Татьяна 100 Рожева

Уголовник

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

©Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

– Здарова, журналистка! – Задорно начал незнакомый мужской голос в трубке.

– Здрасьте…

– Как дела?

– А вы, простите, кто?

– Конь в пальто! – Ржануло парнокопытное. – Да не знаешь ты меня, не напрягайся. Фотку твою видел, мелкую, правда, статейку прочел. Бойко пишешь.

– Спасибо. А телефон кто вам дал?

– Дали. Мне всегда дают! – Хвастливо фыркнул конь.

– И чем, простите, обязана?

– Тема есть. Чисто для журналиста. Надо встретиться, обкашлять. Завтра нормально тебе? Часов в семь. На Автозаводской есть кафешка у метро.

– Тема о чем? По телефону можно объяснить?

– Не, по телефону нельзя. Это не объяснишь, нужно на пальцах показать. Подъезжай завтра.

– Подождите, а с чего вы взяли, что я буду с вами встречаться? Вы ничего не перепутали? – Возмутилась я.

– Слушай, я не всем журналисткам звоню, раз, и «нет» – это мужское слово. Женщина должна всегда отвечать «да». Умная – разберется, что привалило и использует с выгодой для себя, дура – упустит шанс. Ты же умная!

Я оценила логику и ответила:

– Ну, хорошо. А как я вас узнаю?

– Узнаешь. Я красивый. – Хмыкнул голос. – Колей меня зовут. Можешь приехать с диктофоном? Мой менты при обыске слямзили.

– Ладно, Коля. Приеду с диктофоном.

В назначенное время я крутила головой в кафе на Автозаводской в поисках коня в пальто с именем Коля. Из середины зала мне улыбался и махал очень красивый мужчина с решительными скулами и глубоким взглядом. Он ничем не напоминал парнокопытное в верхней одежде, скорей иностранного киноартиста формата «брутальный любовник». Я всмотрелась внимательней. Одет не по сезону – светлый летний пиджачок, а на улице «не май». На лице «маска» из правильных черт и общительности, за которой амбициозность и обозленность. Энергетика тигра в пижаме…

– Это вы мне звонили? Вы – Коля? – Подошла я к нему, продолжая не верить первому впечатлению.

– Я, я, привет! Что? Нравлюсь?

– Просто такое несоответствие внешности и голоса.… Уже интересно!

– Дальше будет еще интересней! – Ухмыльнулся он.

– Присесть то можно?

– Присесть мы всегда успеем! – Заржал Коля знакомым голосом, и я окончательно признала телефонного коня.

Мужчина закурил, сощурив от дыма внимательные карие глаза. Красивые, как и все в нем.

– Куришь? – Спросил он.

– Нет.

– Серьезно? Извини, – он отогнал дым рукой. – Думаю, мы сработаемся. Что-то есть в тебе. У меня нюх на людей.

– А что за работа?

– Работа? Да разная… Я откинулся. Нужна подруга. Боевая. Веселая, компанейская, авантюрного склада ума, легкая на подъем!

– Откинулся куда? – Не поняла я.

– Не куда, а откуда. С зоны. Зона – моя жизнь. Я вытаскиваю оттуда людей. Помогаю людям.

– Всем?

– Нет, только хорошим! У кого деньги есть! – Он обаятельно улыбнулся ровным рядом хороших зубов.

– А у кого нет? Что им делать?

– Находить. – Усмехнулся Коля. – Я не мать Тереза. Это бизнес. Каждой шавке надо дать. Шавка крупней – кусок жирней. А зона, она корежит всех. Она рушит мир человека. Резко исчезают друзья, коллеги, знакомые, родственники. Ты оказываешься всем чужой, а чужие проблемы никому не нужны. Ты один на один с волками. Даже если кто-то тебя ждет. Человеку на зоне тяжелее, чем тем, кто ждет. Люди, чтобы выйти оттуда, чтобы просто там не сдохнуть, готовы отдать все! Я сам такой был. Не в интернете почитал! Так что, можно сказать, образование у меня высочайшее…, – его желваки заходили под смуглой кожей чисто выбритых скул. – Такие дела…

– А вы за что сидели?

– Слушай, хорош выкать! – Нахмурился Коля. – Я понял, ты меня уважаешь, но напрягает.

– Хорошо. Ты за что сидел?

– По 241.

– Это что?

– Организация борделей. У меня первая сеть борделей в Москве была. Объявления в газетках, телефончики, квартирки, мамочки, все работало как часы. Девочек сам набирал! Такие девочки были! Ммм, – он закрыл глаза и покачал головой. – Конкурент сука сдал! Но я его уже отблагодарил. Больше он мне не нагадит. А были друзьями когда-то.… Так то, журналистка, жизнь она журналов не читает…, – он выдохнул дым в сторону и отогнал рукой. – И подруга у меня была. Мы с ней дела делали. Классная девка. Ирка. Вот вместо нее тебя хочу.

– А она где?

– Сидит. Ей еще год.

– Ну, выйдет же… Год это мало.

– Когда выйдет, тогда и разговор будет. Год на зоне это очень много.

– А почему ее не вытащишь?

– С ней сложней. Ладно, не важно, давай о деле.

– Послушай…, – вздохнула я, – я ничего не имею против, но честно, как то не хочется связываться с уголовниками. Прости за откровенность.

– Да ладно! Откровенность – это хорошо…, – он затянулся. – Чистенькой значит, хочешь быть? – Коля потряс сигаретой в пальцах. – Вот все вы такие, которые не нюхали! Носопыру сморщат – фи, уголовник! А вы знаете, какие там люди сидят! Интересовались хоть раз? Кухня-офис-унитаз – вся ваша жизнь! Это вы все в зоне сидите! Своих иллюзий! Своих обывательских представлений! Своих мелких шкурных страхов! Всю жизнь сидите! Ты показалась мне другой. Я ошибся? Я не люблю ошибаться! – Он мотнул головой, его зрачки сузились. – Короче. Я никого уговаривать не собираюсь. Да или нет?

– Да. – Согласилась я, успев подумать, что буду умной: влезу, а там разберусь, что привалило.

– Так-то лучше, – спокойно сказал Коля. – И не бойся меня. Я тебя не обижу. Будешь со мной – у тебя все будет!

– Я не боюсь.

– Ну и ладненько.… У тебя что сегодня со временем?

– Есть пока.

– У меня здесь квартирка недалеко. Пойдем, посмотришь, как я живу, поговорим нормально. Не люблю я людные места. Бабы пялятся, мужики нервничают, разбирайся потом, – он скосил глаза влево, и я взглянула, куда он показывал.

Через стол от нас Колю в упор рассматривали две крашеные блондинки, перестав жевать, что, видимо, означало крайнюю степень заинтересованности. Рядом с ними багровели два мужика. Один в олимпийке, другой в клеенчатом пиджаке.

– Штаны что ли мне на морде носить! Что ж так бабы на картинку-то падки! – Хмыкнул Коля. – Слушай, пойдем, а? Пока эти два помидора не кинулись на меня с вилками. Они уже вон в низком старте. Только драки мне сейчас не хватало в общественном месте.

Я медлила, с сомнением глядя на красавца-уголовника.

– Да не буду я к тебе приставать! Не крути глазищами-то! – Досадливо поморщился он. – Посидим просто по-человечески. У меня все есть дома. Кофе-шмофе, холодильник битком…

Выйдя из кафе, Коля манерно подбоченился, исказив лицо галантностью:

– Позвольте предложить вам ручку, мадам!

У него и походка была кинозвезды, шагающей по красной дорожке в Каннах, фактурного независимого красавца, не зависящего даже от погоды и поэтому одетого в летний пиджак в осенний холод. На ощупь его рука казалась субтильней, чем выглядела. Под руку, словно супружеская пара, мы подошли к хорошему кирпичному дому в тихом сквере.

Коля открыл дверь квартиры, пропустил меня вперед.

– Не разувайся. Мне нравятся женщины в туфлях, – сказал он сзади.

Типовая советская «трешка», переделанная в квартиру-студию, соответствовала моде десятилетней давности.

– Я снес стену и объединил кухню с залом, когда еще никто так не делал! – Похвастался Коля. – Сейчас хочу обратно все переделать. По-модному. Пока не определился со стилем. Выбираю между хай-теком и провансом. Тебе что больше нравится?

– Мне – прованс.

– Ну, значит, так и сделаю. Тебе же тоже должно здесь нравиться, – подмигнул он. – Располагайся. Ща чего-нибудь перекусим.

Я села на светлый полукруглый диван перед низким столом из толстого дымчатого стекла. Коля распахнул огромный холодильник, в котором было темно от набитых в него продуктов.

– Любишь покушать? – Спросила я.

– Неа, я спокоен насчет еды. Люблю чего-то из детства – пироги с капустой, жареную картошку, а так – не прихотлив.

– Зачем тебе столько в холодильнике?

– А, да это Сабина, моя горничная. У нее навязчивая идея, что я похудел и меня надо откормить. Она как подорванная набивает холодильник. Потом все в помойку выкидывает. Ты видала, какие на нашей помойке коты жирные? Мы же первое место в районе держим по обхвату талии!

– Нет, не видела, – засмеялась я.

– А, ну да, мы же с другой стороны зашли. Ну, увидишь еще. Ты-то что будешь?

– А что есть?

Коля поскреб начавший лысеть затылок.

– Все есть!

– Ну, давай чего-нибудь к чаю…

– А выпить?

– Не хочу.

– Надо!

Он поставил на стол фужеры, фрукты и бутылки с чем-то темным.

– Портвейн! – Довольно произнес Коля.

– Дешевое пойло – тупая голова, больная печень, – выдала я старую пионер-лагерную мудрость.

– Ну да, рассказывай! По двадцать бутылок глушили, и ничего, утром шли, как на расстрел экзамены сдавать! Девчонки в засохшей сперме в волосах, пацаны все покарябанные! Молодость! Романтика… И ни фига не дешевое, между Дрочим! – Заржал Коля, продолжая выкладывать на стол еду.

Коробки конфет, печенье, упаковки пирожных, варенья, джемы, булки, крендельки, соленые палочки и сладкие кружочки, орехи голые, орехи в сахаре, орехи в шоколаде, плитки шоколада, сухофрукты. Стол давно потерял прозрачность.

– Хватит, Коля! – Взмолилась я. – Зачем столько! Это ж можно лопнуть!

Он обернулся с серьезным лицом.

– Я поклялся, что у меня всегда будет столько жратвы, чтобы не съесть одному. Лучше буду выкидывать.

– Зачем?

– Ты не поймешь. Это зона!

– Объясни. Я постараюсь понять.

Он сел напротив, вяло сунул в рот крекер.

– Дружбан у меня там остался. Тоже Колька. Тезка. Двадцать четыре года ему дали.

– За что?

– Троих трубой железной угостил. Они девку, соседку хотели в машину запихнуть. Она сирота, одна с шестнадцати лет жила. Там сынок прокурора был.

– На сказки похоже.

– Ню-ню. Этот сказочник по зонам с четырнадцати лет и другой жизни не знал. Тела женского не пробовал! Не успел. Целовался с девчонкой один раз и все…

– За угощение трубой дают двадцать четыре года?

– На него еще чужое убийство повесили. Менты решили от жалоб матери убитого, повесить на человека, который уже сидит, на Кольку. У него мать одна полуслепая, больше нет никого. Куда только не писала. Пох*й всем.

– А ты? Можешь ему помочь?

– Нет. Не могу. Его весна померкла, ему уже не выйти…. Он похудел сильно. Инфаркт перенес, даже на больницу не возили. Летом красные ребра переломали, он суку за горло взял. Я его матери деньги посылаю. Больше ничего не могу. Он меня все спрашивал, как это, когда с бабой. Как я ему расскажу… Говорю – сам еще всю свою деревню перетрахаешь! Он молчит, улыбается. Стихи сочинял о любви, так за душу брали. У меня баб было как блох на собаке, а я ни строчки не рожу, а Колька, ни одной не пробовал, а такие слова находил.… Вот как это? Откуда?

– У тебя остались стихи его?

– Нет. Он их не записывал, наизусть читал. Писал сначала, когда сидел на особом режиме, город Онега, слышала такой? Потом его перевели, он все выбросил. С хаты ничего не берут, когда уезжают. Так дедами еще заведено. Я его раз спросил – не жалеешь, что из-за какой-то суки малолетней жизнь свою угробил? А он – значит, судьба моя такая в лагерях умереть. Но она – то будет знать в глубине сердца своего, что есть еще люди в этом мире. И тепло ей будет. Вот какой он человек…

Коля отвернулся, но я видела, как покраснели и заблестели его глаза.

– Там такие мужики есть! – Воткнул он в меня снова сухие, жесткие глаза. – Один, представляешь, сидел с сорок пятого года!

– С 1945 года? Сколько же ему лет?

– Да никто не знал уже, сколько ему. Он в шестнадцать лет на фронт сбежал. Дошел до Берлина. Когда обратно ехали, в пьяной драке убил полковника, дали ему двадцать лет и десять лет выселок.

– За что убил, рассказывал?

– С ними девки ехали, все гуляют, сама понимаешь, победа! Ну, девку и не поделили, как оно бывает. Так, кончилась выселка, он поехал строить комбинат бумажный, да так и не смог жить хорошо, опять кого-то убил. Дали пятнадцать лет, потом в зоне одного пришил, добавили. Его все звали дед Беда. Путин помиловал как ветерана. А он идти не хотел. Куда я пойду, говорил, зона – моя жизнь.

– Поговорить бы с таким…

– Такие мало говорят. Воспитание лагеря. Там другой мир. Совсем другой. И люди другими становятся. Кто не меняется, тот не выживает. А Колька все мечтал – хоть одним глазком на живую бабу глянуть. И нажраться так, чтобы не лезло. И чтобы знать, что это не один раз, а всегда так будет. Всегда-всегда…

Коля наполнил портвейном оба фужера до краев.

– Давай. За него. И за людей, которые там. Чтобы бог сука не забывал о них. А что в наших силах, мы уж тут сами сделаем!

Он выпил залпом, не закусывая.

– Мне нужна подруга. В нашей работе много рутины. Надо списываться, созваниваться, договариваться, встречаться с родственниками, отвечать на письма, объяснять, уговаривать…. В общем, тягомотины хватает.

– Хорошо, я постараюсь помочь, чем смогу.

– Нет, так не пойдет! – Замотал головой Коля. – «Помочь, чем смогу» не пойдет. Нужно, чтобы ты мне безраздельно доверяла! Полностью!

– То есть?

Коля посмотрел на меня долгим внимательным взглядом. Красивые, но слишком жесткие глаза…

– Ты могла бы встать вон туда? – Попросил он.

– Куда?

– Вон туда, к той стене.

– Зачем?

– Встань, пожалуйста, я скажу.

Я вышла из-за стола и подошла к стене.

– Сюда?

– Чуть правей.

– Так?

– Да. И не сутулься.

– Ну?

– Постой минуту, сейчас скажу.

– Стою. И чего?

– Помолчи.

– Молчу.

Коля зажег сигарету, его артистическое лицо заволокло дымом. Он отмахнул дым рукой, чтобы не мешал смотреть.

– Долго еще стоять?

Он не отвечал.

– Что ты задумал?

Он продолжал молчать. Его лицо обретало какое-то новое выражение, которое пугало. Мы молча смотрели друг другу в глаза. Он – сидя нога на ногу у стола, заваленного едой, я – стоя у стены. Так продолжалось несколько минут.

– Разденься, пожалуйста, – тихо, но твердо сказал Коля.

– Как раздеться?!? Зачем?!?

– Совсем.

– А если я не буду?

– Будешь.

– А если нет?

– Ты стесняешься своего тела?

– Нет.

– У тебя есть дефекты, шрамы, уродства?

– Нет.

– У тебя месячные?

– Нет.

– Назови причину, по которой ты не можешь показать свое тело.

– Просто не хочу.

– Причина! – Резко повысил он голос.

– Это и есть причина. Не хочу.

– Врешь. Ты уже хочешь.

– Да…, – словно под гипнозом согласилась я, и начала снимать с себя одежду.

– Туфли оставь. – Приказал он.

Коля не отводил взгляда, пока на мне не осталось ничего, кроме туфель, и, затушив сигарету, подошел. Он провел рукой по груди, по спине, потрогал живот.

– Сколько тебе лет?

– Тридцать семь.

– Врешь.

– Нет.

– Я не видел, чтобы у женщин в твоем возрасте было такое тело. У тебя шикарное тело, отличная кожа, хорошая грудь, почти нет растяжек. Ты рожала?

– Да.

– Сколько раз?

– Два.

– Отлично. Просто отлично.

– У тебя было много мужчин?

– Да.

– Десять? Двадцать? Больше?

– Больше.

– Отлично. Ты намокла?

– Да…

– Хорошо. А прикинь, если ты голая и передо мной на коленях, вообще течь будешь как ручей.

– Паркет тебе испорчу, – выдавила я шутку.

– Горничная уберет, – ответил Коля, в заключение осмотра шлепнув меня по заднице. – Я доволен тобой. Одевайся. Туалет-ванна справа по коридору, если надо.

Возвращаясь в гостиную, я врубилась плечом в полку с фаллоимитаторами. Всех размеров, цветов и материалов.

– Выпей. – Коля придвинул налитый до краев фужер.

– На полке – трофеи? – Спросила я, потирая плечо.

– Можно и так сказать, – улыбнулся он. – Я коллекционирую секс-игрушки. Только те, что были использованы в деле. Хобби у меня такое. И для тебя заказал уже. Завтра должны доставить.

– Мы же первый день знакомы. Когда ты успел? И откуда ты знаешь, что мне понравится?

– Заказал вчера. Не понравится – выкинем. Делов-то.

– И что это?

– Игрушка. Чтобы всю тебя заполнить. Прикольная, необычная. Испробую на тебе.

– Засовывать в меня надо?

– Обязательно.

– Гирлянда из трех сарделек?

– Не угадывай. Не угадаешь. Дорогая сука, с прибамбасами. Интересная такая раздвигалка. Самому интересно тебе засунуть и врубить.

– Ты меня всем нагрузишь сразу или по очереди?

– По очереди, конечно, сразу ты можешь лопнуть просто!

Я замолчала.

– Что молчишь?

– Представляю, как ты мне пихаешь в жопу какой-нибудь паяльник. И обораться можно в закрытой квартире.

– С паяльником здорово, но это раньше было, долги вышибали, и еще утюг на пузо, ты попутала. Сейчас принято договариваться. Если не договорились, тогда уже дыру в башке. Но с женщинами так западло. С вами другие методы работают.

– Слушай, а вот мне интересно, почему ты меня не трахнул, когда я стояла голая? Даже не попытался. Ничего же не мешало. Любой мужик на твоем месте полез бы.

– Интересно ей, – передразнил Коля. – Я не любой. Трахну, не сомневайся. Ты еще не готова.

– Не готова к чему?

– Я люблю обученную и подготовленную женскую попку.

– Подготовленная – понятно, а что такое – обученная? Курсы какие или учебники нужны?

– Курсы можем устроить краткосрочные. Так сказать тренинг. Записывайся.

– Одноразовые?

– Одноразовые, или многоразовые, всё зависит от успехов в учёбе.

– А если она тупая окажется?

– Тупость и глупость будем лечить через зад.

– Прогрессивный метод! Я замечала, что после анального секса наступает некоторое просветление в мозгах, но не могла сформулировать методологию и проследить причинно-следственную связь. – Именно. После просветления что-нибудь в голову путное придет.

– После просветления наступает затемнение. Это диалектика. А лицензия у тебя имеется? – Сорри, видно болел гонореей, пропустил урок, надо перечитать раздел про диалектику. – Резко ответил Коля. – А документы не проблема в век технологий. Печатное дело прогрессирует. Когда приступим к занятиям?

– Конкретно… – Лучше быть конкретным. «Борщ должен быть борщом, а х*й х*ем», – Данилыч, мой учитель труда.

– Показывал на уроке и то и другое?

– Ага, я ему в бане, когда он печку кочегарил, сидя на корточках, на яйцо наступил деревянным тапком, народ офигел, когда увидел, как мы вокруг бани бегали голые, я от него он за мной, в одной руке яйца, в другой кочерга, давно это было…, – Коля засмеялся.

– Догнал он тебя? Или победила молодость?

– Нет, он держался. Ладно. Будешь хорошо себя вести, паяльник покупать не буду.

– Хорошо это как?

– Как примерная ученица, ты же на курсы записалась. Можно тебе еще школьную форму одеть, вообще улет будет, тем более сложение позволяет.

– В форму наверно уже не влезу.

– Значит, будешь голой. Посмотрю, может, что и нацеплю на ноги или на шею.

– Веревку что ли?

– Да ладно тебе, не средневековье же.

Коля встал подогреть чайник. У него были узкие бедра и немного сутулая спина.

Я закусила орех в шоколаде голым орехом и спросила:

– Все же хотелось бы листануть методичку перед обучением. Что там в учебном плане?

– Узнаешь. Занятия начинаем или как? – Не оборачиваясь, ответил он.

– Ты спешишь? Или тебе просто трахаться охота?

Он вернулся к столу, и проговорил, глядя мне в глаза:

– Самая лучшая охота, когда тебе и мне охота. Вот это охота! Оставайся сегодня у меня. Отмазывайся, как хочешь, скучно не будет. Я серьёзно, наври что-нибудь, что угодно, от срочной командировки до подруги, у которой муж носится в приступе ревности с пистолетом. Менты, суды, авария. Ты клёвая, а рассказывать не интересно, ты должна доказывать только делами.

– Я должна доказывать?!?

– Конечно, ты, – ухмыльнулся Коля. – Баб много, а я один. Научу быстро. Начинаешь говорить, сразу в рот, молчишь, сразу в зад. Смена направлений мой метод.

– Из зада в рот – это неправильно.

– Откуда у тебя такие ханжеские понятия? Во рту больше микробов, чем в попке!

– У тебя большой член?

– Есть фаллоимитаторы и побольше. 18 сантиметров, наверное. Не думаю, что не влезет. Будет больно, разработаем.

– Я тебя боюсь, – Честно призналась я.

– Почему боишься? Разве это страшно для тебя? Опытная же баба. Хотя, ученица должна учителя бояться и уважать.

– Ты не вписываешься в общепринятые рамки. Этим пугаешь, но и притягиваешь этим же…

– Пугаю и притягиваю? – Коля поднял одну бровь, – это уже из серии садо-мазо.

– Твоя тема?

– Вряд ли, у меня другие темы. Но в сексе я буду доминировать, а ты слушаться. Сможешь быть послушной?

– Насколько?

– На грани возможного.

– Не знаю…

– Я знаю. Ты меня уже боишься, хотя всего лишь разделась. Значит, сможешь.

– Не уверена.

– Короче так! Ты на курсы записалась? А что за сомнения? Тебя исключить что ли? Занятия нельзя пропускать! Первое занятие – сосание члена в гланды, фистинг от четырех пальцев до руки по локоть! И заметь, не только вагинальный! Принудительный оргазм, римминг, плюс факультативные занятия для нерадивых! – Строго перечислил Коля и заржал.

– Что такое римминг? Опять в жопу?

– Риминг это тебя в жопу, а ты лижешь мою жопу.

– На это я пойтить не могу! – Запротестовала я.

– Думаешь, не изогнешься так? Будешь тренироваться.

– Я еще и не так изогнусь, просто не люблю. Я не делаю того, что не люблю.

Коля остановил на мне взгляд, обращенный «в себя».

– А мне в жизни часто приходилось делать то, что я не любил…, – произнес он.

– Мне тоже. Но надо стараться не делать, а то противно потом, правда?

– Правда, – серьезно согласился Коля, – но обстоятельства бывают сильнее нас.

– Ну, я же про идеал…

– Это бред. Идеала не существует. – Слушай, а что для тебя «святое»? – Спросила я.

– Ничего святого у меня нет! – Не задумываясь, ответил Коля.

– Врешь! Есть! Но ты хочешь казаться хуже, чем ты есть на самом деле. А ты другой, ты…

– Я хочу кончить тебе в рот! – Грубо перебил меня Коля. – Хочу посмотреть, как ты член по самый корень в рот засовываешь вместе с яйцами. И еще я хочу…

Его остановил звук поворачиваемого ключа и открывающейся входной двери. Молодая женщина, похожая на монашку, вернувшуюся из похода – джинсы, куртка, платок, – торопливо вошла в квартиру. Коля повернул в ее сторону голову.

– Почему без звонка? – Спросил он.

Она застыла на месте с выражением ужаса в бесцветных, некрашеных глазах. Ее покорная фигура словно уменьшилась.

– Сабина думала, нет никого, ты сказал, у тебя встреча…, – одними губами проговорила женщина.

– Звонок обязателен. Ты знаешь об этом. Ты провинилась.

Женщина упала на колени и на коленях, как инвалид на культяшках, поковыляла к Коле.

– Сабина провинилась, – повторила она, стоя перед ним на коленях и преданно глядя в глаза.

– Ты знаешь, что делать! – Бросил ей Коля.

Не вставая с колен, женщина повернулась к Коле спиной, спустила с бедер джинсы вместе с трусами, и ткнулась головой в пол. Я невольно посмотрела на ее худой, синеватый зад. Ее анус был размером с розетку для варенья. Варенья из мякоти прямой кишки…

Коля слегка пнул ее носком ботинка в тощую ягодицу.

– Не сейчас. – Сказал он равнодушно.

Она отползла от его ноги, послушно натянула одежду, проковыляла к выходу и исчезла совсем без звука.

Я в оцепенении переваривала увиденное.

– Хочешь спросить меня об этом? Спроси, – позволил Коля.

Я судорожно глотнула портвейна.

– А почему она о себе в третьем лице-то?

– Я запретил ей говорить «я». Я – здесь один.

– А почему Сабина? Русская вроде тетка.

– От «сабы» – нижняя. Она сама выбрала это имя.

– Ты ее заставляешь быть такой?

– Нет. Не заставляю. Она в любой момент может уйти. Но она бросила мужа и двоих детей и служит мне, потому что сама этого хочет.

– А почему она так странно одета? Как монашка – походница.

– Она принадлежит мне, ей нет необходимости привлекать других мужчин.

– И много ты ей платишь за такое?

– Я ей вообще не плачу. Она не человек. Она моя собственность. Разве ты платишь своей кровати? Или своей собаке? Я обязан о ней заботиться. Кормить, одевать, лечить, если нужно. Это другое. Поняла?

– Да…. Мне даже уже интересно, сможешь ли ты меня сломать как эту Сабину.

– Конечно, куда ты денешься, – с уверенной скукой в голосе ответил Коля.

– Почему ты так уверен?

– Потому что рабство – природа женщины, суть женщины. Женщина ищет хозяина. Находится хозяин – она счастлива. Не находится – несчастна. Все очень просто.

– Любая женщина такая?

– Абсолютно! Без исключения! Вот ты. Вроде не дура, с образованием, журналистка. А стояла передо мной голая и получала кайф. А знаешь от чего? От рабства внутри себя! И потекла также быстро, как любая баба на твоем месте. С образованием или нет, без разницы. Все вы по сути – рабыни мужчины. Вот и весь ответ.

– А тебе это интересно? Ведь от сломленного партнера энергии никакой! – Упорно продолжала я интервью.

– Зря ты так думаешь, кончают как заведенные.

– Тебе нравится трахать куклу?

– Конечно. Типа надувной, только живая, и не вые**вается.

– Я, наверное, чего-то не понимаю, но когда на тебя смотрят с собачьей преданностью, хочется пнуть. Разве не интересней личность?

– Нет. Мне не интересна личность, их полно, мне интересна преданность, именно собачья.

– Но ведь сложнее вызвать в личности чувства! Вызвать преданность намного проще. Не права?

– Не права, конечно. Ты в войну играешь до сих пор, чувства ей подавай, любовь, ревность! Чушь это все! Я тебя просто буду драть во все дырки. А ты будешь кончать как заводная кукла. И будет у нас с тобой любовь и взаимопонимание!

– Кто кого еще драть будет, – смело пробубнила я себе под нос, но Коля услышал.

– Ню ню, – снисходительно хмыкнул он, – посмотрим, кто кого! Когда будем в твою жопу не меньше кулака засовывать, а рука у меня не маленькая! Это тебе к подарку в виде бонуса!

– А подарок что? Банка варенья? Трехлитровая…

– Зачем? Мы люди не бедные, придумаю что-нибудь интересное.

– А зачем тебе растягивать мою жопу?

– Не люблю когда тесно, я глобалист.

– Надеюсь, не до размеров глобуса будешь тянуть? – Не умничай, ученица!

– Учитель, а у меня вопрос! Если растянуть жопу до кулака, она такая и останется навсегда с дырищей?

– Нет, это если пробку тебе поставить для ежедневного ношения, тогда очко будет открыто, а так сжимается сразу, но ткани будут растянуты, можно будет фистинг свободно анальный делать.

– Как у Сабины?

– Можно и шире.

– А зачем?

– Кончают по-другому, стремительно и неожиданно. Тебе понравится.

Он долил себе в чашку кипятка таким будничным жестом, словно мы болтаем за чаем о погоде…

– Это у тебя профессиональное отношение к женщине как бросовому товару, который не жалко, типа добра такого хренова туча? – Спросила я.

– Именно. Хренова туча. – Безразлично повторил Коля. – Будешь лазить у меня под столом с пробкой в жопе, пи*ду как карман буду использовать, всякие вещи там держать, а соски зажму в тиски специальные.

– Ну да. Соски в тиски, клитор в пассатижи, дрель в пи*ду и кувалдой по голове. Привет учителю труда Данилычу. А как же работа?

– Работа будет. Но без послушания ничего не получится!

Его лицо выразило конец терпению лектора.

– Последний вопрос, Коль, честное слово! Цель какая обучения и всего, что ты обрисовал? Я ж тоже должна видеть цель…

– Цель у тебя одна – я! – Раздраженно проговорил Коля и сунул мне в руку телефон. – Звони, давай, кому там тебе надо звонить, и располагайся на ночь. Хватит болтовни! Начинаем практические занятия!

Я встала из-за стола.

– Куда? – Строго спросил Коля.

– В туалет. Можно?

– Бегом!

В туалете я надеялась прийти в себя и прикинуть возможные варианты спасения. Проходя мимо входной двери, заметила, что она приоткрыта. Сабина оставила. Что это? Женская солидарность или рассеянность от ослушания? Хотелось бы, конечно, думать, что солидарность… «Ура!!!! Свобода!!!!» – заорала я во весь внутренний голос и закрыла рукой рот, чтобы случайно не выдать себя. Толпа фаллоимитаторов с полки тоскливо смотрела мне в след из-под своих разномастных шапок, словно голые рабы, давно смирившиеся, что им «век воли не видать».

Я сняла туфли, чтобы не цокать, и тихо выскользнула в спасительную дверную щель. Пробежав через сквер к дороге, остановила первую попавшуюся машину, и плюхнулась на сиденье, даже не посмотрев, кто за рулем. Кто бы ни был, уже все равно!

За рулем оказался пожилой кавказец с большим уродливым носом, которым он страшно меня обрадовал после точеного Колиного…

Кавказец сразу стал рассказывать, что на его родине еще тепло и до зимы можно снять урожай фруктов.

– Зачем же вы здесь, в холодной Москве, где хорошо вызревают только страхи и амбиции? – Спросила я.

Он покосился на меня из-за носа, не понимая, о чем я.

– Да я давно уже здэсь…, – миролюбиво ответил он.

Я, на всякий случай, поближе подтянула к себе сумку, положив на нее локти, как примерная ученица на парту.

«Штаны что ли мне на морде носить! Что ж так бабы на картинку-то падки! Слушай, пойдем, а? Пока эти два помидора не кинулись на меня с вилками. Они уже вон в низком старте. Только драки мне сейчас не хватало в общественном месте…» – произнес Коля из моей сумки.

Диктофон! – догадалась я. Видимо, он жил все это время собственной жизнью. Что захотел, записал, когда захотел, включился! Своевольная китайская техника.

Кавказец покосился испуганно.

– Радио? – Спросил он.

– Да, радио, – успокоила я его. – Говорит Москва…

Умная женщина всегда говорит «да», разбирается, что привалило и вовремя делает ноги… – успокаивала я заодно и себя, чтобы не чувствовать себя полной дурой.

Я ехала домой… Я думала о… том, что обязательно начну выдавливать из себя по капле раба! Рабыню!

С понедельника…

Content

Татьяна 100 Рожева
Уголовник