был синий, другой черный. Разные носки Эмилия Ивановича были как торговая марка на товаре, а также вполне простительной маленькой человеческой слабостью — своеобразной визитной карточкой и штришком к характеру. Человек в разных носках, как правило, честный, порядочный, несколько рассеянный, много думающий и читающий. Вы можете представить себе злодея в разных носках? Или коварного соблазнителя? Человек в разных носках — такой же сильный образ, как и Чужой, описанный папой Карло. Федор постарался представить себе, что могло бы стать торговой маркой для него самого, Федора, а также для капитана Астахова и Савелия Зотова. Какая-нибудь выпирающая черта характера или внешности. Он хмыкнул и пообещал себе подумать об этом на досуге. Хотя кличка капитана — Коля Буль — была вполне узнаваемой и выпирающей. А вот насчет Савелия придется поломать голову.

Он отхлебнул кофе. Кофе был хорош — настоящая арабика, о чем Федор не преминул сказать Эмилию Ивановичу. Тот довольно потупился и произнес:

— Я вас слушаю. Вы хотели со мной поговорить.

— Как вам известно, Эмилий Иванович…

— Можно Эмилий, — перебил Федора хозяин канцелярии.

— Как вам известно, Эмилий, через пару дней начинается учебный год. И мне пришла в голову мысль сделать темой первого семинара нашего земляка Тимофея Галагана, человека трагической судьбы, художника, этнографа, философа.

Эмилий Иванович был, казалось, озадачен — долгую минуту он переваривал слова Федора.

— Почему именно Тимофея Галагана? — спросил он после паузы, разглядывая остатки кофе на дне чашки с иронической вороной.

— Видите ли, Эмилий, моему другу, художнику Виталию Щанскому, посчастливилось купить два его рисунка, городские пейзажи, и я подумал…

Эмилий Иванович кашлянул и задумчиво перевел взгляд на верхушки деревьев. Федор ожидал криков восторга или хотя бы вежливого интереса, но не дождался и продолжил:

— И я подумал, что мы, к своему стыду, ничего о нем не знаем. В музее мне сказали, что философских трудов Тимофея Галагана не сохранилось, но я думаю, что можно все-таки провести исследовательскую работу, поднять старые документы, архивы. В этом суть моего вам предложения: позвольте моим студентам работать у вас в отделе по два часа, скажем, каждый день в течение месяца. У вас масса неразобранных бумаг, пусть они покопаются. Глядишь, раскопают что-нибудь из наследия Галагана. Если вы не против, я попрошу ректора обратиться с официальным письмом к директору музея. Всем польза.

— Нет, конечно, я не против, — произнес Эмилий Иванович. — Я даже рад. Мне Галаган очень нравится, я сам уже думал поискать что-нибудь из его работ…

— Прекрасно! — с воодушевлением воскликнул Федор. — По рукам. Кстати, когда премьера «Пиноккио»?

Эмилий Иванович вздохнул:

— Вы же знаете, что папа Карло арестован, его обвиняют в убийстве, и теперь существование клуба под вопросом.

— Папу Карло выпустили сегодня утром, он полностью оправдан. Я думаю, клуб может существовать дальше.

— Правда? — обрадовался Эмилий Иванович, вскакивая со ступеньки. — Спасибо! — Он с воодушевлением схватил руку Федора и потряс ее. — Сейчас позвоню ребятам!

Глава 27. Ирина

За стеклянной аркой вокзала

Я увидел сквозь дымную тьму

Эту женщину, что предсказала

Смерть возлюбленному

Своему…

М. Шехтман. Кассандра

Ирина молча собирала футболки и джинсы сына — они отправлялись к себе домой, на выселки. Начинается учеба, нужно сходить в школу на разведку, взять расписание, посетить родительское собрание. Лето позади, и жизнь входит в свою колею. Каникулы с бабушкой закончены.

Татьяна Сергеевна молча наблюдала за сборами. Глебушка гулял во дворе. Здесь у него друзья. Ирина и Татьяна Сергеевна не разговаривали вот уже несколько дней. Они не ссорились, Ирина ничего не пыталась объяснить, она просто замолчала. Татьяна Сергеевна не сразу заметила это молчание, так как продолжала говорить, но потом, когда ни на один из своих вопросов не получила ответа, заподозрила неладное и спросила: «Ты что, со мной не разговариваешь?» И еще некоторое время доказывала, насколько Ирина не права. Ирина хранила молчание. Она молча открывала шкаф и выдвигала ящики комода, выгребала вещи и игрушки сына и утрамбовывала их в большую сумку на колесах. Татьяна Сергеевна сидела на диване, смотрела. Лицо у нее было обиженное.

— Может, оставишь Глебушку? Я могла бы отвозить его в школу, забирать и делать с ним уроки. Ты со своими сменами совершенно не уделяешь внимания ребенку.

Ирина молчала.

— Ты меня слышишь? Может, хватит дурить? Я с тобой разговариваю!

Ирина никак не реагировала.

— Я тебя не понимаю! Ты очень переменилась за последнее время. В конце концов, мать — самый близкий тебе человек, который хочет только добра.

С тем же результатом.

Ирина не узнавала себя. Это была новая Ирина. Прежняя была не способна на бунт. Новая — способна, хоть и на молчаливый. После бурных событий последних дней она чувствовала себя как шарик, из которого выпустили воздух. Она зашла так далеко в своем бунтарстве, что даже не слышала, о чем говорила Татьяна Сергеевна. Ей было все равно. Она не собиралась оправдываться.

Сумка наконец была утрамбована, и Ирина, все так же молча, потащила ее в прихожую. Татьяна Сергеевна пошла следом, бубня об упрямстве и странном поведении дочери. Ирине хотелось сказать: «Ну так сдай меня в психушку!», но она, разумеется, этого не сказала. Она спускалась по лестнице, сумка стучала колесами, перелетая с одной ступеньки на другую. Татьяна Сергеевна шла следом. Она наконец замолчала, впервые почувствовав неладное, и испугалась.

Ирина вышла из подъезда и зажмурилась от яркого солнца. Глебушка пролетел мимо со стайкой мальчиков.

— Глеб! — позвала Ирина. — Сынок, мы идем домой.

Сын даже не оглянулся.

— Глеб! — повысила голос Ирина. — Мы идем домой!

— Ну ма! — ребенок остановился. — Давай останемся у бабушки!

— Нам еще к школе готовиться, сынок!

— Бабушка сказала, что сама меня отведет! Я не хочу один, а ты всегда на работе! Я не хочу домой!

— Оставь ребенка, — подала голос Татьяна Сергеевна. — Тут он хоть присмотрен…

Ирина почувствовала — еще минута, и она разрыдается. Даже сын против нее! «Тут он хоть присмотрен»! Значит, она, Ирина, плохая мать? Да, работа по сменам, один выходной… Она вспомнила, как сын ждет ее со второй смены, как бросается к двери, заслышав скрежет ключа. А иногда он уже спит — как был, в одежде, с грязными руками и замурзанным личиком. А на кухне пустая бутылка из-под кока-колы, которую он так любит, и недоеденные овсяные пряники, которые он тоже любит. В холодильнике есть суп, но его нужно достать и разогреть.

Иногда она по сорок минут ожидает эту чертову маршрутку, а Глебушка дома один…

Господи, ну что за жизнь! И уже в который раз мелькнула мысль: не нужно было разводиться. Да, ленивый, да, выпивает, да, врет, но… ведь семья! И отец. То, что она дать мальчику не в состоянии. Татьяна Сергеевна была против развода. «Ты не представляешь, каково быть одной, — говорила она, — весь воз придется тащить на себе. Пока молодая, еще туда-сюда, а потом увидишь! И сын вылетит из гнезда, опомниться не успеешь. Мальчика должен воспитывать отец. Это сейчас он маленький, ему хватает тебя одной, а потом… Не забывай, что ваши распрекрасные друзья останутся с ним, а тебя и не позовет никто».

Ирине вдруг пришло в голову, что она придумала себе спикеров, чтобы не быть одной, — этакое лекарство от одиночества. А прежние друзья, которые бывали у них в доме… она сама не хочет их видеть! Она вспомнила застолья, шуточки, приколы… они знали друг дружку с детства. Вместе заканчивали школу, учились в институте, присутствовали на свадьбах, крестили детей. Это был устоявшийся быт, а их развод пробил брешь в мощной стене содружества, и общие друзья долго не могли поверить, что такая прекрасная пара…

Так почему же они разбежались? У мужа случилась большая любовь, и он сказал ей об этом. Он словно повесил на нее необходимость принять решение. На другой день Ирина подала заявление на развод. Свекровь, которая воспринимала ее «без фанатизма» и осуждала за чистоплюйство, была тем не менее недовольна, так как за семью нужно бороться. А то — фьють! Раз, два — и развод! Мало ли что в жизни бывает, а все равно держаться надо друг за дружку, и парню отец нужен. Раньше у нее были претензии: и обеды не каждый день, и работа по сменам, и носки рваные у сына, но перед угрозой развода она приняла сторону невестки.

А что испытывала она, Ирина? Обиду? Чувство «обгаженности», как говорит приятельница Алина? Нет! Она ощутила облегчение — свобода! Свобода от нетрезвых разборок в прегрешениях столетней давности, от поздних приходов и вранья, от вечных субботников с воскресниками, а также от аварий на работе, которые требовали его присутствия.

— Позвони и узнай! — говорила свекровь. — Мужика надо держать во как! — Она показывала Ирине кулак. — Ты уверена, что он на работе? На субботнике? На воскреснике?

Но Ирина не звонила — стыдно было. Да и верила, что именно на субботнике или воскреснике.

Вот так и закончилась ее семейная жизнь. «Ты не парься, — утешала Алина, — тебя с руками оторвут! Найдешь себе еще!»

Увы, не нашла.

— Оставь ребенка! — повторила Татьяна Сергеевна.

— Ма! Я останусь с бабулей! — заныл Глебушка. — У меня здесь друзья, а там никого нет!

«Там» — у них на выселках, или в Черемушках — как кому больше понравится, где четыре громадных домины на пустыре, вечные сквозняки и разломанные качели на обширном дворе. Там и днем страшно.

— Ма! Ну, пожалуйста!

— Глебушка, ты бросаешь меня? — Ирина не придумала ничего лучше.

— Я с бабулей! А ты придешь к нам в выходной! А в школу меня бабуля отведет! Да, бабуля?

Баррикада, и они по обе стороны. И что прикажете делать? Заставить, накричать, затопать ногами? Сын расплачется, Татьяна Сергеевна бросится жалеть…

— Ладно, оставайся, — сказала Ирина. — Отнеси домой свои вещи.

— Я отнесу! — с готовностью отозвалась Татьяна Сергеевна, схватила сумку и побежала в подъезд.

Мальчик закричал:

— Ма, привет! — и умчался к товарищам.

Ирина осталась одна. Она постояла у подъезда, не зная хорошенько, что делать дальше. И пошла со двора. Обиженная, одинокая, со своими проблемами…

Четыре года после развода, а она все одна. Не оторвали с руками. Конкуренция большая, кроме того, все нормальные мужики женаты, и жены их держат во как. Одна? В широком смысле не одна. Есть сын, есть мама, есть «Спикеры». Был Кирилл Сотник… Кирюша! Шебутной весельчак, жизнелюб, умница, настоящий друг — журналист местной газеты, брошенный женой, которая не выдержала его вечных командировок. Они встречались, если можно так сказать. Виделись урывками, всегда с удовольствием, но оба понимали, что будущего у них нет. Не было искры, лишь симпатия. У Кирилла была слава бабника и гулены, все это знали. Ирина видела его в городе всякий раз с новыми подругами, но ей и в голову не приходило ревновать. Кирилл подмигивал, она улыбалась и кивала в ответ. Назавтра он перезванивал и кричал: «Иришка, ты как? Прекрасно выглядишь! Я забегу?»

Кирилл умер полтора года назад в больнице. За несколько дней до этого Ирина навестила его, он дремал после сеанса диализа. Бледный, исхудавший, с глубокими тенями под глазами. Он словно почувствовал ее и открыл глаза. Улыбнулся: «Не бойся, Иришка! Все будет хорошо!»

Его любимое присловье: «Все будет хорошо!»

Когда она уходила, посидев с ним и подержав его за руку, он сказал: «Как мне вас жаль», — и закрыл глаза.

Уже потом, после смерти Кирилла, Ирина часто возвращалась к его словам и раздумывала, что он имел в виду. «Мне вас жаль!» Кого? Бросившую его жену? Сына? Ее, Ирину? Коллег по работе? Тех, кто остается? Человечество? Она так ни до чего и не додумалась, но иногда ей казалось, что она поняла! «Я ухожу, мои проблемы заканчиваются, — хотел сказать Кирилл, — а вы еще помучаетесь!»

Были и среди ее читателей такие, которые набивались… но Ирина боялась женатых мужчин. «Женатиков-полосатиков», как говорит Алина. Она представляла, что оскорбленная жена примчится в библиотеку и учинит скандал… Грандиозный шухер, по выражению кота Базилио.

А теперь еще и папу Карло арестовали за убийство. Бедный папа Карло! И премьера накрылась медным тазом. И «Спикеры» под вопросом. И она, Ирина, тоже под вопросом. Вон Петр Филиппович смотрит волком и называет иностранный отдел явочной квартирой для всяких-разных… рецидивистов и убийц! Во что ты вляпалась, горестно восклицала Татьяна Сергеевна. Ирина пыталась объяснить, но Татьяна Сергеевна не слушала. Она никого не слышит… и отца не слышала. Они разбежались окончательно вот уже пятнадцать лет, а до этого были бесконечные ссоры и примирения. Ирина «по умолчанию» приняла сторону матери. Та жаловалась, звонила отцу, писала письма, требовала вернуться. Татьяна Сергеевна — боец, в отличие от нее, Ирины. Отец до сих приезжает в гости и останавливается у них. На каникулах, на пару недель — он заведует кафедрой медицины в пединституте небольшого городка. И опять они скандалят каждый день! Даже сейчас, когда все точки над «i» расставлены. Да что там день! Каждый час, каждую минуту, вспоминая, обличая и не слыша друг дружку. Крик стоит страшный. Ирина сломя голову убегает в свою глухомань. Казалось бы, что уж теперь делить, да и сказано-пересказано все, но вот поди ж ты! И слова находятся, и старые обиды всплывают, и старые несводимые счеты сводятся…

Однажды отец сообщил ей, что у него есть женщина. Его так распирало от желания поделиться радостью, что он не удержался. Рассказал дочери, что влюбился… Они сидели в уличном кафе, отец заказал вино. Они пили вино, отец сиял, изливая ей душу. Женщина отца была намного моложе, с ребенком, девочкой десяти лет — Верочкой. Учительница русского языка. Они живут раздельно, разумеется, — городок маленький, все на виду, — но видятся каждый день, и девочка называет его дедушкой. Отец был счастлив. Ирина отметила это с легкой завистью и впервые подумала, что понимает отца. В отношениях с этой женщиной он был вожаком, а в их отношениях с Татьяной Сергеевной вожаком была она.

Вот и получается — сильная женщина или слабая, а результат тот же. Одна. Это об Ирине.

Когда отец уезжал, Ирина украдкой сунула ему подарок для девочки — куклу в нарядном платьице. Она никогда не забудет его лица, когда она прошептала: «Это для Верочки!»

Ирина расположилась на скамейке в парке с воркующими голубями и вопящими детишками. Мимо промчалась стайка молодых людей — видимо, студентов. Все вокруг радовалось прекрасному дню. Молодые люди были другие — они вели себя раскованнее, и одежда у них была другая, и прически… новая генерация. Вот и Глебушка… он будет еще более другой!

Она вспомнила себя студенткой… Студенческий спортивный лагерь в Ладанке, куда они выезжали каждое лето, мальчик с физмата — крупный, спокойный, немногословный, который не сводил с нее глаз. Их отряд оставили сворачивать лагерь; потом они возвращались в кузове грузовика, на куче матрасов, и он обнимал ее за плечи и пел что-то из бардов. Это было счастье, внезапно поняла Ирина. Мальчик пел ей, а вокруг сиял яркий солнечный день, будущее было безоблачно, жизнь была понятна и проста — черно-белая, или красно-зеленая, или желто-лиловая; он обнимал ее за плечи, ее волосы щекотали ему лицо, и он отводил русые прядки свободной рукой…

А что было потом? Ирина невольно пожала плечами. Ничего не было. Началась учеба, они потеряли друг дружку из виду. Иногда сталкивались — привет, привет — и разбегались. Она начала встречаться со старшекурсником — дурак дураком — с физвоспитания. Этот тоже пел, но песни были все какие-то дурацкие, два притопа, три прихлопа, что-то вроде полуприличных частушек. Все смеялись, и она смеялась… Господи, какими они были глупыми! А ведь считали себя опытными, циниками, снисходили до родителей, подсмеивались над преподами, придумывали обидные клички… Чувствовали себя другими! А на самом деле — те же. Те же проблемы, те же жизненные коллизии, только одежда другая, да Интернет с айфоном добавились. Так и эти, пробежавшие мимо, — такие же, но они об этом пока не знают. И хорошо, что не знают.

Что же делать, раздумывала Ирина. Искать работу? Можно устроиться в школу, можно в детский садик, можно попытаться переводчиком, но это вряд ли, бюро переводов в городе раз, два и обчелся. Можно попроситься на родную кафедру, хотя бы лаборантом, а если еще пару часов в придачу, хотя бы на первом курсе, — вообще фантастика! Можно репетитором…

Ладно, не пропадем. Она вспомнила прочитанное где-то — как делать карьеру женщине: «Думай как мужчина, веди себя как леди, вкалывай как лошадь!» — и невольно улыбнулась. Вот и будем вести себя как леди и вкалывать как лошадь. Насчет «думай как мужчина» — не выйдет: она просто не знает, как думают мужчины. Можно репетитором, почему бы и нет… Но тогда прощай «Спикеры», прощай Пиноккио! Прощай Мальвина и лиса Алиса. Прощай папа Карло!

Она не позволяла себе думать о Дельфине…

Позволяй, не позволяй — все без толку. Она думала о нем постоянно, даже когда думала о чем-нибудь другом, он присутствовал на задворках сознания. Вот они лежат на пляже, ее голова на его животе; вот он снимает ее голову и бежит по белому песку к воде; вот делает шаг, другой, складывает руки над головой и ныряет, а за ним тянется длинная пенная полоса, как от катера-ракеты. А она остается и смотрит вслед. Ее мужчины уходят, а она остается и смотрит им вслед.

И сразу же другая картинка: она, неприкаянная, за пластиковым столиком дешевого кафе в стекляшке «Мегацентра», как в клетке, одуревшая от нескольких чашек кофе, а внизу он — заскочивший на минутку, посидевший за столом у нее на кухне, разбудивший… и тут же подхвативший свою спортивную сумку. Та самая горькая из потерь и последняя капля горя, как сказал поэт. Он с женщиной, которая так не похожа на нее, Ирину. В коротком красном платье, хохочущая, радостная… На жену она тоже не похожа! И он смеется, наклоняется к ней, что-то говорит… Они держатся за руки. А потом он поднимает голову, и их взгляды сцепляются на целый долгий миг. Лицо его делается жестким и неприятным, и она поспешно отводит глаза…

Ей стыдно. Зачем, спрашивает она кого-то, зачем эта последняя капля горя? Зачем унижение? Как будто мало того, что было! Зачем еще? Ей никто не отвечает — некому отвечать. Зачем, почему, какой смысл — черт его знает! Так легла карта.

До этой финальной картинки она могла повторять себе, оправдывая Дельфина: ах, он ее помнит, он пришел через столько лет, он бы остался, но у него обязательства, его ждут в другом месте. А что теперь? А теперь стыдно! Даже в этом утешении ей отказано…

Глава 28. Раиса Смолякова

Капитан Астахов достал мобильный телефон, набрал Федора.

— Ты свободен? Ты где сейчас?

— В музее у Эмилия Ивановича. Уже ухожу. А что?

— У меня на повестке Раиса Смолякова, — ответил Коля. — В музее? С какого перепугу?

— Расскажу. Где и когда?

— Сейчас. Запоминай адрес.

Как в добрые старые времена, подумал Федор. Савелий Зотов давеча спрашивал, как насчет собственного детективного агентства — идея, будоражащая умы обоих уже довольно долгое время, причем втайне от капитана Астахова, который терпеть не может самодеятельности и любительства.

…Их рассматривали в глазок. Капитан Астахов показал раскрытые корочки. Дверь открылась на длину цепочки.

— Чего надо? — спросил резкий женский голос. — Я ничего не знаю.

— Госпожа Смолякова? Откройте, пожалуйста, — металлическим голосом произнес капитан.

Дверь закрылась — звякнула цепочка — и тут же открылась снова. На пороге стояла высокая сдобная блондинка с недовольным лицом, в коротеньком красном атласном халатике, босая. Федор скользнул взглядом по ее длинным открытым ногам.

Она молча посторонилась, и они вошли. Она побежала вперед, махнув рукой. Комната напоминала клетку райской птички — розовые атласные гардины, пластиковые букеты, яркое стекло в полированном серванте. Картины на стенах: развратная русалка на берегу озера и пышный натюрморт с перьями и фруктами. Блестящий кальян на журнальном столике; пепельница «обнаженная натура», пара глянцевых дамских журналов.

Они поместились на диване; блондинка уселась в кресло и пошла в наступление:

— Если вы по заявлению этой идиотки из пятой квартиры, то имейте в виду, у меня есть свидетели! Сколько можно? Пишет и пишет! Старая перечница!

Голос у женщины был неприятный, резкий и очень громкий. В ярком свете, без грима лицо ее выглядело потасканным — казалось, она только что проснулась. Она сидела, забросив ногу на ногу, с ухмылкой их рассматривая. Достала из кармана халатика пачку сигарет, протянула им. Закурила сама. Прищурилась, выпустила дым в их сторону.

— Что на этот раз?

— А что было раньше? — спросил капитан.

— А то вы не знаете! — Она фыркнула. — То и было! То шумим, то залила, то ломятся к ней! Ну, было, мой друг ошибся дверью. Зараза старая! То ОМОН, то шмон, то эмчээсников вызывает, задолбала всех! Ну ничего, я тоже не пальцем деланная! У меня полно знакомых, заступятся, в случае чего. Понял?

Она чувствовала себя вполне раскованно, была уверена, что отобьется от старой перечницы. Картинно курила, выпускала в их сторону дым, намеренно не запахивала полу короткого халатика. Она не боялась мужчин, умела находить с ними общий язык, зарабатывала на них.

— Где вы работаете? — спросил Федор.

— На дому, — хохотнула она. — Шью. Хочешь, тебе что-нибудь сошью? Жилетку! — Она расхохоталась. — Ну что, будем писать протокол? Или хватит воспитательной выволочки? Или сразу на пятнадцать суток?

— Вам известно имя Малко Владимир Павлович? — спросил капитан.

Улыбка сползла с ее лица. Она увела взгляд.

— Малко? — сделала вид, что задумалась. — Не припомню. Нет, не знаю.

— Возможно, вы знали его когда-то? Скажем, четырнадцать лет назад. Он тогда учился в пединституте.

Она облизала губы, потыкала сигаретой в пепельницу.

— Может, и знала. Я многих знаю. А в чем дело?

— Вы были свидетельницей в деле об изнасиловании…

— Господи, когда это было! Я же все тогда сказала! Чего вам еще? Делать нечего? — Она остервенело выплевывала слова, но было заметно, что ей не по себе.

— Нам кажется, что четырнадцать лет назад вы сказали не все. Вы показали, что расстались с вашей подругой…

— Да помню я! — перебила женщина. — Рассталась! Ну и что? Да, рассталась. Пошла домой. А что там дальше было… при чем тут я?

— А имена Бурый и Болотник вам известны?

— Бурый и Болотник? — Казалось, она на глазах постарела. — Какие Бурый и Болотник?

— Вы знали их? — повторил капитан.

— Ну… может, и знала. А что?

— Известное вам дело было закрыто, насильники не были найдены. Малко и вы давали свидетельские показания. Вы ничего не знали, не слышали, не видели. Согласно экспертизе, были двое участников, те, кто непосредственно принимал участие в истязании и насилии над жертвой. Возможно, Болотник и Бурый? Подумайте, Раиса, возможно, вы вспомните что-нибудь.

— Ничего я не вспомню! — закричала она. — Я все рассказала! А этих… да я их сто лет не видела!

— А со своей подружкой вы видитесь? А тогда, четырнадцать лет назад, вы навещали ее в больнице? Вы и сейчас продолжаете дружить?

— Да она всегда была ку-ку! — заорала женщина. — Понимаете? Психованная! С кем там дружить! Эфиопская принцесса, прости господи! А гонору-то, гонору! Ну и доигралась. Никуда я не ходила, они меня во всем обвиняли: как же, бросила одну! Ее сумасшедшая мамаша мне чуть глаза не выцарапала! Откуда я знаю, что там случилось? Бурый… нормальный пацан, Болотник весь из себя, и денег полно. У него отец был известный адвокат, деньжищи лопатой греб… — Она осеклась.

— Сколько вам заплатили? — спросил Федор.

— Не докажете! — закричала она, хватая новую сигарету. — Никто мне ничего не платил!

— Раиса, Малко убит. Бурый убит.

Она вскрикнула и закрыла рот рукой.

— Болотник… в самом жалком состоянии и, скорее всего, уже не оправится. Знаете, что будет дальше?

Она молчала, в ужасе глядя на них.

— А дальше будет вот что. Тот, кто все это проделал, выйдет на вас, вы это понимаете? Лучше рассказать все, что вы знаете, здесь и сейчас.

— Да ничего я не знаю! Сколько можно повторять! — Она сбавила тон, кривила губы, била на жалость. — Честное слово!

— Вам известно, что за дачу ложных показаний полагается тюремное заключение?

— Да какие показания! Она сама виновата! Лезла ко мне, набивалась, малявка дурная. Я ее шугала, так она ж не понимала! Бежит, смеется: Раечка, Раечка… Надо мной уже все смеялись — подружку себе нашла! Она малая была, на несколько лет моложе. А дурная, не передать! Наивная. И мать у нее была такая же, с приветом. Все ждала своего принца!

— Что случилось десятого августа четырнадцать лет назад?

— Да ничего не случилось! Я уже сто раз говорила… Ничего не знаю!

— То есть Бурого и Болотника вы в тот вечер не встречали?

— Ну, может, пересеклись где-нибудь, город небольшой, все на виду.

— Так встречались или нет?

— Господи, чего вы от меня хотите! — Она закрыла лицо руками и зарыдала. — Не встречалась! Я их вообще не видела! Господи! Да я чуть крышей не поехала, когда узнала! Она мне каждую ночь снилась, может, из-за нее я пить стала! — Она отняла руки от красного заплаканного лица. — Откуда я знала, что так будет!

— Что произошло десятого августа?

— Да не знаю я! Спросите у нее! Я и на допросе говорила, что ничего не знаю. Нечего меня таскать, я так и сказала: спросите у нее, с кем она была!

— Капитан, вызывай группу. А вы одевайтесь.

— Подождите! — Она умоляюще смотрела на них. — А что мне будет, если я скажу?

— Это смягчит вашу вину. Говорите!

— Она как прилипла ко мне в тот вечер, я и так, и этак, а она вцепилась… Ну, мы и пошли на дискотеку, встретили там Малко. Поехали к нему. Потом она сказала, что ей пора домой, и он пошел нас провожать.

— Вы показали, что ушли от него одна, — заметил Федор.

— Ну да… показала. На самом деле мы ушли вместе. На площади я увидела знакомого и ушла с ним, а она осталась с Вовиком… с Малко. Больше ничего не знаю! Честное слово! У меня алиби! Меня сто раз допрашивали, я была с ним!

— Как фамилия знакомого?

— Его звали Павлик, фамилии не знаю. Честное слово!

— Правду! — сказал капитан страшным голосом. — Хорош вилять! Кого вы встретили на площади? Кроме Павлика.

Женщина зарыдала с новыми силами.

Федор и капитан ждали.

— Около нас остановилась машина Бурого, с ним был Болотник, они дружили… — сказала она наконец. — Бурый был чемпион области, его все знали. А у Болотника батяня козырный был… Он Толику ни в чем не отказывал.

— Что было дальше?

— Я не знаю! Честное слово! Я ушла! Вова Малко сказал, что они проводят ее сами. Если бы я только знала… Но я ничего не знала! Клянусь! А потом меня вызвали на допрос… Я чуть не… — Она осеклась.

— Сколько вам дали за молчание? — спросил Федор.

Она перестала рыдать и бессмысленно смотрела на них.

— Ну! — рявкнул капитан.

— Тысячу долларов, — выдавила она из себя. — Я не хотела, но они пришли и… — Она замолчала.

— Кто?

— Отец Болотника и еще один, Руня, бандюк. Старый Болотник сказал, что нас всех могут посадить на десять лет, если я скажу. И дал деньги. Я не хотела, но Руня пригрозил… Он сказал, открою хлебало, не жить мне. Ему зарезать человека — раз плюнуть. Его потом убили в драке. Господи, я же не знала, что так получится! Хорошие ребята, Витя Бурый — спортсмен, чемпион области, Толя Болотник учился на юридическом… Вовик Малко пришел и сказал, что она в больнице, едва живая… Я чуть не окочурилась со страху! А что я могла против них? Я боялась! Мы люди маленькие… — Она переводила взгляд с Федора на капитана, кривила рот и шмыгала носом.

— Они не боялись, что жертва расскажет, как все было на самом деле?

— Боялись, наверное, но Малко сказал, что у нее типа крыша поехала, вроде как не в себе и молчит все время. Я боялась, что Руня ее замочит. А Малко сказал, главное — не говорить про ребят… У Болотника и Бурого такие ребята в дружках ходили, страшно подумать! Один Руня — отморозок еще тот! Ему ничего не стоило подрезать или изуродовать!

Она плакала. Лицо ее покраснело и на глазах отекло. Перед ними сидела потрепанная, рано постаревшая женщина в расхристанном халатике, с жесткой, вытравленной красителями гривой…

Федор и капитан переглянулись.

— Раиса, у вас много знакомых, как вы сказали, — начал Федор. — Подумайте и скажите, кто крутился около вас в последнее время. Например, за последнюю неделю. Кто-то не из нашего города, приезжий. Вы же не отказываетесь… сшить жилетку иногородним клиентам, не так ли? — Он не сумел удержаться от сарказма.

Она отвела глаза, по ее лицу пробежала тень, и чуткий капитан спросил:

— Кто?

Она пожала плечами.

— Ну, был один, познакомились в «Английском клубе». Я зашла поужинать, а он подсел. Говорит, впервые у нас в городе… все такое, ляля-тополя! Можно меня проводить, комплименты говорил…

Капитан подумал, что ужин в «Английском клубе» стоит половину его месячной зарплаты.

— Как его зовут?

— Андрей. Фамилию не знаю.

— Вы поужинали, что было потом?

— Он рассказывал всякие смешные байки, нормальный мужчина. Я пригласила его к себе на кофе, он согласился. Мы и поехали…

— К вам?

— Ко мне.

— Что было дальше?

— Ничего не было! Выпили кофе, и он свалил.

— Правду! — потребовал капитан.

— Честное слово свалил! Слышу, дверь хлопнула, побежала в прихожую, а он свалил!

— Как по-вашему, почему он не остался?

— Да кто вас, мужиков, разберет! — закричала она. — То набивался, за ужин заплатил, а как до дела, так свалил. Не знаю, почему не остался.

Она уже перестала плакать, поправила волосы, запахнула полы халатика. Попыталась улыбнуться, рассудив, что самое страшное позади.

— Как он выглядит?

— Ну, здоровый такой, накачанный, в темных очках…

Федор и капитан переглянулись.

— Он их снимал? Очки?

— Нет вроде. Я еще пошутила — солнца, говорю, нет, а ты в очках.

— Что он ответил?

— Что это не от солнца, глаза у него очень чувствительные к свету, вот и приходится носить. И тоже вроде пошутил — хоть, говорит, и в темных очках, а видит даже больше, чем надо.

— Как он себя вел? Что-нибудь подозрительное заметили? Расспрашивал о чем-нибудь? В каком он был настроении?

— Ни о чем он не расспрашивал. В нормальном настроении.

— Может, просил познакомить с кем-либо из местных, рассказывал, зачем приехал…

Она пожала плечами.

— Ни о чем он не просил. Шутил все время, говорил комплименты. Говорил, что приехал на пару дней, вроде задолжали ему тут. Приехал за долгом.

— Долг получил?

— Сказал, получил. Не все, правда, но за ним не пропадет. Еще не вечер, сказал. Я говорю ему, надо брать сразу все, потом может не получиться, а он засмеялся: человек предполагает, а случай располагает.

— Он не сказал, когда собирается уехать из города?

— Через пару дней.

— Куда, не сказал?

— Не сказал. Он вообще о себе не говорил.

— Почему он ушел? Ему позвонили?

— Никто ему не звонил! Выпил кофе, встал и ушел. Я сама осто… остолбенела! Заплатил за ужин, бабки приличные, навязался провожать, такси взял с площади, кофе попросил, а потом вдруг свалил. Я еще подумала, что у него слабость… ну, это самое, проблемы, — она выразительно вздернула брови, — знаю я таких. Но тех сразу видать, готовы весь мир сожрать и женщин ненавидят — все виноваты, что ни хрена не… — Она осеклась. — А Андрей спокойный, сильный, уверенный в себе, понимаете? А что мне теперь будет? — Она смотрела на них взглядом маленькой девочки, не замечая распахнувшегося халатика. — Может, кофе или чай?

— Что будет? Дело разморозят, вполне вероятно, вас переквалифицируют из свидетеля в соучастника, — сказал капитан.

— Как это? — закричала она, вскакивая. — Я же ни при чем! Пятнадцать лет прошло! Вы нарочно… При чем здесь я? Это все он, папаша Болотника! Вечно его отмазывал! И Бурый, чемпион гребаный, трепал, что в олимпийской сборной! А теперь я одна отдувайся? Не выйдет! И на вас управа найдется!

— Скажи спасибо, что жива, — хотел возразить капитан, да только рукой махнул.

— Вам лучше уехать из города, — посоветовал Федор. — Или посидите пока дома…

Она молча захлопнула за ними дверь.

…Они постояли около подъезда.

— Мразь! — с чувством произнес капитан. — Ну ничего, свое получит. У тебя адреса жертвы, случайно, нет? Ты же видел дело… Как ее зовут, кстати?

— Ее зовут Лилия Тадессе, адрес есть.

Вдруг затрепыхался мобильный телефон капитана.

— Да, слушаю! — закричал он. — Где? Бригада уже выехала? Я на Вокзальной, двенадцать. Давай, жду! — Он повернулся к Федору: — Какой-то идиот захватил заложников в юридическом техникуме, угрожает пистолетом. Зла не хватает! Ни дня без фигни! Федя, может, ты сам? С этой Лилией… как ее? Надо бы поспешить, пока Чужой снова не отметился. — Он помолчал, разглядывая пустой двор. — А вообще странная история, если подумать… Он ведь пришел разобраться с Раисой, и что? Передумал? Спугнули? Я думаю, все-таки был звоночек, после чего он и рванул.

— Если это был он, — заметил Федор.

— Если это был он, — согласился капитан. — Сейчас приедут ребята, можем подбросить тебя по дороге. Сделаешь? У тебя все равно каникулы.

Федор кивнул, соглашаясь.

Глава 29. Папа Карло и спикеры

Папа Карло возился в огородике за домом — мать попросила убрать «урожай»: с десяток кабачков, несколько тыкв и арбузов, которые, в отличие от роскошных ярких тыкв, были хилы и кривоваты. Арбузы в нашем климате произрастают так себе — они маленькие, бледные и несладкие, но зато экологически выдержанные.

Папа Карло «отвинчивал» арбуз от стебля и клал в корзину. Тыквы, как мы уже отметили, были роскошны — выпуклы, приземисты, в форме мандарина или геоида, весом килограммов этак на пятнадцать, а то и поболе. Их папа Карло выносил с огорода в сарай по одной, прижимая к животу и откинувшись для равновесия назад. Физическая работа была хороша тем, что вышибала из головы все мысли, оставляя ее звонкой и пустой. Кроме того, приятно ныли натруженные плечи и спина. Папа Карло устал от мыслей, он раздумывал: а не бросить ли все к чертовой матери и не слинять куда-нибудь подальше?.. на пару лет, пока все не уляжется. Он не понимал себя… А что, собственно, произошло? Что за трагедия? Ну, задержали по дурацкому подозрению в убийстве… ну и что? Освободили — значит, чист! Иди и не греши. Не он первый, не он последний. Среди его приятелей были с ходками, и ничего! А к нему никаких претензий. Освободили, пожали руку, извинились. Он хмыкнул — как же, извинились! Спасибо, что отпустили. Дружбаны звонят, интересуются, предлагают помощь. Издеваются, все им хиханьки да хаханьки, поздравляют с боевым крещением. С тебя простава, не забудь! Мог загреметь, но обошлось. Отсеялась, правда, парочка случайных, ну, еще друг детства погорячился — большой начальник, мать сунулась было на прием, просить за него, так не принял — референт сказал, что самстрашно занят… Дорожит репутацией, сволочь! Но зато стало ясно, кто есть кто. Две-три недели, от силы месяц — и все забудется, как страшный… нет, как нелепый сон. Как и не было. А спикеры… никто из них так и не позвонил. И он не посмел. Так что был папа Карло — и весь вышел. Моральный авторитет, блин! Папа Карло грустно ухмыльнулся…

Выскочить-то он выскочил, но след будет тянуться еще долго…

Перед его мысленным взором возникло лицо Буратинки, которая так смотрела на него… А лиса Алиса? А Ирина? А остальные? Кот Базилио, с которым он перехватывал по пивку… Дуремар, который показал ему свои картины и попросил никому не рассказывать! И он согласился дать ему пару уроков… Карабас-Барабас и его безнадежная любовь к соседке-разведенке на десять лет старше. Магистерское озеро, дружное «производство» задников, смех, подколки, шуточки…

Он знал их тайны, они с готовностью делились с ним проблемами, они спрашивали совета. И он советовал, чуть снисходительно, с высоты бывалого, знающего жизнь, удачливого товарища. Товарища! Именно. Отношения, такие смешные, скороспелые, в общем-то, ненужные ему, переросли в нечто большее…

Папа Карло тащил громадную тыкву в сарай, чувствуя, что еще миг, и подлый плод вырвется из рук и рухнет на землю. У него мелькнула мысль, что чертова тыква весит килограммов пятьдесят… а бывают ли такие тыквы? Или он ослабел на тюремных харчах?

Недолго думая, он опустил тыкву на скамейку около стола как раз посреди двора, разогнулся и утер со лба пот. Обернулся, словно что-то толкнуло его в спину. За калиткой стояли спикеры. В полном составе, даже Ирина…

— Папа Карло! — взвизгнула Буратинка, повисая у него на шее. — Папочка Карло!

— Ребята! — У него перехватило горло.

— Ты у нас еще и мичуринец! — Карабас-Барабас приложил его кулаком по спине. — Смотри, какой охренительный корнеплод!

— Это тыква, а не корнеплод, — сказала лиса Алиса.

— Какая разница! — гоготнул кот Базилио. — По мне, так корнеплод. Там же семечек до фига! Подари!

— Конечно! Бери все.

— Сегодня репетиция, — строго сказал Дуремар. — Мы зашли предупредить на всякий случай. У Эмилия в канцелярии, в шесть. И пожалуйста, без глупостей! Никаких подвалов, понял?

— Понял. — Папа Карло сглотнул. — А вы… У вас все в порядке?

— У нас все класс, а Ирину, наверное, вышибут из заведения.

— За что? Из-за меня?

— Из-за всех нас. На всякий случай. Но премьера состоится, не боись! А потом будем искать Ирине работу.

— Слушай, а у тебя холодильник есть? — Карабас-Барабас потряс пластиковым пакетом из «Магнолии».

— На кухне! — махнул рукой папа Карло, чувствуя жжение в глазах…

Глава 30. Точки над «i»

Федор позвонил, задержав палец на кнопке. Мигнул глазок — его рассматривали. Федор приятно улыбнулся. Из-за двери настороженный женский голос спросил:

— Кого надо?

— Я ищу госпожу Лилию Тадессе. — Федор включил бархатные модуляции. — Она дома?

За дверью ахнули, и наступила липкая тишина.

— Простите, мне нужна госпожа Тадессе, — повторил Федор. — Вы не могли бы…

Дверь вдруг распахнулась — на пороге стояла полная женщина лет семидесяти в желтом фартуке с фруктовым натюрмортом. Федор поклонился.

— Зачем она вам? — грозно спросила женщина.

— Мне нужно поговорить с ней. Она дома?

Женщина пристально вглядывалась в его лицо. Потом спросила:

— А вы кто будете?

— Работник правоохранительных органов, — туманно ответил Федор. — Недавно открылись новые обстоятельства по делу госпожи Тадессе, и, возможно, оно будет возобновлено.

Она всплеснула руками:

— Неужто поймали их? Этих извергов! Заходите!

Она даже не попросила показать «корочки» — самый деликатный момент в общении со свидетелями и сборе информации. Побежала по коридору, и он пошел за ней.

— Как вас зовут? — сказал он ей в спину, и она, на миг приостановившись, ответила:

— Руслана Андреевна.

Они уселись друг напротив дружки за столом в гостиной. Стол был большой, на большую семью, покрытый тяжелой парчовой скатертью; посередине стоял старинный шандал на пять свечей, похоже серебряный. Свечей в нем не было. Федор смотрел выжидательно, и Руслана Андреевна сказала:

— Лилечки нашей нет, два года было, как раз на десятое августа. Ушла наша красавица, наш светлый лучик, наша девочка… пусть земля ей пухом и царствие небесное. Не дождалась справедливости. — Она промокнула глаза кончиком фартука.

— Госпожа Тадессе умерла? — не поверил Федор.

— Умерла. Погибла… Два года уже.

Она заплакала. Федор рассматривал рисунки на стенах, акварели, как он определил: цветы и бабочки — невесомые, чистых нежных тонов — и думал, что же делать.

— Это Лилечка рисовала, — пояснила Руслана Андреевна, проследив его взгляд. — Она была очень талантливая. И кто знает, сложись все по-другому…

— Красивые рисунки, — согласился Федор. — Принести вам воды?

— Не нужно, спасибо. — Она высморкалась в носовой платок. — Вы лучше скажите, их нашли?

— Нашли. Вы сказали, погибла…

— Об этом даже говорить страшно! — воскликнула женщина. — Лилечка выпала из окна. Я ночью… под утро уже, услышала шум — вазон разбился, — вскочила с кровати и туда! Смотрю, окно распахнуто, вазон на полу, гардина оборвана. У меня ноги подломились, так и осела на пол, и сердце схватило. Потом кое-как поднялась, выглянула, а она там лежит! Не приведи господь испытать такой ужас! Было три утра…

— Вы ей…

— Я ей бабушка! Двоюродная сестра Гали, бабушки Лилечки. Она очень болела и позвала меня присмотреть за девочками — Леночкой, ее дочкой, и Лилечкой. Лилечка еще маленькая была. Я ее, почитай, и вырастила, красоточку нашу. Такая была красотка, не передать. Веселая, добрая, кошек дворовых жалела, еду им носила…

— А ее мама жива?

— Леночка? Леночки нет, она умерла, когда Лилечке было восемнадцать. Упала с балкона… Ну, вы понимаете, говорили всякое. Никто толком ничего не знал. Они все были с несчастной судьбой. В нашей семье женщинам не везет. Да и нет уже никого, одна я осталась. Леночка всю жизнь ждала своего принца из Эфиопии…

— Настоящего принца? — не удержался Федор.

— Да кто ж его разберет, настоящий или ненастоящий? Красавчик из себя был, как киноактер, может, и правда принц. И богач невиданный, подарками задаривал. Золотые украшения, да все тяжелые, ненашенские на вид — таких и не наденешь. Вскружил ей голову, наобещал с три короба, что заберет к себе, что поедут они в кругосветное путешествие и будут жить во дворце, да и вернулся на родину, и поминай, как звали. Но, видать, человек жалостливый да совестливый был, деньги слал исправно, и немалые. Кто знает, что там у него случилось, может, не захотела семья жену чужих кровей. А она ждала, все глаза проглядела. И Лилечку научила ждать, все повторяла: «Ты принцесса, ты принцесса, вот папка твой приедет и увезет нас в заморские страны». И получилась Лилечка не от мира сего — нежная, наивная, добрая… всем верила. Была тут у нас в доме одна оторва, Раиса звали, клейма негде ставить — так прямо липла к ней, дружить лезла, а Лилечка ей деньги давала, добрая душа. А потом Лилечка не вернулась домой, два дня не было. Леночка тогда как с ума сошла, металась по квартире, кричала, билась в дверь — бежать хотела, искать… Помощи с нее немного было и в лучшие времена, а тут вообще… Все на мне! Спасибо, Валерий Илларионович нас не оставил. Это наш сосед, царствие ему небесное, очень добрый человек был. Умер уже, через полгода после Лилечки. Сразу сдал, болеть начал…

Он в милицию, я по знакомым, к этой Раисе, прости господи! А она говорит, ничего не знаю, даже на порог не пустила, дверь на цепочке держит. А потом оказалось, что они были вместе в тот вечер.

Потом Лилечку нашли едва живую… Позвонили, я туда, а на ней живого места нет! Я в обморок! Господи! Нашлись же изуверы! Мы думали, не выживет. Но ничего, выкарабкалась наша девочка. Полгода в больнице, и я с ней, не отходила ни на минутку. Разговаривала, кормила с ложечки, приводила Леночку в больницу. Сердце разрывалось смотреть, как они часами сидят, за руки держатся, и Леночка что-то ей шепчет, утешает вроде…

Дело тем временем закрыли, виновных не нашли, как водится. У нас говорили, что большие люди замешаны, не просто так. Не нашли, потому что не искали. А за нас заступиться некому, мы люди маленькие.

Забрала я ее домой, вроде выправилась она, улыбаться стала, а только не сказала с тех пор ни единого словечка, стала темноты бояться — так я свет и не выключала в ее комнате. И ни за что не хотела выйти на улицу. Все дома и дома. Иногда стоит на балконе и смотрит на дорогу. «Ждешь кого?» — спрашиваю, а она улыбнется и головой покачает. И все, знай, бабочек рисует и цветочки.

А через год новое горе — погибла Леночка. Упала с балкона. То ли по своей воле, то ли нечаянно. На тот момент она совсем плохая головой стала, уже и не понимала, что говорят ей. Все сидела около Лили, а когда та отлучалась хоть на миг, начинала глазами шарить, искать, беспокойная делалась. А потом упала с балкона, не дождалась своего принца…. И думать не хочу, что сама себя порешила.

Не знаю, как мы пережили ее смерть. Слава богу, друзья не бросили. Валерий Илларионович с похоронами помог, да и потом денег давал. Всегда забежит, посидит, сколько сможет, поговорит, расспросит. Он Лилечке и собачку подарил, хотел порадовать. Я вещички золотые понемногу продавала — подарки принца, на то и жили. Пенсия-то у меня копеечная. Продержались как-то… — Она замолчала, пригорюнилась. Потом спросила: — Вы сказали, поймали их? Теперь пойдут в тюрьму или как? Опять оправдают?

— Их не поймали, Руслана Андреевна.

— Так вы же сказали! — вскрикнула она.

— Я сказал, что мы подозреваем…

— Подозреваете? Арестовали хоть? А то ведь снова уйдут! Пятнадцатый год, почитай, и след уж простыл. Мы думали, Лилечка забыла, а она все в себе держала, да не выдержала, девочка наша.

— Не уйдут. Уже не уйдут, Руслана Андреевна. Не ушли. Двое убиты, один в таком состоянии, что надежд на выздоровление практически нет.

Женщина ахнула и всплеснула руками:

— Да кто же их порешил-то? Через столько лет!

— Мы пока не знаем. Я хотел спросить, у вас родственники есть? Может, братья двоюродные…

— Да нет никого, одна я. Кто отец Леночки, я не знала никогда, отец Лилечки… тоже вот, как с моста сгинул. Уехал к себе в Эфиопию, и след замело. У нас в роду все женщины с ломаной судьбой. Я вот тоже замуж не вышла… Судьба. Вы думаете, кто-то из наших вступился? Нет никого, одни мы, сироты. Некому вступиться.

— Кто бывал у вас в доме?

— Кто?.. — Она задумалась. — Все свои бывали, чужих никого. Валерий Илларионович, потом друг его, тоже художник, немолодой, в возрасте. Примерно за два года до смерти Лилечки привел он своего молодого друга Эмилия. Фамилии не скажу, не знаю. Тот в Лилечку без памяти влюбился, ходил к нам чуть не каждый день. Она его привечала, радовалась, картинки свои дарила. Он и собачку ее потом забрал. Эмилий добрый человек, душевный, куда ему убить! Он… — Она замялась и махнула рукой. — Да он в разных носках ходит! Какой из него убийца! Нет, и не думай! Он и мухи не обидит, добрая душа.

Эмилий?! Этого Федор не ожидал. Какой, интересно, Эмилий? И сколько Эмилиев в городе? И все в разных носках?

— Эмилий Иванович? Из музея? — уточнил он.

— Вроде из музея. Хороший человек, тоже деньгами помогал. Эмилий не мог, даже не думайте про него ничего такого! Он человек мягкий, смирный, смотрел на Лилечку, как на икону…

Значит, тот самый. Эмилий Иванович из отдела старых документов. Тот самый, который знал Лилию Тадессе, знает спикеров, в чьем подвале нашли Болотника. Правду говорят, в тихом омуте…

Бинго, как называют таких герои детективных сериалов. Хотя какое там бинго? При всем своем богатом воображении Федор не мог представить себе, что Эмилий в разных носках мог… Не мог! Хоть убейте, не мог! Даже подозрительный и недоверчивый капитан Астахов, Коля Буль, уверен, что Эмилию не нужно алиби. А если они оба ошибаются? Ну, необязательно убийца, но пособник… накачанного стремительного незнакомца на черном джипе? Чужого?

— А Валерий Илларионович уже старенький был, да и нет его больше, — вздохнула Руслана Андреевна. — Я же говорю, умер через полгода после Лилечки, сердце не выдержало. Мы с Эмилием ходим к ним на кладбище, приносим цветочки; я убираю… Ох, горе наше горькое…

* * *

…Федор постучал в маленькое подслеповатое оконце, похожее на бойницу. Оконце было утоплено в глубине полутораметровой стены и пламенело красным — в нем отражался закат. Федору пришлось стать на «опоясывающую» декоративную лепнину. Он увидел в глубине комнаты Эмилия Ивановича, сидевшего за компьютером. Заслышав стук, тот встрепенулся, завертел головой. Федор снова постучал, и Эмилий Иванович взглянул в сторону окна. Завидев Федора, он обрадовался, махнул рукой и побежал открывать.

И снова они сидели на крыльце и пили кофе. Федор из чашки с жизнерадостным снегирем, Эмилий Иванович из чашки с иронической вороной.

— Вот! — Федор вытащил из папки длинный серый конверт. — Копия письма из деканата о практике студентов. Оригинал у вашего директора, он разрешил и, по-моему, даже обрадовался. Если вы не против, первую партию разыскников я приведу третьего сентября, и мы определим фронт работ.

— Конечно, приводите. Я не против, Федя. Я хотел спросить… что-нибудь уже известно об этом человеке? Из подвала. Как он, кстати?

— Известно, Эмилий. Его зовут Анатолий Болотник, он успешный адвокат, известен в городе. Пока без перемен. Имя знакомое?

Федор испытующе смотрел на Эмилия Ивановича, тот отвечал ему честным и недоуменным взглядом.

— Успешный адвокат? Понятия не имею, у меня нет знакомых среди адвокатов. А за что его? И кто?

— Кто — мы пока не знаем. А за что… это длинная история, Эмилий. И связана она с вашей знакомой Лилией Тадессе. — Федор продолжал сверлить Эмилия Ивановича испытующим взглядом.

— Лилей? — изумился Эмилий Иванович и даже привстал с крыльца. — Почему? Каким образом?

— Болотник — один из тех, кто надругался над ней.

— Надругался?! — вскрикнул Эмилий Иванович. — Что вы… Что значит надругался? Как?

— Вы не знали? — в свою очередь, удивился Федор.

— О чем? — Эмилий Иванович сдернул очки и смотрел на Федора выпуклыми бледно-голубыми близорукими глазами. И такое было изумление в этих глазах, что Федор отбросил всякие подозрения в причастности Эмилия Ивановича к убийствам.

— Четырнадцать лет назад Лилия Тадессе… одним словом, над ней надругались. Десятого августа, четырнадцать лет назад. Тогда их не нашли, а сейчас…

— Надругались? Как надругались? Это неправда! Не верю! Как это! — бессвязно выкрикивал потрясенный Эмилий Иванович.

— Это правда, Эмилий. Мне очень жаль, я думал, вы знаете.

— Ничего я не знаю! Бедная девочка! Господи, я ничего не знал! Я думал, она из-за мамы… у нее мама погибла! А она… тоже! Десятого августа! Они убили ее! Они же ее убили! Господи! Теперь я понимаю…

Он закрыл лицо руками и, к испугу Федора, заплакал. Он сморкался, вытирал слезы, всхлипывал, и было видно, как ему больно. Федор поежился. Он покопался в кармане пиджака, достал носовой платок и протянул Эмилию Ивановичу. Подхватил пустые чашки и пошел на кухню. Разделил поровну оставшийся кофе и понес на крыльцо. Протянул кружку Эмилию Ивановичу. Тот кивнул.

— Это один из них? В подвале… Сколько же их было?

— Да. Это один из них. Мы думаем, их было трое. На сегодня нам известны трое.

— А остальные?

— Остальные двое были убиты.

— А что будет с этим?

— Этот… тоже убит. Вряд ли он поправится.

— Если бы я знал! Если бы я только знал! Я бы его своими руками… Я бы закрыл его в подвале! Я бы его не выпустил! — Эмилий Иванович стучал кулаком по крыльцу. Потом он затих, сидел, бессмысленно вглядываясь в выщербленные ступеньки.

— Эмилий, тебе известно что-нибудь о родственниках Лили? — спросил Федор, переходя на «ты».

— О родственниках? — переспросил Эмилий Иванович, казалось, он не понял, о чем спросил Федор. — Не было никого. Только Руслана Андреевна, бабушка Лилечки. Может, она знает.

— Она говорит, никого не осталось.

— То есть вы не знаете, кто их…

— Не знаем, Эмилий. Этот человек… мы назвали его Чужой, восстановил, так сказать, справедливость. Машина правосудия пробуксовала, и он взял ее миссию на себя, выражаясь высоким штилем. Не буду утомлять тебя деталями, Эмилий. Его видели, свидетели описывают примерно одинаково, у него большой черный внедорожник… Возможно, он носит очки с затемненными стеклами. Никого не напоминает?

Эмилий Иванович недоуменно пожал плечами.

— Никого. А вы… ты не ошибаешься, Федор? Через четырнадцать лет… Да и не знал я ничего! От меня никто не мог узнать.

— А твой друг, старый художник…

— Валерий Илларионович? Он уже умер, через полгода после Лили. Ну что ты, он был больной и старенький…

Глава 31. Разбор полетов

… — И тогда, Савелий, я спросил о родственниках старого художника. И Эмилий рассказал мне о визите беглого внука — тот объявился год назад, но деда уже не застал. Эмилию он очень понравился. Трудно представить себе, какие удивительные совпадения случаются в жизни, Савелий! Ты помнишь дело о пропавшей невесте?[7]

— Помню. А совпадение в чем?

— У художницы Майи Корфу был телохранитель и садовник, здоровый амбал, который знал обо всех убийствах, помнишь? А потом он сбежал. Наш капитан очень переживал, так как хотел посмотреть ему в глаза. Этого человека звали Сергей Ермак.

— Ну… помню. И что?

— А то, что внука старого художника тоже зовут Сергей Ермак. Двадцать лет о нем не было ни слуху ни духу, дед очень переживал — он в свое время выгнал внука из дому. Тот был наркоман, пропащая душа, выносил вещи, а однажды украл старинную семейную реликвию… Дед его выгнал, и он исчез на целых двадцать лет. А прошлым летом вдруг объявился. Эмилий говорит, он очень ему понравился. Приличный человек, говорит, солидный, видно, что небедный, живет в пригороде Лиссабона, занимается коммерцией. Приглашал его в гости. Кстати, недавно прислал Эмилию открытку из Португалии с видом главной площади города. Попросил продать дедову квартиру, а деньги, как тот и завещал, передать художественной школе. Так вот, этот Сергей Ермак, по описанию свидетелей, очень похож на Чужого. Кроме того, он постоянно носит очки с затемненными стеклами. Эмилий говорит, у него повышенная чувствительность к свету. У Сергея Ермака, которого я знал, очень яркие голубые глаза, а это уже примета. Отсюда, я думаю, и очки.

— Ты думаешь, это тот самый Сергей Ермак? Но тот жил здесь, я помню, а этот в Лиссабоне. И потом, если это он, как же дед мог не знать, что он живет в городе? И почему он вдруг пришел через двадцать лет, а не раньше?

— Всякое бывает, Савелий. Я соседей по лестничной площадке вижу раз в год, да и то не факт. Я думаю, это тот самый Сергей Ермак, и он жил здесь еще два года назад. Почему не приходил раньше? Не знаю, Савелий. Дед его выгнал из дому, он его обокрал. Может, боялся приходить… я этого тоже не понимаю. Люди иногда совершают странные поступки. Трудно сказать. Но, как бы то ни было, Савелий, рано или поздно наступает время собирания камней, и тогда человек возвращается и пытается исправить хоть что-то… так мне кажется. Вот он и вернулся. А насчет Лиссабона… опять не знаю. Может, и в Лиссабоне, почему нет? После истории с пропавшей невестой прошло два года, немалый срок. Да и исчезнуть ему нужно было…

Савелий подумал и спросил:

— Когда Эмилий получил открытку?

— Ты, как всегда, зришь в корень, Савелий, — похвалил друга Федор. — На почтовом штемпеле стоит дата — пятнадцатое августа.

— Тогда это не он! Пятнадцатого августа Чужой был у нас в городе и посадил в подвал Болотника. У него алиби.

— Все не так просто, Савелий. Открытка — это… как бы тебе объяснить? Я несколько раз общался с Ермаком, у него специфическое чувство юмора, открытка вполне в его духе. Скорее, издевка.

— Разве это не алиби?

— Вряд ли. Открытку из Португалии отправил кто-то из его знакомых. Да хоть домработница или сосед. Это не проблема, да и сюжетец этот обкатывался в литературе не раз. Мы на него не поведемся, Савелий. Да и не думаю, что Ермак всерьез рассчитывал, что это проглотят.

— Значит, он мог приехать сюда, но тогда… я не понимаю, Федя, ты же сказал, что он долго готовился к этим убийствам, сколько же он тут находился?

— Я не сказал, что он готовился долго, я сказал, он готовился тщательно, Савелий. Допустим, он узнал о Буром и Болотнике от Малко. Как ты помнишь, Малко в свое время был допрошен и отпущен, так как следствие не сумело доказать, что он участник преступления, — на его одежде не оказалось следов крови, и анализ ДНК был отрицательным…

— А откуда он узнал про Малко? У него что, был доступ к следственным архивам? Даже Эмилий ничего не знал.

— Вряд ли был доступ… не думаю. Эмилий сказал, что дед оставил внуку письмо. Даже через двадцать лет он надеялся, что внук жив и когда-нибудь вернется. Я думаю, он написал ему о том, что произошло с этой девушкой.

— Зачем? Просил отомстить?

— Не знаю, Савелий. Возможно, не прямо. Он написал это письмо перед смертью, должно быть, чувствовал, что ему осталось недолго. Возможно, упомянул о страшном событии — самоубийстве обиженной судьбой девушки, в которой принимал участие. Эмилий сказал, что он так и не оправился и протянул недолго. А внук… Я допускаю, что его мучило чувство вины, и он воспринял письмо деда как завещание. Разыскал Малко, и тот рассказал ему о Буром и Болотнике. Выложил все, что знал: адреса, пароли, явки. Там фигурировала еще девица легкого поведения по имени Раиса, которая, по сути, подставила эту девочку. Ее звали Лилия Тадессе, ей было семнадцать. Дальше ты знаешь, Савелий. Кстати, мы с капитаном встретились с Раисой. Теперь она называет себя Региной, зарабатывает проституцией. Она показала, что у нее появился новый знакомый… или, скорее, клиент. Судя по описанию, это Чужой.

— Значит, он ее нашел?

— Значит, нашел.

— Почему же он ее не тронул? Пожалел?

— Вряд ли. Чужой — машина для убийства. Он прошел через войну, видел кровь. Он чужд сантиментов. Тут что-то другое, я думаю. Он был у Раисы дома — они познакомились в ресторане, и она пригласила его к себе. Он шел к ней с целью убить. А в самую последнюю минуту взял и ушел. Она говорит, свалил, даже не попрощался. Я почему-то думаю, что ключевой фигурой в том, что случилось четырнадцать лет назад, была именно Раиса. Она до сих пор говорит об этой девушке с ненавистью, понимаешь?

— Но почему?

— Зависть и ненависть порочной женщины к чистой и неиспорченной девушке, как я понимаю. Желание испачкать ее, втоптать в грязь, доказать, что она не лучше. Капитан сказал бы, что это мутная философия, но я уверен, Савелий, что ты меня понимаешь.

Савелий печально покивал и спросил:

— Почему же он ее не?..

— Трудно сказать, Савелий. Складывается впечатление, что он до последнего взвешивал, что делать. Пришел к ней домой, но прикидывал и решал, убить или не убить… Я думаю, он где-то наследил, и ему пришлось отказаться от своего плана. Возможно, его видели вместе с Раисой. Я имею в виду, видел кто-то, знавший его раньше, он ведь из нашего города. Он попросту не хотел рисковать. Узнавший мог связать его с жертвой. Он очень осторожен, Савелий, и нюх у него звериный. Помнишь, как он ушел тогда, несмотря на все заслоны? Кстати, на черном внедорожнике. Наш капитан Астахов был очень недоволен.

— Но тогда он ведь никого не убил!

— Не убил. Тогда он был свидетелем, он знал об убийствах. Но был связан словом — обещал человеку, который вытащил его из грязи, не оставить его семью. После первого убийства он отправил убийцу за границу, спрятал — так он понимал верность. Не мог он выдать, понимаешь? А когда начались новые убийства, все случилось так быстро, что он не сразу понял, что происходит. Знаешь, он мне сказал тогда, что стал бы следующей жертвой, так как много знает. Тогда он много знал, а сейчас он убийца. Кроме того, мы можем только догадываться, чем он занимался двадцать лет после ухода из дома, какие деликатные поручения исполнял и чьи. Он убил Малко и сунул ему в руку карту с джокером. В этом тоже проявилось его специфическое чувство юмора. Джокер, если ты помнишь, означает тайное знание. Он вытащил из Малко это тайное знание. Он убил Бурого стрелой… в свое время тот был популярным молодым человеком, чемпионом. Не исключаю, что он издевался над жертвой, стрелял в нее из лука. Стрела — символ, помнишь, мы это обсуждали? Руслана Андреевна сказала, что Лилечка стала бояться темноты и она никогда не гасила свет в ее комнате.

— Поэтому он посадил Болотника в подвал, — догадался Савелий. — И запись оставил с криками женщины. А откуда у него ключ от канцелярии? Это не… Эмилий?

— Нет, Эмилий вообще ничего не знал. Капитан говорит, на замке обнаружены характерные царапины — он открыл наружную дверь отмычкой, а ключ от подвала снял со стенда. Рядом с канцелярией разбит фонарь, я думаю, это его работа. Кстати, одна из женщин, что были на дне рождения Бурого в «Будапеште», узнала на рисунке Ромы-Немета человека, который сидел за соседним столиком.

— Ты думаешь, он еще в городе?

— Нет, я думаю, он уже далеко.

— В Лиссабоне?

Федор пожал плечами.

— Он тебе нравился, я помню. Он спас твою девушку… А ты смог бы его отпустить? Ну, если бы он тебе попался… смог бы?

— А должен?

— Но он же разобрался с мерзавцами! Если бы не он…

— Если бы не он… — повторил Федор.

— Подожди, Федя. Я вспомнил! Ты говорил, что тот Сергей Ермак заикался, помнишь?

— Помню, Савелий, прекрасно помню.

— А этот тоже заикается?

— Хороший вопрос, Савелий. Эмилий не упоминал, что он заикается, но, когда я спросил, он задумался, а потом сказал, что ему показалось, что Сергей слегка… он выразился: «спотыкается» на букве «п». Почти незаметно, он и внимания не обратил, но, когда я спросил, он вспомнил.

— Но ты говорил, он сильно заикается!

— Понимаешь, Савелий, заикание — это яркая примета, такая же сильная, как необычный цвет глаз. Но глаза можно скрыть за очками, а вот заикание… Я думаю, он лечился от заикания. Если он спец по деликатным поручениям, то такая примета ему ни к чему, и он попытался от нее избавиться.

— Значит, все-таки он…

Они немного помолчали, и Савелий спросил:

— Ты не ответил, Федя. Ты бы его отпустил?

И снова Федор ушел от ответа.

— Ты читаешь слишком много дамских романов, Савелий, как говорит наш капитан. Где он, кстати? Освобождает заложников?

— Каких заложников? — не понял Савелий.

— Какой-то тип с пистолетом захватил заложников в юридическом техникуме, и капитан помчался на выручку.

— Он звонил, сказал, придет. Подожди, Федя, я вот о чем подумал… — Савелий запнулся.

Федор ждал, вопросительно глядя на друга.

— Я подумал… Понимаешь, эти трое, последние мерзавцы и подонки, они были уважаемыми гражданами, жили в свое удовольствие, в смысле, не прятались, а Чужой… — Он запнулся. — А Чужой… убийца, исполнитель деликатных поручений, как ты говоришь, он по сравнению с ними…человек! Понимаешь, человек! Я бы его отпустил, Федя.

Федор смотрел на Савелия — у того покраснело лицо и растрепались жидкие пегие прядки. Казалось, он сейчас расплачется.

— Понимаю, Савелий, — сказал он мягко. — Не переживай за Чужого, я думаю, он уже далеко. А вот и наш капитан!

— Гуляем? — укоризненно спросил капитан Астахов, подходя к столику. — Нет чтобы дождаться кворума. Устал, как последняя бродячая собака! — Он рухнул на стул. — На что, спрашивается, уходит жизнь? Обидно. А друзья празднуют, спешат жить, им по барабану…

— Ну что ты, Коля! — перебил капитана Савелий. — Мы тебя очень ждем! Удалось освободить заложников? Взяли террористов?

— Каких заложников? — удивился капитан. — Откуда у нас террористы?

— Федя сказал, что в юридическом техникуме какой-то тип с пистолетом взял заложников!

— А! — Капитан махнул рукой. — Какие, к черту, заложники! Это был водяной пистолет, причем сломанный. Если бы все так брали заложников… А что у тебя, Федор? Что по родственнице Лилии Тадессе? Нарыл что-нибудь стоящее?

Федор и Савелий переглянулись…

Глава 32. Ночные бдения. Смутные подозрения

Федор Алексеев сидел за письменным столом, работал. На столе стояла большая керамическая кружка с кофе, мерцал мягким светом плоский экран компьютера, и ночной ветерок шевелил занавеску на окне. Обстановка была рабочая и спокойная. Как мы уже знаем, Федор любил работать по ночам.

Он готовил речь к началу учебного года, собираясь представить учням, бурсакам и студиозусам замечательного земляка Тимофея Юрьевича Галагана, художника, этнографа и философа, бесследно сгинувшего в горьких тридцатых. Материала у него было кот наплакал — об этом человеке знали очень мало. На столе были разложены немногочисленные фотографии из музея — рисунки, портрет художника, краткая биографическая справка. А также большие фотографии рисунков Галагана, которые случайно посчастливилось купить другу Федора, художнику Витале Щанскому, и которые он обмывал уже больше двух недель. Виталя Щанский периодически звонил Федору и приглашал на смотрины, а также на обмыв покупки. Федор говорил, что уже причастился, две недели назад, и художник всякий раз удивлялся и называл Федора пострелом.

Федор набрасывал слова и фразы вступительной речи, рассматривал рисунки и отхлебывал кофе. Ему было хорошо. Стояла глубокая ночь, было тихо, в окно заглядывала луна, и с улицы тянуло запахами сырой земли и грибов. Не верещал телефон — все, кто мог ему позвонить, мирно почивали в своих спальнях и видели сны.

Послезавтра завершается лето — окончательно и бесповоротно. И хотя сентябрь будет теплым и даже жарким, как пообещали синоптики, осень уже чувствовалась во всем: дни становились короче, а ночи длиннее, по вечерам от остывающей земли поднимался легкий парок и тянуло холодом. А по утрам на траве лежал иней. И желтые листки уже мелькали там и сям…

Федор отпивал кофе и рассматривал в лупу мельчайшие детали рисунков. Он и сам не знал, что его беспокоило… что-то. Он мог воспроизвести рисунки с закрытыми глазами, то есть мог бы, если бы умел рисовать. Внизу справа стояла знакомая подпись художника — «ТиГ» и дата — «1927». Большая «Т», маленькая «и» и большая «Г». Работы художника прекрасно сохранились, разве что слегка пожелтела плотная бумага да чуть-чуть потрепались уголки.

Вот Болдинский холм, сейчас там вечный огонь; деревянные домики — их давно уже нет; дорога в гору, по которой тащится телега, запряженная двумя волами, — такое сейчас уже не увидишь; торжественным венцом сияют купола Троицы; у подножия холма — крошечные, почти неразличимые мелочи: скамейка, столб-указатель с названием улицы, тропинка, кусочек лужайки, груда камней…

Подпись «ТиГ» и дата — «1927» в самом низу справа. Оригинал — копии, как правило, не подписывают.

Федор берет фотографию из музейного альбома: та же картинка, ракурс чуть развернут влево, и отсутствует телега, запряженная волами. Скромный памятник внизу слева, Краеугольный камень, историческая веха — конец города и начало слободы, — сооруженный в восемнадцатом веке. Разрушен снарядом в Гражданскую войну; воссоздан в конце тридцатых, хотя город переступил уже далеко за границы знака; присутствует на фотографии субботника 22 апреля тридцать восьмого. Точная копия оригинала — каменный постамент с бронзовой табличкой в виде свитка. Краеугольный камень.

На рисунке Тимофея Галагана памятник отсутствует, что естественно, так как в двадцать седьмом его уже не было. Федор рассматривает знакомый до мельчайших деталей рисунок. Скамейка, тропинка, столб-указатель с названием улицы… Стоп! А это что такое? Груда камней, похоже, строительный мусор или мусор после субботника, разглядеть трудно даже с помощью лупы. Мусор? Вряд ли. Если хорошенько присмотреться, отчетливо проступают грани и форма трапеции. Не хватает бронзового свитка. Не хватает? Хватает! Если повернуть сооружение чуть вправо вокруг собственной оси, то откроется бронзовая табличка. Вон, виден край.

Но это же невозможно! Памятника в двадцать седьмом году не было! И что бы это значило? Федор откинулся в кресле, уставился в потолок…

А то и значит… Подобьем бабки, как любит говорить капитан Астахов. Дано: в двадцать седьмом году памятника не было. Он был воссоздан в конце тридцатых, то есть в тридцать восьмом он уже был — вон фотография! Эрго, рисунок — не что иное, как копия этой фотографии, чуть видоизмененная, и к Тимофею Галагану никакого отношения не имеет. Что и требовалось доказать.

«А я ведь чувствовал», — сказал себе Федор. Это же бросается в глаза и видно невооруженным глазом! А вы, господин философ, стареете, теряете остроту восприятия и хватку, попенял он себе и отправился на кухню варить кофе.

Художник чуть сместил памятник, замаскировал его, но почему-то оставил. Не знал, что в двадцать седьмом его не было? Если бы не знал, то не стал бы прятать. А раз спрятал, значит, знал. Но оставил. Почему? Да по одной-единственной причине: намекнул, что рисунок не имеет никакого отношения к Тимофею Галагану. Его стиль, его манера, его тема… зачем? И подпись «ТиГ»… зачем? Федор вспомнил картинки «Найди мальчика», или «кролика», или «старушку»… да кого угодно, где этот «кто угодно» был вплетен в рисунок и на первый взгляд незаметен.

Подпись «ТиГ»? Федор потянулся за лупой. Это как посмотреть. Литера «Т» видна вполне отчетливо, тут никаких разночтений. «Г» — также в отличной форме. А вот маленькая «и» слегка смазана — уголок рисунка был заломлен, линия залома проходит как раз по средней букве. Как ни странно, на обоих рисунках. В результате сработала заданность восприятия, увиделась «и», а если это вовсе не «и»? Скорее всего, так оно и есть. Так что же это, если не «и»? Похоже на «а» или на «н». Значит, «ТаГ» или «ТнГ»?

И что мы имеем в итоге? Таинственный подозреваемый был в музее, видел фотоальбом, способен держать в руке перо, однозначно неглуп и принял меры предосторожности на случай прокола. Рисунок — не подделка, а оригинал, художник подписался… скорее всего «ТаГ». Это не подделка, а намек… Иными словами, это рисунки неизвестного художника по мотивам работ Тимофея Галагана. А то, что какой-то баклан неосторожно подставился и принял рисунки за работы Галагана, — его проблемы. Сомнительный момент сей истории — дата! Но это дозволенная вольность художника… или недозволенная? Черт его знает! С одной стороны, недозволенная, так как создает некую заданность, что вкупе с манерой и нечеткой подписью «доказывает» авторство. А с другой… ну кто может поручиться, что неизвестный художник не создал рисунки в тысяча девятьсот двадцать седьмом году? Никто, если бы не памятник, которого тогда не было. Неизвестный художник одной рукой указал фальшивую дату, а другой, образно выражаясь, дал понять, что пошутил. «А интересно, — подумал Федор, — если я вдруг напишу картину, имею ли я право указать неправильную дату? Не знаю, — ответил себе Федор, — это же не паспорт… Не знаю, но мысль сама по себе интересна, как казус».

Так кто этот таинственный шутник, он же умелец-фальшивомонетчик? И в чем, собственно, его можно обвинить — состава преступления в деле нет.

А что есть? Что мы имеем на данный момент? Если картинка не та, подпись не та и дата, скорее всего, тоже не та, то… что? Состава преступления все равно нет. Значит, неизвестный мистификатор оправдан? Получается, оправдан.

Федор ухмыльнулся, вспомнив Виталю Щанского — однажды художник обозвал его бакланом. «Хоть ты и философ, Алексеев, — сказал Щанский, — а в живописи баклан». При этом он самым гадким образом хихикал, падал на диван и дрыгал ногами[8]. Прекрасная возможность отыграться. Федор потянулся за мобильным телефоном. Но рука его застыла на полдороге, и он задумался. Вспомнил радость Щанского, подумал и положил телефон обратно. Вспомнил слова какого-то философа о том, что важны не факты, а наше восприятие фактов. Виталя счастлив и горд, раскопав рисунки Галагана… Ладно, живи пока, подумал Федор. «Баклан!» — вспомнил он. И кто теперь, спрашивается, баклан?

Он сложил материалы «по делу» Тимофея Галагана в аккуратную стопку, а рисунки прислонил к экрану компьютера.

Неизвестный мистификатор… Это как посмотреть. В том-то и дело, что известный. Прекрасно известный! Толстый молодой человек с честными глазами, в разных носках, он же перспективный работник музея — Эмилий Иванович Тагей, с которым так хорошо пьется кофе на крыльце губернской канцелярии.

Вот и верь после этого людям! Или в людей. Этому ботанику никакое алиби не нужно, вспомнил Федор слова капитана и невольно рассмеялся…

Глава 33. Ирина, лиса Алиса и Эмилий

Ирина Антоновна, не торопясь, написала заявление об увольнении по собственному желанию. Семейные обстоятельства, переход на другую работу… все такое. Хотя Алина, присутствующая здесь же, сказала, что ничего объяснять не надо — много чести. Но ты подумай, Иришка, Петюша же тебя не гонит! Петюшей девушки называли директора библиотеки Петра Филипповича. А также Петрушей или Петруччо. Ну, посплетничает родной коллектив, ты же знаешь, мы любим поговорить, ну и что? Завтра все войдет в свою колею, и никто ничего и не вспомнит. С работой сейчас трудно, подумай сама. А спикеры? А читатели? А радио, а газеты, а премьера? Ты уйдешь, хлопнув дверью, и на твое место поставят блатного жлоба с деревянной мордой… и вся твоя работа насмарку. Знаешь, один читатель сказал, что быть в библиотеке и не зайти поздороваться к Ирине Антоновне — это все равно что быть в Риме и не увидеть папу римского! Представляешь? Останься, Ирка! Как же я без тебя?

— Лучше я сама, — сказала Ирина Антоновна. — Все говорят, что он меня выпрет. Ты же его знаешь, он всего боится.

Она набрала секретаршу и спросила, на месте ли начальство…

Постучала и вошла, не дожидаясь разрешения. Петр Филиппович оторвался от бумаг, взглянул недовольно. Ирина положила на стол свое заявление.

— Что это?

— Подпишите, пожалуйста, — сказала Ирина Антоновна деревянным голосом. — Это мое заявление об уходе.

Директор молча рассматривал ее, жевал губами. Потом сказал:

— Присядьте, пожалуйста, Ирина Антоновна.

Он поднялся, подошел к книжному шкафу, потом стал за спиной Ирины. Она, не поворачиваясь, чувствовала его затылком. Директор посапывал, видимо, волновался. Пауза затягивалась. Наконец директор откашлялся и сказал:

— Поймите меня правильно, Ирина Антоновна, давайте поговорим, как два взрослых человека. Согласны?

Согласна? С чем? Ирина с недоумением прислушивалась к словам директора.

— Подпишите, пожалуйста, — повторила она.

— Вы хорошо подумали?

— Хорошо. Вы сказали, что у меня не отдел, а явочная квартира! И после этой истории…

— Поймите меня правильно, — повторил директор, — у меня к вам претензий нет.

Ирине показалось, что она ослышалась. Нет претензий?

— Но понимаете, ко мне приходят сотрудники и говорят, что ваш отдел ставит пятно на репутацию библиотеки… как я, по-вашему, должен реагировать?

— К вам приходили сотрудники и просили меня уволить? — не поверила Ирина.

— Ну… не так прямо, и всего одна сотрудница… гм… приходила и сигнализировала, так сказать. Сообщила, что коллектив гудит. И следователь приходил, и ваш клуб… эти «Спикеры», то есть не все, а какой-то художник, связан с убийствами, весь город прямо гудит… все гудят. Что, по-вашему, я должен делать? Я должен реагировать на сигнал и принимать соответствующие меры. — Директорский голос понизился до шепота: — Я же не мог не реагировать! Я лицо ответственное.

— Кто к вам приходил? — Ирина наконец повернулась к Петру Филипповичу. Сидеть, повернувшись назад, было неудобно, но директор уперто держался у нее за спиной.

— Знаете, давайте сделаем иначе. — Он словно не услышал вопроса. — Я ваше заявление пока не подпишу, а вы подумайте, Ирина Антоновна. Вы замечательный работник, с инициативой, креативный, как сейчас говорят, ваш отдел знают в городе. Вот скажите, я вам когда-нибудь отказывал в финансах? А ведь ваши зарубежные журналы стоят целое состояние, но я же понимаю! А тут маленькое недоразумение, и вы сразу бросаете заявление на стол. Дорожить надо, а не бросаться заявлениями. Или вы не цените вашу работу? Вам не нравится работать в библиотеке? Вы присмотрели себе что-нибудь получше?

Голос директора набирал силу, в нем зазвучал пафос. Он вышел из-за спины Ирины и теперь стоял прямо перед ней, как великий инквизитор — величественный и обличающий.

— Ничего я не присмотрела, — пробормотала Ирина. — Я думала, вы меня…

— Идите работайте, Ирина Антоновна. У вас скоро премьера, это дело серьезное. Говорят, вам Молодежный театр дает зал?

— Дает, но…

— Напрасно! Можно было у нас, в большом читальном. А то все такие гордые, а об директора можно ноги вытирать.

— Но вы же сами… — пролепетала Ирина.

— Предлагаю вторую премьеру, так сказать, дать у нас. Леня нарисует афишу, скажете, я разрешил. Молодежный Молодежным, но вы не забывайте, что ваш клуб организован на базе библиотеки. И вообще, должен сказать вам, Ирина Антоновна, что бороться надо! Бороться, а вы сразу в бега. Заявления бросаете на стол, как будто тут вас кто-то обижает… Жизнь — это борьба, не бегать надо, а бороться!

— Спасибо, Петр Филиппович, — пролепетала Ирина и встала. Она вышла из кабинета в состоянии полнейшего обалдения и попала в объятия Алины, ожидавшей в приемной.

— Ну что? Подписал?

— Пошли отсюда! — Ирина схватила ее за руку. — Он сказал, что я вытираю об него ноги!

— Что?!

— Ноги вытираю об него!

— Ирка, не пугай меня! Уволил или нет?

— Пока не уволил! Сказал, посмотрит на мое поведение!

Алина снова бросилась Ирине на шею и закричала:

— Слава богу! А то как же я без тебя?! А ты знаешь, он неплохой человек, наш Петюша, с ним всегда можно договориться! — Она наконец выпустила Ирину из объятий. — И потом, где он еще найдет такого… такую — и клуб тебе, и театр, и на радио, и в газете! Да он за тебя держится двумя руками! Пошли по кофейку! Отметим возвращение блудной дочери!

* * *

— Слушай, Эмик, что Тимофей Галаган говорит о смысле жизни!

Молодые люди устроились на большой кухне Эмилия Ивановича. Лиса Алиса сидела за столом, листая старую пожелтевшую рукопись. На титульной странице стояло: «Тимофей Галаган. Записки незаметного человека». Эмилий Иванович в ярком фартуке стряпал дамплинги. Брови его хмурились от усердия, он аккуратно окунал палец в чашку с водой и старательно заклеивал изделия. Лиса Алиса читала вслух, и они обсуждали прочитанное.

Рукопись, философское наследие Тимофея Галагана, раскопали в губернской канцелярии студенты Федора Алексеева — в одном из неразобранных ящиков. Вот такое случилось удивительное совпадение. Рукопись была тонкой, всего тридцать два листка, сшитых суровой ниткой и исписанных четким красивым почерком. Это были короткие замечания обо всем. Что-то вроде афоризмов. Чернила выцвели, бумага пожелтела, человека давно не было, а мысли остались.

Федор Алексеев в совпадения не верил… почти не верил, а потому долго рассматривал находку, даже понюхал. Рукопись пахла старой бумагой и сыростью. Он переводил испытующий взгляд на Эмилия Ивановича, пытаясь определить по его лицу истинный смысл находки. Если честно, он не ожидал, что им повезет. Опять-таки, подобных совпадений не бывает… то есть бывают, но редко. А мобилизация студиозусов на помощь Эмилию Ивановичу была проведена скорее в воспитательных целях, и на результат, тем более скорый, Федор не надеялся.

Честное лицо Эмилия Ивановича дышало искренностью. Федор хмыкал и снова углублялся в рукопись, думая: «А черт его знает! Вроде подлинник!» Тут он вспоминал «рисунки Тимофея Галагана» и снова взглядывал на Эмилия Ивановича… В конце концов он сказал себе, что это, так и быть, пока принимается за подлинник, исходя из презумпции невиновности подозреваемого на данном этапе, но пообещал себе на досуге заняться рукописью вплотную. Ну, Эмилий, погоди!

— «Смысл жизни… для всякого он свой. Для меня он однозначен: творчество», — с выражением прочитала лиса Алиса. — А для тебя, Эмик?

— Для меня? — Эмилий Иванович задумался и перестал лепить дамплинги. — Наверное, тоже творчество. И для тебя. Ты вот сейчас читаешь, мы обсуждаем, и это творчество. — «И радость!» — хотел он добавить, но не решился.

— Ага! Согласна, — покивала лиса Алиса. — Слушай дальше. «Я не боюсь смерти, я боюсь уйти бесследно. Каждый человек заслуживает хотя бы маленького памятника после смерти. Будь то книга, посаженное дерево или нарисованная картина. Или дети. Или настоящий памятник, маленький надгробный камень на тихом старом кладбище». — Она погрустнела. — Даже не знаю… А ведь у него даже этого нет… А если я бездарь и не напишу книгу или картину?

— Рожай детей, — брякнул Эмилий Иванович и покраснел. — Женщина, у которой дети, не бездарь.

— А ты боишься смерти? — Лиса Алиса пропустила мимо ушей упоминание о детях.

— Не думал никогда. Знаешь, если человек занят, он не думает о смерти. И тут мы опять вернулись к творчеству. Теперь осталось определить, что такое творчество.

— Нечего определять! То, что ты выдумываешь и сочиняешь, и есть творчество.

— А дамплинги — творчество или не творчество? Я усовершенствовал рецепт, например.

— Твои дамплинги — творчество, — польстила ему лиса Алиса. — Фантастические дамплинги!

— Спасибо. А можно ли все, что делает человек, назвать творчеством?

— Нет! Только то, что он придумывает сам, а не готовые рецепты.

— Или усовершенствует. Согласен. Значит, творчество — это индивидуализм в действии, так? Как оппонент коллективизму. И чем индивидуальнее, тем самобытнее и больше творчества?

— Ну… да. Но слишком много индивидуализма… даже не знаю. Слушай, Эмик, а тебе не кажется, что вся история человечества — это попытка подогнать всех под одну планку? Приличия, манеры, правила, внешний вид, принято — не принято…

— А почему?

— Да потому, что подогнанными под одну планку легче управлять, это законопослушные, смирные, спокойные и предсказуемые персонажи, без закидонов, начальство их любит. Начальство в широком смысле.

— Согласен. Но не только управлять, с ними и общаться комфортнее. Возьми соседей… Кроме того, творцов не должно быть много. Подумай, если бы каждый замечательно сочинял музыку, писал картины, книги… Не было бы ни зрителей, ни читателей, ни благодарных слушателей, а одни творцы. Хороших вещей должно быть мало, иначе они обесцениваются.

— А как же хорошая одежда?

— Одежда — это ширпотреб, это не считается. Творчество в смысле наследие.

— Галаган назвал себя незаметным человеком. Он действительно так считал или это поза?

— Он действительно так считал. Я думаю, он был мудрым человеком.

— А почему он не женился?

Эмилий Иванович рассмеялся:

— По-твоему, мудрый человек должен непременно жениться? По-моему, как раз наоборот. Говорят, мудрецы остаются холостыми. И уходят в пустынь, образно выражаясь.

— Слава богу, мудрецов немного, — фыркнула лиса Алиса, — а то человечество бы вымерло. Слушай дальше, Эмик. «Жизнь — вечный перекресток и нитки дорог. Познание и открытие — радость».

— Снова творчество!

— «Жизнь — книга, я не могу оторваться, мне интересно, что будет в следующей главе. Я пишу ее в соавторстве с… не знаю, как назвать его: Бог, судьба, провидение?» Знаешь, я об этом тоже думала! Жизнь — это книга.

— Или рассказ, — сказал Эмилий Иванович.

— Или рассказ, — вздохнула лиса Алиса. — «Я заглядываю в себя, как в колодец — со страхом и любопытством: что там? Вода? Пустота? Клад?»

«Как мудро кто-то определил, что человек не знает своего времени и конца…» Представляешь, Эмилий, если бы мы знали, когда умрем? Ни о чем другом и не думали бы, правда?

— Правда.

— «Можно ли встретить своего человека на жизненном пути или это безнадежная затея? Не знаю, не знаю… Взаимопонимание — штука сложная». Эмик, мы с тобой это обсуждали, помнишь? Просто удивительно, насколько Галаган созвучен с нашим временем, он говорит о тех же вещах… Так можно встретить своего человека или нельзя?

Эмилий Иванович коротко взглянул на девушку, вытянул губы трубочкой, положил фарш на круглый лепесток рисового теста. И только тогда ответил:

— Я думаю, можно. Я надеюсь, что можно…

— И я надеюсь! — Она потянулась за конфетой, и Эмилий Иванович проворно шлепнул ее по руке.

— Эмилий, не будь занудой!

— Испортишь аппетит, — строго сказал Эмилий Иванович.

— Не испорчу! Одну!

— Только одну. И накрывай на стол. Не забудь соевый соус.

— Есть! — вскочила лиса Алиса.

Они встречались каждый день, по вечерам после работы, а в свои выходные лиса Алиса с утра сидела в губернской канцелярии, тем более там было весело и дым стоял коромыслом — студенты Федора дружно копались в старых документах, раскладывали их, сортировали, зачитывали вслух и комментировали. От гама в ушах звенело, но было хорошо. Иногда появлялся директор музея, человек ответственный и строгий, стоял молча на пороге, наблюдал, качал головой, потом вызывал Эмилия Ивановича, призывал к бдительности и всячески зудел. Почти каждый день приходил Федор Алексеев с торбой из «Магнолии» — бутербродами и кофе на всю команду. Они пили кофе и общались.

А потом они шли домой — Эмилий Иванович и лиса Алиса, — и он готовил ужин, а она читала вслух. Однажды Эмилию Ивановичу пришло в голову, что это гармония, и он готов до конца жизни готовить борщи и дамплинги, а она пусть сидит с книжкой и читает вслух. Иногда лиса Алиса оставалось у него до утра. Они слушали музыку, смотрели кино и много говорили. И все! Вы не поверите, но больше ничего! Они обсуждали фильмы, спикеров, читали вслух. Иногда цапались, иногда едва не доходило до драки. Эмилий Иванович хотел предложить ей перевезти вещи, в смысле переселиться, без подтекста, ну… как квартирантке, и вдвоем веселее, только задаром, в смысле, у них маленькая квартира, тесно, а у него хоромы, и провожать не надо, но он стеснялся — а вдруг она не так поймет, вдруг подумает, что он захочет воспользоваться ее… ее… беспомощностью. Хотя какая там беспомощность! Лиса Алиса была воином и, не задумываясь, лезла в драку. Из них двоих скорее он был беспомощен.

Спикеры подначивали его, шутили и оттягивались, как могли; Карабас-Барабас прямым текстом спрашивал, как ему удалось… гм… это самое, как он посмел покуситься на святое для всякой девушки и как оно вообще в принципе. Часто деретесь? Или консенсус? Эмилий Иванович багровел и начинал заикаться, отшучивался, что у них дружба и ничего, кроме дружбы. Ну, деремся иногда. Ага, ври больше, отвечал Карабас-Барабас, знаем мы эти дружбы.

Ирина сказала: «Я очень рада за тебя, Эмочка», и Эмилий Иванович вспыхнул и снова повторил, что они друзья. Ирина поверила и не удивилась, кивнула и сказала, что, конечно, друзья, но она же тебе нравится, Эмочка, да и она не ходит, а летает последнее время. «Она и я… — пробормотал Эмилий Иванович, — подумай сама, Ириша. — Он растерянно смотрел на Ирину, ожидая утешений и заверений, что все будет хорошо и чудеса еще случаются. — Она такая красавица, — сказал он, — а я… и внешность сомнительная, и толстый». Ирина, всплеснув руками, бросилась его защищать: «Ты с ума сошел, Эмочка! Ты умница, ты порядочный, ты добрый… Ты цены себе не знаешь! Да таких, как ты, днем с огнем не найти, и, поверь, наша лисичка тебя не выпустит! Из лап! Ей же главное — поговорить, а ты единственный, кто говорит с женщиной, не раздевая ее глазами. Ну, почти».

Комплимент, однако.

«Ты думаешь?» — смутился Эмилий Иванович. «Даже не сомневайся, — ответила Ирина. — Ты… ты удивительный! И вы прекрасно смотритесь вместе. Тебе нужно быть немного увереннее в себе, понимаешь? И еще! Запомни, Эмочка, не давай ей спуску. Никаких слюней! Лиса Алиса — охотница, амазонка, ей нужна драка, погоня, адреналин! Не уступай ей, понял? Гни свою линию — женщина, даже амазонка, хочет почувствовать рядом сильного друга. Она хочет восхищаться своим другом. С ней трудно, она не признает никаких женских хитростей и подыгрывать тебе не будет. Ты умнее, начитаннее, вот и рази ее! В честном поединке…»

Ирина раскраснелась, говорила бурно, и Эмилий Иванович подумал, что, говоря о лисе Алисе, она говорит о себе. Она хочет восхищаться своим мужчиной, хочет подчиняться, хочет, чтобы он взял ее за руку и повел в голубую даль, а она закроет глаза и пойдет следом. И еще подумал, что он не охотник…

— А ты не думаешь… — спросил он, запинаясь, — что это каприз, временное помрачение, и ее не сегодня завтра уведут? Какой-нибудь принц на белом коне подхватит — и поминай, как звали.

— Нет! Ее не уведут, — твердо сказала Ирина. — Поверь, Эмочка, она выбрала тебя. Она девушка с мозгами и выбрала тебя. А принц на белом коне… что за пошлый образ! В зубах навяз, так и видишь самовлюбленного и напыщенного хлыща… в рейтузах! Не факт, что умного.

Почему в рейтузах? Почему именно в рейтузах? Трудно сказать. Так Ирина Антоновна видела принца — в рейтузах на белом коне…

— Но я не знаю… — пробормотал Эмилий Иванович, — это только дружба, по-моему, ты забегаешь вперед…

— Время покажет, — ответила Ирина. — Не торопись, все придет…

— Мой руки и за стол! — скомандовал Эмилий Иванович, снимая фартук. — Салфетки, вилки, ножи, бокалы!

— Не будь занудой, Эмик! Мы по-домашнему, какие бокалы! У нас дома, например…

— Татьяна, в человеке все должно быть прекрасно, помнишь? И я бы на твоем месте переоделся к обеду. Надень платье!

— Ну Эмик!

— Ты такая красивая в платье, в том, синем. Пожалуйста, — попросил он.

Лиса Алиса с недовольной гримаской вышла из гостиной. Вернулась она через пару минут в коротком синем платьице, с ниткой жемчуга, подаренного Эмилием Ивановичем. Присела в реверансе, Эмилий Иванович отодвинул стул. Она церемонно уселась, и оба расхохотались.

— Я голодная как волк! — заявила лиса Алиса. — Или, по-твоему, дама не может быть голодная как волк?

— Может, может, — успокоил ее Эмилий Иванович. — Ты у нас дама, голодная как волк, только и всего. На вечер я сделаю мясо с картошкой.

— Ура! — закричала лиса Алиса. — Эмик, я давно хотела тебе сказать… — Она отложила вилку и нож. — Только не смейся! И если ты против, так и скажи! Ладно? Мы ведь друзья, а между друзьями никаких недомолвок, да?

— Ты меня пугаешь! — Эмилий Иванович тоже отложил вилку и нож. — Что случилось?

— Эмик, как ты ко мне относишься? — спросила она, глядя на Эмилия Ивановича исподлобья. — В смысле, как к женщине?

Эмилий Иванович впал в ступор и молча смотрел на нее. Тишина наступила такая, что зазвенело в ушах. Эмилий Иванович вдруг поднялся и шагнул к ней. Лиса Алиса вскочила ему навстречу…

Глава 34. Премьера

…Но, может, все будет как раз расчудесно,

И память не раз благодарно помянет

Закат в исполненье оркестров небесных…

М. Шехтман. Монолог занятого человека.

И вот он пришел, этот день! Красный зал Молодежного был забит до отказа. Тем более спектакль был бесплатный, и пускали всех желающих. Студенты Федора сидели и вовсе на полу в проходах и прекрасно себя чувствовали. Капитан Астахов от похода на премьеру решительно отказался; Савелий Зотов пришел с Настенькой, но тут ему вдруг позвонили из роддома и сообщили, что он счастливый папаша. Бедный Савелий обалдел и только повторял: как же так, обещали ведь завтра, как же там Зосенька! Одна! Он сунул ручку Настеньки в руку Федора и унесся. Федор, не успевший ничего сказать, оказался с малышкой наедине. Он оторопело смотрел на Настеньку, пытаясь вспомнить свой опыт общения с молодняком, в прошлом довольно изрядный, но тут девчушка взяла инициативу в свои руки и сказала:

— Пошли, дядя Федя, а то уже начинают!

Ирина пришла с Глебушкой. Заметив их, Федор протиснулся поближе.

— Ой, — обрадовалась Ирина, — это твоя дочка?

— Упаси бог, — испугался Федор, это дочка моего друга Савелия, Настенька.

— Здравствуй, Настенька. А это мой сын Глеб, — сказала Ирина.

— А у меня братик родился, — сообщила Настенька. — Герман! Папа побежал посмотреть. А я с дядей Федором.

— Братик? Поздравляю! — воскликнула Ирина.

— Ма, вон бабуля пришла! — Глебушка дернул Ирину за руку.

Ирина обернулась. С Татьяной Сергеевной она не разговаривала с того самого дня, когда попыталась забрать сына. Вот и сегодня она позвонила Глебушке и сказала, что они идут в театр на «Пиноккио» и чтобы он был готов. Отношения между Ириной и Татьяной Сергеевной не хотели налаживаться и, по-видимому, зашли в тупик. Удивительное дело, но Ирина не чувствовала себя виноватой. Раньше чувствовала, а сейчас нет. Татьяна Сергеевна, завидев дочь и внука, устремилась к ним, Ирина молча смотрела.

— Ма, я не хочу с ней, она все время всех ругает! — сказал Глебушка. — Я хочу домой.

— Здравствуй, Ирина, как ты? Думала, не найду вас, народу прорва, неужели все так хорошо знают английский? — Татьяна Сергеевна переводила взгляд с Ирины на Федора.

— Мама, знакомься, это Федор, это Настенька.

— Татьяна Сергеевна. — Она протянула руку Федору, и тот галантно ее поцеловал.

— Извините, мне нужно к ребятам, — сказала Ирина. — Глебушка, идешь?

И они ушли, а Федор и Татьяна Сергеевна остались. Татьяна Сергеевна пожала плечами и обиженно проговорила:

— Дети взрослые, родители им больше не нужны. Ты, Настенька, слушайся папу…

— Это не мой папа! Мой папа поехал к маме и братику Герману в роддом, — сообщила Настенька.

— А… ну ты его тоже слушайся, — слегка растерялась Татьяна Сергеевна.

— Пойдемте в зал? — предложил Федор.

Они вошли. Зал был полон. Студенты, сидевшие на полу в проходе, встретили Федора радостными криками. Девчонки зашептались.

— Здрасте, Федор Андреевич!

— Садитесь к нам!

— Ой, Федор Андреевич, это ваша дочка?

— Это Настенька, дочь моих друзей! — ответствовал Федор. — Поздоровайся, Настенька!

— Здрасте!

— А где твоя мама?

— Мамочка в роддоме, родила братика Германа!

— А где твой папа?

— Папа пошел в роддом.

С первого ряда им уже махал Эмилий Иванович…

Главный режиссер Молодежного Виталий Вербицкий на правах хозяина сказал похвальное слово, как он выразился, в сторону спикеров, которых давно знает, дружит с ними и трепетно следит за их сценическими успехами. Виталия Вербицкого хлебом не корми, дай покрасоваться, или, как сейчас принято говорить, попиариться. Он человек публичный, привыкший к восторгам толпы и особенно женщин, характер у него нордический, он не боится бросать вызов общественному мнению, причем иногда доходит до драки. Молодежный не остается в стороне и всячески помогает молодому поколению в творчестве, подчеркнул Виталий. Вот, даже сцену им предоставили, не пожалели, хотя английский язык, так сказать, «не наш профиль». Упоминание о молодом поколении выдало режиссера с головой — он не имел ни малейшего понятия о спикерах и считал их ребятишками.

— Это хорошо, — прокомментировал речь мэтра кот Базилио, — этот лицедей не подозревает, что его ждет! Мы его уделаем на раз-два! Новатор, тьфу!

Спикеры подглядывали в зал через дырочку в занавесе и делились впечатлениями.

— Алиса, вот твой Эмилий в первом ряду, с букетом! По-моему, он похудел!

— Любовь!

— Любовь-морковь!

— Ирина как на иголках! Переживает.

— Карабасик, это ты икаешь? Колбасит?

— Кто икает?

— Мальвина, ты?

— Ничего я не икаю!

— Тише! Не толкайтесь!

— Папа Карло, готов? Ни пуха! Пошел!

— К черту!

Публика тоже смутно представляла себе, что ее ждет, и собралась, в основном привлеченная рекламой на радио и в прессе, а также волшебным названием «Молодежный театр», репутация которого была общеизвестна, добавьте сюда английский язык, что придавало мероприятию душок легкого академического снобизма. И всегда можно было небрежно заметить, что вот сподобился или сподобилась, вчера в Молодежном, под крылом Виталия Вербицкого, на английском языке… Да-да, на английском, а что? Сейчас все знают английский. Плюс профессура иностранных кафедр, учителя спецшколы, родственники и друзья спикеров… Впрочем, все, как и предсказывал когда-то кот Базилио: «Одних родственников и дружбанов до фига, только свистни!»

Кроме того, последние события подогрели интерес к клубу и его участникам и создали им репутацию чуть ли не местной якудзы.

Виталия встретили и проводили оглушительными аплодисментами. Спикеры спикерами, а Вербицкий — кумир, любимец, городской анфан террибль, способный на все. «Пожелаем успеха нашим молодым дарованиям», — закончил он свой спич, ослепительно улыбнулся и захлопал. Занавес дернулся и поехал в стороны.

На сцене — папа Карло на табуретке, бревно в углу, очаг на стене. Папа Карло был хорош: большой, широкоплечий, с бородой, в красной бейсболке и туфлях с пряжками. По залу пробежал шепоток. Склонив голову к плечу, папа Карло принялся извлекать из своей шарманки душераздирающие звуки, а потом поставил инструмент на пол и посмотрел в зал. Прошла минута.

— Забыл слова! — прошептала лиса Алиса, хватаясь за сердце.

Тишина в зале стояла оглушительная.

— Спекся! Переволновался!

— «Бедный я, бедный!» — подсказал громким шепотом Дуремар.

Папа Карло молчал, разглядывая публику. Он сдвинул бейсболку на затылок, завел руку за спину и почесал под лопаткой, посмотрел на потолок, потом на нарисованный очаг.

— Держит паузу! — восторженно пискнула Мальвина.

У кого-то заверещал мобильник, и публика возмущенно повернулась к нарушителю. Тот, побагровев, судорожно тыкал в кнопки.

Папа Карло вытащил из кармана громадный клетчатый носовой платок и громко высморкался.

— Импровиз! — сказал Дуремар. — Идет по краю!

— Может, и правда слова забыл?

— Бедный я, бедный! — прошипела из бревна Буратинка.

— Сейчас бревно навернется! — сказал кот Базилио. — Оно завсегда в этом самом месте падает.

— Ша! Накличешь!

Шепоток в публике.

И тут папа Карло вдруг закашлялся, хватаясь за грудь. Откашлявшись, покачал головой, закрыл лицо руками и трагически пробасил:

— Poor me! Poor me! Poor old papa Carlo! Бедный я, бедный! Старенький папа Карло! Ни жены, ни детишек! Один, совсем один! Некому налить, в случае чего… — стакан!

Публика разразилась аплодисментами — все испытали облегчение!

— Слава богу, опомнился! — перекрестилась «Тилипаха» Тортила.

…Это был оглушительный успех! Спикерам аплодировали стоя. Эмилий Иванович положил на сцену громадный букет георгинов. Держась за руки, артисты выходили кланяться — сияющие, растрепанные, взмокшие.

Папа Карло вытащил на сцену идейного руководителя «Спикеров» — Ирину. Она смутилась и замахала руками. Поклонилась и сказала: «Спасибо!» «Это моя мама!» — объяснял сияющий Глебушка соседям.

Не преминул снова «засветиться» Виталий Вербицкий, снисходительно объяснявший всем желающим в кулуарах, что: «Да, довольно интересно, элементы народного театра, лубок, бурлеск, театр Брехта. Необычная режиссура и трактовка!»

— Не знаю, Брехт или не Брехт, а мы тебя сделали! — вылез кот Базилио. — Видал? Отпускать не хотели!

— Пошли гулять! — сказал Карабас-Барабас. — Виталя, ты с нами?

— Ну… в принципе… — Мэтр дернул бровью.

— Да ладно, не парься ты так! — нахально хлопнул его по плечу Карабас-Барабас. — У тебя тоже неплохо получается!

— Ирина Антоновна, вы с нами? — спросил папа Карло.

Ирина посмотрела на Глебушку, висящего у нее на руке, обвела взглядом спикеров и сказала виновато:

— Не могу, ребята, честное слово! Глебушке пора спать, завтра школа…

— Глебушку я возьму, иди! — успокоила Татьяна Сергеевна. — Иди, отвлекись, а то ты совсем…

— Ирина Антоновна!

— Пожалуйста!

— Ириша! Пошли!

Ирина кивнула.

…И они пошли-покатились. Развеселой шумной компанией. В мастерскую папы Карло отмечать бешеный успех. Или фурор. Прикалываясь по дороге над Виталей Вербицким, обещая посвятить его в спикеры, вспоминая, кто забыл роль, у кого парик съехал, как кот Базилио показывал фиги и говорил неприличные слова, правда, невнятно, так что, к счастью, никто ничего не понял. Как «Тилипаха» забыла слова. Как Буратинка споткнулась, взвизгнула и чуть не упала. От визга лопнул софит, уверял Дуремар. А Карабас-Барабас так вопил, что сорвал голос и последние слова роли изображал сомнительными жестами.

Лиса Алиса на ходу зачитывала записи из книги отзывов.

— А вот еще! — кричала она. — Слушайте! «Нет слов! Супер!» Какой-то Вова Лобик.

— Лобик — фамилия? Лобик-толстолобик!

— Ну! А вот еще! «Папа Карло — ваще отпад!» «Буратинка, лиса Алиса, Дуремар, Мальвина, кот Базилио… все! Порадовали!» «Well done, speakers!»[9]

«Удачи, спикеры!» «Так держать!»

…Придет время, и разлетятся спикеры в разные стороны. Переженятся, нарожают детей, обрастут бытом, проблемами и хворями, отяжелеют… Но что бы ни случилось, клуб «Спикеры» останется с ними навсегда. Папа Карло, Буратинка, лиса Алиса, кот Базилио… Карабас-Барабас, Дуремар до конца дней своих останутся героями старой доброй детской сказки. Так и представляешь себе перекличку через много лет:

— Папа Карло!

— Есть! Ох! — Папа Карло хватается за поясницу. — Проклятый радикулит!

— Лиса Алиса!

— Есть! А это мой лисенок! — Она выпихивает вперед толстого мальчика в очках.

— Карабас-Барабас!

— Я! Как насчет пойти в мастерскую писать декорации? Или принять?

— Всегда готов!

— Дуремар!

— В отъезде. Передает привет, выходит на скайп. Вот адресок.

— Ирина Антоновна!

— На месте! Предлагаю собраться и обсудить… может, поставим наконец «Пигмалиона»?

И так далее, и тому подобное…

Примечания

1

Little bird sang in December (англ.) — Маленькая птичка пела в декабре;

Twinkle, twinkle, little star (англ.) — Сияй, сияй, маленькая звездочка!

Англ. хрестоматийные стихи для детей.

2

Shut up! (англ.) — Заткнись!

3

Poor me, poor me! (англ.) — Бедный я, бедный!

4

Имеется в виду роман «Вторая невеста».

5

All the best for you, my dear! (англ.) — Всего тебе наилучшего!

6

Прощай, любовь, прощай!

Я верность сохраню, клянусь!

Ты только вспоминай меня,

и я вернусь, и я вернусь…

(Прим авт.: пер. мой, слегка произвольный, но удачнее тех, которые я нашла.)

7

Роман «Вторая невеста».

8

Роман «Девушка сбитого летчика».

9

Молодцы, спикеры!

Content

Инна Бачинская
Потревоженный демон

* * *

Пролог

Глава 1. Из жизни Эмилия Ивановича

Глава 2. «Спикеры»

Глава 3. Триумвират

Глава 4. Гость у порога моего…

Глава 5. Долги наши…

Глава 6. Будни

Глава 7. Безутешная подруга

Глава 8. Новости искусства

Глава 9. Эмилий Иванович

Глава 10. Снова спикеры

Глава 11. День рождения

Глава 12. Любовь

Глава 13. В поисках Ромы. Спикер Эмилий

Глава 14. Темнота. Прощание

Глава 15. Смерть стрелка

Глава 16. Безнадега. В мире моды

Глава 17. Страшная находка

Глава 18. Допрос

Глава 19. Триумвират рассуждает

Глава 20. Здравствуй, грусть

Глава 21. Казенный дом

Глава 22. Пощечина

Глава 23. Лиса Алиса и Эмилий Иванович

Глава 24. Встреча

Глава 25. Возвращение папы Карло

Глава 26. Тимофей Галаган

Глава 27. Ирина

Глава 28. Раиса Смолякова

Глава 29. Папа Карло и спикеры

Глава 30. Точки над «i»

Глава 31. Разбор полетов

Глава 32. Ночные бдения. Смутные подозрения

Глава 33. Ирина, лиса Алиса и Эмилий

Глава 34. Премьера

Примечания