Татьяна 100Рожева

Медленнее, ниже, нежнее…

www.napisanoperom.ru

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© 100 Рожева, 2016

© Издательство «Написано пером», 2016

* * *

Полиглот

Я иду по пляжу с двумя сумками и лотком на ремнях. Море штормит, но людей много – лежат, сидят, играют, бегут босиком по песку, оставляя следы из пяти ямок и вмятины. Следы живут до следующей волны, захлёбываются пеной и тонут, но люди делают новые. Мои следы крупнее и глубже. На мне ботинки и обрезанные по колено джинсы. Я сам обрезал. Я все делаю сам. Я живу один. Женщина, которую я хочу, вряд ли захочет быть со мной. Каждый вечер она выходит из машины. Чтобы купить такую, мне надо работать восемь лет, семь месяцев и две недели. Это если цены не изменятся, и если не арендовать квартиру в дорогом районе, где живет она.

Я знал её еще девочкой. Резинки на её хвостиках всегда были в цвет платья. К голубому – голубые, к жёлтому – жёлтые, к розовому – розовые. Мне не нравятся другие женщины. Они лежат, раздвинув толстые или худые ноги и вывалив из купальников губы – волосатые, бритые, мясистые, тощие, надутые, сморщенные. Даже если я не смотрю им туда, я все равно это вижу. Они жуют, орут на детей и мужей, хохочут, визжат. Я не хочу ни одну из них. Я хочу ее… Она никогда не будет моей, я знаю это. Она выросла и носит шляпы. Всегда в цвет платьев. К красному – красная, к белому – белая, к желтому – соломенная. Она элегантно наклоняет голову, выходя из машины. Я живу в маленькой квартирке возле ее дома. Дорого и далеко до работы, но зато я каждый вечер вижу, как она наклоняет голову, выходя из машины…

На мне тоже соломенная шляпа. Без неё нельзя. Я провожу на солнце по восемь часов в день, на пяти языках предлагая напитки и мороженое. Иврит, русский, английский, французский и немецкий. На иврите и английском говорят все мои конкуренты, этим никого не удивить, а на трех других языках только я. Я сам выучил фразы. У меня две сумки и лоток на ремнях. Ремни давят шею, и сумки оттягивают руки, но я привык. Ко всему привыкаешь. Я знаю свой пляж как свои старые ботинки. От отеля Марина, где живут эти ненормальные, что лезут в воду в резиновых костюмах с привязанной к ноге доской и ничего не покупают – до длинного волнореза, где мало отелей и людей. Туда приходят старушки и пожилые пары, и они тоже не покупают, потому что в их клетчатых сумках всегда есть вода и еда. Я хожу туда и обратно целый день. Люди меняются, но люди не меняются. Лежат, сидят, гуляют, бегут по песку, оставляя следы, живущие до следующей волны.

Мой маршрут начинается от высокой стены отеля Марина, той, что с рисунками. Необыкновенными рисунками. Я знал художника, его звали Рами. Высушенный солнцем, нелюдимый, сутулый человек. Однажды утром на бетонной стене появились силуэты людей, оживлённые углём и мелом и синее море в цвет отеля Марина. В бетонной синеве резвятся нарисованные дети. Три девушки сидят на полотенцах, глядя в лестницу, ведущую к отелю. У них прямые спины и угольные волосы, а тела полны белой надежды. Полная дама на лежаке глядит сквозь угольные очки на юношу, который смотрит ей между ног, в черный треугольник. Забелённая под обаяние похоть. Двое молодых людей лежат на песке, оглядывая мир, который пока принадлежит им. Над мусорным баком в форме дельфина – пожилая пара. Он, опираясь о палку, поднял ступню, а она вытаскивает из ступни занозу. Седая любовь, черная старость. Толстый разносчик напитков в шляпе, с лотком на ремнях и сумками тяжело опустился на колено перед покупательницей. Она держит белый рожок мороженого. Разносчик похож на моего друга Шимона. Такой же неуклюжий. Ниже, в углу, у самых тротуарных плит – худенькая белоснежная девочка завязывает волосы в хвостик. Я стараюсь не смотреть на неё. Но даже если я не смотрю, я все равно её вижу…

Нарисованные люди лучше настоящих, тех, что сутками торчат на пляже. Их тела живей, а чувства ярче. Не знаю, как Рами сумел это сделать. Он был гением. Он умер. Его нашли на песке возле моря ранним утром, когда песок еще совсем холодный. Говорят, он улыбался. Я видел след от его мёртвого тела, которое тащили к дороге. Длинный, извилистый след. Его затоптали пришедшие загорать к полудню, когда песок становится тёплым. Солнце одинаково равнодушно ко всем. Все едут к солнцу, все хотят пить, все хотят охладиться. У меня дешевле и я обслуживаю на русском, французском и немецком, не считая иврита и английского. Я не останусь без работы. У моего друга и основного конкурента Шимона такая же шляпа, такой же лоток на ремнях и такие же сумки. Но он говорит только на иврите и немного по-русски, и у него большой живот. Он идет медленней меня. К тому же на него всегда лают собаки, и он обходит людей с собаками стороной.

«Лают, потому что я вкусный, а ты твердый и костлявый, Полиглот», – так он шутит.

Полиглот – моя кличка. Один русский как-то окликнул меня: «Эй, полиглот!» И кличка прилипла. Меня здесь все так называют. Я не обижаюсь. Мне даже нравится. Пусть себе.

Они продают вполовину от моего, так что волноваться не стоит…

Возлюби ближнего

Хорошо на даче летом! Воздух! Лес! Забор! Не то, чтобы я не люблю людей, но любить и природу и людей одновременно пока не выходит у меня. Все мы хотим жить среди людей, но без соседей, однако же, велено: «Возлюби ближнего своего», и дача – идеальный полигон для отработки в полевых условиях этого призыва, – думаю я, лёжа на нагретом солнцем деревянном помосте над собственным прудом. Пруд небольшой, но если плавать по кругу, можно даже устать и, раскинувшись на тёплых досках, щуриться в ослепительное небо. В солнечном сплетении ветвей распевают птички: «Тиу-тиу тьфу-тьфу тпренька, тиу-тиу!» Одна птичка поёт очень похоже на: «Тихо-тихо-так-так-себе!» И повторяет: «Тихо-тихо-так-так-себе!»

«Рр-рр-рр» – заглушает птичек бензокосилка. Это сосед напротив. Он приезжает три раза за лето, пробирается сквозь «траву по пояс» к сараю и косит прерывистым нажатием отвыкшего пальца на кнопку. То ли его палец устаёт держать кнопку, то ли он представляет себя едущим на мопеде по некошеному лугу, но звук получается именно такой: «рр-рр-рр». Вывалив живот, с красной спиной и в детской панамке, он машет бензиновой косой как моторизованный супруг старухи с аналогичным садовым инвентарем. Ну вот, затих– бензин кончился или косилка перегрелась, или супруга позвала чинить ступу. Снова тихо и солнечно. Птички поют на разные голоса, и картежница громче всех: «Тихо-тихо-так-так-себе!» А теперь просто: «Тихо-тихо-таак!» Выиграла, наверно.

«Никита-a!» – кричит соседка справа, за двадцатью метрами общего забора, за который она не собирается отдавать деньги. Никита это её сын. Здоровая ленивая детина девятнадцати лет, просыпающаяся к обеду и идущая курить за угол, чтобы мать не просекла. Просекаю я – едкий дым не останавливают щели в заборе. Никита курит и кидает бычки напротив нашей калитки. Я всё собираюсь отогнать его оттуда, да не хочется ссориться с соседкой. В её версии он отличник, спортсмен и умница. Сбить её с этой темы можно только намёком на то, как нынче подорожали заборы. Тогда она убегает, вспомнив про бульон, варенье и молоко на плите.

Сын другой соседки, напротив, трудолюбив и воспитан. Не соседки напротив, а напротив, трудолюбив. Он сам пристроил к дому открытую веранду, где собираются его такие же воспитанные друзья. Вечером они делают музыку тише, чтобы не беспокоить соседей, и до четырёх утра не слышно совсем ничего, кроме: «ун-ца-унца-дынс-дынс», легко распространяющегося по чистому воздуху и влажной ночной земле.

Зато отлично слышно соседей сзади. Пять лет назад они купили этот участок, перестроили дом, воздвигли сарай, баню, мастерскую и беседку, изменили земельный надел до неузнаваемости, но все пять лет от них доносится одно и то же: «Магадан потерянный рай – У Светки Соколовой день рожденья – Мои мысли мои скакуны – О-о-о-о зеленоглазое такси – Не волнуйтесь тётя, дядя на работе – Земля в иллюминаторе, земля в иллюминаторе – Малиновки заслышав голосок – И поверженный в бою, я воскресну и спою…» Где они нашли радио Склероз FM – не знаю. На всех радиостанциях крутят одно и то же, но чтобы пять лет без изменений! Соседи любят эту музыку. Он – бывший военный, она – блондинка. Он зовет её «мамуля», хоть детей замечено не было, а она регулярно жжёт бытовые пластмассовые отходы возле нашего общего забора. Когда забора ещё не было, а была верёвочка, она положила нам на крыльцо записку: «Просьба соблюсти соосность при установке столбов». Образованная девушка. Еще бы сообщить ей, что черный дым от горящей пластмассы вреден для осветлённых волос, но полезен для раковых клеток. Все собираюсь сделать это, но не хочется портить отношения…

Вот опять начало музыкального круга: «Магадан…» С ритмом песни сливается звук забиваемых свай. «Ма-гадан – Бум – Бум – запорошенный кра-ай – Бум – Бум». Это сосед слева. Он работает на стройке и производит строительные работы по всем правилам, с использованием спец техники: дизельным молотом забивает сваи под сарай, бетономешалкой бетонирует лавку и детские качели, подъёмным краном возводит полутораэтажную баню, которая висит окном на нашем общем заборе. Собирается ли голый строитель себя показать или людей посмотреть, пока не известно – баня не введена в эксплуатацию. Кран над ней застыл в долгострое, как на настоящей стройке – то ли водка кончилась, толи крановщик…

– Мааам! А что это за гриииб? – кричит ребёнок следующих соседей из-за пятнадцати метров общего забора, за который только обещано отдать.

– Поганка это, – тихо отвечаю я со своего помоста. – Что у вас ещё может расти, если на том месте, где росли белые грибы, вы вырубили весь лес и поставили туалет типа «вертикальный гроб», жизнеутверждающе прибив к нему скворечник. Хорошо бы научить этого скворца кричать целый день из круглой дырки: «Отдай за забор, сволочь!»

Все хочу это сделать, но не хочется портить отношения с людьми…

Певица Ротару голосом старушки-робота чеканит слог: «вот-и-лето-про-шло-слов-но-и-не-бы-ва-ло». Ей вторит женский визг и нетрезвый бас. У бывшего военного и блондинки гости. Как всегда по выходным. Они любят не только Склероз FM, но и гостей. В два часа ночи гости ещё ржут, а в восемь утра уже матерятся. Давно мечтаю положить им записку: «Просьба соблюсти соосность с режимом окружающих вас отдыхающих». Да не хочется ссориться с гостями соседей…

Ритм-группа забиваемых к центру Земли свай замолчала – обед, наверно. «Ягода малина нас к себе манила..» – певица Легкоступова тяжёлой поступью идёт по ушам под звук двигаемого стола за общим забором с хорошими соседями. Тихие, интеллигентные люди. Руками таджиков тихо вырубили свой лес и разбили на его месте великолепную клумбу – флоксы, георгины, гладиолусы, розы всех сортов! Теперь, когда припекает солнышко, они двигают свой стол в тень наших ёлок, растущих у общего забора, потому как другой тени на их участке нет.

«Никита!» – позвала любящая мать.

«Рр – рр – рр», – поехал на косилке верный супруг.

«У Светки Соколовой день рожденья!», – заботливо подсказали сзади направление движения мототехники.

На мгновенье всё стихло, стало так тихо, что слышно птичку. «Тихо-тихо-так-так-себе!» – пошла на следующий кон бескорыстная певунья.

В синем небе завис серебряный беззвучный самолёт. А вдруг кто-то в самолёте сейчас смотрит вниз? Видит лес, крыши, прудик и меня? Я повернулась на 180 градусов, чтобы смотреть пилоту в глаза, и раскинулась звездой, чтобы завидовали, как хорошо я отдыхаю.

«Никита!» – закричали теперь за левой рукой. «Рр-рр-рр» – за головой, «Бум – Бум» – за правой ногой, и в районе талии: «Мааам! Он меня толкнул!» «А-а-а-а зеленоглазое такси», – загундосили сзади, «Бум – Бум» – в животе, нагретом вселюбящим июльским солнцем.

«Сябилямааамитялялёооо!» – зычно закричали между ног.

Это ещё что? Я привстала на локте. Грузовичок с загорелыми мужчинами громыхал металлом на дороге. А, собираем металлолом, – догадалась я.

Где-то читала, что в среде французских аристократов было принято учить детей русскому языку, он-де настолько сложен, что формирует нестандартное мышление и отлично развивает мозги. Почему он отлынивает от этих обязанностей у себя на родине? Мысль заставила меня застыть в вопросительной позе под Библейской глубиной неба с восклицательным знаком самолёта.

Кто-то в самолёте смотрел вниз. Видел лес, цветные крыши, сверкающий прудик, добрую меня на дощатом помосте, и думал с любовью ко всему сущему: «Как же хорошо!..»

Полегчало

Моя подруга сделала аборт. Не настоящий, таблетками, но переживания были самые настоящие. Она мучилась. И вроде плюсы этого решения на той половине листка, где плюсы, перегнали команду минусов втрое, но подруга ревела, повторяя в телефон один и тот же вопрос каждые полчаса: «Я ведь правильно сделала? Ну, скажи-и-и…» Мои такие же одинаковые подбадривающие ответы занимали оставшиеся полчаса. Таким образом, мы с ней были заняты целый день. Ей было очень больно, а я очень хотела помочь, поэтому предложила первое, что пришло бы в любую голову:

– Давай сходим в церковь? За очищением. Я не знаю, что надо делать, но там, наверное, подскажут…

– Да! Да! Давай! – всхлипнула подруга. – Я сама уже об этом думала. Но только я ничего говорить не буду! Я не смогу…

– Хорошо. Я скажу, что это я, а ты послушаешь…

Мы выбрали маленькую деревянную церквушку на отшибе, чтобы поменьше народу и зашли. Внутри действительно никого не было, кроме немолодой женщины в платке, спящей на кулаке за небольшим столом. Подруга, завернувшись в темный платок, прошла вперед, а я осторожно трясанула столик. Женщина подняла заспанное лицо с пористым носом и редкими волосками на подбородке.

– Вы что-то хотели?

– С кем тут можно посоветоваться?

– Со мной, со мной, – охотно ответила она. – Что случилось?

– Понимаете… я как бы это сказать… избавилась от беременности… сделала…

– Аборт, аборт! – с готовностью подсказала женщина.

– Ну не совсем… там таблетки… ну в общем, да. Очень переживаю. Вот что надо делать? Подскажите, пожалуйста…

– Понимаю, понимаю! – закивала женщина. – Это тебе к святой Матроне надо!

– А где она?

– Воон иконка! – она махнула рукой в растянутом рукаве.

– Которая? Там много. Я не знаю…

– Да вон же! – женщина неуклюже выбралась из-за столика. – Пойдем, пойдем, покажу.

Она подвела меня к изображению печального затертого лика.

– Вот она, Матронушка наша! – дотронулась женщина до позолоченной рамы и вдруг разинула в улыбке страшный рот, в котором не хватало почти всех верхних зубов и который больше походил на лаз в пещеру ужасов.

– И что надо делать? – спросила я, заставляя себя не смотреть ей в рот.

– А ничего не надо! Постой рядышком, скажи про себя: «Прости мою душу грешную» И все. Она простит, заступница наша!

– А свечку не надо ставить?

– Какую ж свечку-то? За здравие – так не родился, а за упокой – так не помер же! А можно и за упокой, лишнее не будет. Была ж душа то… – она с пониманием покачала головой.

Я видела, как дрогнули плечи подруги. У меня тоже потекли слезы.

– Ой, да что ты, что ты! – замахала рукой женщина. – Грех конечно, да кто их считает, грехи-то наши! Я сама уж сколько раз! Да не от одного, от разных! Прости мою душу грешную! А к Матроне-то приду, прости, Матронушка, и сразу легче станет!

Она рассматривала меня круглыми глазами с нехорошим желтоватым светом. Ее радостно разинутый полупустой рот так и приковывал взгляд. Я невольно сделала шаг ближе. Изо рта донеслось зловонье. А ведь она должна сильно шепелявить с таким стоматологическим дефектом! Почему она не шепелявит?!? – вдруг подумала я и отшатнулась.

– А лучше все же к батюшке! – пошла на меня женщина, снова сокращая расстояние. – Очень хороший батюшка у нас! Отец Виталий. Молодой! Красивый! Высокий! Ох! В службу– то подойдешь, шепнешь ему на ушко, он все, что надо сделает! – она подошла совсем близко, и мне стало жутко.

– Спасибо, я все поняла, спасибо… – все свои силы я потратила на несколько шагов назад.

– А будете выходить – молитвенничек возьмите, – напутствовала вслед женщина, продолжая улыбаться. – Очень хороший. Пятьсот рублей всего!

– Пятьсот? А дешевле есть?

– Есть, есть. За двести есть, за сто есть. Но за пятьсот он полней, там на всякий-всякий случай! Мало ли чего еще приключится. Человек слаб…

Я схватила подругу за руку и мы быстро вышли из церкви. Подруга молчала.

– Ты все слышала? – спросила я.

– Все.

– Полегчало?

– Не знаю….

– Слушай, может, я съела на завтрак просроченный творожок, но мне показалось, что я сейчас поболтала с дьяволом. Он подрабатывает в церкви небритой беззубой женщиной!

Подруга рассмеялась. Смех перешел в истерику, истерика в рыдание, рыдание снова в смех…

– Теперь точно полегчало! – всхлипнула она последний раз, и тихо, просветленно улыбнулась.

Педикюр

Цвет педикюра соответствует ее утреннему настроению – страсть, но буржуазная, немного крови, но венозной, не артериальной. Этот оттенок сдержанного пурпура встречается у Босха и Дали. У гениев обостренный цветовой «слух». Цвет это формат эмоций, партитура, если угодно. «Если угодно» звучит в ее голове с интонацией знакомого нищего художника, записавшего себя в таланты и, видимо, на этом основании вступающего с ней в бессмысленные экзистенциальные споры. Забавным оборотом «если угодно» он пытался придать весомости себе и аргументам, при этом так беспомощно вскидывал немытую голову, что лишь перекрасил в свою интонацию старый оборот речи. Неуспешный мужчина не имеет права на безапелляционное высказывание собственного мнения. Сначала приложи усилия, чтобы что-то представлять, а потом открывай рот. И это тоже форма – этическая, социальная. Форма должна быть во всем, ибо она и есть суть гармонии…

Победив в мысленном монологе, она опускает взор к своим туфлям с приоткрытыми пальцами и прямоугольниками ярких ноготков, слегка скругленных по линии кутикулы. Сланцы, в которых здесь ходят все без исключения, ужасны. Пальцы плющатся, словно выдавленные краски. Растянутые майки не менее отвратительны. Обувь и одежда должны придавать форму. Форма это… а впрочем, эта мысль уже сформулирована.

В том месте, где теплый асфальт утыкается в прохладные плиты, она сворачивает в уютную тень кафе: десяток мозаичных столиков под заштопанной солнцем крышей. Та же штопка в высветленных дредах бармена – высоком парне в мешке «майка-джинсы». Голубая слюда его глаз взята из мозаики столешниц. Блеснув лазурью, он приносит латте в чашке с блюдцем, белоснежном в его загорелых пальцах.

– Your coffee, Madam!

Восточная мелодия извивает молочную виньетку кофе, копируя его дреды. Солнечные пальцы блуждают по цветным клавишам мозаик, зажигают их, не дотрагиваясь. Где-то за плетённой бамбуковой прохладой – море, замершее еле уловимым соленым ароматом. «Мадам» целует молочную пену кофейно-морского коктейля.

Сердитый араб вталкивает в кафе негритянку, похожую на начатую плитку шоколада. Краски ее цветастого платья блекнут в прохладе тени. Она упихивается в кресло за единственным здесь большим овальным столом и сливается с неподвижностью воздуха.

«Мадам» ставит чашку в блюдце. Виньетка томно выгибает спину, не подозревая о смерти на фарфоровой стенке.

Возникшая из тени филлипинка в застиранной зеленой юбке кивает негритянке и усаживается рядом с ней. Солнечные пальцы вышивают на лицах женщин оживление при появлении еще двух – толстой, в шортах, и в сарафане, с обвисшей грудью, вплетая их в общую картину овального ожидания. За девушкой в джинсах и желтой заколке входит дама в натянутой на растекшейся груди фиолетовой майке и профессиональной улыбке.

– Good morning, ladies! – поставленным голосом произносит дама, садясь с крутой стороны овала.

Женщины роются в сумках, извлекая блокноты и ручки. Фиолетовая диктует названия цветов, словно считывая их вокруг себя: «Red, yellow, orange, green, blue, pink…» Нестройный хор повторяет.

Прохладный латте с податливо изогнувшейся виньеткой не спасает «мадам» от раздражения дюжиной ног в сланцах, оккупирующих ее пространство гармонии, словно варвары цветущую страну. Еще одна пара ног в этом шлепающем уродстве приближается к ее столику.

– Anything else? – склоняется над ней бармен, небесно подмигнув.

– Что здесь происходит!? – спрашивает она, кивнув на женский хор, и дублирует вопрос по-английски, брезгливо дернув плечом.

– Курсы «Английский для прислуги», – отвечает парень.

– Ты говоришь по-русски? Откуда? – она приподнимает удивленную бровь.

– Были курсы «русский для барменов», – смеется парень.

– Серьезно?

– Шучу. Бабушка из России.

Его выгоревшая майка и дреды выгодно оттеняют голубизну глаз и легкий румянец на скулах. Она задумывается о сочетании этих цветов на живом лице, при том, что на холсте они бы не смотрелись так гармонично.

Подчиняясь ее взгляду, парень садится рядом. Солнечные пальцы ласкают его загорелую кожу с почти детским пушком и принт на майке, висящей на ключицах. Ее раздражает не столько отсутствие в нем какой-либо формы, сколько его неформатная молодость. Они почти ровесники, но она старше не на несколько лет, а на целую жизнь, на тот опыт измены себе, что вырывает из детства навсегда…

– Тебе можно сидеть с посетителями? – тоном замечания спрашивает она.

– Мне всё можно! Я тут один за всех! И в баре, и официант, и товар принимаю и пол мою, когда уборщицы нет. Где они еще такого ловкого парня найдут? И потом, нет же никого, кроме этих курсов!

– Здесь всегда так?

– Ну да! – лазурь его глаз смеется вместе с ним. – Утром и вечером только народ бывает, днем пусто!

Поэтому курсы пустили. Надо же денежку зарабатывать. Мы от моря далеко, зато и аренда намного меньше!

Он выпрыгивает из кресла, мелькнув худыми локтями и, поколдовав в тёмном баре, ставит две чашки латте с виньетками в виде сердечек.

– Подарок от заведения!

– Благодарю, – она этикетно улыбается, качнув туфлей. Вспыхнувший на солнце лак педикюра захватывает его взгляд. Лучи взбивают искристую пену до искренности.

– Ты пойдешь сегодня на море? – он переводит взгляд с ее ног на большую грудь, фантастичную на стройном теле, и к глазам, манящим строгостью.

– Наверно… – небрежно отвечает она.

– Хочешь, пойдем вместе?

– Знаешь… я не очень люблю таких… – она делает улыбку милой, но глаза правдивей.

– Таких как я? – договаривает он.

– Не обижайся. Да.

– Можно узнать, почему?

– Это долго объяснять… – движение плеч подчеркивает бессмысленность формулировок.

– И все-таки?

– Твои дреды, так они, кажется, называются…

– А что с ними? – тянет он себя за косичку.

– Их же, вроде, мыть нельзя.

– Понюхай! – наклоняет он голову.

Она осторожно втягивает воздух.

– Пахнет приятно…

– Я мою голову каждый день! – улыбается он по-детски безобидно. – Так ты пойдешь со мной?

– Ок…

Задорная голубизна его глаз плавится синевой надежды. Он ерзает в кресле, словно на волнах.

– Ты катаешься на скимборде?

– На чем?

– На доске!

– Нет…

– Хочешь, научу?

– Я предпочитаю смотреть на море.

– Значит, будем смотреть вместе! Я буду ждать тебя здесь…

Она заглядывает в кафе, когда солнце уже думает о закате. Посетителей, по-прежнему, нет. Пусто и за овальным столом. Нагретый воздух сдвинул плетёную тень против часовой стрелки, словно не желая убивать этот день. Утро лишь в дредах бармена, колдующего за стойкой. Он улыбается, увидев ее:

– О, классно, что ты пришла! Чего тебе взять? – в его пальцах банки: кола, пепси, энергетик, что-то зеленое.

– Ничего. Я такое не пью. Ты идешь? Или я иду одна! – торопит она.

Они шагают по разомлевшему асфальту, она – в туфлях с приоткрытыми пальцами, он – в сланцах. В том месте, где асфальт отдается песку, она переобувается в босоножки, оплетающие ступни белым шнуром, и прячет туфли в пляжную сумку. Он любуется, как она ступает по песку на своих белых лапах с алыми коготками.

– Давай сумку, – протягивает он руку.

– Только на песок не ставь. Это очень дорогая сумка, – предупреждает она.

– Я буду держать ее в зубах, – блестит он синевой глаз из самой глубины.

Она дарит ему улыбку, от которой, знает, мужчины без ума.

Он балансирует в море на доске, она смотрит вдаль, зарыв в песок узкие ступни. Ее взгляд скользит по его прилипшим к бедрам шортам, худой спине, мокрым дредам. Плавными движениями ног она насыпает холмик, устраивает на нем щиколотки так, чтобы солнце выгодно освещало педикюр и гладкую кожу, а между ступнями оказался серфингист, и делает селфи своих ног. Идея не нова, но форма креативна, даже концептуальна, если угодно. Опять эта фраза… Она досадливо хмурится, не замечая подошедшего парня. Несуразно длинная тень его тела подкрадывается к ее песочному холмику. Она рушит его одним движением и встает:

– Я хочу пройтись. Возьми сумку.

Его тень накрывает след от ее тела на песке, идеальной формы, как и все в ней, и застывает на миг, замечтавшись.

Они идут вдоль закатного моря, и он рассказывает о том, что собирается учиться на юриста, чтобы помогать отцу в бизнесе, который перейдет ему по наследству, но вообще-то ему ближе музыка и он надеется это как-то совмещать…

Она перебивает на полуслове:

– Вот тот мужчина очень богат, – кивает она в сторону стоящего на пляже человека.

– Ты, что, его знаешь?

Она отрицательно качает головой.

– А как ты определила? Он же голый! В одних трусах!

– Это трусы «Армани», и видно, что их у него еще штук пятьдесят, – снисходительно бросает она, вернув грациозность походке и кокетство взгляду.

Мужчина в трусах «Армани» провожает взглядом девушку с явно сделанной грудью и худого парня с дредами и женской сумкой.

Девушка красиво поворачивает голову, дав ветру поиграть с ее волосами.

Возле волнореза, выброшенного на берег, словно мертвый кит, они поворачивают обратно.

«Богатый» стоит на том же месте, рассеянно глядя в море на ныряющего мальчика. Толстая негритянка в цветном балахоне по подол в воде с жутким акцентом уговаривает ребенка перестать, но он не обращает на нее внимания.

– Надо было глаголы учить, а не цвета, – зло смеется девушка, ища глазами взгляд мужчины в трусах.

– Это другая тетя, не та, что на курсах была, – смеется в ответ парень.

– Какая разница…

– Я провожу тебя? – спрашивает он на последней ступени лестницы, уводящей от моря.

– Как хочешь.

Она аккуратно отрясает с ног песок, который кажется снегом, присыпавшем спелые ягоды педикюра, и ступает на асфальт, не переодев босоножек. Его сланцы шлепают чуть позади. Возле виллы за высоким забором он берет сумку за обе ручки, словно ее саму за руки.

– Ты придешь завтра утром пить кофе?

– Утром придет маникюрша, потом массажист.

– А потом?

– Потом у меня этюды, я буду занята.

– Ты художница? Супер! А в каком стиле ты пишешь?

– По настроению.

– А мне нравятся французские импрессионисты. Впечатление – это ведь единственное, что остается, верно?

– Они всем нравятся. Просто поголовно – любимый художник Моне, ну, или Мане, писатель Достоевский, и композитор Бетховен.

– А ты в России на Рублевке, наверно, живешь? – он отводит глаза с отраженным в них серым забором.

– Нет, не на Рублевке. Спасибо, что проводил, – она забирает сумку и уходит, не обернувшись, туда, где дверь с кодовым замком преграждает путь остывшему асфальту.

В сумраке пурпур педикюра превращается в капли запекшейся крови, разлетающиеся от ее шагов по дорожке из розового туфа.

Да! Пинк! Глупый, женственный розовый, столь привлекательный для мужчин в трусах «Армани»… – окончательно решает она вопрос о цвете завтрашнего педикюра.

Половой акт

«Успел!» – мелькнула в нем удовлетворённая мысль. Он кончил в руку чмокнул даму и, зажав член рукой, пошёл в душ. Не успел он всего два раза в жизни. Первый раз с женой и родился сын, второй раз с любовницей, и они расстались. И то и другое было прилично тому. Самообладание его больше не подводило, но каждый раз, успевая вынуть за доли секунд до эякуляции, он чувствовал дополнительное удовлетворение. Неплохо для пятидесяти пяти. Он в хорошей форме. Два раза в неделю бассейн, раз в полгода проверка всего организма в обязательном порядке, регулярная половая жизнь. С любовницами только не везёт последнее время. Меркантильные какие-то попадаются. Даст пару раз и начинается – туфелек нет, сумки нет, платье надо, машина сломалась… Раньше бабы не опускались до такой мелочности. Или он был бедней и проще? А сейчас оценивают сразу его машину, телефон, часы, – прикидывают, что почём. И не то, чтобы он против купить что-то женщине, но когда это цель…

Он поднял крышку унитаза и вспомнил, что в багажнике еще остались коробки с товаром. По своим областным магазинам он сам развозит товар, все равно ведь ездит, а без присмотра нельзя. Директора у него все грамотные, тёртые, сам подбирал, с пристрастием. Есть даже дама доктор наук, бывшая депутат местного совета, со всеми сильными «наты» в своём районе. В своё время большой бизнес на себе перла. Сломалась. Больной ребёнок и муж-тряпка, еще и запил. Добили. Да и не женское это дело – серьёзный бизнес. Ну, не попрёшь против природы, чего бы там феминистки не верещали…

Он стряс последнюю каплю с члена и шагнул в кабинку душа. Вода нагревалась медленно, и он успел подумать о сыне, который должен завтра вернуться из экспедиции. Не замёрз он там? Сын организует охоту для состоятельных людей. Подолгу бывает в горах-лесах, и зимой и летом. Но он молодец! Нашел «своё», сам, и тащит. Мужик!

Он вытерся белым гостиничным полотенцем, рукой расправил и надел сплющенные одноразовые тапки, глянул в зеркало: хорош еще! Как же, хорош, хлопнул он себе по лбу, мирамистин-то забыл! Расслабился. Приятная женщина, вот и забыл. Он снова встал над унитазом, и стал щедро поливать мирамистином головку члена, сдвигая крайнюю плоть.

Женщина лежала на кровати и ждала, пока освободится душ. Секс с этим мужчиной, ей, в общем, нравился. Для пятидесяти пяти – прекрасная потенция. Но голову точила мысль о зря потерянном времени. Пока перекусили, пока приехали, пока здесь – полдня прошло. Она бы за это время кучу всего могла сделать, а эти пару оргазмов сама бы себе организовала, не выходя из дома. Можно было бы встретиться с подругой, они давно не виделись. Нет, лучше было бы сходить в магазин – сегодня последний день распродажи. Она могла бы поработать, в конце концов! И не в конце концов, а в конце месяца сдавать проект, а уже четырнадцатое! А она… как какая-то дешёвая шлюха трахается с очередным претендентом в любовники в безвкусном номере а-ля Людовик Четырнадцатый эпохи перестройки. Но… с другой стороны, и секс тоже нужен… Нельзя же все время мастурбировать…

«Трахаться хочу до изнеможения!» – шепнул ей этот претендент перед дверью номера. И этому невдомёк, что ей нужен любовник, а не трахарь! Любовник от слова любовь, а любовь – это забота, понимание, участие, прежде всего, а не звонок в удобное время – ну что, красота, пошли ипаца!

Он завернул полотенце на бёдрах и вышел из душа, довольно улыбнулся, глядя, как она расслабленно лежит на постели.

– Жива? – спросил он.

– Да…я сейчас, – она улыбнулась в ответ, красиво поднялась, и направилась в душ.

Он нашарил пульт и включил телевизор. В номере а-ля Людовик Четырнадцатый раздались выстрелы.

– О, нет! Только не это! – выглянула она из душа. – Выключи!

– Как скажешь, дорогая, – сказал он, и убрал звук, продолжив читать ползущие титры о жертвах на Донбассе.

Опуская унитазный круг, она вспомнила американского джазового пианиста. На концерт пошла одна, наградив себя за одиночество местом в партере, но музыки не слышала. Джазовые ритмы были лишь фоном для длинных подвижных пальцев, танцующих кудрей и влюбленных глаз пианиста. Он опускал крышку пианино всякий раз, когда заканчивался его номер, возвращался на сцену под аплодисменты, открывал крышку как в первый раз и нежно трогал пальцами клавиши… Интересно, он тоже трахает баб в отелях, между актами включая какой-нибудь CNN? Нет… только не он… Она плавилась возбуждением, представляя, как задержится после концерта, как подойдёт к нему и просто признается на своем железобетонном советском английском, что очень возбуждена… Дальше фантазия не шла, наверно потому, что фантазия не умеет настолько отрываться от жизни…

Пальцами в прохладном мирамистине она словно перебирала клавиши, параллельно думая о том, что с презервативом все же меньше проблем. Но этот претендент «резину» не признавал.

В белом гостиничном полотенце она вернулась к мужчине, лежащему на кровати. Он, в очках на напряжённом лице читал телевизор.

– Я же сказала выключить! – разозлилась она.

– Но там же… – начал он, но осёкся, дёрнул вытянутой рукой с пультом, как выстрелил. – Ну, что, красота, на посошок? – он обнял ее за бёдра и притянул к себе.

Она улыбнулась и незаметно вздохнула…

Одноклассник

Лёша Теплов был выдающимся учеником. Не заметить его в классе было трудно, разойтись с ним в дверях – невозможно. Он был толстым. В начальных классах – румяным колобком, в старших – калорийным батоном. Его дразнили обидными прозвищами, но он никогда не отвечал, молча собирая обиды в копилки своих маленьких глазок. Когда главный зачинщик издевательств сломал обе ноги, упав с гаражей и отстав на год, «отстали» и другие. Сохранилась лишь кличка «Теплуха».

Теплуха был нужным и даже общественно полезным. Самостоятельная по биологии? Спиши у Теплухи! Чем в классе воняет? Теплуха воздух испортил! Сколько надо водки на «Последний звонок»? Если поить Теплуху – разориться можно!

Вечный безнаказанный повод для шуток – незаменимый человек в классе. Что сам он думал об этом – никто никогда не спрашивал.

Перед «Последним звонком» мы с подругой делали стенгазету. Фото первоклашки – цветочки, тетрадки, кораблики как символы предстоящего жизненного плаванья – фото выпускника. И так – все двадцать восемь физиономий одноклассников. Плюс стихи, обещания, благодарности. Для стенгазеты Теплуха сдал три фотографии. Он, метр в диаметре, с букетом гладиолусов; он, полтора метра, с гвоздичкой; и он, без цветов, примерно метр семьдесят.

«Гляди, как прикольно, – заметила подруга, рассматривая снимки. – Все пацаны повзрослели: были малышами, стали парнями, а Теплуха просто укрупнился…»

В праздничный день мы пришли в школу заранее, чтобы налепить стенгазету на стенд. На ступеньках одиноко курил Теплуха. Всё его сдобное тело, плохо сдерживаемое тесноватой школьной формой, вываливалось из общего настроения прощания с «альма-матерью». Спелые плоды теплухиных щёк розовели на плодоножке воротничка, маленькие глазки светились радостью.

– Теплуха, ты чего такой довольный? Праздник-то грустный, прощание со школой! Или ты уже мечтаешь влезть в джинсы? А влезешь? – привычно пошутила подруга.

К нашему удивлению Теплуха не промолчал, а выпустив из розового носа облачко дыма, мечтательно изрёк:

– Не вижу ничего грустного в окончании школы! На десять лет ближе к смерти!

Мы недоуменно переглянулись и, списав теплухину неадекватность на излишек калорий в его организме и недостаток общения со сверстниками, направились в актовый зал.

Пыльные лучи перечеркивали крест на крест цветы, шары и лица, и всю школьную жизнь, высвечивая табличку «Выход» над дверями. Освобожденная акустика издевалась над словами. «Дорогие ребята!» переделывались в «Ги-гие-ебя-бя та». Слезы радости смешивались со слезами грусти, «капиталистический» парфюм с неприкосновенным советским запахом туалетной воды, а прошлое с будущим.

Довольный шар Теплухинской головы пару раз мелькнул в толпе и скрылся из виду, казалось, навсегда…

Прошло десять лет. Размеренный телевизионный бубнёж заставил меня повернуть голову к экрану на фразу: «…к сожалению, природа устроена так, что уже после тридцати – тридцати пяти лет в организме женщины включается механизм уничтожения. Природе она уже не нужна. Женский организм стремительно стареет и умирает. Наши препараты умеют эти процессы не просто замедлять, а практически останавливать…»

На экране Лёша Теплов, ничуть не изменившийся с «Последнего звонка», впаривал миллионам телезрителей какие-то пилюли. Однако всплывшая под его спелой головой на плодоножке воротничка надпись содержала совсем другие имя и фамилию.

Судорожными движениями я набрала школьную подругу:

– Ящик включи! «Домашний!» Кого ты видишь?

– Теплуха… – оторопело отозвалась подруга. – Нифига себе! Вообще не изменился! А говорят – худеть полезно. Во – рецепт вечной молодости! Толстей и молодей!

– Это не он! Там другие имя и фамилия! – выкрикнула я.

– Да ладно! Что я Теплуху не помню! Мы ж на соседних партах пять лет просидели! Я его выучила так! Мы даже фотками обменялись!

– Ты с ним? Зачем?

– Не знаю…Он попросил мои фотографии, те, что со стенгазеты, помнишь? Может, я ему нравилась! Он же все-таки парень…

«В нашей студии был Даниил Витальевич Нагорный, президент фармассоциации, директор института…» – сказали в телевизоре.

– Ну… бывают же похожие люди… – растерянно проговорила подруга. – Слушай, кстати, по поводу омоложения. Мне тут сертификат подарили в салон красоты, а я не смогу в этот день, хочешь сходить? Это бесплатно. Чего-то там с лицом делают волшебное, мне сказали…

В салоне красоты рябило в глазах от услужливых девушек. Одна из них подхватила меня и через минуту уже творила чудеса омоложения с моим лицом, верней, с половиной лица. Чтобы сравнять помолодевшую половину лица со старой, нужно всего лишь приобрести чемодан с косметической продукцией, приготовленный специально для меня. Если необходимой суммы нет с собой, можно в рассрочку, а если ее нет вообще, можно сейчас же оформить кредит. Нужен только паспорт и несколько минут времени! И после этого обе половины моего нового старого лица не узнают друг друга! Что вы, что вы! Никуда ходить не надо! Все документы уже готовы! Через минуту они будут у вас! Надо только подписать….

Старую половину моего лица скривило согласием.

Девушка выхватила мой паспорт и умчалась, оставив меня в косметическом кабинете наедине с фотографией успешной дамы. Спелые щеки на плодоножке шеи в ожерелье бус и копилки с обидами вместо глаз кого-то уж очень напоминали… Теплуха…! После операции по смене пола, ну или его сестра-близнец…

– Все для вас готово! Сейчас подпишем договорчик и доделаем Ваше личико! – защебетала вернувшаяся девушка и зашелестела бумагами.

– А кто эта дама на фото? – спросила я.

– Это известная актриса Алёна Фёклова! Она пользуется нашей косметикой, и поэтому так прекрасно выглядит! Ей ведь уже за пятьдесят! Ни за что не дать, правда?

Мы с Фёкловой недоверчиво посмотрели друг на друга.

«Подписывай договор!» – шевельнулись ее надутые губы на фотографии. Я похолодела. Девушка улыбнулась и подсунула бумаги.

– Вот здесь и вот здесь, – с фальшивой любезностью произнесла она, тронув кровавым маникюром две пока пустые линии.

В дверь всунулась голова с рогами, оказавшимися кончиками повязки для волос.

– Ну как у тебя? – спросила рогатая голова девушку и улыбнулась мне.

– Уже подписываем, – отчиталась девушка, плотоядно облизнувшись.

– Я в туалет, – поднялась я, стараясь не выдать себя.

– Подпишите и пойдете! – зловеще пригрозила девушка, не переставая улыбаться.

– Извините, мне надо срочно! – сконфузилась я.

– Жду Вас! – с напряженной улыбкой сказала девушка.

Преодолевая какое-то неведомое сопротивление, я быстро прошла по коридору и бегом спустилась по лестнице, вдоль портретов актрисы Алёны Фёкловой, сверлящей меня обидчивыми глазками, но уже не способной остановить…

Рассказывать о своей паранойе подруге я не стала. Через время она позвонила сама.

– РенТВ включи быстрей! – испуганно сказала подруга.

– А чего там?

– Раду их хохляцкую показывают. Смотри, кто выступает?

Я вгляделась в круглое лицо выступавшего с трибуны и села на стол…

– Теплуха…

– Значит, не кажется… – обреченно произнесла подруга. – Это какой-то то ли Ищенко, то ли Мищенко. Или я с ума сошла, или где-то делают теплухиных клонов…

– Не, с ума поодиночке сходят… – изрекла я незыблемую истину.

В интернете я нашла этого персонажа «хохляцкой рады» и его рассуждения о том, что укроп изобрели укры, и все, кто ест его без сала – подлежит уничтожению. В выражениях персонаж не стеснялся и словами «смерть», «убить», «уничтожить» оперировал легко и привычно. Различные ракурсы его лица и туловища лишь укрепляли уверенность в том, что это наш одноклассник Лёша Теплов. Или, во всяком случае, его клон – укр.

На всякий случай я забила в телефон номер психиатрической помощи.

Вскоре у моей дочери был «Последний звонок». Дочь подвела меня к огромной школьной стенгазете.

– Мам, смотри, как придумали! Собрали фотки со всех – детские и сечашные, и рядом наклеили – типа какой был и какой стал. Прикольно, правда? Смотри, какие пацаны были смешные маленькие…

Из самого центра стенгазеты на меня смотрели три знакомые фотографии Лёши Теплова, только цветные: он, метр в диаметре, с букетом гладиолусов; он, полтора метра, с гвоздикой; и он, без цветов, метр семьдесят.

– А кто этот мальчик? – осторожно спросила я дочь.

– Этот? Наш одноклассник, Дима Прошин.

– Почему я раньше его не видела? И родителей его тоже?

– А он к нам недавно перешел. Ну, мы его в газету вставили, чтобы не обижался. Он, кстати, у меня фотки попросил. Я предложила сфоткаться вместе, а он сказал, что хочет именно эти, детские. Странно, правда? Я имею успех у толстых! – закатила дочь глаза.

У меня похолодели спина и ладони, и отнялись ноги. Прошлое столкнулось с будущим, а ужас с радостью от догадки!

– Ты уже отдала ему фотографии? – спросила я дочь, опустившись на подоконник.

– Нет еще, только обещала…

– И не давай!!! Никогда!!! Ни при каких обстоятельствах!!! – крикнула я, тряхнув дочь за плечи.

– Почему? Мам, что с тобой?

– Щас объясню…

Я судорожно набирала номер подруги, чтобы сказать, что, кажется, я знаю рецепт избавления от нашей паранойи…

Симфония

Шторы цвета пыльной морской волны бьют в затёртую сцену. Затёртость лысей к зрительному залу где топчутся в поклонах, и справа, куда ушаркивают в дверь «Служебный выход» музыканты, распределённые по абонементам классической музыки. Владельцы абонементов заполняют «слушательный» зал. Легкий бриз предвкушения волнует шторы. Именно шторы, а не театральные кулисы, ибо музыка здесь штормит, и люди кричат друг другу: «Што?!»

– Што сегодня? – спрашивает сзади расслабленный тенор.

– Господи, какая тебе разница! Все равно заснёшь через пять минут! – отвечает раздражённое контральто.

– А вот как раз сегодня собирался послушать! – перечит тенор. – Вечно ты крылья обрубаешь! Что ты за человек!

Следует вздох, удар сиденья по спинке кресла, скрип усаживания, и примирительный дуэт женского и мужского: «Водички дать?» – «Давай». Через паузу вступает детский дискант:

– Мам, а когда начнётся?

– Ну, что ты за ребёнок! – повышает тон раздражённое контральто. – Когда поедем, когда приедем, когда начнётся, когда закончится! Когда все соберутся, тогда и начнётся! Видишь, ещё не все пришли! Водички хочешь?

– Не хочу…

Третий звонок накрывает зал последним всплеском шарканья, ёрзанья и громыхания под гаснущими люстрами. Волны пыльных штор расступаются, являя симфонический оркестр, выброшенный в полном составе на дощатую сцену. По лысому следу, от двери «Служебный выход» к середине выцокивает «директор дома культуры» в бархатном парео, заколотом на плече брошью с затонувшего пиратского фрегата. Солнечно улыбнувшись, она объявляет штормовое музыкальное предупреждение и дату следующего концерта, и уцокивает обратно в свою служебно-выходную бухту.

На сцену врывается свет. Его вдыхают одновременно сто гребцов – музыкантов, и корабль симфонии, содрогнувшись, трогает с места.

Дирижёр размахивает руками, словно балансируя на шатком капитанском мостике. Поймав равновесие, он обращает приглашающие жесты к скрипичной группе, сидящей справа от него рядами по двое с вёслами-смычками в руках и одним пюпитром на двоих.

Пара первая – мужчина и женщина: строгая дама в очках, причёске «ответственный работник», чёрных лодочках и платье-футляре, и лысеющий, в близоруких линзах, счастливый муж – судя по обречённости, с которой он перелистывает страницы партитуры, словно совместно прожитые годы. Она – педантично смотрит в ноты, он – знает это всё и так…

Вторым рядом – двое мужчин. Первый – лауреат «многочисленных» конкурсов с волосами, нализанными на выдающийся череп, бабочкой и стрелками брюк, метящими в носы лаковых туфель. Когда партитура разрешает, он отстукивает на грифе скрипки далёкие ритмы, до которых долетела бы его бабочка, не будь костюма и туфель. Второй – бетховенский профиль на тонких, широко расставленных ногах «кузнечика, сидящего в траве», в таких же лаковых туфлях как у брата – однонотника, примерно 43-го размера. Случись шторм свободы, эти блестящие остроносые каравеллы под парусами брюк ринутся прочь, их держат лишь рамки планового концерта абонемента № 6.

Третьим рядом – любительница сдобы и рюшей, засыпающая в конце каждого нотного рецепта. Она елозит по скрипке пухлой рукой в браслете, пережимающем запястье как верёвка сардельку. До пенсии десяток концертов, и, наконец, на дачу, к розам и редиске. В паре с ней – «физик», улыбающийся пробором и хитрой бородкой собственным мыслям, не указанным в нотах великого композитора.

Замыкающая пара – две вчерашние ученицы в кружевах и пластиковых заколках на прилежных головках, не отрывающихся от нот, с одной мечтой на двоих – выбиться в «первые скрипки».

Первая скрипка – красивая, отдохнувшая, с высоким хвостом, в длинном платье с открытыми загорелыми плечами, параллельными её личному пюпитру. При взгляде на неё у дирижёра приподнимаются фалды фрака.

«И-и-и» – взмахивает она ресницами и смычком. «Да-а-а» – склоняет голову дирижёр, и корабельный барабанщик объявляет её очередную победу звоном золотых медалей-тарелок.

В заключительный мажорный гребок симфонии впрягаются все музыканты, кроме первой скрипки. Она неподвижна, словно богиня на носу корабля, обдуваемая ветрами надежд, с горящими от перспектив глазами. Дирижер оргазмирует в гармонических конвульсиях, а она благосклонно принимает дань своей красоте…

Овации длятся ровно три минуты, как и положено плановому концерту. Четыре выкрика «браво», букет роз первой скрипке, десяток «приливов» рукоплесканий и поклоны с топтанием по передним залысинам сцены.

Музыканты еще купаются в овациях, а публика уже стучит сиденьями, кашляет, сморкается и разговаривает в голос.

– Номерок не потерял? – спрашивает сопрано слева.

– Не потерял, – обиженно отвечает баритон, и поясняет: – Классическая музыка все-таки однообразно как-то, не дорос я, видимо…

– Подождем, пока рассосётся, – вступает знакомое заднее контральто.

Шторы цвета пыльной морской волны поглощают сцену и оркестр в полном составе. Из шторных глубин ещё слышно громыхание стульев и футляров, затихающие голоса, смех.

– Не рассосалось там? Сходи на разведку! – отдает приказ контральто.

– Да куда торопиться-то… – философствует ее парный тенор.

– Мам, а когда мы поедем в Детский мир? – подает голос дискант.

– Опять ты со своим «когда»! Когда папа машину починит, тогда и поедем!

– А когда папа машину починит?

– О, господи, несносный ребёнок!

Хмурое небо кажется жемчужным, хмурые люди – одухотворёнными, хмурые улицы – преисполненными новых смыслов, – влияние великой музыки планового концерта абонемента № 6.

Два брата – однонотника со второго ряда скрипичной галеры идут по тротуару в других похожих ботинках примерно 43-го размера. Их старым баркасам снова по пути – к метро. «Кузнечик» с бетховенским профилем шагает, высоко поднимая тонкие щиколотки.

– Анекдот вспомнил, – наклоняется он к брату-лауреату, прячущему выдающийся череп в спортивной шапочке. – Концерт классической музыки. Вдохновленный эстет на балконе аж кончил от удовольствия, но успел расстегнуть ширинку и фонтанчик спермы полетел через перила вниз в оркестровую яму, ну и попало на лысую голову одного из музыкантов.

«– Боже мой, Сима, смотри, на меня, кажется, кончили!? – На тебя, Мойша, кончили потому, что ты играешь как…звезда!» Ну, там несколько иное слово, понимаешь, да?

Лауреат складывается пополам. Стрелки брюк выстреливают друг в друга. Он останавливается посередине тротуара, давясь хохотом.

Их обгоняет семейство: жена-контрабас, муж-смычок и ребёнок, удерживающий их вместе.

– Вот если бы кто-то не отдал машину в сервис не вовремя, мы бы сейчас ехали домой как люди! – произносит уже родное недовольное контральто.

– Я виноват, что они не сделали? Обещали вчера! Я что могу поделать? – оправдывается тенор.

– Конечно, ты ничего не можешь! Отдал и хорошо, пусть делают не спеша, зачем нам машина? – сарказмирует женщина.

– Я звонил сегодня! У них нет запчастей! Они сами ждут!

– Да, да, только они ждут на машинах, а мы пешком!

– Ну, что ты за человек! – вздыхает мужчина. – Хороший концерт, хорошая погода, прогуляемся пешочком, ничего страшного. Вон спроси лучше у ребёнка, что он вынес из твоего культпохода.

– Сам спроси, мне хватает с ним каждый день уроки делать, а ты приходишь, когда он уже спит, вот и пообщайся с сыном хоть в выходной.

– Сын, тебе понравился концерт? – послушно общается тенор с ребёнком.

– Ну, да… – вступает дискант.

– А как ты думаешь, о чём эта музыка? Эта великая музыка!

– Она о том, что ссориться нельзя людям… что надо дружить всем. И что нельзя убивать людей…

Повисает пауза, заполненная шумом уличного движения и равнодушным молчанием облаков.

– Салат из морепродуктов сделаю на обед сегодня, ваш любимый, – нарушает паузу заботливое контральто.

Убойный материал

Гудящая пробка и бегущая толпа вызывают у Артёма восторг. Он всегда мечтал быть в гуще событий, и вот – он, стажер телеканала, делает свою первую самостоятельную передачу! В центре Москвы! На собственную тему! Тема – «сбыча мечт» как иронично принято ее называть. Ирония от растерянности, уверен Артём. Никто ведь не понимает, почему люди мечтают стать президентами и космонавтами, а становятся менеджерами и водителями. Почему кто-то осуществляет свою мечту, а кто-то нет. Что мешает? Обстоятельства? Характер? Судьба? Где тот момент, в который делается шаг в сторону и можно ли что-то вернуть и изменить в своей жизни? Идея Артёма – материал на основе интервью с обычными людьми на улице. Это будет бомба!

– Ничего из твоей затеи не выйдет, Артемий. Просто по опыту могу сказать. Ну, не говорят люди на улице ничего интересного, тем более полезного для рейтинга, – устало объясняла Карина, руководитель проекта. Карине было за сорок, но работа с молодежью не давала ей вылезти из джинсов и косух, не влиявших, впрочем, на взрослую рассудительность.

– Не в этом дело! – горячо возражал Артём. – Смотря какой мессидж ты несешь людям! Люди – это зеркало тебя самого! Ты отстой и они отстой! Ты скучный и они скучные! Ты на позитиве, на креативе, и они ответят тем же! Людей надо заразить идеей! И тогда они раскроются, и будет тебе рейтинг и счастье! Это будет убойный материал! Я те отвечаю!

– Ладно, окей, пробуй, – сдалась под натиском энтузиазма Карина. – В конце концов, смелость города берёт. Бери Данилу и вперёд!

– Почему Данилу? Он младше меня! У него опыта мало! Мне нужен профессиональный оператор! – запротестовал Артём.

– Опыта мало – вот и попрактикуетесь. И не звезди, а то передумаю, – отрезала Карина.

Центр Москвы с гудящей пробкой и бегущей толпой выбрал Артём. С трудом припарковали машину с названием телеканала, и начали работать.

Скорый взлёт карьеры, желанная самостоятельность и любовь ко всему человечеству держат на лице Артёма улыбку небывалой ширины и обаяния. Он сует микрофон в лица прохожих, с энтузиазмом повторяя одно и то же вступление: «Мы – молодежный проект на ТВ, делаем передачу о наших мечтах, о том, что сбылось и не сбылось. Ведь все мы мечтаем и идем к своей мечте! Но кому-то не хватает сил, кому-то везения, в какой-то момент мы опускаем руки. Но ведь многие добиваются того, о чем мечтают! Почему? У них другие руки? Другие обстоятельства? Им просто везет? Они сами другие? Что вы думаете об этом? Согласны ли вы, что на самом деле всё зависит от нас самих! Нам интересна ваша история! О чем мечтали Вы? Что сбылось, а что нет? И что бы Вы хотели изменить в своем прошлом?»

Улыбка небывалой ширины и обаяния заражает. Люди останавливаются, улыбаются в ответ, называют профессии, о которых мечтали в детстве, и кем стали: «хотел быть космонавтом, а стал бизнесменом», «хотел моряком – рыбой торгую», «мечтала быть актрисой, сейчас помощник руководителя», «всегда хотела петь и пою, в караоке…»

На вопрос «Почему?» отвечают: «так получилось», «мало ли о чем мы в детстве мечтаем», «таких не берут в космонавты», «надо было семью кормить», «да я и так всем довольна…»

Кто-то проходит мимо, кто-то отмахивается.

Пожилая дама с сиреневыми губами и робким мальчиком за руку перебивает, не дослушав вступление Артёма: «У меня сейчас совершенно другие мысли, молодой человек!» Полный мужчина с портфелем говорит с осуждением: «Ерундой занимаетесь, ребята! Страна развалена! Люди не живут – выживают! А вы тут фигню всякую спрашиваете! Время отнимаете у людей! Горе-журналисты! Спасать надо страну! Эх!», машет портфелем и теряется в толпе. «Отличная тема! Реально крутой проект! Ребята, респект! Мы тоже всегда на позитиве! Проповедуем этот, единственно конструктивный подход к жизни!» – высказывается парень в джинсах с мотней и растянутой майке, пока его так же одетая девушка отрешенно лижет мороженое.

Артём целеустремлен и неутомим. Заметив, что чрезмерный напор больше отпугивает, чем располагает, он сокращает вступление до пары предложений и вопроса: «Что бы вы хотели изменить в своем прошлом?»

За два часа работы в журналистской копилке собираются ответы:

«Купил бы квартиру, когда ее еще за десятку можно было купить, а сегодня не подступишься…»

«Женился бы на однокласснице! Она мне глазки строила, сейчас в Центробанке работает! А я на пиво еле наскреб…»

«Свалил бы нахрен из этой страны…»

– Каринка, конечно, динозавр, но она права, фигня выходит, – скребет макушку Данила свободной от камеры рукой.

– Ты оператор? Ну и снимай! – обижается Артём. – Идея моя, материал мой и я его сделаю! Каждый должен своим делом заниматься!

Последний глагол Данила считывает с губ Артёма. Визг тормозов заглушает слово, и шум улицы, и мысли об обеде. Черный «джип» по касательной задевает машину с названием телеканала. Ребята бегут к ней. Разбита левая передняя фара и, кажется, вмятина на крыле. Из джипа вылезает мужчина с не предвещающим ничего хорошего лицом и сразу кричит, привлекая прохожих сильней, чем весь опросный позитив Артёма.

– Какой…!!! Поставил сюда машину!!! Чья машина???

– Наша! А вы, что, не видите, куда едете? – вежливо противостоит Артём, а Данила молча крутит глазами.

– Два дебила это сила! – зло шутит мужчина. – Здесь нельзя парковаться!

– Машина стояла на месте! Тебе дороги мало, дядя? – вступает пришедший в сознание Данила.

– Я те щас тыкну! – распаляется дядя. – Еще раз повторяю для тупых! Здесь нет парковки!!! Здесь поворот!!!

Мужчина обходит джип и разглядывает «ущерб» – царапину на правой двери. Потом замечает название телеканала на виновной машине.

– Вы с телевизора, что ли? – оборачивается он к ребятам.

– Да! – с неуместной гордостью подтверждает Артём.

– А, ну, чудненько! В телевизоре бабок много, пусть чинят. Пацаны, вы попали. – Дядя достает телефон и набирает номер.

Ребята, наконец, осознают случившееся.

– Нас выгонят с работы, если мы телекомпанию на деньги выставим! У нас это первое самостоятельное задание! Нам машину первый раз доверили! Может, как-то решим, может, мы что-то можем сделать для вас? Ну, пожалуйста! – заискивающе улыбается Артём.

Мужчина продолжает набирать. Артем выжимает из организма максимум позитива и повторяет просьбу.

Дядя вдруг заинтересованно смотрит на ребят и отменяет звонок.

– Ну, окей, – говорит он. – У нас годовщина выпуска скоро, собираемся с друзьями. Сделаете небольшой фильм о каждом и подъедете, поснимаете встречу. Дискеты, кассеты, или как у вас там это называется – отдадите. Им будет приятно. А сейчас заедем в офис, я дам инфу, чтобы вы подготовились, и не несли чушь, как все ваши собратья.

Артём и Данила кивают, прыгают в машину с названием телеканала и следуют эскортом за джипом.

Шикарный кабинет говорит о своем хозяине только в превосходной степени.

– Круто! – восклицает Данила, озираясь.

– Кажется, повезло… – вслух высказывает мысли Артём.

– Новичкам всегда везет, – подмигивает хозяин. – Да, Владимир Анатольевич меня зовут. Я в своей конторе и президент и премьер министр в одном лице. Кофейку нам! – кивает он вошедшей девице – победительнице конкурса красоты, сообразительности и исполнительности. – Прошу! – он приглашает гостей к диванам из рыжей кожи и низкому столу, и кидает фотографии.

– Это с прошлого сабантуя. Они тут не слишком трезвые, но узнать можно, – комментирует он, улыбаясь. – Это Мишка, это Колян, это Ромыч. Я их всех люблю.

Мы учились вместе и так по жизни вместе. Из таких задниц друг друга вытаскивали! Огонь, воду и медные трубы прошли! Ни беды, ни бабы не развели! Мужская дружба – не пустой звук! Мы учились в Питере, Колька женился первым и уехал работать в Челябинск, он оттуда родом. Мечтал давать стране угля. Работал там на электроламповом заводе. Он первым из нас и в Москву рванул. С женой и ребенком на самолете, а скарб, весь, что был – контейнером отправил. Приехал, а контейнера нет! Потеряли. И он, один, жена не работает, ребенок маленький, с чистого листа начал в прямом смысле слова. Так через два года уже квартиру в Москве купил! А Челябинский завод только на его заказах и выжил. Он их убедил итальянские технологии купить, наладил там линию, а продукцию Газпрому пристроил! Во как! – Владимир Анатольевич засмеялся, искренне гордясь другом. – У Мишки – тоже история, – кивнул он на фото. Его отец, дядя Лёва, из семьи литовских евреев. В сороковом году Литву же присоединили к СССР, в июне сорок первого ему было семь лет, и он был в пионерском лагере. Детей эвакуировали на Урал, по детским домам, и дядю Лёву усыновила директорша детского дома. У них с мужем была своя дочь, на три года старше, и так понравился им пацан, что они его забрали. А муж у нее был дипломатом, и его направили работать в Румынию. Родители искали его всю войну и после нее, и через шесть лет нашли, приехали и забрали. Ему уже было тринадцать. Так он всю жизнь жалел, что они его нашли и вспоминал, как ему хорошо жилось с приемными родителями. Все голодали, война, а они кушали хорошо, квартира большая, игрушек полно. У него всю жизнь была мечта найти их, но не вышло. Мишка можно сказать под эту мечту отца и вырос. И осуществил ее!

Нашел! Не родителей уже, правда, а свою сводную сестру! Они до сих пор общаются. С бизнесом, правда, особо не клеилось у него – то заработает, всех кормит-поит, то весь в долгах. Но человек такой… Таких нет уже людей, которые бы так на чужую беду откликались! Мишке среди ночи позвони – примчится! – Владимир Анатольевич заулыбался чему-то своему и взял в руки следующее фото. – А Ромыч, тот вообще у нас красавчик! Женился на правильной девочке. Его тесть, старый номенклатурщик прихватизировал в свое время всё, что смог. Но Ромыч папин бизнес поставил на широкую ногу. Тесть его сначала знать не хотел, голодранцем обзывал, а потом всё ему отдал, сам от дел отошел, благо Ромыч ему внуков троих наделал…

Артём внимательно слушает истории. Редкая журналистская удача, неизбежный уже взлёт карьеры и любовь ко всему человечеству растягивают его губы в улыбку небывалой ширины и обаяния. Убойный материал будет!!! Пусть не с людьми на улице – они действительно ничего интересного сказать не могут. Но вот же люди!!! Это же Клондайк «сбывшихся мечт»!!!

– Короче, от вас нужны фильмы о моих друзьях, – подытоживает Владимир Анатольевич. – Как это обычно снимают – вот моя деревня, вот мой дом родной, первая учительница, первая любовь, однокашники, друзья, коллеги, конкуренты – максимум позитива, и чтоб солидно и красиво. Тем более, что они это заслужили и рассказать есть о чем!

Хозяин шикарного кабинета встает – аудиенция закончена. Жмут руки, расходятся.

Вечерина в разгаре. Фильмы о друзьях вызвали одобрение, и даже аплодисменты. Владимир Анатольевич доволен – сюрприз удался. Ребята тоже рады – и с работы не вылетели и людям хорошо сделали. Их благодарят, выпивают с ними, обнимаются.

Артём берет слово, делая знак Даниле снимать. Уверенный в своей журналистской удаче, он произносит развернутое вступление про «сбычу мечт», подчеркнув, что здесь собрались люди, добившиеся всего, что хотели, и предлагает виновникам торжества ответить на вопрос: «Что бы вы все-таки хотели изменить в своем прошлом?»

– В прошлом? – нетрезво хмурится Николай. – Купил бы завод, когда он стоил два ляма, а сейчас уже всё, не подступишься. Такие цены ломят!

– Женился бы на Таньке Ельциной! Мы в параллельных классах с ней учились, она мне глазки строила! Кто ж знал! – хихикает Роман.

– Свалил бы нахрен из этой страны! Но в другой таких бабок не сделать, и так их не просрать, так что гуляем здесь! – машет руками Михаил, садясь мимо стула под общий хохот.

Камера крупно берет лицо Артёма, с которого медленно сползает улыбка небывалой ширины и обаяния…

Подвиг Матросова

– Матрос, айда корабли пускать! – крикнул Витька Прокопенко, когда вывалили из школы.

– Я на деньги играть не буду! – предупредил Ваня Матросов.

– Не, на просто так!

– Ну, пошли, – согласился Ваня.

Слепящее весеннее солнце резвилось в вымытых окнах, бутылочных осколках и ручьях. Тот, что за школой, отлично подходил для регаты. Мощный, с шеверами и завалами, он катил свои талые воды до самого перекрёстка, где с шумом впадал в сточную решетку.

Витька достал дневник и выдрал из него лист.

– Зачем из дневника-то? – спросил Ваня.

– А, там параша, ещё мать увидит, орать будет. Пусть плывёт, – хмыкнул Витька.

Ваня порылся в портфеле, вытащил материн журнал по вязанию, который каждый месяц забирал с почты. На обложке улыбалась темноволосая девушка в вязаном свитере. У нее были необыкновенно белые зубы и красивые глаза. Ваня засмотрелся.

– Ты чего, Матрос, влюбился что ли? – скривился Витька.

– Не, – смутился друг, – думаю, как сделать.

– А мать не заругает?

– Она такой уже вязала. – Ваня аккуратно оторвал обложку от журнала и сложил из нее корабль.

Мальчишки спустили свои судна на воду, и побежали вдоль ручья.

– Твой застрял! – радостно закричал Витька. – А помогать нельзя! Помогать нельзя!

Ванин корабль боролся с завалом. «Вязаную» корму трепало течением, а нос с белоснежной улыбкой уткнуло в кучу веток. Корабль словно вгрызался в них. Разлинованный Витькин крейсер успешно преодолевал сложности весенней навигации.

– Я на просто так играть не буду! – заявил Витька. – Давай на щелбан!

– Так не честно, – серьёзно сказал Ваня.

– Все честно! Щелбан это не деньги!

– Матросов! Прокопенко! Вы дневники сдали? – крикнула с тротуара их классная, Валентина Архиповна, блеснув на солнце очками, серёжками, заколкой и еще чем-то продолговатым под мощным подбородком.

– Я сдал, – ответил Ваня.

– Я сёдня дома забыл, Валентинархипна! – сказал Витька.

– Дома забыл? – потрясла классная подбородком, и на ней снова всё заблестело. – А лодка из чего? Вон та!

– Это не наши, Валентина Архиповна! Мы просто играем! – соврал Ваня, зная, что ему поверят.

– Я, честно, завтра принесу! – подыграл Витька.

– Только завтра – принеси! – строго сказал Ваня, подождав, пока классная пройдет.

Пока разговаривали, Ванин корабль развернуло течением и он, обогнав Витькин парашеносец, продолжил маршрут вперед «вязаной» кормой, белозубо улыбаясь вслед проигравшему.

– Я пошутил про щелбан, – сказал Витька.

– Я так и понял, – улыбнулся Ваня.

Слепящее солнце прицельно било по глазам, отражаясь в металлических частях корабля. Офицер Матросов нес вахту на ВПК «Прямолинейный», привычно наблюдая в оптику линию склейки неба и моря – горизонт.

Американец засветился серебряным крестом в небе с той же стороны, что и в прошлый раз. «Твою ж мать!» – ругнулся Иван и взял его в прицел. Знакомая картина повторялась с точностью до секунд. Американский самолёт приближался, мгновенно увеличиваясь в размерах, и держа курс точно на их корабль. Потом заложил вираж влево, блеснув на солнце стеклом кабины пилота, и направив её прямо на Матросова, в лобовую. Иван видел самодовольную американскую рожу с классической зубастой улыбкой. Самолёт несколько раз с рёвом спикировал на корабль, чуть не задевая мачту и тыча в лицо американским флагом, и снова ушёл в небо. У Ивана свело сжатые кулаки, но реагировать по-другому он не имел права. Это провокация, американцы дразнят, фиксируют на видео, проверяют нашу боевую готовность. Нагло, с уверенностью в собственной безнаказанности. Испытание для нервов непростое. Иван вытер взмокший лоб. Рёв американских моторов стоял в ушах. На БПК, большом противолодочном корабле, позади носовой башни находится реактивная бомбометная установка – РБУ. Залп у неё, как у Катюши, только мощнее. А он должен спокойно наблюдать, как американцы наглеют на глазах. Но система может быть приведена в действие только в случае «готовности № 1» – «по приказу командования в случае вооружённого конфликта или других угрожающих действий со стороны вероятного противника». Во всех прочих случаях он обязан сохранять спокойствие.

«Сохраняем, блин, спокойствие» – вслух сказал Иван, возвращаясь к наблюдению линии склейки неба и моря.

Вечером команда расслаблялась. Пили. О сегодняшнем «налёте» не говорили. Чего говорить? Все понимают, что сделать ничего нельзя. Но напряжение висело в воздухе. Не выдержал Василии, самый старый в команде. Прищурившись, он ленинским жестом обратился к Ивану:

– Вот ты, Матросов! Молодой, всё понимаю, но вот ты знаешь, кто прославил твою фамилию? Слыхал о подвиге тёзки твоего, Александра Матросова?

– Нет, – ответил Иван. – А что он сделал?

– Ээх, стыдоба-то какая! Офицер! Как же ты служить-то собрался, Родину защищать, если о тех героях, которые жизнь за неё отдали, понятия не имеешь! Что, уже в школе об этом не рассказывают?

– Мне не рассказали, – ответил Иван.

– Отменили, значит, патриотизм… – горестно вздохнул Василич, – всё, к чертям собачьим, отменили! Патриотизм, любовь к Родине, честь, совесть, доблесть! Давай, отменяй, зачем это все молодежи-то! Знай себе, жуй!

– Виноват, Василич, – сказал Иван, – ты напомни, в чём там дело, может, знал, да забыл.

– Знал, да забыл! – передразнил Василич. – Всё у вас так! Иваны, не помнящие родства! Гнилое поколение! – он посмотрел в торец шкафа и процитировал: «Я видел, как умирали мои товарищи. А сегодня комбат рассказал случай, как погиб один генерал, погиб, стоя лицом на запад. Я люблю жизнь, хочу жить, но фронт такая штука, что вот живёшь-живёшь, и вдруг пуля или осколок ставят точку в конце твоей жизни. Но если мне суждено погибнуть, я хотел бы умереть так, как этот наш генерал: в бою и лицом на запад». Это его слова, тёзки твоего, Матросова. Он их в письме девушке написал. А дело там в чем? В бою за деревню Чернушки комсомолец Матросовзакрыл амбразуру дзота своим телом, чем обеспечил продвижение наших бойцов вперед. Вот в чём! И не знать этого офицеру… не позволительно! – подобрал слово Василич и надул щёки.

– Круто! – сказал Иван. – Не знал. Но, слушай, Василич, я, как офицер, немного знаком с физикой. Этот случай противоречит элементарным законам. Закрыть телом пулемётную амбразуру невозможно. Одна винтовочная пуля, попадая в руку, сбивает взрослого человека с ног. А пулемётная очередь в упор сметёт с амбразуры любое, даже самое тяжёлое тело. Так что это, мягко говоря, лажа.

Василич побагровел.

– Ну ка, повтори, что ты сказал, салага! – он поднялся и пошёл на Ивана.

– Э, тих, тих! Мужики, вы чего! – вскочил Володя. – Матросов! Ты бы думал, что говоришь! И ты тоже, Василич, ну чё ты, нюхнул чуток и лезешь в бутылку! Хорош! Отвоевали, победили! Таких матросовых в России знаешь сколько было… Давай лучше о бабах. Я вот лично уже на любую согласен… Забыл как живая выглядит…

– Да ну, от живых проблемы одни, – буркнул Игорь.

– Вот щас не поонял! – привстал Володя. – У тебя труп красотки под койкой, что ль, Игорёк?

– Да нет, ты что! – замотал головой Игорь. – Кукла…

Дальнейшие объяснения счастливого обладателя единственной женщины на корабле утонули во всеобщем гуле и улюлюканье. У проговорившегося бегали глазки, но было поздно. Пришлось демонстрировать даму. Игорь принёс обычный с виду чемодан и извлёк оттуда куклу неимоверной красоты. Повисла тишина. Искусственная девушка отличалась от живой лишь молчаливостью. Волосы – настоящие, длинные, тёмные, блестящие. Бархатная кожа, тончайшее кружевное белье, большая грудь с торчащими сосками, пухлый рот округлен буквой «О» и вагина без волос, со всеми анатомическими подробностями.

Иван вышел на палубу, укутанную чёрным одеялом ночи в прострелах звёзд. Море ощущалось только по запаху, но миллионы тонн солёной воды ни с чем не перепутаешь. Он вспомнил, как мальчишкой мечтал стать морским офицером, как поссорился с матерью из-за этого, как уехал учиться, как был счастлив, когда попал на ВПК «Прямолинейный». И вот он здесь, в своей солёно-звёздной мечте, а на душе муторно…. Наташка… Ну что, Наташка… Если любит, дождётся…

– Ты чего ж ушёл-то, боец? – раздался рядом голос Василича. – Там мужики групповое изнасилование устроили с особым цинизмом, – он засмеялся и пальцами разгладил усы.

– Да не знаю, – тихо отозвался Иван. – Меня невеста ждет. А тут… ну измена не измена, а все равно как-то противно…

– Три тыщи зелёных такая игрушка стоит, представляешь? Игорёк-то, жук, её ещё полгода назад прикупил, а проболтался только сейчас! А что противно, это ты точно сказал.

– Не понравилось? – улыбнулся в ночь Иван.

– Да я и не пробовал, – махнул рукой Василич. – Посмотрел, как эти здоровые дураки резвятся и ушёл. Старый я уже для таких новшеств. Я по старинке. Повесишь в каютке фотку красоточки какой-нибудь и вручную! – он захихикал, тронув уже отглаженные усы. – Когда по три месяца на боевом дежурстве в море, чего ещё делать? Хорошо, что каюта двухместная и сосед на вахте, когда ты с неё приходишь. А в иллюминаторе море до горизонта. Свихнуться можно запросто. Как тут без рукоблудия, когда по сто дней без баб. Зато потом на берегу кабаки гудели от разгула! А уж там баб – завались! Мы Севастополь так и называли: «город камней, блядей и бескозырок». Офицеры гудели в кабаках, матросики – на дискотеках. Случаев изнасилования тьма! Бывали случаи, когда девчонку приводили на корабль, и если он стоял у стенки на ремонте или ждал выхода на боевую, её держали где-нибудь в дальней каморке, кормили и потрахивали поочереди. Это, правда, пресекалось строго. Да только из энтузиасток всегда очередь выстраивалась. Мужиков-то видных и при бабках тучи! Да и бабы были нечета этой резиновой! Красивые бабы были в Севастополе! Да и в других городах Крыма. Тогда он был наш… А мы стояли в Новоозерном, там сейчас база флота Украины. Хотя уже кирдык их флоту. Корабли у них были старые, наши… – Василич замолчал, тяжело вздохнув. – А ты, Ваня, молодец! – вдруг хлопнул он Ивана по плечу. – Невеста это правильно…

Солнце било из амбразуры облаков точно в мишень зрачка. Иван на секунду отвернулся, но солнечная «очередь» продолжала пульсировать перед глазами. Американец вывалился из тучи неожиданно – сразу огромный, острокрылый, наглый. Левый вираж и он снова спикировал на корабль, чуть не задевая брюхом мачту и дразня звёздно-полосатым флагом. «Три, четыре, пять…» – считал Иван количество заходов и сглатывал заложенность в ушах от рёва самолетных турбин. В прошлый раз было двенадцать, а в позапрошлый – девять. Американец вошёл во вкус, летает к ним как на работу. «Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать…» – вслух считал Иван, чувствуя, что ему все труднее сохранять спокойствие. «…Девятнадцать, двадцать, двадцать один!!! На!!!»

Залпом содрогнуло корабль. Сияющие обломки американца на мгновение застыли в воздухе. Солнце успело порезвиться на всех частях бывшего самолёта, способных к отражению света, включая часть со звёздно-полосатым флагом. Над обломками взлетело кресло катапульты. Затем и оно полетело вниз, а над летчиком взорвался белый купол парашюта. Иван видел перекошенное ужасом лицо пилота, болтающегося в небе.

Ему больше не улыбалось, и этот факт как нельзя лучше способствовал спокойствию. К Ивану уже бежали ребята, а в рубке орало начальство. Ор заглушил взрыв приводнившихся остатков самолёта. Изумрудная стена воды, пронизанная солнцем, отделила Ивана от прошлой жизни…

За американским летчиком выслали спасательный катер. Это было ЧП. Нота протеста, разборки… «В мирное время сбит палубный истребитель США» За офицером Матросовым выслали вертолёт, сняли с корабля, списали и уволили из рядов ВМФ. Когда увольняли, адмирал тепло сказал ему: «Спасибо, сынок, Иван Матросов!» и потряс руку…

Молодой мужчина в пальто шёл по весенней улице. Он любил это время года. Любил, как солнце резвиться в окнах, битых стеклах, ручьях. В ближайшем ручье, мощном и протяжённом, пацаны пускали кораблики. Мужчина остановился посмотреть. В кармане завибрировал телефон.

– Здорово, Иван! Это Василич, помнишь ещё такого? А я вот еду на побывку, домой, приветы тебе везу!

– Здорово, Василич! – улыбнулся мужчина, следя за бумажным кораблём. – Как у нас там?

– После тебя – тишь, гладь, божья благодать! – засмеялся Василич. – Никто ничего! И довольно долго! Самолеты ихний летали вдалеке, и корабли от нас подальше держались! Потом, конечно, понемногу оправились и по новой стали наглеть. С нами параллельными курсами стали ходить американцы, их фрегаты шестого флота. А у нас за бортом в люльке болтался матросик, подкрашивал облупившиеся места. Американцы подошли близко, метра два до них было, и ржали, глядя как матросик боится. А кисть-то на длинной палке, так паренёк изловчился и написал у них на борту большими кривыми буквами «ХУЙ»! Веселились всей командой! А когда этот матросик на борт поднялся, просил меня тебе привет от него передать. Так и сказал: «Ивану Александровичу передайте привет лично от меня!» О твоем-то подвиге тут легенды ходят! Вот, передаю.

– Спасибо, – ответил мужчина.

– Сам-то как? – спросил Василич.

– Да нормально. Работаю. Женился вот.

– На той своей невесте?

– На ней.

– Ну, совет да любовь, как говорится. А я… на похороны еду, в общем, – тихо сказал Василич. – Друга закололи на пляже, когда обмывали очередную звезду на его погон…Судьба играет человеком, а человек играет на трубе… Это я к тому, что никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь… Так то… Ну, бывай, Матросов…

Дядя

Мой дядя самых честных правил, не на шутку обрадовался разбудившему его бестактному «тук-тук» в моём телефоне в полвторого ночи по местному времени. «Тук-тук» сопровождал очередное пришедшее мне смс-сообщение. Двадцать смс дядя проспал в кресле перед телевизором, бубнившего на иврите, а двадцать первое его разбудило. Я была у него в гостях и почувствовала себя неудобно. Дядя сонно потёр большой еврейский нос и спросил, кивнув на телефон:

– Как его зовут?

– Паша, – виновато ответила я, ожидая сразу двух вопросов: «он охренел писать в такое время?» и «а как же муж?»

– Давно это у вас? – спросил дядя.

– Пять лет почти.

– Спать не хочешь? Пойдем чаю попьем? С печенюшками, – предложил он.

– Неа, спать не хочу. Пойдёмте.

Мы пили с дядей чай с печенюшками и я, обтрясая крошки с пальцев, бросалась отвечать на смс через каждые пол-печенюшки, пряча телефон под столом. Дядя лукаво щурился над чашкой, делал глоток и плавно ставил её перед собой, отражаясь седыми кудрями в коньячной глади чая…

– О! Дятел твой опять! Привет ему передай! Напиши ему, что я его дятлом обозвал! – хохотал он, плюясь крошками.

Я перестала отвлекаться на печенюшки и прятаться под столом, и положила на стол телефон, не прекращающий выстукивать послания.

– Слушай, дорого же… Он уже штук сорок настучал! – подсчитал дядя. – У него, что, денег много?

– На смс хватает… – ответила я, не отрываясь от кнопок.

– А у тебя откуда столько денег отвечать?

– Он кладёт.

– А, ну тогда он молодец! Напиши ему, что он молодец! – потряс пальцем в воздухе дядя.

– Только это и пишу…

Он положил печенюшку за щёку и задумчиво произнес:

– У меня тоже были истории…. Есть что вспомнить дедушке…

Я оторвалась от «пишущей машинки»:

– Расскажите!

– Да чего рассказывать… Я ж вечный командировочный. А в командировке как водится, все мужики холостые. И я не отставал, мягко говоря. Я вообще был передовиком всегда, – он тронул седую щетину на подбородке. – Всех до сих пор помню, но одну– особенно…. Сколько раз приезжал в тот город, был с ней, она ждала меня. Одна жила. Нежная такая, волосы длинные, голос тихий, такая хорошая, спокойная… Не то, что тётя твоя, хулиганка, которой запустить новым сервизом в стену обычное дело! – засмеялся он своим воспоминаниям.

– И что с ней? С тихоней? Было какое-то продолжение?

– Да какое продолжение… Я же на хулиганке был женат! На тетушке твоей! Сервизы ей новые привозил, чтоб было чего швырять. Но вот помню ту тихоню…

– А вы знаете, что с ней стало сейчас? Жива она вообще?

– Нет, не знаю… Пытался ее найти в одноклассниках, когда на старости лет интернет освоил, но не нашёл.

– А телефонов не осталось?

– Какие телефоны! Это ж было тридцать лет назад. Мне тогда сорок было, а сейчас, дай бог… Не знаю, может, и нету её уже. А если есть – так она старая совсем! Бабка! Зачем она мне? Не страшно быть дедушкой, страшно спать с бабушкой! – захохотал дядя и, посмотрев на часы, сделал громче телевизор: – О! Тихо! Новости! Надо знать, что в мире делается!

Я углубилась в свои смс-новости, строча их на фоне новостей из далёкой, холодной и неспокойной страны России.

– Он женат? – вдруг спросил дядя тревожным голосом российского диктора.

– Кто? – не сразу вернулась я в реальность.

– Дятел твой.

– Да.

– И дети есть?

– Есть.

– Понятно…

Дядя молча сидел перед телевизором, но смотрел в себя, словно пересматривал прожитую жизнь.

– Эта квартира по полгода пустая стоит, – произнес он после долгой паузы. – Приезжайте, живите. Напиши ему это.

Я оторвала голову от дисплея телефона.

– Вы это серьёзно?

– Да. Ключи я дам.

– Поощряете разврат?

– Не разврат, а любовь, – ответил дядя и посмотрел так, что я вдруг поняла: у любви нет прошедшего времени…

– Спасибо…

– Не стоит. Дедушка еще кое-что помнит, – он сощурил глаза и старческим голосом произнес: – Дедушка! Что это у вас за тряпочка? Эта? Эта тряпочка когда-то была грозой Одессы!

Я засмеялась. Телефон снова застучал.

– Вон твой дятел снова. Передавай привет ему от меня! И пусть приезжает.

Утром, когда я вышла с мятым лицом на солнечную кухню, бодрый дядя в белоснежной футболке и спортивных брюках заливал геркулес упругой струей кипятка.

– Доброе утро… – промямлила я сонно.

– Доброе, доброе! Сделать тебе мою супер кашу?

– Нее, я сама как каша… Мне бы кофе…

– Это неправильно! На голодный желудок надо кашку кушать, а жидкость употреблять только через полчаса, а кофе вообще вредно пить!

– Ну и пусть… я кофе хочу…

Дядя покачал причёсанной седой головой и принялся за кашу.

– Ох, таблетки забыл приготовить! – он вынул из упаковок и выложил рядом с пиалой три цветные пилюли.

– Это отчего?

– Эта для пищеварения, чтобы не пукать, эта от давления, чтобы не упасть, если пукну, эта для мозга, для памяти, чтобы не забыть выпить таблетки, если пукнул и упал, – расхохотался он. – В общем, от старости. А твой-то этот дятел пьёт таблетки?

– Не знаю. При мне не пил.

– Ну да, ему рано еще…

Днём мы отдыхали после суматошного утра и сытного обеда. Дядя дремал в своей комнате, смотря, судя по высокохудожественному храпу, цветные сны. Я в своей комнате валялась на кровати с телефоном, в который тыкала пальцем все полтора часа и не заметила, как дядя тихонько приоткрыл мою дверь.

– Ку-ку! Не спишь? А я заснул! Сон такой видел… Куда-то я ехал с женщинами какими-то, попы помню, лица нет, но красиво! А ты все тычешь?

– Ага.

– О чём можно переписываться сутками, объясни мне?

– У нас вечно вечные темы. Их нельзя закончить, можно только прекратить… Вы заходите, что вы как неродной, в дверях?

Он улыбнулся, и, войдя, сел на краешек кровати в ногах. Потрогал мою щиколотку.

– Не замёрзла?

– Неа.

– Слушай, я хотел тебя спросить, вы где вместе были с ним?

– В смысле?

– Ну, куда ездили вдвоём?

– Никуда.

– Как никуда?!?

– Так. Встречались только в Москве.

– Часто?

– Сначала часто, потом редко. Сейчас совсем не видимся, только переписываемся.

– А деньги на телефон он кладёт, – уточнил дядя.

– Да.

Дядя похлопал по краю кровати и встал.

– Слишком много слов… – махнул он рукой и вышел из комнаты. – Приходи, чаю попьем! – услышала я его голос с кухни.

Больше он не спрашивал меня об этом.

Вечером мы гуляли в парке возле дома. Старый Иерусалим дрожал внизу золотым миражом в бархате ночи.

– Видишь, насколько наш район выше старого города? Здесь даже есть специально оборудованные места, чтобы смотреть на город. Пойдем, покажу.

Мы пошли по дорожкам из белого камня к вершине парковой горы. Несколько скамеек, обращенных к старому городу, располагались полукругом, словно в театре. Внизу показывали золотой мираж.

– Давай посидим? Здесь так красиво.

Мы сели под стук пришедших мне смс. Я стала отвечать. Дядя нахмурился.

– Да подожди ты! – крикнул он. – Что ты бросаешься отвечать, как только он напишет! Нельзя же так делать! Ответь через час, на следующий день, а лучше вообще не отвечай! Пусть волнуется, думает, что с тобой, почему не отвечаешь! Это только на пользу пойдет отношениям. Поверь старому ловеласу. Мне семьдесят три года! Я жизнь прожил. Я знаю, что я говорю. С мужиками нельзя так. Чем женщина доступней, тем меньше ценят. Ты себе цену не знаешь! Он тебе дарил что-нибудь? Нет. Он с тобой ездил куда-нибудь? Нет! Он тебе обещал что-нибудь? Нет! Тыкать пальцем в телефон – невелика заслуга. Да он просто онанист. Одна рука на кнопках, другая в штанах. Есть такая порода мужиков. И знаю я эти вечные темы…

– Правда? – наивно спросила я.

– Правда… – успокоился дядя. – Брось его. Не нужен тебе такой. Ты такая… необыкновенная… Сама не знаешь, какая ты…

– Вот и он мне это всегда говорит…

Дядя взял меня за руку и улыбнулся.

– Мне можешь верить. Я тебе как родственник говорю.

Мы смотрели, как старый Иерусалим мерцал огнями в ночи и молчали. Пришло два смс. Потом ещё одно и ещё. Я знала, что если прочту, то обязательно отвечу. Не смогу не ответить. Поэтому не стала брать телефон, зато стала думать, что он хотел, дятел мой. Четыре смс подряд. Может, что-то важное? Может, что-то случилось?

– Вот молодец! – похвалил меня дядя. – И не отвечай. И не думай о нем. Пусть он думает о тебе.

Телефон стих.

– Что тебе завтра вкусненького купить?

– Манго и дыньку, – я поцеловала дядю в щёку.

– И все? А творожок? А рыбку? А индюшку?

– Ну это обязательно… – нагло промурлыкала я.

– Вот. Я лучше знаю, что ты любишь! Племянница! – засмеялся дядя и обнял меня за плечи.

Инь-янь

«Тель-авивская улица сухими губами бордюров молила небо о влаге. Мольбы испарялись, не поднимаясь выше подошв. Мёртвое пекло лилось с посиневшего неба в трещины белёсых домов, в оплавившиеся выбоины мостовой. Отсутствие обычных для этого города растений, прильнувших к своим капельницам, льстило глухому солнцу…»

За две недели безделья в гостях у родственников желание складывать буквы в слова раздулось до злокачественной литературной опухоли. Опухая на исторической родине, я пробиралась по раскаленным булыжникам, боясь не столько упасть и пришквариться, сколько выронить свежесочинённую фразу про сухие губы бордюров…

«Ч-чёрт!» – раздался позади мужской споткнувшийся голос, за ним женский: «Осторожно!»

Я обернулась на русскую речь. Мужчина и женщина. Оба – высокие, светловолосые, загорелые, не похожие на израильтян. Женщина немного старше, очень красивая. Мы спеклись взглядами. Точно знакомая. Но кто, откуда? Лопасти памяти принялись ворочать склеротические пласты.

Ольга! Фотограф! Мы работали на одном проекте лет десять назад. Я писала о семимильных шагах книжной индустрии, которыми она шагает к краю цифровой пропасти, а Ольга обеспечивала наглядный материал. Очень хороший фотограф. Точно, она!

В Ольгиных глазах шагали коллеги, соседи и знакомые с транспарантами: «Нет, не она!» Шествие длилось секунды. В зрачках время течёт со скоростью мысли, а не со скоростью толпы малознакомых людей.

Ольгин спутник выгуливал ожидающий взгляд между нами на поводке полуулыбки.

– Господи! Татьяна! – узнала Ольга, когда я уже собиралась сдаваться. – Вот она, профессиональная память! Лицо помню, а что с этим лицом делала – ну никак!

Она засмеялась и обняла меня, подвинув ближе блондина.

– Познакомьтесь! Это Татьяна. Мы вместе работали, в Москве ещё. Это мой муж, Миша.

– Очень приятно! – муж протянул загорелую руку.

– Ты как здесь? По святым местам? – улыбалась Ольга.

– В гостях у родственников.

– У тебя здесь родственники?

– Да, на Роша Шона собираемся каждый год.

– Молодцы какие! А у меня никого тут не было, когда переехала сюда с бывшим мужем…. Ой, как я рада тебя видеть!

Она порылась в сумочке, протянула визитку.

– Приходи сегодня вечером к нам. Сможешь? Часов в семь.

– Смогу. Спасибо.

– Ты где живёшь?

Я назвала адрес.

– Ну это рядом. Минут пятнадцать на такси. Там есть на иврите. Таксисту покажешь, привезёт.

Мы еще раз обнялись и поцеловались.

– Ждём! – прижалась Ольга к плечу блондина.

Мы помахали друг другу, и супруги свернули на соседнюю улицу, такую же раскалённую. Он держал ее под руку. Ее светлые волосы покачивались в такт шагам. Она, на каблуках, несмотря на жару, такая же красивая, как была, без греющего женского злорадства: «а коленочки-то уже бесформенные» или «а сиськи-то явно сделанные», – просто красивая. Ну, если только пара лишних килограмм. И все же, что-то сломалось в ее красоте, словно потерялся маленький пазл, без которого уже не было картины…

Таксист, похожий на московского кавказца, но без пытки русским языком, прочёл адрес на иврите и завращал глазами по часовой стрелке. На цифре «три», напротив меня, он остановился. Надо было что-то говорить, но что и на чём?

– Вотс an? А ю окей? – спас меня американский кинематограф.

Таксист повторил адрес вслух, интонацией расставив вопросительные знаки после каждого слова.

– Город? Район? Улица?

– Йес, йес!

– Дэнжерос!!! – выпрямил он вопросительные знаки в восклицательные.

– Ноу, ноу, итсокей! – беспечно уверила я.

Он втянул голову в плечи, ощетинив брови и волосы в носу, и обвёл глазами край большой опасной горы, что следовало понимать как: «Я предупредил. Моё дело крутить баранку».

– О-кей…

«Поток белых машин втекал в рыхлый пляж. Слоёный пирог заката вываливал в море малиновую начинку. Сиреневые волны гладили на песке истоптанные вечерние тени, готовясь к ночи». Я мысленно воткнула эту фразу в статью о впечатлениях об исторической родине.

– Раша? – уточнил розовый от заката таксист.

– Раша, Раша. Моску.

– Окей, – повторил он.

– Бьютифул! – кивнула я на закат в лобовом стекле.

Он глянул настороженно, словно я похвалила его жену или дом.

Машина свернула в сумрак. Тесно сдвинутые серые камни хранили ночь, словно древнюю тайну. Солнце не отважилось сунуть луч между домами, и улицы освещались добровольными фонарями.

– Приэхалыи! – с трудом выговорил «кавказец», повесив на руль волосатые руки.

Мы поупражнялись в умении понимать английские числительные, и белая машина утонула в сумраке, словно пельмень в бульоне. Я осталась одна в щели между домами, считающейся улицей. Была бы я чуть толще, застряла бы в этой улице навсегда, заросшая пыльным плющом и помеченная тощими кошками, отвоевавшими на святой земле право на независимость в обмен на худобу – полезным качеством, чтобы попасть в гости.

На двери нужного дома бронзовый лев с кольцом во рту смотрелся в отполированные каменные ступени. Разогнавшись изнутри, он застрял мордой на улицу. Его спасали, упираясь в ступени и дёргая за кольцо, но лишь отполировали их. Я тоже шаркнула по ступенькам и взялась за кольцо. Лев оскалил темный клык, от чего в стене сразу нашелся пупок звонка. Раздался лай собак, тихий и деликатный, по сравнению с лаем из-за московских дверей, когда кажешься себе приглашённым лакомством для хозяйского любимца.

Солидно лязгнувший замок впустил меня к двум лохматым псам и красивой Ольге в платье крупными цветами.

– Ну-ка тихо! – пнула она пса и чмокнула меня. – Привееет! Проходи, не бойся, от них кроме шума ничего! Место, Дэни!

Вильнувшие хвосты собак, распустившиеся цветы Ольгиного платья и её яркие глаза, приглушённый свет, пряный аромат парфюма и специй, бесцеремонно занявший нос целиком, и сам дом, возбуждённый незнакомым гостем, – все говорило о цели моего приглашения – похвастаться.

– Ну, как доехала? Быстро? – светлая прядь Ольгиных волос обняла ее за шею.

– Да, но таксист так странно на адрес среагировал. Сказал, что опасно.

Ольга пожала плечами, поправила волосы.

– Не знаю. Мы привыкли. Яффа – древний арабский город. Живут в основном арабы. Здесь сносили все дома, пока израильтяне не встали на защиту. Кладку старых арабских замков не могли разрушить несколько дней. Осталась свалка. Из них сделали волнорезы в море. Этот дом из сохранившихся. Ему почти сто лет.

– А как вы тут с арабами живете?

– Да нормально, дружно. Они только спереть могут мелочь какую-нибудь, это у них в крови и громко палят из всех пушек в Рамадан, а так – нормальные соседи, не хуже московских. Зато море в полутора минутах ходьбы всего, можно купаться ночью голыми. Раньше мне казалось это верхом разврата, сейчас нет… Мы ходим часто с мужем. Одной опасно…

Мы сели на диваны, впитавшие в себя пряные запахи, словно морские губки.

– Миша! Сделаешь нам кофе? – крикнула Ольга в сторону лестницы, задрав голову и выпустив одну грудь в вырез платья, надетого на голое тело.

Розовый ореол соска выкатился закатным солнцем над крупными цветами.

– А он дома? – с трудом отвела я взгляд.

– Да, ковыряется там со светом на втором этаже. Ты не обращай внимания, он не любит бабские посиделки. Мы вообще живем без вторжения в личное пространство друг друга. Наконец, я нашла, что мне нужно. Секс – да, помощь – да. Но никто ни к кому не лезет.

– Сделай сама, Олюш! У меня процесс тут! – ответил сверху гулкий Мишин голос.

– Ты выйдешь к нам? – Ольга застыла с поднятой головой и розовым соском в вырезе платья.

– Попозже, может!

– У него руки золотые! – похвасталась хозяйка, вернув грудь в платье. – Этот дом был в таком разобранном виде! Ты не представляешь! Арабское семейство выкрутило и содрало все, что можно было выкрутить и содрать! Я как-то в Москве после хохлов в квартиру заехала, в ужас пришла – они обои со стен сняли, лампочки выкрутили, розетки, крышку с унитаза унесли! Но нашим арабам они в подметки не годятся! Эти проводку выломали из стен! Поэтому у нас верхний свет не работает, приходится освещаться светильниками. Миша провода кинул временно, делает все сам. Дверь тоже он поставил. Входной двери не было, представляешь!

– Вот эту, со львом?

– Ну да. Она наверху стояла, ее выломать не смогли. Миша разбирал два дня арабские шкворни наборные, забитые наглухо. А он, с поговорочками, «что один гомо сапиенс построил, то другой завсегда разрушить может», спокойно разобрал и вниз перенёс. Эта дверь в сезон дождей выдерживает град, параллельный земле со скоростью сто километров в час!

Ольга закинула ногу на ногу, качнув туфель на «танкетке» загорелой щиколоткой. Золотая пряжка туфли подкинула «зайчика» к кованой люстре под тёмным сводом потолка.

– А эта люстра? Новая? – проследила я за зайцем.

– Эта, кстати, здешняя! Не знаю, почему-то ее оставили. Но она все равно не работает. Ладно, ты будь как дома, я кофе сварю, – поднялась хозяйка.

– Тебе помочь?

– Нет, нет! У нас и кухни нет, закуток три метра. В таких домах не бывает кухни в русском понимании. Зато гостиная как спортзал, – расставила руки Ольга, шелохнув грудью крупные цветы платья.

Я обвела взглядом «спортзал» по траектории мяча. Ковры на полу из светлого камня, ленивые диваны, древние балки, сводчатый потолок, кованые решетки на высоких окнах, витая лестница наверх, рабочий стол с огромным монитором, неожиданные светильники, свет которых прокрадывается в арки, слегка пригнувшись, словно разыскивая того, кто прячется в фотопортретах на белых стенах.

Из аскетичной деревянной рамы смотрит добропорядочное лицо мужчины. Показное самоограничение в насильно уложенных волосах и срощенность бровей с избирателем. Политик. Рядом с ним женщина с жесткими складками возле поддутых губ, приоткрытых в искусственной, располагающей улыбке. Следом – пожилой араб в догматических религиозных морщинах, тюрбане и выражением лица: «Выламывать проводку из стен? Аллах упаси! Только если ему будет угодно!» Другие портреты так же говорили о людях больше, чем они сами хотели сказать о себе. Так снимает только хороший фотограф.

– Не скучаешь? – заглянула Ольга в аромате кофе.

– Нет. Работы твои смотрю. Ты мастер!

– Да, – улыбнулась она. – А сколько этот мастер пробивался! Одна! Никто не помогал! С мужем развелись, дочь школьница, денег нет. Бегала по редакциям, на ломаном английском, потом на таком же иврите чего-то объясняла, показывала работы, убеждала. Страшно вспоминать! Однажды, практически от безысходности, сняла сама себя голую в зеркало. Показала снимок. И с этого началось. Вдруг меня заметили… Минутку, я сейчас! Кофе по-арабски это целая история!

Ольга скрылась в арке, а я представила её, обнаженную, стоящую перед безысходным зеркалом в спальне. Она смотрит, как тени ложатся на изгибы ее тела, на обводы грудей с розовыми сосками, на мягкий живот с лункой пупка, на уголок паха, зажатый между стройных ног… берет фотоаппарат и снимает себя. И эта фотография разделяет ее жизнь на «до» и «после». «Кусок красной материи, пущенный на паруса, больше не заменит ей алого неба счастья. Счастья обретения себя…» – выперла литературная опухоль-заметка о талантливой художнице.

Старинный глиняный кофейник, словно откопанный археологами и новейшая бутылка коньяка появились вместе с хозяйкой, говорившей по телефону.

– Сегодня? Хорошо! Да, да, конечно! Жду вас! – Ольга приветливо улыбалась, будто в телефоне могли ее видеть. – Клиенты подъедут. Мы поработаем. Это недолго, минут сорок, час. Договаривались на завтра, но они попросили перенести. Ребята геи. Один гид, другой стюард. У них любовь, – объяснила она.

– Слушай, а можно посмотреть, как ты работаешь с ними?

Ольга отрицательно покачала головой.

– Нет, ну не пялиться, конечно! Спрятаться где-нибудь. Незаметно…

– Студия пустая, – задумчиво проговорила Ольга, – там негде прятаться. А хотя… – в ее глазах засветились два хулиганских светлячка, – есть ширма. Можно перенести ее в студию. Пойдем-ка!

Она потянула меня в тёмную арку.

– Осторожно, здесь ступенька! – предупредила Ольга, крепче сжав мою руку.

Студия представляла собой пустую белую комнату, напичканную светильниками и соединенную проходом с другой комнатой, в которой жил бардак. С полок свешивались парики, ткани, одежда, рыцарские доспехи, шляпы и шляпки, искусственные, вечно упругие цветы и прочий цветной хлам. Старинную, тёмного кружева ширму, сложенную детской книжкой в углу, мы вдвоем отволокли в студию, где она показалась светской дамой, случайно зашедшей в операционную.

– Сюда! Ближе к стене! – командовала Ольга. – А даже и хорошо! – оценила она, наклонив голову. – Создает настроение. Тогда вот ещё что!

Она ушла в «бардачную» и вернулась с рулоном белой органзы и алюминиевым обручем, какие бывали на уроках физкультуры.

– Это зачем?

– Есть идея! – азартно подмигнула она. – Только давай так – они звонят – ты сюда! Тебя не должны видеть! Договорились?

– Конечно! Тебя заводит, что я буду смотреть? – прямолинейно спросила я.

Она засмеялась, откинув голову и обнажив грудь до соска.

– И это тоже. Но мне самой интересно, как я буду работать, зная, что там кто-то наблюдает. Для меня это эксперимент!

Мы вернулись в «спортзал» к ленивым диванам и играющему в прятки свету. Ольга разлила кофе из археологического кофейника в золоченые чашки.

– Собственно, арабского в этом кофе только то, что Миша сам обжаривает и отбирает зерна. Это очень по-арабски, – рассказывала она. – А дальше – всё как обычно – холодная вода, сахар и на огонь до кипения. Я делаю так же, но у него почему-то вкусней получается.

Она счастливо улыбнулась. Светлый завиток обнял ее за шею. Она отвела его красивым медленным жестом.

– У него всё вкусно получается…

– Как вы познакомились?

– Да знаешь, банально. На улице. Я тащила сумку с аппаратурой, он помог. И потом как-то сумел быть незаметным и нужным одновременно. Именно таким, каким мне надо. Никакого другого мужика я бы не потерпела рядом. Вообще, если бы не встретила его, думаю, не сошлась бы больше никогда и ни с кем….

– Почему?

– После двух разводов и после того, как третий муж сбежал, сказав напоследок «ты сильная, сама справишься», мужиков ненавидела, да плюс еще комплексы из детства…

– Комплексы? У тебя? – удивилась я. – Да на тебя всё, что есть мужского пола, смотрит со слюнями на глазах!

– Смотреть-то смотрит. Гнилые только они все… – Ольга вздохнула. – Курить тянет…не куришь?

– Я нюхаю. И слушаю, откуда взялись комплексы у такой красоты!

Ольга, грустно хмыкнув, щёлкнула зажигалкой.

– Да тоже банально все…. Все мы родом из детства, как известно. Когда-то девочка Оля пережила самую большую трагедию своей жизни – развод родителей. Мама узнала, что у папы появилась женщина, долго терпела, пытаясь сохранить семью, но папа ушёл. Мама впала в депрессию, пыталась покончить с собой. Девочка не могла ответить на вопрос «кто виноват», а мама легко ответила – виновата Оля. Оля требовала к себе слишком много внимания, болела, капризничала, надо было водить ее в художественную школу. На папу не хватало времени, и вот результат. Оля изо всех сил старалась не огорчать маму, хорошо училась, но мама все больше винила дочь в том, что жизнь сломана, и что счастья больше нет. Есть только девочка, так похожая на предателя. С ощущением вины Оля и выросла, не понимая, почему папа прекрасно себя чувствует с новой женщиной и новыми детьми, а мама страдает. Повзрослев, она решила, что всему виной отношение женщин к мужским изменам. Женщины прощают и терпят, поэтому мужчины изменяют. Оля поклялась, что никогда не простит и что в её семье измен не будет. Или не будет семьи! Но нельзя жить, не веря тому, кого любишь. Она верила. Каждую клятву в вечной любви принимала за чистую монету. Разве можно изменять, если сказаны слова: «ты моя единственная», «мы вместе навсегда», «я буду любить тебя вечно». Она ещё не знала, что в слова «всегда, никогда, вечно, единственная» мужчины и женщины вкладывают разный смысл…. Нравится кофе? – вдруг спросила Ольга.

– Да…

– Наготовила вчера котёл картошки с мясом и грибами. Русские вкусы к еде непобедимы и неискоренимы. Хочешь?

– Нет, спасибо. С удовольствием пью кофе и слушаю тебя… Что было дальше с девочкой Олей?

– Что было… – повторила Ольга. – Вышла замуж, как все. Первый муж, однокурсник, оценил вечность в два года. После рождения дочери он потерял интерес к семье и, не стесняясь, завёл роман на стороне. Ольга пережила первое крушение своих надежд, измену не простила и осталась одна с ребенком. Потом встретила другого. Он был ученый, биолог, и полностью разделял ее взгляды на брак. Рассказывал, как у него дома жили рыбки, самец и самка. Когда самка заболела и умерла, самец выбросился из аквариума на стол. Даже рыбки верны, которых человек считает примитивными созданиями, – говорил он. А мы-то, существа, наделенные высшим разумом и чувствами! Снова поверила. Вышла замуж. Примеров верности из животного мира хватило на пять лет. Лаборантка носила слишком короткие юбки и любила рассказывать о своих победах подругам. Оля прекратила второй брак, решив, что с нее хватит. Но время, как известно, лечит, а человек, особенно женщина не может жить без надежды. Появился мужчина. Талант, обаяние, красивые ухаживания. Говорил, что нагулялся, что хочет стабильности и тепла. Поверила снова в «единственную» и «навсегда». Вышла замуж.

Ольга держала в длинных пальцах наполовину сгоревшую сигарету, готовую осыпаться серым снегом.

– Дай пепельницу плиз, за тобой, – попросила она.

Я подставила под серый снег медную тарелочку.

– С третьим мужем и приехали в Израиль, – вернулась Ольга в себя из девочки Оли, словно стрясла ее вместе с пеплом. – В страну, где хорошо знают, что такое «вечность». У него здесь сразу появились проекты, он довольно известный архитектор. У меня работы сначала не было, кроме мелких заказов, но жили…. А потом… Творческие люди не могут без вдохновения, у них начинается творческий запор. Они легко совмещают слово «единственная» и частую смену муз. А муза, знаешь, не приносит вдохновения, если с ней не спать. Ая – сильная и сама справлюсь. Вот так…. Потом встретила Мишу…

– С Мишей по-другому?

Ольга посмотрела на меня светло-карими глазами, установила на постаменте загорелого локтя золотую чашку, качнула вздохом цветы платья.

– Мы только год вместе, – проговорила она. – Зарабатываю я. Если что-то узнаю, все закончится. Он это знает. А идти ему некуда. Бывшая жена с ребёнком не от него и новым мужем, больше у него никого здесь. Жесткие рамки – единственное условие для мужской верности. Инь-янь только в клетке держится. Вот какой вывод я сделала из опыта всей моей жизни. Только один… А ты?

– Я?

– Ну да. Каждая из нас делает какие-то выводы. Так ведь?

– Да… И я, пожалуй, только один, – призналась я.

– Какой?

– Всю жизнь пыталась понять мужчин, но это как идти к горизонту. Вывод из всего своего опыта сделала вот какой: хочешь понимать мужчину, живи всю жизнь с одним. Ты выучишь его привычки и вкусы, запомнишь, что на чашку с цветком он кладет четыре ложки сахара, а на чашку со знаком зодиака – пять, что он любит котлеты с корочкой, а капусту в щах – мягкую. На одном и том же месте фильма он скажет одно и то же и забудет фамилию одного и того же актёра. Он обязательно спросит, какой из двух похожих джемперов надеть в гости, а после секса одинаково скажет: «Ты у меня самая замечательная». Почему-то именно это слово. Гулять он, конечно, будет (он же мужчина!), но тихо, ибо ценит комфорт и удобство, которые ему даёшь ты. Трещины твоих подозрений заполируются наждачной бумагой повседневности и затянутся мантрой одинаковых слов. И тебе будет казаться, что ты понимаешь мужчину. Эта видимость даст спокойствие и уверенность. Так задумано – одна женщина и один мужчина создают друг у друга иллюзию гармонии. Чем больше в твоей жизни мужчин, тем глубже пропасть непонимания и дальше горизонт. Это дьявольская игра. Не зря же во всех священных книгах настоятельно рекомендована формула один плюс один. Начинаешь бряцать женственностью перед многими – получаешь войну… Хорошо сказала?

– Хорошо! – засмеялась Ольга. – Журналист это диагноз. Но фотограф не лучше. Особенно эротический фотограф.

– Ты стала эротическим фотографом после того снимка?

– Да. Сделала серию работ, показала приятелю, он показал в журнале, взяли, заказали еще, и покатилось. Потом появились частные клиенты. Эротическая фотография особый жанр. Она подчиняется только тому, кто способен полностью отдаться ей, как в любви…. С тех пор, как я начала этим заниматься, вся моя жизнь изменилась. Появились деньги, мужчина… муж, я нашла себя. Моя жизнь обрела смысл.

– А эти портреты на стенах? Из прошлой жизни?

– Нет, я делаю и то и другое. Но в эротической фотографии для меня чистый дух искусства, который изменить не может, ибо он свят! И разве есть что-то более близкое словам «всегда» и «вечно», чем пойманный объективом миг желания, жизни…

Ольгины глаза зажглись медовым светом откуда-то из глубины. Я засмотрелась на нее. Она откровенно улыбнулась.

– Интересно, наверно, работать с разными людьми? – смутилась я. – А как это обычно происходит?

– Обычно… – пожала она плечами. – Люди приходят, садимся, разговариваем, пьем кофе, коньяк, выясняем потихоньку, как он или она или они видят себя, что хотят получить в результате. Когда возникает понимание и нужный настрой, начинаем съёмку. Иногда люди сразу знают, что хотят.

– Кто эти люди?

– Самые разные. Поначалу трудно было «держать лицо» при виде приличных мужчин и женщин, заказывающих эротическую фотосессию для себя любимых. Сейчас уже ничему не удивляюсь. Недавно был религиозный. Честно говоря, снова растерялась. Пришлось постараться увидеть в нём просто мужчину. Когда он сказал: «Я вижу себя собакой. Надень на меня ошейник», я ответила: «Какая же ты собака! Ты лев! Встань на четвереньки и открой пасть»! – засмеялась Ольга. – С ним было легко работать, религиозный подход: «не задавай вопросов, делай, не думая» – оказался плюсом для эротической съемки. Другой тут недавно, солидный такой, заявил: «Хочу быть в женском белье!». Ну, окей, желание не новое. Принёс с собой трусы и лифчик своей матушки и, краснея, влез в это во всё. Пришлось уговаривать, что парашюты пятьдесят второго размера и грация для дам за восемьдесят килограмм не красят мужчину на фотографии.

– Прикольно, – улыбнулась я.

Ольга подошла к монитору и развернула его ко мне.

– Посмотри. Вот еще один экземпляр. Чиновник, в муниципалитете работает.

На экране монитора полноватый мужчина в рыцарских доспехах, уже знакомых по бардачной комнате, с энтузиазмом и эрегированным членом, слегка прикрытым тканью, изображал возбудившегося рыцаря.

– Эрекция – это нормально на сьемках? – спросила я.

– Да, инструмент встает. Но он всегда прикрыт.

– Почему ты называешь член инструментом?

– Не хочу делать ненужных акцентов, наверно…

– А религиозный здесь у тебя?

– Конечно. Где ж ему быть… сейчас… – она подвигала мышью. – Без лица могу показать.

Ягодицы с пропущенным между ними хвостом почти не отличались от львиных. Послушный прогиб поясницы ижилистые ноги дополняли картину «раввин в саване» или «царь зверей принимает иудаизм».

– Всегда хотела большой стол, за которым собиралась бы большая семья и кованую люстру над ним… Люстра есть, хоть и не включается, но под ней вот рабочий стол Макинтоша и фотографии, фотографии, фотографии, – произнесла Ольга то ли с гордостью, то ли с жалобой, подхваченной игриво-жалостливой арабской мелодией её мобильного телефона.

– Да! – ответила она с профессиональной улыбкой. – Да, да, узкая улица, всё правильно! Дверь с угла, да. Нет, обойдите слева, на моей бронзовый лев! Не дергать! Там звонок! – объясняла он, показывая мне рукой круг, по которому я должна успеть добежать до ширмы. – Давай, они уже здесь! – продублировала она жест, окончив разговор.

Я быстро прошла в студию и расположилась за ширмой – светской дамой в кружевах, уже освоившейся в белой операционной. Подтащив под себя коробку, села ждать. Кружево пахло шафраном. Послышался отдаленный хлопок входной двери, лай собак, голоса, смех, запах мужского парфюма, вскоре появившийся в студии. Кружево старой ширмы кружило с людьми, дорисовывая их по-своему. Широкоплечий мужчина был увит муаровым плющом, а его более женственный друг весь пошел черными орхидеями. Ольга перевоплотилась в колдунью, темную от зловещих идей. Мое любопытство прильнуло к вкусному кружеву.

Крепкого и широкоплечего звали Алекс, его друга – Роман. Болтая и смеясь, мужчины разделись. Новые кружевные прожилки проросли на их лицах и телах в самых неожиданных местах. Колдунья командовала: «Ближе», «На меня!», «Алекс, убери руку!», «Попой!» «Спиной!» «Член!» «Целуйтесь!» «Так, отлично!»…

Гипюровые цветы увеличивались в пестиках и расплывались перед глазами. Видимость ухудшилась. Я переместилась чуть в сторону, случайно задев ногой ширму. Она шаркнула по полу маленькой деревянной ножкой. Сердце упало туда, где и без него уже все пульсировало…

– Что это за звук? – спросил Алекс и посмотрел прямо на меня.

– Какой?

– Вот сейчас был оттуда.

– А, это ширма сместилась, – нашлась Ольга. – Там пол кривой. Дому-то уж сколько!

Она включила музыку. Зазвучал Джордж Майкл.

– Это расслабит, – произнесла хозяйка.

– Да мы не напрягаемся, – ответил Алекс, и мужчины засмеялись.

Я отошла вглубь своего кружевного укрытия с неустойчивой психикой и ногами, чтобы успокоить колотившиеся органы. В узоре ширмы проявилось лицо – сетчатые глаза, стебель носа, лепестки-уши и растянутый в растительной ухмылке рот. Здрасьте! Я старалась снова увидеть в гипюровом лице цветок, но наглая рожа не желала убираться обратно в растительный мир. Стоит один раз разглядеть в чём-нибудь рожу, и она ни за что не захочет возвращаться в орнамент, в разводы грязи или в ветви деревьев. Все, родилась на свет новая рожа. Не сотрёшь…

– Минуту перекурите, ребят, мне нужно подготовить кое-что, – произнесла Ольга.

Встав на лестницу, она подвесила к потолку алюминиевый обруч и задрапировала его белой органзой, быстро, словно по волшебству. Голос Джорджа Майкла вторил мужскому смеху и ничего не значащим фразам, которыми перекидывались Алекс и Роман, с полуслова понимая друг друга.

– Ты помнишь его? – спросил Алекс.

– Ну конечно, – ответил Роман. – Ему бы надо туда…

– А тот? – засмеялся Алекс.

– Да не, не о чём, – помотал головой Роман.

– Ну, согласен. А потом-то? Да?

– Потом да, нарядно…

– Мне надо, чтобы вы встали сюда! – деловито сказала Ольга.

– И что это? – спросил Алекс.

– Это хупа.

– Вот это да! Супер! – они рассмеялись и, голые, стали целоваться под «хупой».

Ольга щелкала затвором камеры, выпуская в молодоженов обоймы фото патронов, потом замахала руками:

– Так стоп, стоп! У нас свадьба!

Мужчины обернулись щека к щеке как танцующая пасодобль пара. Алекс сделал шаг назад, опустился на одно колено перед возлюбленным, припал губами к его руке.

– Я тебя обожаю! – засмеялся Роман.

– И без смеха! А то жениться перестану! – строго произнес Алекс, но строгость далась ему с трудом.

Я смотрела на их муаровую любовь, удивляясь тому, что они шутят и смеются. Почему-то я не предполагала этой способности у людей этой ориентации…

– Так! Сосредоточились, ребят! – нежно сказала Ольга. – Хупа у нас понарошку, а искусство настоящее!

Их лица посерьёзнели.

Ольга смягчила свет, оставив подсветку сбоку и снизу. Световой туман мягко окутал обнаженные фигуры, складки органзы, тень Ольги, мелькающую вокруг влюбленной пары и Джорджа Майкла, шепчущего свои заклинания…

Алекс провел губами по члену «жены» и красиво поднялся. Мужественность, накаченное тело, непослушные кудри и послушное, всегда готовое возбуждение… Мужчины целовались. Я забыла, что у меня затекли ноги. Незамеченная за слоями реальности из органзы, смущённого света, шепота, кружева ширмы, я помогала себе рукой. Сердце окончательно переселилось туда, где и без него было тесно…

– Ребята! Вечную любовь я могу снимать вечно! – наконец напомнила Ольга, – но тайм из мани!

– Да, да, всё, – с хрипотцой отозвался Алекс. – Где у тебя туалет, Оль?

– Ребят, не здесь! Все понимаю, но муж дома.

– Кто дома? – серьёзно переспросил Роман.

– Муж! – громко сказала Ольга. – Давайте, заканчивайте…

Она вышла из студии, деликатно приглушив свет и прикрыв дверь.

Учащенное дыхание, шепот вперемежку с поцелуями и стонами можно было принять за возню обычной влюблённой пары, если бы не силуэты двух мужчин… Потом я услышала знакомую последовательность звуков в обратном порядке: удаляющиеся голоса и шаги, Ольгин и мужской смех, хлопок входной двери.

Джордж Майкл шептал мелодию лично мне и покачивающейся на сквозняке органзе хупы. Ей чувственней…

– Выходи, затворница, – заглянула улыбающаяся Ольга. – Ну, как тебе шоу с лентами?

– Я возбудилась, – призналась я. – А тебе как работалось?

– Я, честно говоря, забыла, что ты там. Только когда ширма сдвинулась, вспомнила. Ну, ничего, обошлось.

– Покажешь, что получилось?

– Да, сейчас на комп скину.

На экране Макинтоша сменялись кадры прожитой час назад жизни. Мужчины целуются, ласкают друг друга, не стесняясь, с любовью и откровенным желанием смотрят друг на друга. Их члены касаются, словно головы влюбленных на первом свидании, ничем не сдерживаемые, кроме легкой органзы.

– Красиво получилось, – оценила я.

– Они всё делали сами, им было в кайф. Это лучше всего для работы! – проговорила Ольга, глядя в монитор.

– Мне нравится, что члены прикрыты, но видны. Двойная эрекция заводит. Алекс – чудо! Жаль, что потерян для гетеросексуального общества.

Ольга улыбнулась своим мыслям.

– Инструмент всегда встает. Примитивная реакция. Я стараюсь это обыгрывать. Откровенно животный контекст упрощает идею. Алекс? Он, кстати, отличный гид, водит экскурсии по Иерусалиму. Ты можешь ему позвонить, я дам телефон, если хочешь.

– Хочу…

Мы досмотрели фотографии, выпили еще из кофейника и бутылки, разделённых столетиями…

Спустился усталый Миша.

– Я закончил. Ну как вы тут, девчонки, наболтались? – равнодушно спросил он.

– Соскучились по тебе, – так же равнодушно ответила Ольга.

– Я бы чего-нибудь съел, – сказал муж.

– Картошка с грибами в красной кастрюле.

– Ага, понял, – кивнул Миша и ушел.

– Ужин заслужил, – улыбнулась Ольга, проводив глазами мужа.

– А у женщин какая реакция на съемках? – продолжила я прерванную тему.

– Разная, но не такая примитивная. Все тоньше, изящней.

Ольга взглянула на меня впитавшими фотосексуальность глазами.

– Останешься с нами на ночь?

– С вами…?

– Да. Мы любим втроём. Тебе понравится. Муж хорош в постели, – сдержанно произнесла хозяйка.

– Да я с удовольствием… Но меня уже ждут мои, я обещала… мы завтра сутра должны были… ну в общем, не очень удобно сегодня… – промямлила я. – Давай в следующий раз?

– Хорошо, наш телефон у тебя есть, – ласково улыбнулась Ольга и провела большим пальцем по соску, проступившему сквозь цветок платья.

Возвращаясь в такси по рвущемуся в небо, словно эрегированному ночному Тель-Авиву, я размышляла, почему не осталась с красивой Ольгой и её мужем, который «хорош в постели». Сначала польстила себе мыслью, что природная честность не позволила проехаться на чужой сексуальности, потом призналась себе, что виной банальный эгоизм. Я предпочитаю все своё – зубную щетку, желание, тапочки, мужчину… Желание увидеть Алекса и побывать с экскурсией в Иерусалиме – было моим собственным, и с утра я набрала его номер.

«Вы едете не просто в город. Иерусалим – город живой! Город, принадлежащий всем и не принадлежащий никому. Город, визит в который для каждого вашего предка был бы величайшим праздником его земной жизни. Кем бы ни был Ваш предок, – христианином, иудеем или мусульманином. Почему Иерусалим? Почему Иерусалим должен был стать сценой Распятия, Смерти, Захоронения, Воскресения и Вознесения Христова.

Почему Иерусалим должен был стать сценой Вознесения Мухаммада на седьмое небо для получения главной Книги Ислама – Эль-Коран. Почему за тысячу лет до распятия Христова и за полторы тысячи лет до вознесения Мухаммада великий царь Давид, сняв с себя все одежды царские, ликуя и танцуя пред всем народом, вносит в этот град главный атрибут договора меж человеком и Богом – Ковчег завета. Почему Вам необходимо попасть в Иерусалим? Как для Вас он может стать тем же, чем он был для каждого Вашего предка? Обо всём этом, в абсолютном понимании ответственности пред Вами, визитером этого града и пред самим Градом Иерусалимом мы и будем говорить…» – начал экскурсию загорелый накаченный мужчина в белой одежде и широкополой шляпе, отдаленно напоминающий Алекса.

Голос, парфюм, поворот головы, волосы – его, но лицо – не его, – одухотворённое и сосредоточенное – лицо дирижера во время ответственного концерта. С таким лицом не позируют голым…

Фотообраз Алекса преследовал меня всю экскурсию. В белых складках одежды мне виделись складки органзы, декорирующей смуглый эрегированный член. Я старалась отводить глаза, но взгляд сам прилипал то к его лицу, то к паху…

«…как Иерусалим принадлежит всем религиям и всем людям, так и Иисус – сын божий, просто человек в самом истинном значении этого слова. Есть старый анекдот. Три утверждения о том, что Иисус был евреем: Он продолжил бизнес отца. Он до тридцати трех лет жил дома с родителями. Он был убежден, что его мама была девой, а его мама была уверена, что её сын – Бог. Три утверждения о том, что Иисус был русским: Он никогда не ходил в церковь, но считал себя истинно верующим. У него не было квартиры и машины, но всегда хватало денег на спиртное. Выпив в компании друзей, он любил рассуждать о смысле жизни. Три утверждения о том, что Иисус был негром: Он каждого называл братом. У него не было постоянного места жительства. Никто не брал его на работу! – Алекс подождал, пока в группе стихнет смех. – Иисус сын божий! Просто человек в самом истинном значении этого слова! Кто чувствует себя человеком, готовым к принятию не только духовной, но и обычной вкусной пищи, отведу в арабский ресторанчик и договорюсь о скидках! Всем остальным – спасибо за внимание! Наша экскурсия окончена!»

– Я готова к принятию вкусной пищи! – выступила я вперед.

– Пойдёмте, – улыбнулся Алекс знакомой улыбкой.

– Вы потрясающий гид! Не хочется с Вами расставаться! – лепила я по пути в ресторан, стараясь быть ближе, чем остальные голодные члены экскурсионной группы.

– Спасибо, – устало ответил Алекс.

– У меня было ощущение, что Вы водите не группу по городу, а друзей по своему дому, – гуще намазывала я, чтобы привлечь его внимание.

– Благодарю, мне приятно, – скромно ответил он, – но я лишь ученик своего учителя.

– Это Вы о ком? О менеджере по формообразованию древесных пород в крупной компании, принадлежащей его Отцу, из Назарета? Как в анекдоте?

Алекс внимательно посмотрел на меня из-за широкополой мягкой шляпы, словно впервые заметив.

– Я не настолько грешен…

– То есть?

– Маленький человек, который, читая Библию, плачет над своими мелкими грешками, не осознает своего главного греха – Гордыни. Так говорил мой учитель.

– Кто он, Ваш учитель?

– Великий человек! Он разгоняет тучи над местом Нагорной Проповеди, для него колокольный звон в Церкви двенадцати апостолов в Капернауме. И он заслужил это.

– Так кто же он?

– Он лучший гид по Иерусалиму из всех, какие только существуют! Это он научил не бежать мимо арабского квартала, как другие, а передвигаться по городу свободно и ощущать его самой спокойной точкой в Израиле. «Если ты войдешь в Иерусалим большим, то и выйдешь большим, а если войдешь маленьким, то выйдешь великим», «Когда ты едешь во Францию, ты едешь к французам, когда ты едешь в Италию, ты едешь к итальянцам, когда ты едешь в Израиль, – ты едешь к себе…» Его слова. Его зовут Алик.

– А мне понравилось, как Вы ведете экскурсию. С таким знанием, с такой любовью…

– Без любви вообще ничего делать не стоит. Не имеет смысла, – серьёзно произнес он.

В арабском ресторанчике он обнялся с официантом, и что-то сказал ему, дружески похлопав по спине.

– Я заказал для вас настоящую кабсу. Не пробовали?

– Нет, а что это?

– Арабское блюдо из риса и мяса, родиной которого считается Саудовская Аравия. В основном за вкус этого блюда отвечают специи. Обычно в неё кладут черный перец, гвоздику, кардамон, шафран, корицу, мускатный орех, и, конечно, мясо, подготовленное особым образом. Кроме этого, добавляют изюм, миндаль, кедровые орешки. Фактически кабса тот же плов, но Вы ощутите, насколько это не плов!

– Вкусно рассказали…

Он улыбнулся.

– Здесь его готовят, как положено.

Мы сели рядом. Он достал из сумки ноутбук. На рабочем столе открылась фотография – две мужские фигуры под хупой в тумане полупрозрачной ткани, которые я мгновенно узнала. Самый безобидный снимок из всех.

Я осторожно заглянула.

– Красивое фото. Это ваш друг?

Алекс настороженно глянул на меня.

– Любовь всегда видно и это необыкновенно красиво! Самое красивое, что есть на свете! – с чувством произнесла я.

Он посмотрел с любопытством.

– Вы думаете?

– Не думаю, вижу.

– Да, это так, – кивнул Алекс.

– Я могу задать вам сложный вопрос, Алекс?

– Сложный? Хм, – хмыкнул он. – Ну, задайте…

– Как ваша не совсем традиционная ориентация сочетается с религией, к которой вы так близки?

Он покачал серьёзной головой.

– Это не сложный вопрос для меня. Я верю в бога, но не в религию. Этот город и эту страну создали люди, которые верили в то, что ОН в них верит.

Свет бога в душе, религия – тьма! Лучшая молитва – «Спасибо, господи!» – так говорил мой учитель. А по поводу нетрадиционности чего бы то ни было – не суди о другом ни хорошо, ни плохо. Будешь тридцать секунд о нем говорить и тридцать раз ошибешься. Это тоже его слова. Счастье это гармония с собой и миром…

За день до отлёта я бегала по городу в мыслях о сувенирах, которые надо купить и дождях, которые ждут дома. Вокруг было яркое солнце, синее небо, белые холсты камней, живые краски неопознанных цветов и растений, прильнувших к своим капельницам, чьи синие змеи грелись в горячем песке. Тель-авивская улица благодарила небо за рай на земле, а я – за то, что уже совсем скоро разберусь со злокачественной литературной опухолью…

– О! Приветствую! – знакомый голос заставил поднять голову.

Белый балахон, чалма, темные очки, сумка через плечо, небритая улыбка – Алекс!

– Ой! Здрасьте! – обрадовалась я.

– Какими судьбами?

– Гуляю по магазинам. Завтра домой. А Вы?

– Я по делам. Гуляю я на работе, – засмеялся он. – Здесь недалеко, в Яффе, живет одна хорошая фотографиня, русская, как ни странно.

– Почему как ни странно?

Алекс улыбнулся.

– Ну, потому что каждая нация сильна чем-то одним. Немцы – техникой, евреи – творчеством, русские – душевными терзаниями. А фотография это творчество, во-первых, техника, во-вторых, и только в третьих – терзания. Так ведь?

– Да, – согласилась я. – А как ваш друг?

– Друг? Откуда вы зна… а, нуда… – он почесал лоб под чалмой загорелым пальцем. – Да нормально. Все хорошо. У нас с ним полный инь-янь! – он заулыбался, протянув руку для прощания. – Мне пора. Если вашим знакомым нужна экскурсия по святым местам, звоните в любое время дня и ночи! Да, и если нужен хороший фотограф, тоже обращайтесь, познакомлю! Рад был увидеться!

– Я тоже. И привет инь-яню!

– Спасибо! Обязательно передам! – засмеялся он так, как смеются только очень счастливые люди…

Вечером я позвонила Ольге, чтобы поблагодарить и попрощаться. Телефон взял Миша.

– Она в студии, работает с клиентом, не может подойти. Что ей передать?

– Нет, ничего, я позвоню в другой раз. Или напишу.

– Конечно, пожалуйста, – любезно ответил голос.

– Миша, а Вы нашли свой инь-янь?

– Что, простите?

– Вы нашли гармонию с собой и миром?

– Я ничего не терял, – хмыкнул голос. – Всего хорошего!

Таблетки от сердца

На месте её любимого чая прорыт туннель. Ей приходится тянуться рукой в самый его конец, за последней пачкой.

«Всем нужно то же, что и мне! Как же это раздражает! – возмущённо бубнит она. – Вот же, рядом, чёрный, зелёный, белый, хоть полосатый! Так нет! Всем подавай мой чай! И почему продавцы именно в этом, ближайшем к дому супермаркете, никогда не шевелятся? Кончается товар – значит, надо быстренько принести еще! Пожилой человек не должен испытывать неудобства!»

Она кладет добытую пачку в корзину и размышляет сама с собой: «Надо будет ко дню рождения сделать запас, а то, как всегда – когда надо, тогда и не будет! Приедет сын с невесткой, внучка. Как же без любимого чая! Это ведь не простой день рождения, шестьдесят пять…»

От неловкого движения заломило под лопаткой, а от возмущения заболело сердце. Сердце все чаще беспокоит её. То оно вдруг колотится, сотрясая всё тело, то останавливается, словно что-то вспомнив, и она судорожно ищет пульс, то мучает противная тянущая боль. В её сумочке всегда есть таблетки от сердца, но сейчас она выскочила за чаем и сумочку не взяла…

Она оглядывается в поисках места, где бы можно было присесть. Увидев подставку, на которую встают, чтобы достать верхние полки, идёт к ней, осторожно опускается, ослабив на шее жёлтую косынку.

Напротив нее, колени в колени сидит запыхавшаяся пожилая женщина в жёлтом платке на шее. Она не сразу понимает, что это она сама и есть, и что смотрит в зеркало, которыми отделаны колонны магазина для зрительного расширения торгового пространства. Странно, но раньше она не находила себя в этих зеркалах. Точнее, не искала. С некоторых пор она перестала дружить со своим отражением. Дома зеркало только в ванной, маленькое, в размер лица. Были раньше во весь рост, в шкафу, но она заменила их темными стеклами. Не хочется верить, что эта почти старуха и есть она….

Сейчас ей некуда деться от своего отражения. Выбившиеся седые волосы, сутулые плечи, глаза без макияжа, морщины возле губ, отёкшие колени, стоптанные туфли. Ужас… Надо покраситься. И к косметичке записаться. И купить новые туфли. Тем более день рождения… Нельзя себя так запускать!

Боль под лопаткой стихает, сердцебиение нормализуется, вроде обошлось.

«Ну чего, бабка? Купила чай? Чуть не кончилась. Молодец. Вставай, иди домой, заваривай!» – с деланой бодростью говорит она себе и через силу улыбается зеркалу. Но не встаёт, а продолжает сидеть, глядя на отражённые полки с продуктами и покупателей с тележками. Мир «потустороннего» зеркального супермаркета как настоящий, лишь немного темнее. От времени или от однообразия того, что в нем отражается.

В затемнённом мире растерянно блуждает высокий мужчина в пальто. Лет сорока пяти, слегка вьющиеся волосы, длинная чёлка, разложенная прямым пробором, серьга в ухе. Не местный. У них так не одеваются и так не стригутся. Он вертит в руках коробку, читает. Наклонившись, ставит в тележку. Чёлка падает на лоб. Плавным движением правой руки он убирает её со лба, и волосы вновь послушно ложатся на свои места.

Этот жест… и этот поворот головы… и глаза…

Рон! Рон! Рон! Рон! – выталкивает сердце его имя. Не может быть… Прошло тридцать лет… Но это он! Рон… Хорошо, что она сидит. Чувство самосохранения захлёбывается волной других, давно забытых чувств.

Рон – её бывший ученик. Он готовился поступать в Медицинскую Академию, она занималась с ним химией. У его родителей необычная история знакомства. Отец – армянин, советский дипломат, работал в Лиссабоне, а мать – португалка, зашла в посольство. Рон сам рассказывал. Ему было шестнадцать. Он сразу показался ей особенным. Взгляд такой взрослый и такой мужской. Так не смотрят мальчики в шестнадцать лет. А она была беременна своим сыном, которому сейчас уже тридцать. Как это всё было давно… А такие помнятся подробности… Даже этот жест, как он рукой убирает со лба чёлку… И чувства, оказывается, никуда не деваются, и время не лечит…

Она боится оторвать взгляд от зеркала и не увидеть ЕГО в реальности, словно он существует только в зеркальном мире. Но он чувствует взгляд и поворачивает голову сам.

Запыхавшаяся пожилая дама в желтом платке вокруг шеи странно смотрит на него, сидя на подставке, с которой достают товар с верхних полок.

«Пациентка бывшая, наверно», – думает он. Он привык, что люди в разных странах вдруг начинают его пристально рассматривать, узнавать. Через его руки прошло столько людей. Нет, здесь, кажется, другое. Ей, возможно, нехорошо.

Он оставляет тележку и быстрым шагом подходит к женщине.

– Мадам, с вами все в порядке? Я врач. – Он садится возле неё на корточки.

Она не может ответить. Смотрит на него, чувствуя себя пустой банкой, в которой нет ничего, кроме огромного сердца, колотящего в тонкие стенки.

– Вы меня слышите? – он берёт ее за руку и его серые глаза вспыхивают узнаванием. – Каролина? Это ты…?

Она молча кивает.

В его голове всплывают воспоминания. Замороженные, но прекрасно сохранённые… Ему было почти шестнадцать. Он учился в школе и готовился в медицинский, и родители наняли учительницу для дополнительных занятий по химии. Она приходила к ним домой два раза в неделю днём, когда он был дома один. Она говорила по-английски с акцентом. Отец сказал, что это славянский акцент. После месяца занятий она больше говорила на другие темы, чем химия. Однажды она попросила стакан воды, и когда он принёс воду, увидел, что она трогает сама себя. Он окаменел. Она спросила, видел ли он когда-нибудь такое, он сказал, что нет, тогда она предложила подойти и потрогать. Когда он подошел и дотронулся, то кончил в штаны. А она поняла, достала у него мокрого и взяла в рот. Потом завалила на пол и села на него. Она текла сильно, была мокрая, потом поднялась, села ему на лицо, и заставила лизать. И это был его первый сексуальный опыт. Потом, в другие дни, занимались только этим. Ему было все интересно – раздвигал, смотрел, щупал, гладил, нюхал. Она была беременна от мужа, на пятом месяце. Они занимались так почти до родов. В последнем месяце она давала делать куни, а потом анал, и любила, когда он заходил глубоко и кончал. Говорила, что у него большой член и если делать это обычно, то можно задеть маленького. На последнем месяце она любила только минет и анал. Он даже не мог себе такое представить с ней! Ей ведь было тридцать четыре, а ему почти шестнадцать. Потом он уехал в Лондон учиться. Жизнь пошла другая. Чернокожие девочки, много групповухи и много медицины. Секс и медицину он обожает всю жизнь. Предпочитает женскую доминацию. Скорей всего, первый сексуальный опыт послужил формированию такого предпочтения. А секс с беременной был последний раз с беременной женой. Дочке уже шестнадцать…

– Да, Рон, это я… Я так сильно изменилась?

– Наверно, как и я, – смущается он, не зная, о чем говорить с седой дамой в нелепом жёлтом платке, обмотанным вокруг морщинистой шеи, почти старухой, в которую превратилась его бывшая учительница.

– Как ты здесь оказался? Я тебя никогда раньше не видела.

– Я здесь по работе. Завтра улетаю, – сухо отвечает он, и вежливо добавляет подробности: – Надо было посмотреть пациента. А ты?

– Я здесь живу. Совсем рядом.

– Мм, – кивает он.

– У нас очень хороший город, – зачем-то говорит она.

– Я не успел оценить достопримечательности. Наверно, хороший, если ты здесь живёшь, – пожимает плечами Рон.

– Много ездишь?

– Чаще летаю.

– Ты поступил в Медицинскую Академию?

– Да. – Он поднимается, помогает подняться ей, поддерживая под локоть, как обычно помогают пожилым людям. Она ищет рукой его ладонь, и он дает ей руку.

Украдкой она смотрится в зеркало, приглаживает волосы и прикрывает платком шею. Она пытается задержать его руку в своей, но он деликатно высвобождает пальцы.

Ей так много хочется сказать ему. Какая неловкая ситуация…

– А ты какой врач? – спрашивает она совсем не то, что хотела.

– Нейрохирург.

– Много оперируешь?

– Много, – переминается он.

– Устаёшь, наверно? – она чуть не плачет от банальности их разговора. Через тридцать лет.

– Больше устаю от новых магазинов, – чуть улыбается он. – Никогда не знаешь, где что и найдёшь ли привычные продукты. А оперировать – это моя работа. Устаю, конечно, но и удовлетворение есть.

Он пытается заполнить словами неловкую пустоту между ними. Она благодарно подхватывает тему:

– А я, знаешь, тоже сделала операцию нейрохирургическую пять лет назад в Израиле. Дорого, но не жалею. Результаты хорошие. И очень мне профессор понравился. Шимон Рохкинд. Абсолютный фанат своего дела! Очень приятно было с ним общаться. Ты, может, знаешь его?

– Врач должен быть таким, – сдержанно отвечает Рон. – Я слышал о нём, но лично не знаком.

– А где ты живешь, Рон? – она ласкает языком его имя.

– В Иерусалиме.

– Ну да, а тот в Тель-Авиве. Вот и не встречались.

Разговор снова высыхает.

– Как родители? Живы? – вспоминает она.

– Мама жива, слава богу. Отца уже нет.

– Мама тоже в Израиле?

– Нет, мама в Лиссабоне. Она не хочет никуда переезжать. Болеет. Но за ней уход двадцать четыре часа в сутки, и мы навещаем. Я и дочка.

– У тебя дочка есть? А жена?

– Развелись. Она уехала в Штаты. Но мы остались друзьями. Я, когда бываю там, встречаемся, общаемся. Нормально. А ты как? И кстати, кто у тебя родился? – вспоминает Рон, смутившись.

– Мальчик, – тоже смущается Каролина. – Ему уже тридцать. Он женат, у меня внучка чудесная. Они в Швейцарии живут. А я вот сюда переехала, в Словакию. У меня же бабушка отсюда. Здесь дом, в котором я выросла. А с мужем развелись. Почти сразу после того, как…. как… как сын родился, – находится она.

– У тебя тоже компот из генов? – улыбается Рон. – У меня ведь отец армянин, а мама из Португалии. Отец был дипломатом, а мама в посольство пришла. Они там и познакомились.

– Я помню эту историю, – тепло говорит она. – Ты часто бываешь у нас?

– Нет. Часто в России. Был в Питере недавно, так номер самый дорогой, мерседес с водителем, ужин в Астории с девочками и чаевых пятьдесят тысяч евро. Это помимо оплаты операции и всех остальных расходов. Пока есть русские олигархи, можно жить! – смеётся Рон с теми же ямочками на щеках, что были в шестнадцать лет, но словно повзрослевшими…

Она теряется от этих ямочек окончательно, словно они, живые свидетели того, что у них было, смеются и над ней. Но, берет себя в руки.

– Это что же, Рон, получается, дешевле оплатить хирургу перелёт и проживание, чем больному прилететь в клинику? – спрашивает она.

– Послеоперационный период очень важен. Перевозить больного опасно, а так он может оставаться в клинике сколько угодно, – объясняет врач.

– Наверно, ты очень хороший нейрохирург, – она дотрагивается до его плеча и слегка гладит нежную ткань пальто.

– Хороший, да. Без ложной скромности. Обычно врачи могут удалить до семидесяти процентов опухоли, я достиг восьмидесяти пяти, девяноста. Поэтому меня приглашают много стран, – привычно говорит он.

– Я горжусь тобой, Рон.

– Спасибо.

– Так ты один живешь, если бывшая жена в Штатах? – робко спрашивает она.

– Один.

– Я тоже одна.

Он молчит. На его лице появляется нетерпение.

– А в Иерусалиме ты в клинике работаешь?

– Да.

– Выбор у тебя, наверно! И медсестры и пациентки! Всех перетрахал? – предпринимает она отчаянную попытку подобраться к настроению тридцатилетней давности.

– Мои пациентки не для секса, – спокойно отвечает он, словно разговаривая с безнадежной больной. – Медсестры в ночную смену, минет или секс стоя в кабинете. Но иногда такая смена, что лучше подрочить.

Она вдруг понимает, как нелепо она выглядит, как отвратительно возбуждение старухи. Но она уже не может контролировать себя. Совсем как тогда… Ей хочется с ним… хотя бы говорить об этом.

– А я хочу тебя спросить как врача, – волнуясь, начинает она. – Если у женщины нет мужчины, нет полноценного секса. Но она регулярно мастурбирует. Скажем, каждый день. Это может повлиять на ее здоровье? Что ей грозит?

– Не грозит почти ничего, – отвечает врач. – Только эти самооргазмы должны быть полными, потому что порой у женщин бывают неполные оргазмы, и вот это может провоцировать воспаление, вплоть до кисты на яичниках.

– Что значит полные оргазмы? – краснеет она.

– У женщин часто бывает оргазм неполным, они не придают этому значения. Это результат скованности мышечной системы таза и яичники не освобождаются полностью. Вероятность вреда здоровью очень небольшая.

– Как узнать, полный оргазм или неполный?

– Обычно после неполного можно почувствовать незначительную боль ниже живота десять – пятнадцать минут.

Она медленно проводит пальцем по своим губам, вспомнив, что это эротично. Но сразу опускает руку стесняясь себя.

– Онанизма не надо стесняться, – ободряюще говорит Рон. – Это часть физиологии человека, а физиологию я учил в Королевской Медицинской Академии. Вероятность заболеть очень маленькая. Кстати, у мужчин тоже иногда бывает неполный оргазм. У меня был пару раз.

– Пару раз за все время? Серьёзная статистика! – иронизирует она, хватаясь за юмор как за опору, ибо чувствует, что у нее больше нет той силы, которую дает уверенность в своей женской привлекательности. А без нее она слабая и совсем не нравится ему. Нужно уходить от опасных тем. Возбуждение старухи смешно и жалко, а жалость ей меньше всего хотелось бы вызвать в Роне.

– А почему ты живешь в Иерусалиме? Он далеко от моря. А как же поплавать после работы? – возвращается она к нейтральной теме.

– Мне и в джакузи неплохо.

– Разве сравнится булькающее корыто с морем?

– Я не люблю море.

– А что ты любишь?

– Снег, – неожиданно отвечает он.

– Снег? В Иерусалиме есть снег?

– Нет. Снег рядом, в Австрии. Два часа лёта. Это не проблема.

– А почему все-таки Израиль?

– После Португалии отец работал представителем ООН в Израиле. Я служил в Израильской армии. И после Академии мне сразу предложили хорошее место. Я люблю эту страну. Я не еврей, но это страна, которая дала мне всё!

Он говорит так, словно его снимает Израильское телевиденье. А ей так хочется услышать своего Рона…

– Ты счастлив, Рон? – тихо спрашивает она.

– Пожалуй, да. Иногда жалею, что пошёл в медицину.

– Почему?

– Знаешь, что это такое – во время операции получить прямую линию на мониторе, а больному двадцать лет! – с болью говорит врач.

– Но если ты сделал всё, что было возможно? Ты же не бог. Не бери на себя не своё! Слышал сто раз, наверно, но это же так.

– Слышал. Знаю. Но сердце всё равно болит.

– У меня вот тоже стало болеть сердце, – хватается она за грудь и новую тему. – Таблетки даже ношу с собой. А сегодня не взяла. Выскочила из дому за чаем на пять минут…

– Сердце надо беречь… – произносит Рон.

– Рон, – она снова дотрагивается до его плеча, – я хочу тебя…пригласить в гости. Это совсем рядом. У меня красивый дом и я одна… Угощу тебя чаем…

Он молча отводит взгляд, куда-то в расширенное зазеркальное пространство.

– Между прочим, у меня лучший сад в городе! – она гладит его рукав, спускаясь к ладони. – Я же химик. Уже не преподаю, а знания пригодились! Мой сад – местная достопримечательность! Ко мне даже туристов водят! Представляешь, у меня есть тот сорт розы, которая росла у тебя в комнате в Лиссабоне. Помнишь?

– Нет, не помню. Это было так давно, – отвечает он пространству.

– Пойдём? Я тебе покажу! – она сжимает его пальцы.

– Я бы с удовольствием, Каролина, – вежливо произносит он. – Но не смогу, к сожалению. Правда, не смогу. Мне еще нужно к пациенту. Он сложный. И ночью самолет. Не обижайся. Было очень приятно тебя увидеть… – он целует ей руку которой она, наконец, добралась до его пальцев. Потом, помедлив, целует в щёку и, неловко поклонившись, с облегчением уходит.

Она отворачивается, чтобы справиться с новым приступом сердцебиения и слезами. С зеркальной колонны на неё смотрит готовая зарыдать старуха с глубокими морщинами возле рта, в обмотанном вокруг шеи жёлтом платке. Глупо плакать над собой и над временем, которое не вернёшь. Она делает глубокий вдох, на выдохе закрывает глаза. Это помогает. Сама виновата. Надо брать с собой таблетки от сердца, даже если идёшь за чаем.

Высокий мужчина в пальто удаляется от неё быстрым шагом вглубь зеркального мира…

Угол зрения

Две синевы делят проем окна на две половины. Внизу – пугливая гладь озера Лаго-Маджоре, наверху – вечно пьяное итальянское небо. Их разделяет пояс из черепичных крыш дальнего берега озера. Половины равны, если смотреть от середины будущей спальни. Если от проема двери – видны лишь небо и берег, вышитый бисером крыш. Если же упереться локтями в подоконник, озеро прячется в крону старой оливы, посверкивая сквозь листья. Олива растет точно напротив окна будущей спальни, и была здесь, когда еще не было дома.

Жора проделывает этот фокус снова и снова – смотрит в окно от середины комнаты, от двери, и от подоконника. Ему нравится как меняются картины в бетонной раме в зависимости от угла зрения. Секрет этого фокуса в размере комнаты. Она огромная. В Болгарии у них в таком классе были уроки русского. Болтали, что «русачка» спала с директором, поэтому под русский отдали самый большой класс. Школьная сплетня повзрослела вместе с Жорой, а из всей учебной программы ему пригодился только русский. Даже математика не так. На стройке своя математика. Десять лет он занимается строительством, ремонтом и отделкой, и восемь из них в России. Чего он только не перевидал за это время. Но спальня размером с класс, пожалуй, впервые. В Италии он тоже в первый раз. Городок на границе со Швейцарией. Традиционная архитектура средневековья. Места чудесные – озера, горы, воздух, красивые виллы. Эта вилла на самом берегу озера Лаго-Маджоре. Дом новый и отделка идет практически с нуля. Хозяева торопят. Через три месяца хотят заехать. Супружеская пара. Русские. Здесь вообще много русских. Жора видел хозяев один раз еще в Москве. Нормальные вроде ребята. Контролировать работу приезжает управляющий. Работы много, а времени мало. Бригада у него интернациональная: два болгарина – Тодор и Андон, белорус Руслан и хохол Гена. В Москве у него еще таджики были на «подай-принеси». В Италию он взял только необходимых людей. «Подай – принеси» сами делают или нанимают местных. Здесь полно всякого сброда в поисках работы.

Ребята работают всю неделю, кроме субботы и воскресенья. По местным законам в выходные нельзя работать. Здесь с этим строго. Увидят – будут проблемы. Жоре приходится чем-то занимать бригаду в выходные, следить, чтобы не напивались в хлам и вели себя прилично в чужой стране. Обычное развлечение – ближайшая пивная. Он тоже не против посидеть, но старается не пить, экономит деньги. Он любит рассматривать картины в бетонной раме окна будущей спальни. Они всегда разные, в зависимости от угла зрения и времени суток. На рассвете нежное солнце потягивает коктейль искрящегося озера, сонно перебирая бисер крыш на дальнем берегу. В полдень пьяное синевой небо дышит теплым воздухом в пугливую гладь воды, и та волнуется от малейшего дуновения. На закате картина стыдливо подрумянивается, а ночью рассыпается огнями невидимого берега и неба в шепоте старой оливы.

Жора закрывает глаза и ловит носом нагретый дневной воздух. К аромату счастья и тоски примешивается запах пиццы и эхо голосов снизу.

Он спускается в зал, где ребята рубят на куски огромный сырно-помидорный круг.

– Так! Это что такое! До обеда еще час! – строго говорит Жора.

– Жор, ладно, не ругайся, мы пока горяченькая! Итальяшки принесли, угостили. Тебе самый большой кусок, начальник! – подхалимничает Гена.

– Через два месяца хозяин приедет! – привирает Жора для дела. – Времени и так в обрез! Минус выходные!

– Жор, мы вместо обеда! Отработаем! Остынет же… Давай с нами!

– Вместо? Ну ладно, – разрешает Жора. – Где мой большой кусок? Правда вкусно пахнет.

Ему выкладывают сегмент золотистой пиццы на серый картон. Аромат горячего сыра, печеного теста, томатов, ветчины и специй выбивает слюну. Жора с удовольствием откусывает, отводит голову, натягивая сырные струны.

– Суббота завтра, – вспоминает Тодор. – Что делать будем?

– Гулять пойдем, – решает Жора, обрывая сырные нити. – Ато кроме соседней пивнушки не видали тут ничего. Что будете девчонкам врать про Италию? Только от меня ни на шаг! И объем на сегодня должен быть сделан!

Ребята жуют, кивают. Заляпанные краской комбинезоны, пустая картонка в жирных пятнах, соусный подтек поверх побелки на волосатой Гениной руке, разбросанные инструменты. Картина…

А за стеной – искрящееся озеро и огромное синее небо. Но отсюда ничего этого не видно. «Как все зависит от угла зрения», – думает Жора, со вкусом пережевывая хрустящую корочку пиццы.

Сытый сквер лениво пережевывает субботу с ее собаками, детьми и семейным досугом. Жора выгуливает бригаду по длинной дороге вокруг пивной. Ребята скучают, разглядывают молодых мамаш. На теннисном корте играют мужчина и женщина. Похожие друг на друга, загорелые, темноволосые, в белых шортах. На мужчине – свободные шорты, на женщине – в обтяжку.

– Классная у нее жопа! Повезло мужику, – по-болгарски говорит Андон.

– Че ты сказал? – переспрашивает Гена, а Тодор и Жора разглядывают женщину.

Жора отводит взгляд. Да, неплохая задница. Но у его жены лучше. Она тренер по аэробике и младше его на десять лет.

Острая тоска по жене и сыну прокалывает сердце.

Андон не успевает перевести с болгарского. Мужик в белых шортах оборачивается.

– Да, я тоже так думаю, – отвечает он по-болгарски, а его подруга смеется.

– Ой, простите, как неудобно, мы были уверены, что вы не понимаете, – оправдывается за ребят Жора.

– Да все нормально, – отвечает болгарин. – Мне даже приятно.

– В знак того, что вы не обиделись, пойдемте с нами пивка выпьем, мы угощаем! – выступает Андон от имени бригады, довольной еще и тем, что бесцельная прогулка закончена.

Ребята с севера Болгарии. Стоян и Василка. Оформили разрешение на работу в Италии и живут здесь. Он работает водителем, она в магазине.

– У вас на юге еще что-то растет, этим можно жить, а у нас после перестройки совсем хоть вешайся, – говорят они.

О Болгарии даже не вспоминают. Здесь такое же солнце, ребенок родился, все хорошо, они довольны.

– Вы не обижайтесь на нашего гандона, он вечно чего-нибудь ляпнет! – вспоминает Руслан.

– Сам ты гандон! – надувается Андон. – И мое имя, между прочим, означает «неоценённый»! А Василка – значит «королева». У меня девушка была Василка, я поэтому знаю!

– Неоценимый, – поправляет Жора, и все смеются.

– А у меня правда классная жопа? – насмешливо щурится Василка, слизывая пивную пену.

Договариваются встречаться по выходным. Но в следующие выходные ребята не смогли, в следующие – ребенок заболел, в следующие – им надо встречать кого-то, в следующие уже не договаривались.

Через три месяца Жора стоит у окна готовой спальни. Чтобы увидеть свою картину, ему приходится расшторить и раскрыть окно. Он упирается локтями в подоконник и высовывается из окна, словно окрепший птенец из гнезда. Картина теряет раму, но обретает дымчатую гору вдали с терракотовой штопкой крыш и иглой вышки сотовой связи.

Жора набирает жене. Она недоступна.

Приезжают хозяева. На празднование окончания работ приглашают местных друзей – три русские супружеские пары, архитектора, управляющего и Жору. Выпивают, говорят тосты, по традиции пускают во дворе небольшой салют, прыгают в бассейн.

Потом все собираются в зале у камина. Пьют и разговаривают.

Жору спрашивают о Ванге. Правда ли то, что о ней говорят, знаком ли с ней, бывал ли у нее. Что еще спросить у болгарина.

– Нет, сам не бывал, соседи мои были, – рассказывает Жора. – У них была ужасная история, и они даже ходили в муниципалитет, чтобы им разрешили без очереди. К ней ведь запись была на три месяца вперед.

– И что это за история? – спрашивает одна из жен.

– Там семья была: муж, жена и две дочки. Вроде муж застал жену с другим или еще что, короче, развелись, но он приезжал к детям. И вот однажды приехал, взял детей и уехал с ними. И все. Пропал. Звонили его родителям, но его нигде не было, он к ним не приезжал. Стали искать, спрашивать, нашли туфельку старшей дочери на берегу озера. Там рядом озеро огромное, двенадцать километров в диаметре.

– Больше, чем наше Лаго-Маджоре? – зачем-то уточняет жена.

– Побольше, думаю. Там берега не видно, – вспоминает Жора. – В общем, стали водолазы искать, не нашли. Ну и пошли к Ванге. Она сказала точно, в каком месте искать, полезли туда и вытащили всех. Он на машине с детьми прямо в озеро…

– Ой… А я в бассейне только что плавала! – в ужасе говорит жена.

– Дорогая, в этом бассейне нет болгарских утопленников! – успокаивает ее муж и добавляет, смеясь: – Не знаю, что делать с ее впечатлительностью!

Внимание с Жоры переключается. Он чувствует, что ему нехорошо. То ли не пил давно, то ли не ел нормальной еды, все копил, чтобы денег собрать. Он уходит в свою комнатку в техническом этаже, где уже стоит собранная сумка. Назавтра билеты на самолет, домой, в Москву, к жене и сыну.

Окошко его комнаты выходит на ворота и старую оливу, корявыми корнями вцепившуюся в землю. Стоя у окна, Жора снимает рубашку и видит, как в ворота въезжает машина и из нее выходят Стоян и Василка. Первая его реакция – радость, вторая – удивление. Зачем они приехали, и кто их звал? Ответ напрашивается сам: не позвали бы, не приехали. Возвращаться в зал неудобно. Жора роется в собранной сумке в поисках аптечки, глотает пригоршню таблеток от всего: от поноса, от живота, от головы. Ждет пять минут, прислушиваясь к себе. Вроде ничего. Выходит во двор. Темно. В кроне старой оливы шепчутся, посверкивая, озеро и небо. Олива снизу обросла толстыми ветвями и стоит точно напротив окон зала и спальни.

Вспомнив свои мальчишеские навыки лазанья по деревьям, Жора, не так шустро, как в детстве, но устраивается довольно удобно на толстой ветке, оборвав несколько сочных прохладных листьев для обзора. Листья не долетают до земли, застряв в кроне, а Жора застревает взглядом в окнах зала.

Сквозь дымку штор видно как в тумане, или этот туман в его голове… Он видит, как гости пьют и перемещаются, как Стоян делает минет хозяину, а хозяйка стоит рядом с бокалом в руке. Как Василку раздевают и пускают по кругу, а русские жены смеются и обсуждают это. Как болгарская пара занимается сексом на ковре возле камина перед гостями. Василка в позе наездницы, отблески огня играют с ее телом. Жора вспоминает, что Василка означает «королева» и только сейчас понимает ее насмешливый взгляд и вопрос, правда ли у нее классная жопа…

Потом хозяин рассчитывается с болгарами на крыльце, и они уезжают. Хозяин поднимается в спальню, в одежде падает на кровать и засыпает. Кровать стоит в центре комнаты, откуда, если смотреть в окно, озеро и небо поровну делят мир бисером крыш дальнего берега Лаго-Маджоре.

Хозяйка еще с гостями, они пьют и вяло двигаются в тумане штор, но Жора уже не смотрит. Он плачет в листьях старой оливы, думая о жене и сыне, которых не видел полгода. У них с женой отличный секс, она инструктор по аэробике и младше его на десять лет, но дело не в этом. У них любовь. И он очень соскучился. Телефон и скайп лишь усиливают тоску.

Ну ничего, уже завтра…

Из аэропорта он летит домой. В кармане заработанная сумма, которой хватит на двухкомнатную квартиру в Москве. Не в центре, но все-таки. В первую ночь, не в силах насытиться родным телом, он не слышит недовольной тишины. Во вторую слышит.

«Что-то не так?» «С чего ты взял?» «Чувствую». «Все хорошо, тебя просто слишком долго не было».

В третью ночь она говорит: «Не трогай меня так, мне неприятно». «Я всегда тебя так трогал, ты никогда не говорила». «А сейчас говорю». «Ты с кем меня сравниваешь?» «Ни с кем! С чего ты взял?» «Чувствую». «Что-то ты слишком много стал чувствовать, как с Италии вернулся».

На следующий день Жора следит за женой, обнявшись с толстым московским тополем. Шершавая кора врезается в ладони, ветви высоко, не залезть, но это и не нужно. Они идут, взявшись за руки, и они смеются – его жена и парень моложе ее лет на пять.

Жора возвращается домой собрать вещи. «А где деньги, которые я привез из Италии?» – спрашивает он, глядя в пустой ящик. «Я взяла. Мне были нужны деньги». «Как? На что? Почему ты не спросила меня?» «Ты бы не разрешил». «Почему ты так решила?» «Потому что я дала их в долг. Их вернут с процентами. А ты людям не доверяешь, и ты бы не дал мне это сделать».

Он уходит, хлопнув дверью.

Слава богу, много работы. Большой заказ – особняк на Рублевке, срочно. Хозяин не появляется, распоряжается его поверенный – пацан в галстуке. Под проливным дождем Жора вынужден заставлять бригаду красить и гнать работы в минимальные сроки вообще без выходных.

«Это тебе не Италия…» – бубнит по-болгарски Андон, и Жора, вздрагивая от родной речи, почему-то вспоминают русачку, которая, скорей всего, спала с директором.

– Не будет краска держаться! Я же не бог, чтобы дождь остановить! И люди под дождем должны работать! – кричит Жора пацану в галстуке.

– Мне насрать! Хозяин сказал сделать, значит делай! – орет в ответ тот.

– Слушай, я прораб, а не раб! Не смей так разговаривать! – Жора сжимает кулаки.

Пацан осекается.

– Ладно, извини. С меня тоже требуют.

В заляпанное окно бытовки виден мокрый от дождя особняк, похожий на замок людоеда – в автоматические ворота подают людей, с башенок сбрасывают кости. Традиционная архитектура русского средневековья.

Жора прижимается к стене бытовки, чтобы изменить угол зрения, но картина в окне не меняется. Не меняется она даже если сесть в дальний угол. Серый замок с башенками для сброса костей никуда не девается…

«Я хочу увидеть сына», – звонит он жене через три месяца, не в силах больше убивать в себе тоску. Он слышал, что она сошлась с молодым и беременна от него. «Ты его больше не увидишь! Ты оставил нас без денег, без всего!» – кричит жена. «А где мои итальянские деньги?» «Это твой взнос в будущее ребенка!» – кидает трубку жена.

Жоре хочется плакать. Но приехал управляющий, и он идет показывать работу.

Через год жена звонит сама: «Почему ты не звонишь, ты что, не соскучился по сыну?» «Что-то поменялась?» – с надеждой спрашивает Жора. «Это не телефонный разговор». «Хорошо, я приеду».

Он приезжает. Она с трехмесячным ребенком на руках. Она отдала молодому деньги, он открыл на них несколько тату-салонов и исчез, она даже не знает, где он сейчас, а жить не на что.

Сын обвивает руками его шею.

– Пап, я так ждал тебя…

– Хорошо, – говорит Жора, – все, что нужно ребенку, я куплю.

У жены по-прежнему классная попа, но его это не волнует.

Она одевает детей гулять.

– Я хочу с папой, – робко просит его мальчик.

– Идите с мамой, я сейчас к вам подойду, – сдается Жора.

Он стоит у окна и смотрит на молодую женщину с коляской, которую он когда-то любил, и мальчика, похожего на него. Если отойти вглубь комнаты, в окне остается лишь кусок серого московского неба и пустые строчки проводов. Женщина с коляской и ребенок исчезают при этом угле зрения. Эффект возникает потому, что квартира на десятом этаже, а вовсе не потому, что комната большая.

Жора стоит, прижавшись к стене в страхе, что ребенок может исчезнуть навсегда. Страх заставляет его вернуться к окну.

Во дворе чужая ему женщина качает коляску, а мальчик ищет его глазами.

Жора машет ему, шепча по-болгарски…

Маринка

Синие бока стюардессы огибали тележку с напитками как отмороженные щёки. Щёки же, напротив, были рыхлыми и белыми, словно полупопия работающих в помещении женщин.

– Яблочный, апельсиновый, томатный, – монотонно перечисляла стюардесса, даже не пытаясь растянуть эти щёки в улыбке.

– Томатный! – заказал сосед, и, когда тележка откатилась, оскорблённо покачал головой: – Раньше Аэрофлот не позволял себе брать вот таких. Все девчонки были как на подбор!

До этого мы с этим соседом обсудили расположение наших сумок в багажном отсеке, задержку вылета на двадцать минут, которая не должна сказаться на времени прилёта, потомучто «они обычно нагоняют время», познакомились, и стали почти родственниками, приговорёнными «чувствовать локоть друг друга» ещё как минимум три часа, если «они нагонят время». Его зовут Артём, и он вызывал желание составить второе впечатление.

– Откуда вы знаете? Летаете часто? – спросила я.

– Да нет, не сказал бы.

– Значит, вам везло, попадались сплошь модели!

– Нет, – засмеялся он. – Я точно знаю. У меня сестра десять лет отлетала стюардессой. Знаю, какой был строгий отбор и какие требования. Она и ушла потому, что стали брать всех подряд. Раньше это была элита так сказать, а сейчас всякий сброд. Вон, видели? – он кивнул в сторону уехавшей стюардессы с тележкой, – ей за прилавком стоять, а не летать. А это изначально конфликтная ситуация в коллективе.

– Согласна.

– Да это же очевидно, – вздохнул сосед и поёрзал в кресле.

Он не выглядел перелётным болтуном, которому только покажи пристегнутые уши, и приступ словоохотливости не остановить. Умный взгляд, продуманная щетина, красивый нос. С такой внешностью наблюдают и помалкивают. Но ему явно хотелось продолжить разговор. Да и мне тоже. Впрочем, что ещё делать от разноса напитков до судьбоносного выбора между курицей с макаронами и говядиной с гречкой.

– Работать здесь это ведь так тяжело, мне кажется, – сказала я. – Постоянно в тесном, замкнутом пространстве. Не говоря уже о том, что люди разные бывают и ситуации.

– Не знаю, сестре нравилось. Она очень хотела летать, такой конкурс прошла! Работала сначала на внутренних рейсах, потом на международных, потом даже на вип-рейсы ее ставили! – с гордостью сказал сосед.

– Что значит вип-рейсы?

– Это когда летит кто-то важный. Он может один быть в самолёте, или небольшая группа. На такие рейсы ставят лучших из лучших!

– А вам приходилось летать с сестрой?

– Ой, с ней невозможно! – заулыбался он. – Еду она не ест, говорит, что лучше не знать, как её готовят, ошибки все замечает, возмущается! Принципиальная она у меня…

– Красивая? Вы, наверно, похожи?

– Нет, я на маму похож, а она на отца больше. У нас отец армянин, а мама русская. Мы из Армении сами. Она, да, красивая. А у меня фото есть. Сейчас… – Артём полистал и протянул мне смартфон. – Вот она, сестричка моя.

На фото – милая темноволосая стюардесса стоит возле кресла единственного в самолёте пассажира в белом одеянии религиозного служителя. Он пожилой, седой, но лицо загорелое и глаза светятся. Девушка держит его ладонь обеими руками, сверху и снизу. Её глаза закрыты и лицо такое, словно она молится, прикоснувшись к святыне.

– Это она перевозила Папу Римского Иоанна Павла Второго, – прокомментировал Артём. – Он сказал девчонкам – вы все можете подойти ко мне, сфотографироваться и поцеловать мне руку. Все сказали – вот ещё, будем мы старому пердуну руку целовать, а сестра сказала – а я поцелую… Она поцеловала, и держала его руку. В этот момент фото сделано. Папа этот через два года умер, а фото осталось.

– Интересный снимок… – сказала я, засмотревшись на просветлённую девушку, держащую как святыню ладонь старца. – От него как будто свет идёт…

– Да, отец его у себя на столе держит, проходит каждый раз мимо, говорит – храни её там, на небесах…

– О господи! – испугалась я. – Она жива?

– Ну как сказать, жива… – нахмурился Артём. – У нас мама умерла, когда сестре было шестнадцать. Рак. Сестру как подменили, она такое стала вытворять! Однажды с подружкой решили умереть, наглотались каких-то таблеток, сели в автобус, который у нас в городе по самому длинному маршруту ходил и поехали. Думали заснуть в дороге и не проснуться. Несколько кругов промотали, но то ли доза неправильная, то ли организмы молодые – их, косых, сняли в автобусном парке и отправили домой.

– А с чего вдруг решили умереть?

– Любовь несчастная у сестры была, а подруга с парнем поругалась. И плюс мама. Ну и решили: давай умрём? Давай! Я был дома один, отец в больнице лежал с язвой после смерти мамы, потом парень пришёл этой дуры подруги. Мы намешали им банку воды с марганцовкой, сказали – пейте при нас, чтобы мы видели. Они – нам надо в туалет. Ну ладно. Закрылись. И тишина. Хорошо, пошли проверить, и хорошо, что у нас между туалетом и ванной перегородка не до потолка, зазор есть. Глянули туда, и парень как закричит – твою мать! А они там обе в кровавой ванне плавают. Оказывается, разломили бритву пополам, раньше, помните, такие были, залезли в ванну и полоснули друг друга по венам. Вытащили, отправили в больницу. Зашивали их без наркоза. Врач сказал – чтобы хоть боль запомнили, дуры! Сестра орала так! Потом вроде успокоилась. Отец вышел из больницы. Сестра замуж вышла. Ей девятнадцать и ему девятнадцать. Его родственники её в штыки. Он в Америку собирался уезжать. Тогда все уезжали. Она забеременела. Сказала ему. Он – ну что сука, добилась своего? Хочешь связать меня по рукам и ногам! Иди, избавляйся от ребенка, не нужен этот ребенок сейчас. И мамаша его тут же – Мариночка, я уже договорилась о консультации, врач моя знакомая, всё сделает быстренько, иди. Она должна была завтра идти на консультацию к врачу, но не пошла. И пропала. Просто пропала. Никто не знал, где она. Через три дня объявили в розыск. И два следователя как в кино – один плохой, другой хороший. Плохой сразу мне – признавайся, гад, как сестру убил и где закопал! А добрый стал выяснять, были ли у неё дневники, записные книжки, телефоны, с кем общалась и т. д. Мы целый ворох её бумаг принесли ему, отдали. Он сел, стал все пересматривать, смотрит и откладывает, бумажку в одну кучку, бумажку в другую. Из маленькой кучки стал звонить. Вышел на жену полевого командира. Где муж? – Уехал три дня назад. Он – ага, три дня назад.

А он один уехал? – Нет, с девушкой. – Такая и вот такая? – Да. Ну так и выяснили, что она на войну уехала. Война тогда шла за Карабах. Она, значит, никому ничего не говоря, собралась и на границу. Тогда приехать в Карабах было легче лёгкого. Приезжаешь, тебе сразу форму, автомат и вперёд. Всех брали, пушечное мясо нужно было. Уехать с войны было невозможно. Только в виде посылки. Везли оттуда пачками. У нас в районе, в моём, где я вырос, где в школу ходил, каждый день по несколько похорон. Знакомых много. С этим в казаки-разбойники играл, этого просто знал, с тем в одной школе учился. Привозят родителям цинковый гроб и бумажку: «спасибо за сына, погиб, выполняя долг». И сопровождающий с гробом, военный. Вот уж работа – не позавидуешь. Он должен родителям передать героя. Как их не разрывали родственники, не знаю… Мы все это видели каждый день, а она туда поехала!

– Так она же беременная! Не видели они там что ли? – возмутилась я.

– Да кто там будет смотреть! Отец тогда побежал, раздобыл справку, что Маринка беременна и поехал в министерство обороны. Зашёл, там люди, туда-сюда бегают, кто с бумагами, кто с чем, к кому обращаться, не понятно. Постоял, поозирался, подошёл к тому у кого звёздочек больше на погонах. Спросил – как мне дочь свою найти? От него отмахнулись – да какая дочь, не до тебя, отец. А рядом группа военных – вонючие, костром, потом, на сапогах глина. Вдруг один из них к отцу обращается – как зовут дочку? – Марина. – Такая, такая? – Да. – Знаю я твою дочку, у нас она. Я из этой части, за провизией приехал, завтра утром назад. Отец на колени упал перед ним – она беременна, ради всего святого, выгоните её оттуда! – Как беременна!? – крикнул военный. А она ничего не сказала! – Конечно, не сказала, она же сбежала из дома! Погибать поехала! – Не волнуйся, отец, – военный сказал, – иди домой, встречай дочь, как приеду, я её в три секунды выкину! Ну, Маринка, и правда, вернулась на следующий день. Ни царапины! Вот так, ничего её не взяло, ни таблетки, ни бритва, ни война… Через пять месяцев родила мальчика. Муж пришёл. Муж все-таки. Она как увидела его, только чуть головой повела, сказала – пшёл вон!

Артём отпил кровавого томатного сока и вздохнул.

– Ну, потом, муж её стал ходить, прощения просить, даже жить приехал к нам. У нас квартира большая была, комнат много. Вроде чего-то помогать пытался… Однажды Маринка на кухне разоралась – я больше видеть его не могу! Скажи отцу, пусть выгоняет его из квартиры, не нужен он мне! А он в это время за дверью стоял. Вошёл. Она – ты все слышал? Вот и проваливай! Такая вот она, сестричка моя… А жили так… Союз развалился, в квартирах света нет, газа нет, тепла нет. На улице теплей, чем дома. Отец на работе сварил печь, поставили дома, трубу сунули в вытяжку, так и грелись. Тогда многие так делали. Но печку топить же надо. Так у нас рядом с домом был ботанический сад. И как стемнеет, народ туда – за дровами. Все деревья попилили, все лавочки, от лавочек железные остовы остались. Ловили, конечно, штрафовали. Но всё равно ходили. А что делать? Все уезжали тогда из Армении – кто в Россию, кто в Америку… Я в Москву уехал, потом Маринка ко мне приехала, замуж вышла второй раз.

– Так он с сыном больше не виделся? Отец в смысле.

– Нет. Но сейчас уже видятся, общаются. Парню двадцать уже. Копия отца. Просто копия. И безвольный такой же…

– А второй муж какой? Повезло Маринке на нормального мужика?

– Я бы не сказал. Внешне – брутальный, лысый, во всех горячих точках побывал, ножи метает, здоровый лось, высокий. А зарабатывает тридцать пять тысяч и даже не парится, а двадцать пять они за квартиру отдают. На что живут – не знаю. Покупка ботинок – событие в семье! У Маринки у самой три заштопанные кофты и джинсы – вся одежда. Так она ботинки купит сыну, этот обижается, из дома уходит. Приходит вечером с тремя сумками одежды. Себе. Типа – ему купили, почему мне не купили! Такой вот он. Она носится сейчас с дочкой, и с подработками какими-то. Вот сделает гражданство российское сейчас, с работой легче будет… Скучает она, конечно, по полётам, но что делать, надо выживать. Я как могу, помогаю. У меня все боле менее в Москве сложилось, жаловаться грех…

Артём допил сок и забил в лунку стаканчик с кровавыми подтеками по пластиковым стенкам.

Синие бока и белые щёки стюардессы подкатили тележку и необходимость выбора между курицей с макаронами и говядиной с гречкой.

– Курица! – заказал, словно обозвал стюардессу сосед и по-родственному подмигнул мне.

Наша клиника

Медицинская клиника. Дорогая чистота. Регистратура. Белый халатик. Юная грудь. Крестик со стразами. Глаза-пуговицы.

– Ваш врач сегодня с четырнадцати тридцати.

– Как? А мне сказали, с часу!

– Кто вам сказал?

– Не знаю, кто-то в телефоне!

Улыбка. Платный вариант «вас много – я одна».

– Ваш врач сегодня с четырнадцати тридцати. Вы можете подождать.

– Ну я вам звонила! Спрашивала у вас, когда принимает врач! Кто-то же мне ответил!

– Я не знаю, с кем вы разговаривали. Ваш врач сегодня с четырнадцати тридцати. Вы можете подождать в холле, если хотите.

Песню замкнуло. Улыбка. Ногти на клавиатуре. Белый халатик. Юная грудь. Крестик со стразами. Глаза-пуговицы. Разговаривать бессмысленно.

Полтора часа до 14. 30! Ни туда, ни сюда…

В холле – здоровые коричневые диваны. «Здоровые» в смысле «большие», а не в смысле «обследованные и вылеченные». Попа вязнет в поролоновых джунглях. Рядом мужчина. Бородка, свитер, джинсы, любопытные носки, туфли. Правая нога меняется местами с левой. Следующие пять минут – она сверху. Пальцы теребят рекламный проспект «Наша клиника». С его сгиба кособоко улыбаются люди в белых халатах. Мужчина накладывает проспект на бедро, как горчичник. Тоже ждет…

Пальма в углу «по стойке смирно» прижимает дырявые лапы к волосатому стволу – из уважения к заведению или из страха – растопыришься – сошлют на склад, а там – полив старым чаем и стена с уродом семейства узколистых из журнала «Наш сад». Не дай бог!

Дверь кабинета с надписью: «Уролог. Кандидат медицинских наук Дьячков Ф.Ф.» выпускает невысокого лысого мужчину и слова: «уреплазма, не тяжелое, но неприятное, таблеточки, обязательно, да, да, пожалуйста, всего хорошего». Слова сказаны, видимо, Дьячковым Ф.Ф., но его самого не видно. К кабинету семенит пожилой обладатель живота в шерстяном жилете. Бодро стучит, приоткрывает, спрашивает: «Можно?», исчезает за дверью.

Сосед по диванным джунглям смотрит на часы.

– Вы не в двадцать шестой кабинет, случайно? – интересуюсь я больше от скуки.

– Я? А, нет. Я жду. Жену.

– Что-то серьезное?

– С чего вы взяли?

– Ну не знаю. С женой в клинику…

– Аа… нет, это у нее проблемы… некоторые… Я только в качестве водителя, телохранителя, – снисходительно улыбается он.

– Какой вы молодец! Редкий муж как говорится!

Он обращает ко мне бородку и хитрый взгляд:

– You are so beautiful, do you need a bodyguard?

Минуту я перевожу неожиданный текст. Без словаря.

– А вы потянете два тела?

– Не глупа! – качает он бородкой.

– А вы с чего взяли?

– Так показалось. Вы со мной осторожней общайтесь, мадам. Влюбиться можете. Я предупредил! – произносит он, слегка откашлявшись.

Вот везёт мне всегда на придурков там, откуда уйти нельзя! А впрочем, надо же как-то убить время до 14.30. Сочетание в моём соседе бородки, любознательных носков и желания выступать обещает убийство времени быстрое и безболезненное.

– Сядьте пониже! – хамлю я для разминки.

– Зачем?

– Угорите!

– А, это шутка юмора у вас такая? Я понял! Решили сразу блеснуть интеллектом! А зачем? Не надо! Я вам почему-то верю и без этого.

– Напрасно.

– Резковаты! – ставит диагноз сосед. – Почему? Я же не хочу вас укусить!

– Вам и не удастся. Я в каске. А обиженность – плохой компас.

– Я никогда не обижаюсь. Опять умничаете? Будьте проще, мадам! Куплю, полюблю, и полетим! – ухмыляется он собственной, видимо, шутке. – Хотите – не хотите?

– Не хочу.

– Зря! Хотеть надо обязательно! Потому как фригидность может развиться!

– Не переживайте.

– А почему вы краситесь в пошлый блондинистый цвет? Красьтесь в черный! Будете брУнетка с голубыми глазами! Вам это больше подойдет!

Его ноги меняются местами. Теперь левая сверху. Левому носку хуже видно меня, зато лучше дверь углового кабинета с надписью, не читаемой с нашего поролонового острова. Интересно, какая у этого типа жена? Наверняка худенькая застенчивая брУнетка. Спит в байковой сорочке до пят и утирает слезу, гася ночник…

– Не надо обижаться! – включает беседу сосед. – Я говорю, что думаю. Все хотят много и сразу. Вы тоже?

– Я люблю безразмерное. А вы, простите, на что намекаете? Вы ведь жену ждёте!

– Ни на что я не намекаю! Вы вообще не в моём вкусе, извините, если честно. Мне интересен ваш интеллект, если конечно он есть!

– Нету!

– Взяли и сбили с мысли! Вот грубовата ты!

– Не «ты», а «вы! – поправляю я, словно учитель Нестор Петрович из кинофильма «Большая перемена».

– Да ладно те выпендриваться! – крутит бородкой сосед.

Я смотрю на часы. Убито всего двадцать минут.

Дверь кабинета с надписью «Уролог. Кандидат медицинских наук Дьячков Ф.Ф» снова открывается со словами: «таблеточки, уреплазма, обязательно, да, да, пожалуйста, не тяжелое, но неприятное, всего доброго». Обладатель живота в шерстяном жилете плетётся через холл в коридор, откуда ему на смену движется мужчина моложе и толще, в жилете с карманами и красным лицом. Со стуком и вопросом «Можно?» он скрывается внутри кабинета.

– Ты что замолчала? Живость ума кончилась? – жмёт на педаль сосед.

– Ага. Кончила и ушла.

– Слушай, я вижу, ты слегка задвинута на сексе. Это хорошо или плохо?

– А ты как думаешь? Хорошо это или плохо?

Ухватив интересную тему за два конца, мы разворачиваемся друг к другу вполоборота, прошуршав попами дуэт на здоровом коричневом диване. Пальма в углу расправляет дырявые уши.

– Думаю, отклонение в ту или иную сторону грозит отсутствием морали! Или для тебя мораль не в цене? – горячо произносит мужчина.

– Что такое мораль? Объясни мне!

– Мораль это традиционные устои воспитания и веры!

– Это длинный, тупиковый и безрезультатный разговор. Ты готов его вести? – разогреваюсь я.

– Для кого как! А ты считаешь себя умней и продвинутей всех на планете? Это тоже не Зэрр Гуд! Мне лично все ясно! Все равно всё сводится к одной формуле – да или нет. Все остальное словоблудие и блядство чистой воды!

Рекламный проспект «Наша клиника» падает с соседского бедра на диван. Мужчина резким движением сует его в щель между сиденьем и спинкой.

– Нет, не считаю, – парирую я. – Но есть темы, у которых нет ни конца, ни ответа, типа смысла жизни. И эта такая же. Разве нет?

– Нет, конечно! Просто есть белое, но наши ученые и политологи доказывают нам, что это не совсем белое, скорее черное, или не очень белое!

– Это схоластика. Возьми обычный пример: муж, жена, верность. Он всю жизнь верен и дрочит на бухгалтершу или соседку, представляя их в самых развратных позах, чтобы не взорваться, но верен. Расставь акценты морали в этом самом банальном примере.

– Мужик должен быть мужиком! – повышает голос сосед, пугая пальму. – Должен не дрочить, а… делать! – находит слово сосед. – Конечно, мужчины разные есть, и прыщавые и гандоны, но я говорю о настоящих! И, кстати, что положено мужчине, женщине – нет! Мужчина изначально полигамен! Просто все извращено!

– А ты давно женат?

– Да, давно! И причем на одной! – хвастается он.

– И ээ… делаешь её одну с неослабевающим удовольствием все восемьдесят лет?

– Нет, конечно! – потрясывает он бородкой. – У меня с бабами все в порядке! Причем от двадцати четырех лет и без денежных стимуляций!

– Где мораль?

– По-разному! Иногда во рту! – ухмыляется собеседник.

– И? Стоило затевать беседу о морали с осуждающим лицом! Кончай девочкам в рот и радуйся!

– Но это не должна знать жена! При таком раскладе семья только укрепляется! Это личная жизнь мужчины! А если её убрать, появляется то, что мы хорошо знаем!

– А жене ничего нельзя, да?

– Жене – нельзя! Это придумали во времена нигилизма. Декаданс, и прочее. Яркий представитель Колотай из русских. Но если женщина хочет семьи, этого не должно быть! Разводись и ебись на здоровье! А то мы хотим и семью и ебаться. Так не бывает!

– Коллонтай – фамилия этот тетеньки. А то, что ты проповедуешь, называется мужским шовинизмом. Старо и скучно. Женский клиторальный оргазм ничем не отличается от мужского по ощущениям, а есть еще у женщины вагинальный и анальный. При этом тебе можно, ей нет! Логично!

– Мой прадедушка, врач профессор сказал мне, когда мне было семь лет: «Разрушение государства Россия началось с эмансипации женщин»! Но тогда я не знал, что это. В России сейчас должно жить миллиард человек, а живет десятая часть! Вот тебе шовинизм, госпожа феминистка!

– Ну, так и сиди в своей семье! – вскипаю я. – И держись за свою ячейку! Люби жену, расти детей, а не бегай по девкам. С себя-то не хочется начать? А то ты в рот кончаешь девушкам, а жена должна о России думать, молиться на прадедушку.

– Я по девкам не бегаю! – пафосно возражает сосед.

– Я дружу с женщинами, и получаю кайф от этого! Не учи меня жить, дорогая феминистка! Всех устраивает! Да, мне можно, а тебе нельзя!!! Ты мужнина жена! Его лицо!!! – почти кричит мужчина и рывком меняет местами ноги.

Правый носок с интересом наверстывает упущенные впечатления.

– Дремучесть наше всё. Прадедушке привет… – вяло продолжаю я.

– Ты продукт эмансипированного общества, как и все женщины вокруг! Но кто сказал, что это правильно! Европа вымирает! Россия на грани! Оглянись! И почему это так тебе не нравится? Ведь ты мама в первую очередь! А прадедушка давно умер.

– Эмансипация здесь не при чем! Логика нарушена! Ты как депутаты наши, которые борются с воровством. Сам не воруй! Верно?

– Ты плохо читала Научный коммунизм. Опять ты все в одну кучу! При чем здесь депутаты? Это разные понятия! Воровство это низко. А воровство – потому что мы живем в обществе клептоманов, и их власть сегодня, всё просто.

– Куча одна! Говоришь о морали – сам не дружи в рот с женщинами! Ты за честность? Сам не воруй! Ты за спорт? Сам вставай с дивана, иди в зал! И так далее. Логика элементарная! Неужели не доступно?

Мужчина ёрзает в поролоновых джунглях в поисках аргументов. Находит.

– В Турции, например, сегодня калым за жену с четырьмя классами образования – сто тысяч, с десятью классами – десять тысяч, а с высшим образованием – бесплатно! Это ты не хочешь понять!

– Ценится неграмотность или молодость? И Россия еще тянет на Гондурас, но никак не на Турцию!

– Возраст одинаков, за неграмотную дают больше денег! – втолковывает сосед. – Думаешь Турки дураки? Мы все в России максималисты! Но это детский максимализм!

– Это же от бессилия. Образованная еще думать начнет, не дай бог!

– Ну, наконец-то! – выдыхает мужчина. – Дошло!

– Так думать начнет, читать, сравнивать мужа, ей станет тесно быть беременной на кухне. Измена неизбежна. Это дорога в эту сторону. Опять логика подкачала?

– Однако в Турции семьдесят пять миллионов при территории с гулькин нос. Вот и считай, что лучше!

– Это традиция, не более.

– Права! А ты легко обучаема и не глупа! – он смотрит на меня с удивлением, как на думающую пальму. – Конечно, традиции! Так, вся культура происходит от традиций! Почему в Европе при красном светофоре все стоят, а у нас…

Его речь прекращает грустная блондинка в приоткрывшейся двери углового кабинета.

– Игорь! Доктор хочет с тобой поговорить! Подойди, пожалуйста! – зовет она.

– Со мной?! – привстает с дивана сосед. – Это еще зачем?!

– Подойди, пожалуйста! – терпеливо повторяет женщина.

Мужчина неохотно поднимается, оставив в диване яму, прожитую его попой и проходит в кабинет, на ходу оправляя джемпер.

Блондинка, посторонившись, пропускает его, улыбается кому-то вглубь кабинета, и выходит в холл. Она оглядывает пространство и садится на второй здоровый диван, противоположный от промятого ее мужем.

Сапоги на «низком», юбка, трикотажная кофточка, честно докладывающая о форме лифчика и количестве складок на боках, затертая на углах сумка, стрижка «каре» из осветленных волос. Обычная «жена». Не за что зацепиться глазу. Вот и гуляет мужик, – оправдываю я бывшего соседа, – а гулять на теоретической базе вроде не так стыдно…

Блондинка вдруг встает и пересаживается ко мне, точно в мужнину яму, вынимая из щели между сиденьем и спинкой переходящий рекламный проспект «Наша клиника». Люди в белых халатах улыбаются новой пациентке. Она пахнет сладким парфюмом, каким подслащивают свою жизнь одинокие пенсионерки. Катышки на боках кофточки митингуют против безразличия хозяйки, в чем идти с мужем к врачу! Или за…

– У вас интересный муж, – начинаю я, чтобы добить оставшиеся сорок минут и из любопытства, конечно. – Мы тут с ним схлестнулись в дискуссии!

– А вы замужем? – поворачивает испуганное лицо блондинка.

– Да.

– И у вас все хорошо?

– По-разному. Но в целом, вполне. А у вас нехорошо?

– Он вам рассказал? – еще больше пугается женщина.

– Нет, нет, что вы! У нас был политический спор.

Женщина молча рассматривает ногти, совпадающие по размеру с приветливыми лицами докторов в проспекте «Наша клиника».

– Я сама во всем виновата, – вздыхает она. – Сейчас же все везде написано. Журналы всякие, интернет, передачи, курсы… Я не считала, что мне все это нужно.

– Что вам нужно? Советы из серии «как взбодрить мужа» – «смените прическу, купите кружевную ночнушку, сделайте неожиданный минет, испеките торт в форме полового органа»?

Блондинка болезненно улыбается.

– Не знаю… – помолчав, говорит она.

– А вы заведите себе…увлечение!

Она резко оборачивается, округлив наспех накрашенные глаза, словно я узнала ее самую огромную тайну.

– Займитесь танцами, рисованием, вышиванием, не знаю чем, что вам нравится! – выруливаю я.

– Да… Доктор тоже сказал. Я устаю на работе. Ничего уже не хочется.

Из двери кандидата медицинских наук уролога Дьячкова Ф.Ф. одновременно выходят – мужчина в жилете с карманами и побледневшим лицом и слова: «таблеточки обязательно, да, да, пожалуйста, не тяжелое, ничего страшного, запишитесь в регистратуре, всего хорошего»

В холле появляется худой мужчина в темных брюках и полосатой рубашке.

– Сюда кто-нибудь есть? – сконфуженно спрашивает он, кивая на кабинет уролога.

Мы с блондинкой дружно мотаем головами.

Мужчина робко стучит, и после «да, пожалуйста» – исчезает за дверью.

– Во поток у доктора! – комментирую я.

– Да… – отрешенно произносит женщина и открывает проспект «Наша клиника», делая вид, что внимательно читает обращение радостного директора к больным всех стран.

Я смотрю на часы. Полтора часа почти убито. Пятнадцать минут – уже ерунда.

В проеме угловой двери возникает мужчина в белом халате с живыми глазами и располагающим лицом.

– Людмила! Зайдите, пожалуйста! – приятным голосом приглашает он женщину.

Оставшись в холле одна не считая ушастой пальмы, я берусь за проспект «Наша клиника». Амфитеатр из улыбающихся людей в белых халатах на обложке так и зовет к ним заглянуть. «В нашем медицинском центре уделяется большое внимание организации работы регистратуры. Сотрудники регистратуры проходят специальное обучение, ориентированы на максимально эффективное решение любой возникающей проблемы и вежливое отношение к клиенту» – читаю я. Давно не читала ничего более циничного! Глаз выцепляет подзаголовок «Урология» и текст: «урология – раздел медицины, изучающий вопросы анатомии, физиологии, диагностики и лечения заболеваний мочевыделительной системы человека и мужских половых органов. В нашем центре консультации уролога проводятся высококлассными специалистами в удобное для пациента время».

Ну, совсем писать не о чем, кроме цитат из энциклопедии! – убиваю я сочинителей рекламного проспекта и еще пять минут времени.

Из углового кабинета молча выходит супружеская пара Игорь и Людмила. Первым – мужчина, за ним его жена. Он, не обернувшись, проходит через холл, она успевает виновато улыбнуться на прощание.

Уролог Дьячков Ф.Ф. выпускает сконфуженного худого пациента в мягкой упаковке уже выученных слов. Через пару минут он показывается сам с ключом в руке. Маленький, с русым чубом на лбу и джинсами из-под белого халата.

– Вы не ко мне? – спрашивает уролог.

– Нет…

– Жаль! – улыбается он, закрывая кабинет.

Он слегка подпрыгивает при ходьбе на мысках, словно под его пятки подложены «таблеточки» и он боится растереть их в «порошочек». В холле, наконец, появляется мой доктор, ухоженная дама неопределенного возраста, и следующие полчаса я убиваю долгожданным рассказом о своей любимой болячке.

Проходя мимо двери углового кабинета, я, наконец, прочитываю нечитаемую с дивана надпись: «Психолог. Кандидат медицинских наук Кружанский A.A.» и оборачиваюсь, чтобы попрощаться с пальмой углу. Она снова стоит «по стойке смирно», прижав дырявые лапы-уши к волосатому стволу, а я думаю, что мне тоже не помешало бы зарулить к Кружанскому A.A….

Возле ворот «нашей клиники» кандидат медицинских наук, уролог Дьячков Ф.Ф. чистит от снега свой черный внедорожник. Куцая курточка, джинсы, русый чубчик, курносый нос и сильно разбавленные водой светло-голубые глаза. Задранная рука со скребком оголяет ремень и белую футболку на талии. Совсем мальчик. Я засматриваюсь на его большую выпуклую попу, которая, кажется, должна принадлежать парню покрупней.

Он перехватывает взгляд.

– Вы и это прекрасно делаете! – говорю я, чтобы оправдать свое бесцеремонное разглядыванье.

Он довольно улыбается.

– Вы наблюдательны. Может вас куда-нибудь подвести?

– Не откажусь.

– Я вообще-то на Бабушкинской живу.

– А я на Ботаническом саду!

– О, это вообще по пути! – обрадованно говорит он. – Садитесь! Меня Федор зовут.

– Федор Федорович?

– Совершенно верно!

В здоровом водительском кресле внедорожника он выглядит как болезненный школьник в папиной машине. Чтобы ботинки доставали до педалей, кресло вплотную придвинуто к рулю. Федор Федорович напряженно смотрит в зеркало, выруливая с клинической парковки.

– Недавно за рулем? – угадываю я.

– Нет, просто машина новая. Не привык еще.

– Вы такой молодой, и уже кандидат наук! – смазываю я.

– Кандидат я тоже недавно, – произносит он, с усилием вписываясь в поворот.

– А вот интересно, почему именно урология? Как врач выбирает ту или иную специальность?

– Отец хотел, чтобы я был врачом. Я выбрал направление, в котором смогу добиться большего.

– Большего – это чего?

Он кидает на меня разбавленный недоумением круглый взгляд.

– Карьера, рост, материальное, чего? Мне тридцать три уже, времени и так немного, чтобы чего-то добиться. А у меня отец… в общем, я хочу доказать, что чего-то могу в этой жизни сам, что я не просто Федька!

– Но для этого в пластическую хирургию идут, в гинекологи, куда еще, не знаю… Мужчины ведь лечиться не любят.

– Это правда! – улыбается Федор. – Но урология – особая область медицины. Сегодня был мужик. Из нефтянки. Член такой! Я такого не видел за всю свою практику! С мою руку! – Федор отрывает от руля и трясет в воздухе ручонкой со сжатым кулачком. – И проблемка-то небольшая, так он всю клинику на уши поставил! Я начал на час раньше, чтобы его принять, записи уже не было. Таблетки ему выписал самые дорогие, а он – доктор, а дороже нет? Наши люди ведь как считают – чем дороже, тем лучше лечит!

– Вот это счастье! – впечатляюсь я. – И деньги и член! И все одному!

– У меня тоже, между прочим… – произносит Федор Федорович и осекается на полуслове.

– Что тоже?

– Так, ничего, – смущается он. – В общем, проблемы с членом это единственное, на что мужики быстро реагируют.

– А что такое хорошая карьера для уролога? Вы ведь уже в дорогой клинике работаете. Что дальше?

– Меня в институт зовут.

– Преподавать?

– Научный институт. Работать. Место там должно освободиться.

– Там же зарплаты маленькие.

– Да, зарплаты там небольшие, но дело не в этом. Финансирование сейчас туда пошло. Квартира за полгода выходит. У меня однокомнатная пока, и ту отец помог купить. А я сам хочу!

– Какой вы целеустремленный, Федор Федорович! Вот жене-то повезло! – произношу я тоном старушки, философствующей на нечищеных семечках подсолнечника.

– Я не женат.

– Развелись?

– Не был.

– Собираетесь? Девушка есть? – вживаюсь я в старушку.

– Девушки нет. И не собираюсь.

– У вас нетрадиционная ориентация? Вы уж простите меня за бестактность, но я уже не могу остановить список!

– Нормальная у меня ориентация! – пугается он.

– Ну мне остается только спросить, как доктор доктора, в чем проблема?

Федор Федорович ударяет кулачком по сигналу, выбивая «квак» для впереди едущей девушки.

– В девушках проблема! – говорит он. – «Я хочу за тебя замуж» через три дня знакомства нормально слышать? А «Федь, давай поженимся» прямо во время секса? Сама меня, главное, соблазняла, кружевное белье прекрасно видно через белый халат, и все время перед носом у меня – шасть туда, шасть обратно! Так я еще в ней, она мне: «Федь, давай жениться!». Это как вообще?

– Ну, может, вы ее так впечатлили?

– Впечатлил! – зло соглашается Федор. – Тридцать три года, не курю, не пью, квартира, машина, нормальная работа, цели в жизни есть! Они все хотят за меня замуж! Все! Не верю ни одной!

– Ну, это же нормально, что девушки стремятся к благополучию.

– Да мне-то что! Я всего добился сам, и никого везти на своей шее не собираюсь! Ну, вот чего она делает?

– Федор лупит два раза подряд по сигналу и обгоняет тупую девушку, раздраженно оглядывая ее.

– Вы совершенно правы, Федор! – выписываю я успокоительное.

Он смотрит на меня через зеркальце заднего вида глазами, бровями и переносицей, словно хирург в маске, но его взгляд от «успокоенного» далек.

– А член у меня реально классный. Женщинам нравится! – произносит он, краснея от собственной смелости.

Я решаю не изображать оскорбленную добродетель и добить время по-взрослому.

– Покажешь?

– Прям щас?

– Ну да…

Федор сбавляет скорость, расстегивает одной рукой джинсы и ловко вынимает член – крупный, красивой формы и готовый, собственно, жениться. Я чуть сжимаю его, глядя в разбавленные розовым компотом светло-голубые Федины глаза.

– Классный! Согласна…

– Поехали ко мне? – возбужденно произносит Федор. – Пожалуйста! Я тебя еще в клинике заметил. Специально задержался, ждал пока выйдешь.

– А если бы я сама не пристала?

– Но ты же пристала! Поедем? Покушаем, кино посмотрим.

– Про что кино? – улыбаюсь я его молодежному «разводу».

– Про то, как я по Европе на машине проехал, я сам снимал, – честно отвечает он. – Согласна? – он заглядывает в глаза, совсем как мальчик. Еще бы коллекцию марок предложил показать. – Пожалуйста! – повторяет он. – Мой мальчик очень хочет твою девочку!

– Уговорил, – отвечаю я игриво, изгоняя из себя старушку с ее тухлыми семечками.

Прямоугольник зеркала обрамляет глаза Федора, наполняющиеся чем-то золотистым…

В квартире в нем включается экскурсовод: «Квартира небольшая, но я один и мне пока хватает. Ремонт сам сделал, сам нашел людей, дизайнеров троих выгнал, пришлось самому. Гонят чушь какую-то! Этот стиль не позволяет то, тот это! А я, может, вот так хочу! Вот посмотри, как в комнате получилось!»

В комнате – гибрид старинного серванта и антикварного буфета в ужасе смотрится в трехсерийное зеркало шкафа-купе в рамах алюминиевых профилей. Их пытается примирить двуспальная кровать в центре, но у нее не получается. Все, что она может сделать для потомка благородных мебельных кровей – прикрыть своим телом его инкрустированные ящички и витые ножки. Поблескивающим шторам наплевать на стилистическую драму в трех действиях, их волнует лишь яркость люстры. При свете они смотрятся богаче.

Очевидно, все участники действия обошлись режиссеру в копеечку.

– Нравится? – самодовольно спрашивает Федор.

– Да, оригинально.

– Стенка испанская! Сделана по моему эскизу! Массив вишни с инкрустацией! Шкаф немецкий, бесшумные антиударные зеркала! Кровать итальянская! Шторы на заказ шили! – гордо перечисляет хозяин.

Мне кажется, благородному потомку с двойной фамилией Сервант-Буфет неловко за хозяина, шкаф гордится его немецкой практичностью, итальянская кровать смирилась, а шторам наплевать.

– А кухню посмотри! – по-хозяйски обнимает меня Федор.

Он протискивается вперед, чтобы встретить меня рассказом, но я опережаю:

– Красота! У тебя замечательный вкус!

– Правда? – улыбается он. – Здесь ящики наши, а фасады из массива африканского дуба ироко!

– А чистота какая! Полотенца, тряпочки, губочки, идеальный порядок! – нахваливаю я.

– Да, я отличная хозяйка! – соглашается довольный Федя.

– Ну, вообще! – восхищаюсь я, найдя в холодильнике даже свежую зелень. – Федя! Ты умница!

– Я вчера закупился! – хвастается «хозяйка». – У меня вообще все есть! Мне и женщина-то не нужна, если бы не секс…

Я чувствую сзади горячее дыхание его маленького тела. Он работает бедрами, изображая, как резво он собирается меня любить. Я улыбаюсь, вспомнив совет из серии «Хозяйкам на заметку: не выбрасывайте старую меховую шапку, она станет прекрасной новой подругой вашему четвероногому другу»

– Тебе смешно? – обижается Федя.

– Нет, что ты!

– Вообще-то я не очень хочу есть, – произносит он с урчанием, сверля мою грудь глазами цвета африканского дуба ироко…

Без одежды он исполняет тот же «танец бедрами» в темпе четвероногого друга, резво работая выпуклой попой, которая, кажется, должна принадлежать собачке покрупней. Через десять минут он отваливается на итальянскую кровать, не удивив и даже не прогнув ее.

– Ну как? Тебе понравилось? – напрашивается на похвалу Федя, по-супружески чмокая меня в щеку.

– А это все или только первая серия?

– Тебе мало что ли? – обижается он.

– Ну, вообще-то я люблю действие в трех актах.

– Ни фига себе запросы! Я устал вообще-то! Я и так старался! Я давно ни с кем так не старался! У меня прием сегодня был с восьми утра, ты забыла?

– Да, Федь, извини, я эгоистка! – виновато говорю я.

Он, довольный реакций, чмокает меня в то же место.

– Щас! – загадочно произносит он, перепрыгивает кровать и отодвигает бесшумное антиударное зеркало шкафа-купе, вытаскивая оттуда здоровый черный кожух. Здоровый – в смысле «большой», и в смысле «не участвующий в заболеваниях окружающих».

– Что это? – спрашиваю я.

Федя смущенно улыбается. Он извлекает из кожуха блестящий черно-белый аккордеон, ставит его себе на колени, набрасывает на плечо ремень.

– Сыграю тебе…

– Ух ты! – я сажусь удобней на подушках, слегка прикрывшись краем одеяла. В паре слушатель – музыкант кто-то должен быть одет.

Федор сосредотачивается, склонив голову с растрепанным чубом набок, и раздвигает меха. Его выпуклая попа еще увеличивается, словно раздувается вместе с мехами, и сдувается с обратным движением инструмента. Слегка путаясь, он выводит медленную хриплую мелодию.

– Отвыкли пальцы… – качает он головой в такт музыке.

Благородный Сервант-Буфет замирает, вспомнив давно забытое родное, шторы недовольны недостатком света, кровать терпеливо держит, а трехсерийный шкаф бесшумно отражает голого Федю, на раздвинутых бедрах и сплющенном половым органе которого дышит черно-белый монстр.

– В детстве учился, редко беру в руки… – оправдывается артист. – Мать хотела, чтобы я был музыкантом.

Я сожалею, что в комнате так мало зрителей. Картина достойна всего улыбающегося амфитеатра с проспекта «Наша клиника», не говоря уже о балконах.

Устав мучить пальцы, Федя отставляет инструмент к шкафу, удваивая его в зеркале, и ложится рядом.

– Тебе понравилось? – с надеждой на похвалу спрашивает он.

– Очень!

– Тебе кто-нибудь играл вот так?

– Нет! Никогда! Ты единственный!

Он улыбается и чмокает меня в уже запатентованное место. Мне становится скучно, словно мы давно женаты, и хочется уйти. Но сразу уходить неприлично, если вообще можно говорить о приличиях, лежа с голым урологом-музыкантом.

– Прикольную пару сегодня видела в твоей клинике, – говорю я, чтобы убить время до слов «ну мне пора».

– Мужик с бородкой с женой? – узнает Федя. – Я их не первый раз вижу. Баба какая-то задерганная, а муж – мой клиент! Скоро будет у меня.

– Откуда ты знаешь?

– Доктора всегда своих видят. Опыт. Заболевания, и даже предрасположенность к ним определенным образом отражаются на человеке. Внешний вид, походка, манеры, цвет кожи, цвет склер, да много всего. Любого врача спроси. А этот так и так придет. После Кружанского они все у меня! – смеется Федор. – Вот кто профи у нас! Мужиков он бегом ко мне, а теток – к эндокринологу, к гинекологу, к трихологу к физиотерапевту, узи, рентген, анализы, в общем – ко всем, по кругу! Мужики хуже разводятся, ко мне и кардиологу только хорошо идут, на остальное забивают. Но тоже до поры. Полтинник стукнет, приползут со своими простатами! Ну и я своих, конечно, к нему на консультацию в обязательном порядке! Проблемы с членом первым делом на психике отражаются.

– Серьезно?

– Конечно! Это я тебе как доктор говорю! А Анатолий Абрамыч у нас умница! И клинике кассу делает, и докторам на карман налипает! Умеет работать! – восхищается голый уролог. – Крутится, правда, на трех работах. А ему деваться некуда! Жена, семья, две любовницы, квартира в кредит! Я вот смотрю на него и чего-то жениться мне еще больше не охота! Тут как хорошо, потрахались в свое удовольствие и никто никому как говорится! А гармошку, чтобы играла, надо ж смазывать… – философски замечает голый гармонист. – Ну чего, кино посмотрим про меня в Европе? – Он садится на итальянской кровати с такой надеждой в глазах, что вместо того, чтобы ответить: «мне пора» я произношу:

– Ну, давай… А оно не трехсерийное?

– Нет! Всего минут двадцать где-то! – Он шустро спрыгивает с постели, демонстрируя выпуклую попу, берет на колени ноутбук, усаживается на подушках, включает.

Голубой монитор высветляет матовые плафоны люстры, которыми она смотрит свысока на происходящее в комнате. Испанский мутант, немецкий педант, итальянская двуспальная приживалка, советский сноб, мнящий себя музыкальным инструментом, голый хозяин квартиры с ноутбуком на коленях и Европой в глазах, очередная голая баба, расплодившиеся китайские тапки…. Боже, что приходится освещать! – читаю я люстрины мысли. Все же, наверно, надо зарулить к психологу, но точно не к Кружанскому A.A. в «Нашу клинку»…

Наблюдатель

Он берёт с подоконника бинокль, прикладывает к глазам. Забыл снять очки. Снимает очки, подстраивает линзы, приникает к прохладе окуляров, находит среди окон напротив три своих. Они расположены друг под другом, как светофор, и «зелёный» горит во всех трех. В нижнем – массажный стол вровень с подоконником. Щуплый массажист – китаец или казах, старательно месит тесто женского тела. Женщина лежит на спине с закрытыми глазами, прикрывая грудь узким полотенцем.

«Куда ж ты таким полупердончиком такие сисяхи!» – смеётся наблюдатель сам с собой, мелко стуча биноклем по стеклу.

Маленький потный массажист переходит к поглаживаниям. Тело растекается квашней. Полотенце сползает, открывая развалившиеся груди. Массажист садится сверху. Все-таки казах – уж больно ловко он седлает эту квашню. Смотреть дальше наблюдателю не интересно. Он знает, что будет. Это происходит не менее трёх раз в неделю. Массажисты меняются, похотливая бабища та же. Отвратительная. Ему нравится только прикольный момент с полотенцем.

Он передвигается в среднее окно. Оппа! А там уже трахаются! Как обычно, на подоконнике! Надо было с него начинать! – расстроено чешет он нос. Процесс в разгаре. Щека и ладони женщины плющатся на стекле, ритмично меняясь в размере. Пульсирующая тень мужчины раскачивает темноту. Женская щека замирает и сползает по стеклу. Несколько секунд видны ее тяжело дышащие плечи и темная растрёпанная голова. Мелькает обнаженный женский силуэт, и больше ничего не видно. Эх, не успел сегодня! – досадует зритель и сдвигает бинокль выше.

В верхнем окне аппетитная полураздетая дама стоит у окна. Работает сутки через трое, что ли, – размышляет он сам собой. – Что-то два дня её не было. Дама поднимает и опускает груши своих грудей, словно оценивая зрелость плодов. Пеньюар морщится подмышками. Упираясь руками в подоконник, она смотрит вниз, в улицу. Виден ее крупный нос, накрашенные глаза, плюшки грудей и плеч. Ждет кого-то, наверно, – предполагает наблюдатель. Хотелось бы ему быть на месте гостя? Пожалуй, нет…

Он отнимает глаза от окуляров, неприятно констатируя отсутствие эрекции. Рука устает держать бинокль.

Мелодия мобильного телефона оглушительна в пустой квартире. Он вздрагивает от неожиданно громкого звука и читает предупреждение на экране: «Диспетчерша».

– Юра!

– Да, Анна Ашотовна!

– Я ставлю тебе выход сегодня. Адрес – Третий проезд Марьиной Рощи…

Он записывает адрес и телефон на обратной стороне квитанции, борясь с раздражением: Анна Ашотовна, блядь! Двадцать семь лет девке, в Москве без году неделя! На «вы» к ней, пожалте! Начальница! А он кто? Он – просто мальчик Юра. Пятидесяти четырех лет. Двадцать семь и пятьдесят четыре – ровно в два раза, – подсчитывает он по привычке прикидывать в уме размеры и пропорции.

– Да, да, всё я понял! – досадливо морщась, договаривает он в трубку.

Он кидает в рот надкусанную баранку, запивает остывшим чаем, быстро собирается. Кроссовки, куртка, сумка, ключи, права, деньги.

Через час он рассказывает, что основное в кухне это фасады и начинка, не считая техники, которая может стоить, грубо говоря, от трех рублей до трех миллионов. Фасады – это внешний вид, а начинка, то есть механизмы ящиков и поворотных секций – это комфорт, удобство, напрямую влияющее на качество жизни. Важно, чтобы ничего не перекашивалось, не заклинивало, не цеплялось и не раздражало. А ящики можно сделать любыми. Все боятся ДСП, фенолов и формальдегидов, но сейчас их уже давно не применяют, поэтому современные ДСП такие рыхлые. Вот у матери он шкаф разбирал, полку из советского ДСП целый день пилил! А он мужчина не слабый…

Клиенты – пожилая супружеская пара, слушают, кивают, с важностью переспрашивают. Супруг – о ценах и надёжности, супруга – о внешнем виде и удобстве.

Он доволен. Хорошие клиенты сегодня.

По пути от клиентов он заскакивает положить денег на телефон и паркует машину у метро. В центр практичней на метро. В центре мы встречаемся в кафе. Он опаздывает.

– Извини, на работе задержался, – оправдывается он.

– Долго уламывал клиентов?

– Да я никогда никого не уламываю. Просто сразу говорю, что займу полтора часа, не меньше, и если что, спрашивайте. Моя коронная фраза: «вы, конечно, можете заказать кухню в другом месте, но все равно можете проконсультироваться у меня». На эту фразу клюют почти все и всегда! – улыбается он.

– Хороший ход. У тебя процент от сделки?

– Нет, тыща за консультацию, независимо от результата.

– А какой смысл тогда?

Он пожимает плечами.

– Ну, это как подработка. Я умею и люблю разговаривать с людьми. Я знаю предмет. Я же кем только не был! Столяром, сборщиком мебели, токарем! И потом… у меня сейчас тяжелая полоса. И с работой напряг, и одиночество зае… – он смущается несказанного слова и разряжает обстановку анекдотом: «Брежнев, Суслов и Хрущев собрались ехать в Китай. У них там другие имена, предупреждают их. – Вот вы, Леонид Ильич, будете у них не Брежнев, а Буй, товарищ Суслов – Суй, а вы, Никита Сергеевич… – А я не поеду! – говорит Хрущев».

Его лицо смеется, а глаза – нет.

– Ты в разводе? – спрашиваю я.

– Официально нет. Зачем разводить эту бодягу? У меня дети.

– А почему расстались?

– Да это как-то давно началось. У меня работа. И по выходным иногда. Я не мог её сопровождать, куда она хотела. А её то в театр позовут, то на концерт, то на рыбалку. Она всегда таким тоном мне: – Меня пригласили! – Ну, иди, говорю. Так всё постепенно и развалилось. Как у всех…

– У нее кто-то появился?

– Не знаю, – равнодушно бросает он и смотрит в сторону. – Мне всегда было непонятно, как можно так сидеть? Глаз не видно! Тесно! Какой интерес смотреть на щеку и в ухо? Странные такие…

Я смотрю туда же, куда он.

За соседним столом рядком, как голуби на подоконнике, сидит пара. Они молча клюют из своих кормушек, по-птичьи двигая головами, то синхронно, то попеременно. Молодой человек уже с молодым пузиком и юной заплешиной. Девушка маленькая и худая, с широко посаженными водянистыми глазами, похожая на русалку после операции по переделке хвоста в ноги. Ножки вышли тоненькие и кривые.

– Правда, странные, – соглашаюсь я.

– Как думаешь, кто они друг другу? – спрашивает Юра.

– Не знаю. Супруги, наверно, судя по тому, что смотреть друг на друга не могут.

Юркий официант забирает у пары опустевшие кормушки и оставляет им два меню. Молодой человек раскрывает одно и погружается в чтение. Русалка подгружается туда же, лежа на плече своего спутника. Второе меню остается нетронутым.

– Недавно поженились, – предполагает Юра. – Смотри, как льнет к плечику.

– Наверно. Чего гадать? Всё равно не узнаем.

– Точно, точно! – настаивает Юра.

Я представляю, как эти двое занимаются своим семейным сексом. Он забивает голы потным животом между ее тоненьких кривых штанг, а она молча слушает шлепки, потому что русалочий голос она отдала за ножки.

– Не хотела бы я видеть, как они трахаются, – вслух говорю я.

– А я бы посмотрел, – с ухмылкой говорит Юра. – Я вообще люблю наблюдать за людьми. В окна смотреть, думать, что за ними, кто там живет и как. Я в метро когда езжу, всегда на эскалаторе на людей смотрю. Думаю – у них у всех есть секс! У всего этого нескончаемого потока! И все они где-то работают…

– А почему первая мысль про секс? Потому что «у них есть, а у меня нет»?

– Не знаю. Почему-то.

– Он есть у тридцати процентов населения. Максимум. Роль секса в нашей жизни искусственно преувеличена. Миллионы людей живут без секса. И, кстати, нет ничего любопытного в местах работы едущих на эскалаторе людей.

– Наверно, ты права, – грустно соглашается Юра.

– Я тоже впечатляюсь эскалатором, полным народа. Но у меня другие любимые мысли. Первая – всех этих людей родили!

Юра удивленно поправляет очки в не идущей ему пластиковой оправе, словно хочет настроить сбитый фокус.

Я поясняю:

– Ну, знаешь, у каждой женщины эта тема занимает значительную часть головы – страх перед родами, всякие мысли, связанные с этим. Даже если роды позади, все равно в голове остается. А тут смотришь – люди, люди. А ведь за каждым – роды!

– Это чисто женское.

– Конечно. Еще я представляю себе гору еды, которую они сегодня съели и гору дерьма, которую выкакали утром. Куда это всё, думаю.

– Ну, уж… – смущается Юра.

Повисает пауза.

Голубкам за соседним столом приносят одинаковые десерты, и они возобновляют молчаливый клёв. Юра смотрит на них с тоской, замаскированной ироничной улыбкой.

– Может, ещё всё наладится у вас с женой? Жизнь длинная, – подбадриваю я его.

– Я уже не хочу, – отрывает он глаза от птичьей идиллии. – У меня есть знакомая женщина экстрасенс, она мне сразу сказала – ты с женой жить не будешь.

– Настоящая экстрасенс?

– Работает учительницей русского и литературы. Просто у неё дар.

– Как ты это определил? Что она ещё сказала, кроме этого?

– Много чего. Например, вот у нее BMW красная, я ей купил в подарок перчатки такие автомобильные, тоже красные, фирменные, с логотипом. И говорю – я тебе подарок везу. А она – я знаю, я вижу красный цвет и три буквы! Представляешь?

– Неплохо живут учителя русского языка.

– Мы с ней просто общаемся хорошо! – оправдывается Юра. – У неё муж какой-то крутой… – вздыхает он.

– Я как-то такую картину наблюдал. Давно. Тогда ещё по Москве ходили старые «Лиазовские» автобусы с дверями-гармошками, и входить можно было с любой площадки, а не толпится как баранам перед турникетом, как сейчас, спасибо Лужкову, чтоб его пчелы загрызли!

– сообщает Юра с отрепетированной живостью. – Ну в общем, летний, жаркий, вечерний час. Люди возвращаются с работы и из метро спешат на автобус, который терпеливо ждет, когда народ затолкается в его нутро! Народ заполняет автобус быстро и плотно. На заднюю площадку в уже плотно набитый автобус втискивается молодая женщина лет тридцати. Такая правильная гражданка аппетитной наружности: через лёгкий сарафан наружу рвутся все соответствующие комплектующие и дополнительные опции! Попа, грудь, красивые сильные ноги. И лицо очень приятное и милое! Она втискивается в автобус, и вслед за ней, в этот же автобус с разгона уплотняется гегемон, пролетарий умственного труда, который не только закончил на сегодня трудовой подвиг, но даже уже отметил окончательную победу социализма над проклятым капитализмом! И вот этот празднично подвыпивший мужик лет сорока своей хилой массой подталкивает нашу красавицу вперед и тем самым заставляет ее подняться на ступеньку. Сам остается на нижней. Двери закрываются, пролетарий откидывается на закрывшиеся двери, а наша красавица машинально откидывается на мужичка. Ну не ведал мужик, что ему в конце дня, помимо алкогольной радости выпадет еще и такое счастье как телесный контакт с милой дамой! Аппетитная попа нашей героини, обтянутая легким сарафаном, очень мягко и плотно прижимается к мужику, который в силу невысокого своего роста принимает эту приятную нагрузку где-то на уровне своей груди. Автобус трогается и начинает выруливать от остановки. И в эти несколько секунд в полной тишине угомонившегося автобуса все слышат мысли этого мужика, который в полной мере продемонстрировал правдивость поговорки: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке». На весь автобус под мягкой нагрузкой из женской попы и паров «Столичной» он изрекает: «ВО! ЕБЕТ ЖЕ КТО-ТО ТАКУЮ! Милая дама, даже не обернувшись, выдаёт ему в ответ: ДА ТАКОЙ-ЖЕ ДУРАК, КАК И ТЫ! Пассажиры автобуса, все, даже те, у кого руки были заняты сумками, зааплодировали!

Юра трёт глаза, словно уставшие от окуляров и ждёт реакции на рассказ.

– Хорошее наблюдение! – хвалю я.

– Да, – соглашается Юра. – Я раньше даже записывал, потом бросил.

– Почему?

– Да, зачем? И потом, интересные и так помню.

– Расскажи!

– Ну, вот наблюдение из жизни. Как каждый нормальный обыватель я езжу в магазины за кормом, – начинает Юра так же отрепетировано. – Но тут у меня есть одно развлекалово: помимо тележки для продуктов я беру с собой и корзинку. И использую её вместо табуретки для отдыха, когда мне надоедает кататься по рядам со снедью. И тогда я сажусь на перевернутую корзину и смотрю, наблюдаю за народом, который, как и я, волей семейных долгов заброшен десантом в эту продуктовую кладовку размером с аэродром. Просто сижу и смотрю! Интересно! И вот вижу некую пару. Похоже, семейную. Мужчинка лет сорока толкает перед собой телегу, груженную всяким полезным барахлом. Над телегой возвышается некая продуктово-хозяйственная Фудзияма! На вершине этого сооружения, шедевра инженерно-хозяйственной мысли, упаковка туалетной бумаги, как естественный приговор всему тому, что куплено и будет съедено! Спутница счастливого обладателя продуктового эшелона – аппетитно-дородная дама с привлекательной внешностью доярки с картины «Сельский полдень в колхозе «Пинзец коммунизма». Она что-то активно-агрессивно втолковывает своему мужу, который буксиром толкает перед собой продуктовую телегу. Причем женщина так увлечена своим монологом, что даже не смотрит на благодарного слушателя! А благодарный слушатель с грустными глазами ослика Иа покорно внимает ей! Но иногда в его глазах загорается неприкрытая ненависть к мировым эксплуататорам мужского труда! Так они в беседе приближаются к моему наблюдательному пункту. Я смотрю на них, и в какой-то момент мои сочувствующие глаза встречаются с обреченным взглядом продуктового бурлака! Не знаю, что двигало мной – ну какое мне, в конце концов, дело до них, но в момент пересечения наших взглядов я складываю два пальца буквой «V» и подношу их к своему горлу: дескать, ВИЛЫ, МУЖИК! И мужик благодарно и молча кивает мне в ответ, подтверждая тем самым истинную оценку моего диагноза! Представляю, какой завистью наполнилось его сердце, когда он увидел меня одиноко-вольно-свободно сидящего на корзинке!

– А может, зря ты не записываешь свои наблюдения?

– Может, и зря, – соглашается Юра. – Ну не всегда такие масштабные полотна получаются. Чаще мелочи какие-нибудь прикольные. Например, вот ты видела, наверно, накануне Дня Победы на московских улицах появляются автомобили, на стеклах и бортах которых присутствуют надписи: «Т-34»,»Спасибо деду за Победу!», «На Берлин!» и тому подобные?

– Конечно, видела. Молодцы люди!

– Ну да. Но я тут увидел надпись, которая в полной мере и достаточно креативно отразила всю ненависть к фашизму! На стеклах потрепанного джипа белыми буквами было написано: «ГИТЛЕР-ВОНЮЧКА!»

Слово «ВОНЮЧКА» получилось таким громким, что русалка за соседним столом, боязливо глянув на Юру, чаще заработала десертной ложечкой и поджала ножки.

– А недавно совсем, еду на электричке и рассматриваю в окно заборы, гаражи и прочие объекты, заботливо расписанные граффити, – продолжает Юра. – Надо сказать, талантливо на мой дилетантский взгляд, исполнено. И вот вижу жирно-красивую надпись: «Скажи наркотикам: НЕТ ДЕНЕГ!» Ну, хоть как-то борются с наркотой!

– Да, я тоже видела такие.

– Интересные наблюдения могут быть где угодно! В самых неожиданных местах! Тут нашел одно жуткое изобретение современных цифровых технологий в соцсетях! У людей появилась возможность вставлять свои фотографии куды ни попадя! То есть эта фигня и раньше была! Но сейчас она приобрела масштабы эпидемии! И вот начали многие пихать свои хлеборезки в рамочки, виньетки, размещать свои образы на обложках журналов, забывая при этом убрать цену на журнал – 57 руб. Впечатляет подобное! И, по всей видимости, прям млеют от этого! И думают, что мужик будет испытывать состояние эмоционального оргазма, когда увидит лицо женщины в окружении стрелок, листочков, узоров и прочей херни! Но, знаешь, поражаюсь себе! Раньше бы раздражало. А сейчас стал спокойным и не раздражаюсь по поводу и без повода! Мудрость или возраст? А может одно вытекает из другого? Как думаешь?

– Что-то из чего-то точно вытекает, – осторожно говорю я.

Из моей фразы вытекает и застывает пауза.

В кафе входит пара. Мужчина лет тридцати пяти – полнеющее тело в серой водолазке и джинсах, протертость на макушке уже возмужавшая. Девушка – юная, высокая, модельного вида, с длинными черными волосами и ценником на лбу: «бесценно». Под легким пальто – майка и джинсы, с удовольствием облегающие ее стройное тело. Девушка проносит себя через зал в туалет и обратно и садится вполоборота к своему спутнику. Он закрывает ее серой стеной из водолазки, возмужавшей протертости и желания, но спутница выглядывает. То глазом, то спиной, то грудью.

– Классные сиськи! – отмечает наблюдательный Юра.

– Да вообще красивая…

– А как они занимаются сексом, ты хотела бы посмотреть?

– Пожалуй, да…

Я представляю обнаженную модель, сидящую верхом на своем плешивом друге, и любующуюся собственным отражением в зеркале. Он сосредоточен на достижении оргазма, а она оттягивает мысок, красиво выгибает спину и запрокидывает голову. Черные волосы шелком скользят по ямочкам над смуглыми ягодицами…

– Интересно, почему она с ним? Он её старше, не красавец. Богатый? Трахает хорошо? – сбивает картинку Юра. – На богатого не похож.

– Да и трахает вряд ли хорошо, – поддерживаю я. – Мужчина с широкими бедрами не бывает хорош в этом смысле. Поэтому такие мужчины предпочитают женщин моложе. Меньше сравнений, и секс – это последнее, что им нужно.

– А при чем здесь широкие бедра? – не понимает Юра.

– Низкий уровень тестостерона. При высоком – бедра узкие.

– А лысина о чём говорит?

– О том, что мужчина думает много. Вот надумал красивую девушку соблазнить.

Юра смеется, но смех застывает в очередной паузе.

– Посчитайте нас! – говорим мы почти хором официанту и улыбаемся совпадению.

– Знаешь, – нерешительно начинает Юра. – Я понял одну вещь для себя. События в моей жизни, как и секс, нельзя планировать! Мало эта жизнь прислушивается к моим планам. Но я не скрываю, мне хочется с тобой ещё увидеться и пообщаться.

– А зачем, вообще говоря?

– Ну да! А зачем? Действительно! – с фальшивой весёлостью повторяет Юра. – Хочется потому что…

Я улыбаюсь.

– Ты думала, что я так и отвечу? – угадывает он. – А я скажу по-другому: просто хочу с тобой пообщаться!

Но я ничего не загадываю, живу одним днем – жизнь приучила! Ты умна и мудра. Поэтому ты ведешь себя прямолинейно-провокационно! Мне это нравится! Но однозначно ничего сказать не могу. Может, количество всяких сексуальных моментов вокруг меня произвело передозировку в мозгах. Не знаю…

– Что это за обилие моментов вокруг тебя? Ты устроился еще и мальчиком по вызову?

– Так и думал, что ты это скажешь! – без улыбки произносит Юра.

– Вот видишь, какая я предсказуемая. А ты говоришь-умна.

– Так мы еще встретимся?

– Не знаю.

– А ты этого хочешь?

– Мммм, – мычу я в нерешительности.

– Давай так, – помогает мне Юра. – Ты подумай об этом и позвони мне. В любое время дня и ночи. В любое!!!

– Хорошо.

В квартире его радостно встречает запах забытой помойки. Он выходит с мешком к мусоропроводу. Выкуривает сигарету, смотрит в заляпанное краской общественное окно. В окне третьего этажа дома напротив молча ужинают супруги. Шевелятся закрытые рты. На лицах скука. В окне четвертого этажа переодевается уставшая девушка. Швыряет вещи на кресло. Надевает халат и уходит из поля зрения, погасив свет…

Он возвращается к своему подоконнику к своему биноклю. Сняв очки, смотрит в три своих окна. Там темно. Искать других не хочется. Это как изменять. Надо сначала решиться, собраться, а уж потом… Он вспоминает, что голоден. Находит в морозилке коробку «сытоедов», читает вслух: «Шницель с картофельным пюре». Его голос в пустой квартире звучит слишком похоронно.

– Ну можно, и шницель с картофельным пюре! – искусственно оживляет он тишину.

Он рвет упаковку, срывает пленку, ставит корытце в микроволновку задумывается над программой разогрева.

Звонит домашний телефон в коридоре. Жена. Он не отходит от телефонной базы, зная, что разговор будет коротким.

– Юра, завтра нужно отвести Олю в поликлинику. Миша не сможет.

– Во сколько?

– Ну, во сколько! – раздражается жена. – Утром конечно! К девяти! Во сколько врач принимает!

– Хорошо, – отрешенно говорит он, сажает телефон в базу, и возвращается на кухню наблюдать, как шницель с картофельным пюре кружатся по часовой стрелке.

Один оттенок жёлтого

Витрина с сыром длиною в жизнь. Все оттенки жёлтого. От белёсого до жёлто-оранжевого. С голубоватыми прожилками и изумрудными оборками благородной плесени.

Маскирую голубую растерянность глубокомысленным выражением лица, подобающим такому выбору. Верчу, читаю, нюхаю. Написано заманчиво, пахнет съедобно. Может, этот? Или все же тот?

Холёная рука в кашемировом рукаве, не раздумывая, берет соседний кусок сыра. Мужчина. Благородная седина. Прямая спина. Погружён в себя и в пальто. Двойная защита от внешнего мира. Пахнет деньгами. У сытой жизни свой, особенный запах. Букет из хорошего парфюма и дорогих магазинов с нотками снобизма, устойчивым ароматом капитала и сладким послевкусием уверенности в завтрашнем дне.

Я открываю рот, чтобы спросить про сыр, но тут же захлопываю. Фу, как было бы неудобно! Откуда-то в нашей жизни взялись люди, которых не схватишь за рукав с вопросом: «Как сырок, жуётся? К зубам не липнет?» Они словно из другого мира, эти люди… Смотрю ему вслед. Он двигается неторопливо. Это особенная неторопливость. Не та, когда спешить некуда, а другая, когда можно не суетиться, потому что все организовано и работает как дорогие часы.

Он держит одной рукой тележку, другой телефон. Разговор деловой, судя по его уверенным движениям и непроницаемому лицу, а впрочем, мои выводы это всего лишь мои выводы. Смотреть на него – удовольствие! Интересно, кто он, чем занимается, с кем живёт? Иду за ним, как стружка за магнитом…

На прилавке с зеленью мы «случайно» беремся за один пакет с салатом. Он сверху, я снизу.

– Ох, простите, – произносит он машинально и отдергивает руку.

– Нет, нет, это Ваш салат! – любезничаю я, привлекая внимание.

– Я возьму другой, – миролюбиво решает он.

– Возьмите лучше этот! – настаиваю я. – Он сегодняшний, а тот, что вы взяли – вчерашний!

Мужчина присматривается к цифрам на упаковке.

– Да, действительно. Спасибо.

Он кладет салат в тележку и медленно отчаливает. Так отъезжает горизонт, если к нему приближаться. Или несбыточная мечта. Неторопливо, но неизбежно. В первом слове слышится разрушительный залп «ПЛИ!», во втором – добрый совет «не бежать». Я не бегу, и даже не иду. С отвоёванным салатом в руке слежу за перемещениями мужчины в кашемировом пальто в царстве продуктов. Пошел к винам. Скрылся за стеллажами. Вынырнул. Встал в очередь в кассу. Я направляюсь туда же с сырно-салатными трофеями и новорождённой надеждой не знаю, на что… Аромат сытой жизни усиливается по мере приближения к этому мужчине. Он выкладывает на ленту транспортера покупки: сыр, зелень, салат, бутылку вина, упаковку памперсов. Мне становится еще интересней. Я тянусь прочитать килограммы на памперсах и толкаю его своей тележкой. Он оборачивается.

– Простите, – смущаюсь я.

– Вы меня преследуете? – с иронией в голосе спрашивает он.

– Да. Нет. Да…

– С какой целью?

– Не знаю. Понравились! – наглею я от смущения.

Еле заметная улыбка трогает его глаза непонятного цвета. Я записываю себе маленькую победу.

– Пойдемте, – говорит он.

– Куда?

Улыбка чуть шире. Он расплачивается картой «American express platinum» и даже ждёт меня возле кассы, но с таким видом, что был бы мой сыр хоть сантиметром толще, – не стал бы ждать.

Я следую за ним до машины. Он аккуратно устраивает пакет на заднее сиденье Мерседеса, не спеша обходит машину.

– Мне нужно заехать в пару мест, можете составить компанию. Скрасите дорогу. Я без водителя сегодня, – вспоминает он про меня.

– Ну, если недалеко и недолго… – кокетничаю я.

– Прошу! – открывает он дверь с непробиваемым выражением лица.

Запах сытой жизни в машине сгущен до сиропа. Пахнет кожаным салоном, ухоженным хозяином, дорогим парфюмом и свежими розами. На заднем сиденье – букет тёмно-желтых роз. Мужчина ловко садится за руль, оценивая меня быстрым безэмоциональным взглядом – нет ли опасности. Или грязи? Ему около пятидесяти. Может, чуть больше. Но возраст не выдает ничего, кроме уставших глаз.

– А меня Татьяна зовут! – начинаю я знакомство детсадовским способом.

– Очень приятно, Татьяна. Ну, рассказывайте, зачем вы за мной следили? – строго спрашивает он.

– Я не следила! Просто вы притягиваете чем-то. Я притянулась, а проанализировать не успела! – честно отвечаю я.

– Есть возможность сейчас проанализировать.

– У вас энергетика замершего вулкана. Вы производите впечатление человека, который, если захочет, может всё! И еще запах от вас такой… Сытой жизни что ли, уверенности. Меня примагнитило! – анализирую я на ходу.

– Примагнитило, значит, – еле улыбается он. – Запах сытой жизни…. Хм…не задумывался. Деньги у меня были всегда, это правда. Я в двадцать пять лет уже имел собственный дом, который сам купил. Не дачу-фигачу совковую, а нормальный трехэтажный дом! С ванной и отоплением! – его глаза оживают. Они редкого цвета – светло-карие, с золотистыми прожилками и четкой мишенью зрачка. – Не думал, правда, что как-то пахну при этом.

– У вас маленький ребенок?

– Двое. Год и два с половиной.

– Тяжело, наверно, в таком возрасте?

– Нормально. Жена, няни, повара, дом большой, не толкаемся. Тяжело не это…. И в каком «таком» возрасте? Я пять раз в неделю в спортивном клубе! Я каждое утро проплываю пять километров! Моей жене двадцать четыре! О каком вы возрасте?!

Зрачки в его глазах, пожалуй, не мишени, а два затаившихся снайпера. Выстрелить может любой…

– Простите, не хотела задеть! Я имела в виду, что двое малышей это тяжело в любом возрасте. Но это не про вас, конечно!

– Задеть меня невозможно, – произносит он и замолкает, снова забывая о моем существовании.

Почему такой кайф ехать в хорошей машине? – плавно покачивает Мерседес полторы мысли в моей голове. – Дорога, дома, люди на тротуарах – вроде те же, но отношение ко всему меняется. Прохожие из похожих и родных становятся безликой массовкой, в дорогие магазины так и тянет зайти, а выбоины в асфальте раздражают – амортизаторы дорогие!

– Бесят вас наверно, дороги? – пытаюсь я наладить контакт.

– Да уж, Россия не Америка.

– Вы были в Америке?

– Жил там пять лет.

– Почему уехали?

– Надоело.

– Все-таки, вас что-то бесит! – радостно заключаю я.

– Ничего меня не бесит, – безразлично отвечает он.

– А я? Не раздражаю? – раздражаюсь я его безразличию.

– Вы? Нет. Расскажите что-нибудь. Чем вы занимаетесь? Меня, кстати, Игорь зовут.

– Очень приятно, Игорь. Последние полчаса занимаюсь тем, что пытаюсь вести с вами непринуждённую беседу. Что-то не очень у меня это получается.

– Что для этого нужно?

– Не знаю… Выяснить, что вам интересно!

– Удается?

– Неа…

Эмбрион улыбки на его лице сворачивается мою сторону, отражаясь в зеркале заднего вида.

– Ну, спрашивайте, что вас интересует?

– А вы ответите на все вопросы?

– На все – нет.

– Хорошо, давайте попробуем. То, что вас ничего не бесит, я уже усвоила! Но вы произнесли фразу «тяжело не это». Значит, всё же, что-то тяжело для вас? Что?

– Вы подозрительно въедливы. Вы не газетная писака, часом?

– Нет! Честное пионерское!

Он смотрит в мое честное лицо взглядом опытного милиционера. С тем же выражением пропускает тётку, переходящую дорогу в неположенном месте. Смотрит на меня еще раз, пристальней.

– Знаете, я помню, мальчишкой мечтал о джинсах. Купить в совке их было негде. Они просто не продавались. Они мне снились по ночам! Такие темно-синие, с карманами, выстроченные по швам, настоящие американские джинсы! Сколько раз во сне я надевал их, умирая от счастья! Просыпался, а меня как кипятком – сон! Так обидно! Нашёл фарцу, набрал денег, достал! Полгода отдавал долги! Но как сейчас помню тот день, когда я вышел в этих джинсах на улицу! Счастливей меня не было человека! Я больше никогда не был так счастлив! Никогда…. Ни когда купил первую машину, ни когда купил дом на Манхэттене, ни когда женился на «мисс Мира». А пластинки! Доставали, менялись, гонялись за ними! Держишь в руках новый диск битлов и такой кайф! Невероятный! Но те джинсы, конечно, недосягаемы! Сейчас нет такого. Пропало. Захотел – купил, захотел – купил. Я уже купил все, что хотел. И то, чего не хотел. Купил потому, что у всех есть или потому, что нет ни у кого. И просто по привычке покупать. Все, что я хочу я могу купить. Сразу! Но у меня больше нет желаний! Вот что тяжело… Понимаете?

– Понимаю. Теоретически…

Мы выезжаем на Новый Арбат. Игорь ставит машину на парковку.

– Подождёте? Я буквально, пять минут. – Он роется в бардачке и извлекает конверт. – Посмотрите пока. Здесь я молодой и красивый.

В конверте фотографии.

Игорю лет тридцать. Он стоит на балконе, на уровне, наверно, двадцатого этажа – небоскрёбы за его спиной вровень с развевающимися волосами. Это явно Америка. В кармане бежевой рубашки – темные очки, на поясе – мобильный телефон размером с кирпич. Снимают из комнаты. Он сосредоточен, но еще не так, как сейчас.

Игорь в плаще, темных очках и белой рубашке (торчит воротничок) – на борту какого-то плавсредства. Видна лишь небольшая часть палубы. За ним серая вода, серое небо и берег с еще живыми башнями близнецами.

Игорь в красном кабриолете на парковке. Почему-то не улыбается. Откуда уверенность, что в кабриолете следует улыбаться?

Игорь в том же кабриолете, но ближе. Одна рука на коже руля, вторая на коже подголовника пассажирского сиденья. Игорь щекастый и вихрастый, но грустный. Видимо, грустный уже давно. Фон-два фрагмента коттеджей и два диковинных растения, похожих на наших сосну и плакучую иву, но не по-нашему раскормленных, словно их удобряли попкорном и поливали кока-колой.

Игорь на теннисном корте. Футболка, штаны – бермуды, кроссовки, ракетка. На лице солнце и подобие улыбки.

Главный герой следующих трёх фотографий – огромный белый диван в огромной комнате. Диван влезает в фотографию лишь частями. На его правом повороте Игорь сидит, закинув ногу на колено. За головой – дерево в кадке. Он в красном пиджаке, белой рубашке, серых брюках. Галстук ярко-синим концом указывает на палец правой руки с обручальным кольцом.

На левом повороте дивана Игорь в той же позе, но в другой одежде. На стене картина «взрыв краски». Рядом – большой телевизор, музыкальный центр, букет в напольной вазе, на стекле журнального столика – пять пультов и видеокассета.

На центральной части белого дивана Игорь в джинсовом костюме, раскинул в стороны руки, показывая: «Весь этот диван – мой!»

На следующей фотографии он в шортах и футболке на фоне двухэтажного дома, словно слепленного из кубов разных размеров. Не наш дизайн – не сарай и не средневековый замок с бойницами. Ровные газоны, ровные дорожки, ровная зелень, ровные облака. И пейзаж точно не наш. Не перепутаешь.

Еще фото: Игорь за рулем белой машины на фоне коттеджей. Еще – на фоне Тадж Махала в скромных серых брюках. Еще – в баре, в джинсах и кроссовках. Еще – на горнолыжном курорте. Шапку и очки держит в руке, чтобы быть опознанным.

На двух следующих фотографиях ему лет двадцать пять. Он в джинсах, с электрогитарой, поёт. И за синтезатором, тоже в джинсах и тоже поёт. Увлеченность, ноты, пустые бутылки.

Еще фото – снова старше – в дендрарии. Светлые брюки, полосатая футболка, сощуренный взгляд, уставший читать про баобабов.

На последней фотографии – явно Европа. Игорь идет по узкой улице, глядя в сторону и не зная, что его снимают. Аккуратная стрижка, темное пальто, уверенность. Маленькие машинки, цветы на балкончиках и окнах красивых домов с завитушками и пилястрами. Вспоминается классик: «Может быть, вся европейская культура, с ее завитками, финтифлюшками, пилястрами и проч., есть всего лишь тоска обезьяны по утраченному навсегда лесу».

Интересно, где это? На обратной стороне фотографии надпись: «Петрову от Чернова».

В лобовом стекле Мерседеса – мужик, пожирающий жадным глазом чужую машину и приближающийся Игорь.

– Ну, всё! – садится он за руль. – Дело сделано. Предлагаю поужинать. Вы как?

– Вы же собирались в пару мест.

– Вопрос решился за один заход.

– А букет кому?

– Супруге. Сегодня годовщина знакомства. Для нее это важно.

– А для вас?

– Тоже. Ну, так что?

– Давайте…

По дороге я спрашиваю о фотографиях. Он подтверждает, что коттедж, сделанный из кубов разных размеров, принадлежит ему, и красный кабриолет, и белый диван.

– Это Америка девяносто третьих – девяносто седьмых годов, ещё небоскрёбов-близнецов не бабахнули, – поясняет он.

– А там одна фотография, где вы явно в Европе. Это вы где?

– Которая?

– Вы там как Плейшнер идёте по цветочной улице. Случайно застигнутый фотоаппаратом.

– Этот снимок там? – удивляется он. – Нуда…

– Это Швейцария, – подумав, отвечать ли, произносит Игорь.

– Вы и там были?

– И в Швейцарии, и в Германии, в отличие от многих, кто там был, я там, как и в США, жил, то есть имел в своей собственности квартиры, дома, машины, бизнес и т. д. Как впрочем, сейчас и в России.

– А кто такой Петров?

– Петров это моя фамилия.

– А Чернов?

– Слишком много вопросов, – остужает Игорь мой любознательный пыл.

В огромном бело-золотом ресторане мы одни. Нас встречает официант с сияющей улыбкой Робинзона, тридцать лет не видевшего живых людей. Приятно так радовать работника общепита одним своим появлением.

– У них карантин? – недоумеваю я. – Чего нет-то никого?

– Здесь безумные цены, – полноценно улыбается Игорь. – Народу всегда мало.

Безразличие, с которым Игорь заказывает, говорит о том, что самое экзотическое блюдо в меню – это я! Я стараюсь соответствовать заявленному интересу. Рассказываю то, что знают все и то, что не знает никто. И просто по привычке рассказывать. Эмбрион улыбки моего визави дозревает до почти доношенности, и мне это приятно.

К десерту мы переходим на «ты». Он предлагает отвести меня домой, и встретиться еще раз. Я соглашаюсь.

По дороге я спрашиваю о гитаре и синтезаторе на фотографиях, и он с волнением вспоминает свою битломанскую юность. В его глазах дрожат золотистые прожилки, а в голосе слышится «Мишель».

В следующую встречу мы идем в «закрытое место». Квадратный амбал, похожий на советский желтый автомат с газировкой преграждает мне дорогу, но Игорь кидает в него монетку: «девушка со мной» и амбал выдает порцию газированной любезности.

Я знаю здесь почти всех! Они все из телевизора! Глазеть неприлично, но очень хочется.

– Здесь только известные и богатые люди, – предупреждает Игорь. – Расслабься. Они на самом деле самые обычные. Вот этот пьёт как верблюд, – одними глазами показывает он на персонаж, живущего в телевизоре по утрам. – А вон тому жена изменяет в открытую, и все об этом знают, кроме него, – кивает он на известного сериального красавца. – А за мной мужичок, только не смотри, скоро сядет. Последние дни отгуливает.

– За что?

– Сам виноват. Не тем занёс, – ухмыляется Игорь.

Он вяло пересказывает еще пару сплетен, подтверждающих истину, что ни деньги, ни известность счастья не прибавляют. Разговор возвращается к теме отсутствия желаний.

– Я был везде, где хотел побывать, я пробовал всё, что хотел попробовать, я женат на самой красивой девушке, которую когда-либо видел. Я живу так, как хочу! Я не понимаю, почему я не чувствую себя счастливым!

Мне хочется помочь ему, но я не знаю как.

– Ты же не первый с этими вопросами. Кроме материального есть духовное… – выдаю я ещё одну бесплатную истину.

– Это не для меня! – отрезает Игорь. – Религия, опиум для народа, а не для меня! А из светского духовного – музыка, фильмы, книги, картины – у меня всё это есть.

– Почему обязательно религия? Люди занимаются духовным ростом, благотворительностью, помогают больным, бедным…

– Да ну, это всё не то. Просят – я даю. Какое это имеет отношение к моему личному счастью? Никакого!

– Расскажи еще об Америке! – прошу я, чтобы свернуть с тупиковой темы.

– Да чего о ней рассказывать? С деньгами везде нормально. Купил дом, купил машины, погонял по хайвеям, поиграл в Лас-Вегасе, поплавал в океане, побегал по пляжу, разбил машину, купил другую… Расскажи лучше ты мне что-нибудь забавное. Мне нравится твоя живость.

«Да я блин живее всех живых!» – чуть не ляпаю я, но лишь делаю лицо, подобающее первому комплименту и рассказываю забавное…

Мы прощаемся как коллеги по работе, отметившие сдачу отчёта или установку в офисе бесплатного автомата с газировкой.

Я жду что Игорь возьмёт меня за руку или за колено, или хотя бы печально посмотрит в глаза, но он не делает ни первого, ни второго, ни даже третьего. Он без эмоций желает мне спокойной ночи и приглашает провести с ним ещё один вечер. Я соглашаюсь уже из интереса.

В следующую встречу он в джинсах и на внедорожнике. Тоже Мерседес. На запах сытой жизни смена одежды и транспортного средства никак не влияет. Рядом с ним жизнь кажется удавшейся. На заднем сиденье – букет темно-желтых роз, размером с давно не плакавшую плакучую иву, раскормленную поп-корном.

– Это тебе, кстати, – говорит Игорь.

– Спасибо. А почему желтые?

– Они не просто желтые. Они благородно, богато желтые. Мне нравится именно этот один оттенок желтого. Моя мать любила такие розы.

Мы едем в очередное «хорошее место».

– Что расскажешь интересного? – спрашивает он.

– Да не знаю. Сегодня просидела дома. Еще бы пенсию домой приносили.

– Ну мать, ты даешь! – взрывается бодростью Игорь. – А вот я сегодня, правда, пыжился еще вчера, был в клубе! Почти два часа бегал, насиловал тренажеры, тягал железо. Потом минут десять плавал в бассейне, уже устал, и больше не хотелось, обычно больше, потом массаж минут на сорок, потом пять минут позагорал. Выходишь на улицу и опять как в молодости – чувствуешь себя молодым, двухметровым, голубоглазым блондином. Класс! А ты про какую-то пенсию, понимаешь…

В «хорошем месте» говорим об именах. Я цитирую книжку Хигера об именах и отчествах и их влиянии на характер. Игорь что-то об этом слышал, но я пересказываю забавней.

– А что там по поводу имени Игорь и отчества Витальевич?

– Про Витальевича не вспомню, а вот про Игоря помню фразу: «мужчины, носящее это имя, словно сотканы из противоречий: они упрямы, но в то же время легко приспосабливаются к обстоятельствам, быстро сходятся и быстро расстаются, расчетливы в делах, но любят пофантазировать».

Игорь рассматривает меня своими карими, с золотистыми прожилками глазами, подперев подбородок руками, словно чтобы не промахнуться при стрельбе.

– Красивая-я! – выстреливает он к концу вечера холостыми нежными…

Из «хорошего места» мы снова идём к хорошей машине. Игорь вдруг останавливается.

– Потрогай мою задницу! – неожиданно предлагает он.

– Ни фига себе! Камень! – с удовольствием трогаю я.

– Ты дашь моей жопе пятьдесят лет? – игриво улыбается Игорь.

– Нет, конечно! Ни за что не дам!

Он смеётся. Над моим двусмысленным ответом или над своей пятидесятилетней жопой – не понятно. Я впервые вижу его смеющимся. Прощаясь, мы, наконец, целуемся. Начинаю я, но он не против. В этом поцелуе мне кажутся годы гонки за мечтами, вековая невозможность расслабиться и быть просто собой, а не лучшим…

«В этом крике жажда бури! Силу гнева, пламя страсти и уверенность в победе слышат тучи в этом крике» – раздувает голову очередной классик.

Я уже жду смелую мужскую руку где-нибудь в «хорошем месте», но Игорь отстраняется, словно вспомнив, что позволил себе лишнее.

Звонит телефон.

– Петренко! – вместо «алё» произносит он и слушает трубку. – Всё понял. Завтра с этим разберусь. Спокойной ночи. Я позвоню, – так же сухо говорит он мне.

«Я тоже позвоню!» – думаю я, пока лифт тащит мое нетронутое тело «глупогоп Ингвина» через этажи.

Я звоню знакомой, почти подруге, заслуженной «жене» с квартирами в Монако и Лондоне после последнего развода последнего мужа. У неё суровый подход к мужчинам: «Мужчины с часами, дешевле двухсот пятидесяти тысяч долларов меня в принципе не интересуют». Но он, этот подход, как ни странно, работает.

Объясняю ситуацию – мол, вот такой попался – за сиськи не хватает, в койку не тащит, алгоритм незнакомый, я в растерянности!

– Что ты от него хочешь? – сразу по существу спрашивает почти подруга.

– Ну… не знаю… – скромничаю я.

– На «ну не знаю» он не пойдет. В этой среде не принято заводить любовниц. Тем более, пожилых, за тридцать! – хихикает заслуженная жена. – Через пару лет он женится на «Мисс Вселенная», если у него сейчас «Мисс Мира», или на олимпийской чемпионке. По кёрлингу! – веселится она. – Извини, но ты не конкурент в этом смысле. Сама понимаешь.

– Понимаю. Но мне так понравилось с ним целоваться…

– Не обольщайся. Эти мужчины в сексе никакие. Они развращены вниманием настолько, что шевелиться считают ниже своего достоинства. Не царское это дело. Разлягутся и лежат, как будто ты проститутка и обязана отработать. «Давай сама, детка» – топовая фраза.

– А может, он не такой! – обижаюсь я за Игоря Витальевича Петрова.

– Проверь, если не лень, – равнодушно кидает почти подруга.

Игорь действительно звонит.

– Вот давеча ты упрекнула меня в отсутствии духовного роста! – начинает он обиженным тоном. – А ты, знаешь ли, что отсутствие в заповедях еще одной все остальные низводит до уровня демагогии?

– Какой же?

– А вот какой? Догадайся!

– Я правда не знаю! Вроде все грехи перечислены. Не укради, не убий, не возжелай жены, раба, осла ближнего, не прелюбодействуй, не сотвори себе кумира… Что еще?

– А «не лги»? Нету такой?

– Нету.

– Вот! – радуется Игорь. – «Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего» – есть, а «не лги» – нету! Значит, лгать можно? Можно украсть и солгать, что не крал! Убить и солгать, что не убивал! И так со всем остальным! Понимаешь? Какие глобальные недоработки в главном духовном учебнике человечества! А ты говоришь, духовное! Чушь это все! Ладно, пока…

В обед от Игоря приходит смс: «Заехал пообедать. Этот обед я посвящаю тебе!»

«Посвяти мне и обратный процесс» – неудачно шучу я в ответ.

В ужин приходит еще одно смс, последнее: «Ты права. Не стоит тратить время на самовлюбленного эгоиста. Ты достойна лучшего. Прощай»

Я чувствую себя автоматом с газировкой, в который сунули доллар и ударили по крышке кулаком. Меня трясет от скопления газа и от непонимания произошедшего. Я вдруг вспоминаю, как Игорь Петров ответил в телефон «Петренко» и набираю в Яндексе: «Петренко Игорь Витальевич».

Читаю:

«Петренко Игорь Витальевич, 60-го года рождения, уроженец Ленинградской области. В 94-98-х годах находился в федеральном розыске по запросу ГУВД

Санкт-Петербурга на основании уголовного дела №……,

возбужденного N-M отделом РУОП по статье 147, части 3-й УК РСФСР, мошенничество, от четырех до десяти с конфискацией. Петренко совместно с директором ТОО Черноусовым набрал кредитов у ряда фирм на общую сумму в два миллиона долларов. 20 февраля 98-го года Петренко был арестован. 16 августа освобожден под подписку о невыезде. Сейчас уголовное дело приостановлено, так как его подельник Черноусов скрывается в США…»

Переварив доллар, выдаю порцию газированной любезности с сиропом: Можно менять дома, машины и жён и разглагольствовать о недоработках в заповедях. Не помогает. И не поможет. Счастья нет, и не будет! Не продается, она, падла, чистая совесть…

Мой жёлтый сироп одного оттенка – оттенка желчи…

Тупик джаз

– Извините, третий тупик не подскажете? Первый и второй нашла, третьего нет!

Единственное говорящее существо в этом месте в это время – девица на негнущихся ногах, процедила, не замедляя секундных стрелок ног:

– БеСпоняЦия.

Ну, правильно. Все, что до двадцати и на таких ногах – всегда так отвечает, уверенное в вечности своей информированной жизни.

– Вот спасибачки! – послала я язвительный привет в спину молодости от заблудившейся зрелости, не уверенной уже ни в чём…

У кого бы еще спросить? Ни души! Не в окна же стучаться!

Из-за угла немого дома траурной тумбой «выхромала» старушка в чёрном. Заваливаться вправо при каждом шаге мешала ей палка с резиновым копытом. Ширх-ширх-ТУК! Ширх-ширх-ТУК! – двигалась старушка в ритме хромого вальса. Я обрадовалась. Старушка не может уйти далеко от места проживания, поэтому точно местная, и, стало быть, знает каждый тупик!

– Извините, Вы не подскажете третий ту…

– Ублюдки! Сволочи! Тук! Мерзавцы! Просрали страну! Тук! Сталина на вас нету! Тук! Расстрелять мало! – изрыгнула старушка.

– Ой…

Траурная тумба с проклятиями провальсировала мимо, казня палкой и без того болезненный асфальт. Надежда найти искомый адрес умирала на глазах в пустынном переулке посреди белого дня. Да куда же все делись-то! Все спят? Или все вместе работают? Или все умерли, так и не найдя третьего тупика!

Хлопок подъездной двери выплюнул мужчину с рюкзачком и бородкой. Живет здесь! Знает! Наверно…. Я подпустила его ближе, чтобы удостовериться в адекватности, хотя бы внешней. Невысокий, полноватый. Доверчивые голубые глаза. Седеющие волосы собраны на шее в пучок-хвостик, как у старого зайца.

– Извините, пожалуйста! Не подскажете, где тут третий тупик? Первый и второй параллельны друг другу, я думала и третий тоже должен, по логике, но его там нет! Дай бог здоровья человеку и потомкам его, который так расположил улицы!

Мужчина с рюкзачком дослушал вопрос и пожелания до конца, словно музыкальную композицию, и молча ожидал следующей.

– Вы меня слышите?

– Третьего тупика больше нет, – выждав минуту молчания, скорбно произнёс он. – Его уже как полгода переименовали в демократа, от чего он, собственно, не перестал быть тупиком.

– Серьёзно?! Вот это да! – возмутилась я. – А тогда я не пойду в эту контору, если у них на сайте висит адрес полугодовалой давности, и никто не удосужился исправить! Ничего там хорошего нет и быть не может!

– Согласен с вами, – рассеянно улыбнулся мужчина. – Пойдёмте ко мне в гости…?

Я оглянулась в поисках подмоги, желательно в белых халатах, но переулок был по-прежнему пуст.

– Пойдёмте…? – робко повторил мужчина.

– Вы сумасшедший?

– Почему? Нет… – грустно вздохнул он.

– А, то есть вы – нормальный, просто это неадекватный переулок! Я попала!

– Почему… Нет… – повторил он еще грустней и вздохнул еще глубже. – Помните, у Макаревича? «Я очень ценю тепло отношений в эпоху большой нелюбви…» Просто мне очень одиноко. Я вот из дома вышел, чтобы человека встретить. Просто человека… И тут вы – с такими глазами… Хотите, я не стану закрывать дверь? Уйдёте, когда захотите.

Я колебалась.

– Я, что, так похож на ненормального? И на насильника? Это ужасно, – он отвёл в сторону тоскливые голубые глаза и вздохнул. – Ужасно…

– Нет, не похожи, – ответила я. – На насильника уж точно. Хорошо. Пойдёмте.

– Правда? – засветился он. – Спасибо вам…

Тёмный подъезд пахнул тёмными историями. Темная квартира их беспорядочными развязками.

– Извините, у меня не прибрано. Я сейчас…

Он принялся сгребать что-то с заспанного стола и встревоженного дивана, от чего вся комната приобрела недовольный вид.

– У меня есть очень вкусный чай! – крикнул он с кухни. – Друг привез из Шри-Ланки! Я сейчас заварю!

– Давайте! – негромко крикнула я в ответ, стараясь не раздражать недовольную комнату.

Когда он торжественно внес двух чайников на подносе, с кипятком и заваркой, комната уже не казалась такой тёмной и недовольной – так светились его глаза. Их оттеняла русая седина волос и такой же «русый» свитер. От заячьего пучка-хвостика по плечам на живот стекали шерстяные косы, вывязанные чьей-то заботливой рукой.

– Меня зовут Локки, – сказал мужчина. – Это псевдоним, ник, кличка, как хотите. Я человек самых разных творческих профессий. Кем я только не был! И каждый раз менялся до неузнаваемости! Я вам сейчас покажу фотографии, и вы согласитесь, что я ничего не выдумываю.

Он выгреб из нижнего ящика комода ворох фотографий, не задвинув ящика и оставив комод стоять с обиженно выпяченной нижней губой.

– Вообще-то родители назвали меня Фёдором, в честь деда. Всю жизнь не могу даже примерить на себя это имя! Ну, какой я Фёдор, правда? Даже в паспорте, когда вижу это имя, кажется, кто-то другой записан. Все друзья зовут меня Локки. Зовите и вы, ладно? – он протянул разваливающуюся пачку снимков.

На них действительно были как будто разные люди: солнечный клоун в клетчатых штанах, с улыбкой до ушей и носом «картошка». Мачо, «знающий эту жизнь изнутри» в обтягивающих опухшие мужские прелести голубых джинсах – режиссер или, скорей, монтажер эротических фильмов, для которого возбуждение – рабочая обстановка. Композитор шлягера «Не сыпь мне соль на сахар» в период обострения звёздной болезни – бархатный пиджак, кашне, брошь на лацкане. Полуопустившийся бомж, выгуливающий остатки интеллигентности в осеннем парке: рюкзачок, бородка, спортивная куртка с чужого плеча… Объединяло всех этих несхожих персонажей – вьющиеся полуседые волосы, разложенные по плечам или собранные в пучок-хвостик, свободолюбивая поза, открытый голубой взгляд…

– Вы действительно очень разный, Локки…

– А вас как величать, сударыня?

– Зовите меня Ники, Локки. Родители назвали меня Николаем, не заметив, что у них родилась девочка. Ну, какой я Николай?

– Хорошо, Ники! – засмеялся мужчина. – Я понимаю! Я люблю весёлых людей! Люди рождаются, умирают, а если еще что-то происходит в промежутке, значит, повезло… Не помню, кто это сказал. Я хочу, чтобы везло больше, поэтому стараюсь быть разным. Вот только любовь не могу найти… Возможно, потому, что слишком разный, и она не может меня узнать.

– Вы её снова не нашли и поэтому так расстроены сегодня?

– Вы проницательны. Да… Я хочу найти любовь. Надеюсь, что это ещё возможно. Видимо, я излишне романтичен.

– Скорей, принимаете за «ту самую» каждую встреченную женщину и кидаетесь к ней, не разобравшись. Мужчины неразборчивы.

Локки скрестил на груди руки. Вязаные косы на локтях связались сухопутным узлом.

– А, все мужики – говно? – подался он ко мне через стол. – Так и живем, с этой замечательной мыслью? Мадам, бросьте! А я бы мог много всего интересного рассказать! И попробуйте мне доказать, что нам кроме «койки» ничего не надо! – Он затянул узел крепче, сдвинув локти. – Щас просто состояние такое, что всех женщин перестрелял бы…

Колченогая тень траурной старушки с проклятиями провальсировала по нахмуренному лбу мужчины.

– И за что Вы всех женщин к стенке? – уточнила я.

– За «динамо»! – зло ответил Локки.

– Что, не дают?

– Мля! Извините за мой французский, слава Аллаху, пока еще дают.

Но…но…сделал вчера девушке приятное: в Б1 был артист, которого она очень любит. Я пригласил. Слова «Спасибо тебе за этот вечер» я из нее не тянул!!! А потом мне сказали, что если хочешь, можешь ехать домой. Я понятен?

– Наверное, девушка оценила свое молодое тело дороже одного концерта. Вот и всё.

– А ты мне можешь сказать, сколько стоит молодое тело!?! – вскричал Локки, разрубив сухопутный узел. – Девушке за сорок, и её тело я все знаю на ощупь! Затрахали все эти игры! Все лучше и лучше чувствую себя в одиночестве… Пугает…

– А я не умею в игры играть. Сразу даю или сразу говорю, что не дам, – сказала я.

– Никогда не задумывалась, почему женщина дает? Мне кажется, ты не та женщина, которая дает.

– Надеюсь. Почему женщина дает – не знаю. Для мужчины секс – цель, а для женщины – средство.

– Эх, женщины… – вздохнул Локки. – Смотри, какую странную вещь скажу: нет у меня такой цели. Хотя, на всякий случай, очень этот процесс люблю. Только сейчас больше люблю просыпаться, чем засыпать. А найти человека, которого приятно разбудить запахом кофе все сложнее…

Он помешал в чашке невидимый сахар, которого не клал.

– Хочешь, я расскажу о тебе всё?

– Всё? Попробуй.

– Скажи, какую музыку ты слушаешь, а я скажу всё остальное!

– Люблю джаз, какие-то убойные шаманские ритмы, что-то из классики, да просто хорошую музыку.

– Конечно джаз! – обрадованно махнул Локки вязаной косой на рукаве, и ткнул кнопку музыкального центра. – Слушай! Девушка из Ипанемы! Girl from Ipanema.

Зазвучала музыка.

Tall and tan and young and lovely

The girl from Ipanema goes walking

And when she passes, each one she passes goes – ah

Невинный девичий голос со школьным эротизмом исполнял популярную песенку под ритмичное бултыхание кружки с океанскими ракушками, хриплое выдвигание труб и ползающий по гитарной струне палец.

– Нравится? – спросил Локки.

– Да. Кто это?

– Jazzamor. Дуэт. Роланд Грош и Беттина Мишке. Он звукорежиссёр, она певица. Сумасшедшие! Они недавно были в клубе «16 тонн». Будут еще – сходи! Рекомендую. Супер!

– Одна не пойду.

– А почему одна?

– Потому что в койку со мной идти есть желающие, а на джаз нету.

Локки округлил глаза с еще танцующей в голубизне ракушкой зрачка.

– Где ты таких находишь? Пойдёшь со мной? Койка не нужна. По крайней мере, пока, – улыбнулся он.

– Пойду.

– Вот еще они, слушай! Five Times.Dedicate То Elmar.

Здесь девушка уже закончила школу, сохранив, однако, трогательную пронзительность в голосе и научившись подчитывать реп в припеве. А звукорежиссер привлек инструмент, имитирующий кваканье лягушки.

– Супер, да? – воскликнул Локки.

– Да.

– Тебе правда понравилось? Ща буду склонять в койку! Шучу!

– Смешно… – вздохнула я, посмотрев в окно, где в складках тюля в ожидании застыл дневной свет. В ожидании чего?

– Не обижайся… – эхом вздохнул Локки. – Я полгода уже живу один. Устал. Рад, что ты пришла ко мне. Мало кто из женщин согласился бы. Кстати, почему ты согласилась?

– От тебя тепло идет, а скоро зима, – ответила я, глядя в окно.

– И как ты от меня тепло учувствовала?

– У меня теплоприемник мощный, в Таганроге делают, рекомендую.

– Смешная ты, – улыбнулся Локки. – А хочешь, театральную сценку покажу?

Я когда-то выступал с такими.

– Когда носил бархатный пиджак и брошку?

Локки засмеялся.

– Еще раньше…

Он вышел на середину комнаты, зацепив ногой обиженно выпяченную губу комода «ччерт!», и сразу превратился в актера, выступающего в провинциальном клубе. Загар времени не сравнял след от сбитых с его фасада старых букв, а новых еще не налепили. «Нет маленьких ролей, есть маленькие артисты!» – написалось на Локкином лице и он одухотворённо начал:

– Ленка? Ой, а Лену можно? Ленка? Привет! Это я! Лен, в окно выглядывала? Здорово, да? Айда снежинки языком ловить! Не шучу. Знаешь, как здорово! Они тают, холодненькие… Все, понял: не хочешь. А полетели снег с елок сбивать? Подбегаешь к дереву, стук по нему, все падает, а нужно успеть убе… Хорошо, хорошо, Ленка. Не нравится, я понял. Так, может, санки? У меня есть в подвале. И горка в двух шагах. Хорошая горка. Уже раскатанная. Там сейчас… Что? Почему глупости? Так ведь и здорово, что мы немаленькие!

Представляешь, мелюзга копошится, а мы… Да… Да… Глупости. Конечно. Просто сижу один и подумалось, вдруг ты… Да, Ленка, а давай в парк сходим! Там еще елку не убрали. Говорят, Дед Мороз ходит. Дискотека прямо на улице… Ясно. Да, нет настроения. Так может… Что? Как всегда? Ленка, опять, как всегда? Что? Да нет, я рад, рад. Приходи, конечно.

Не выдумывай, Лен, я рад. Жду, конечно… Все приготовлю… Хорошо… постараюсь… И я тебя люблю. Слышь, Лен, а после секса прогуляемся…?

Артист с достоинством поклонился. Я зааплодировала. Он сошёл «со сцены», готовой к поклонам походкой с блуждающей в тумане успеха улыбкой.

– Здорово ты читал! Жалко дядьку. Вот я б везде пошла. После секса, – прокомментировала я.

Он улыбнулся чуть снисходительно:

– С тобой приятно разговаривать. Все просто и откровенно…

– С тобой тоже.

– А ты часто слушаешь джаз и музыку вообще? – театрально закинул он ногу на ногу.

– Да нет, не часто. Это же вкусненькое, часто нельзя.

– Мадам, есть еще много вкусненького! А это ежедневное! Скажи мне, а что для тебя тогда ежедневное?

– Для меня – чтение. А хорошая музыка – это праздник!

– Праздник. Да… Музыка! Я этим живу!!! Это мое! Это замена сексу!

– Я понимаю, о чём ты. Много раз чувствовала, что вот только руку положить и кончу…

– Ммм, какие слова, – простонал Локки. – Вот послушай ещё….

Зазвучал виртуозный саксофон. Вязаный из замшевых струй, одинокий, заблудившийся…

– Кто это?

– Нравится?!

– Очень…

– Это Stan Getz. Абсолютный гений. Из семьи еврейских эмигрантов. Стенли Гаецкий – по рождению.

– Класс…

– Это радость в жизни, музыка! Слушать могу бесконечно, не надоедает, похоже на воздух, не замечаешь, как дышишь, хорошо и всё…

Локки, прикрыв глаза, покачивал русой головой в такт мелодии до последнего выдоха саксофона.

– А что слушаешь ты? – спросил он.

– А вот, послушай мое удовольствие. И скажи, разве это не та же музыка?

Я тоже закрыла глаза и прочла:

Я обнял эти плечи и взглянул

На то, что оказалось за спиною,

И увидал, что выдвинутый стул

Сливался с освещенною стеною.

Был в лампочке повышенный накал,

Невыгодный для мебели истертой,

И потому диван в углу сверкал

Коричневою кожей, словно желтой,

Стол пустовал, поблескивал паркет,

Темнела печка, в раме запыленной

Застыл пейзаж; и лишь один буфет

Казался мне тогда одушевленным.

Но мотылек по комнате кружил,

И он мой взгляд с недвижимости сдвинул.

И если призрак здесь когда – то жил,

То он покинул этот дом. Покинул.

Локки тут же подхватил:

Невыразимая печаль

Открыла два огромных глаза,

Цветочная проснулась ваза

И выплеснула свой хрусталь.

Вся комната напоена

Истомой – сладкое лекарство!

Такое маленькое царство

Так много поглотило сна.

Немного красного вина,

Немного солнечного мая —

И, тоненький бисквит ломая,

Тончайших пальцев белизна.

– Кто это был у тебя? – спросил Локки.

– Это Бродский мой любимый. А у тебя?

– Мандельштам. Почему ты так долго не приходила? Я думал, что я без тебя умру! – проговорил он с той же интонацией, с какой читал стихи.

– Ой! Фигасе…

– А ты думала? Все серьёзно!

– Это каждый раз так серьезно у тебя? Ну у Вас и гОрмонь…

– Ты что, обиделась?

– Нет, что ты! Ты такой чувствительный, улавливаешь настроение. Это здорово, но жить с этим тяжело, наверно.

– Да я все понимаю. Вырос уже.

– Мне нравятся большие мальчики.

– Почему? Я, наверное, и сам догадаюсь, но хотелось бы от тебя услышать.

– Потому что после тридцати пяти мальчики перестают трахать все, что движется, и начинают оглядываться вокруг, задумываться, делать интересные выводы, появляется тонкость, чувствительность и разборчивость. Далеко не у всех, конечно. И хотя проигрывают молодым в продолжительности траха, зато выигрывают в чувственности.

– Грубо, конечно. Но, по сути, так и есть. А по поводу продолжительности траха, я бы мог поспорить. Хотя опять же, кому что ближе.

Он посмотрел на меня с голубой тоской и вдруг крикнул:

– Я не могу больше ждать! Не могу!!!

– Ждать чего?

– А ты не догадываешься?

– Догадываюсь…

– Ты будешь по мне скучать? – спокойней спросил он, взяв себя в руки.

– Буду…

Он покачал головой в такт неслышимой мелодии, звучащей внутри него.

– Мне так хочется в это поверить! Ты себе не представляешь! По мне очень давно уже никто не скучает. Да и я тоже… Чем старше становишься, тем отчетливее понимаешь, насколько сложно найти человека «под себя». Не замечала?

– Не сложно. Невозможно…

– Невозможно… – устало повторил Локки. – Было много попыток, но, где-то через полгода я понимал, что одной постели мне просто недостаточно.

– А двух?

– Две, это, конечно, лучше, чем одна. А поговорить?

– После? Или вместо?

– В перерывах…

Он повернулся к навалу из дисков. Спина свитера была безкосой. На рукаве, в переплетении серых струй белела заметная дыра, в которую просвечивала косточка локтя.

– Есть одна пьеса для саксофона, Hunt dream называется. «Убей мечту» переводится примерно. Очень красивая, – Локки порылся в дисках. – Нету. Отдал, наверно. А хочешь, я тебе еще стихи почитаю?

– Хочу.

Голубые глаза зашторились чуть покрасневшими веками и, раскачиваясь, он прочел нараспев:

Счастье души утомленной —

Только в одном:

Быть как цветок полусонный

В блеске и шуме дневном,

Внутренним светом светиться,

Все позабыть и забыться,

Тихо, но жадно упиться

Тающим сном.

Счастье ночной белладонны —

Лаской убить.

Взоры ее полусонны,

Любо ей день позабыть,

Светом луны расцвечаться,

Сердцем с луною встречаться,

Тихо под ветром качаться,

В смерти любить.

Друг мой, мы оба устали.

Радость моя!

Радости нет без печали.

Между цветами – змея.

Кто же с душой утомленной

Вспыхнет мечтой полусонной,

Кто расцветет белладонной —

Ты или я?

– Красиво. Но как-то слишком по-женски… – сказала я.

– Так ведь для тебя же! А так:

Мой милый! – ты сказала мне.

Зачем в душевной глубине

Ты будишь бурные желанья?

Всё, что в тебе, влечет меня.

И вот в душе моей, звеня,

Растет, растет очарованье!

Тебя люблю я столько лет,

И нежен я, и я поэт.

Так как же это, совершенство,

Что я тебя своей не звал,

Что я тебя не целовал,

Не задыхался от блаженства?

Скажи мне, счастье, почему?

Пойми: никак я не пойму,

Зачем мы стали у предела?

Зачем не хочешь ты любить,

Себя в восторге позабыть,

Отдать и душу мне и тело?

Пойми, о нежная мечта:

Я жизнь, я солнце, красота,

Я время сказкой зачарую,

Я в страсти звезды создаю,

Я весь – весна, когда пою,

Я – светлый бог, когда целую!

– Так еще хуже! – призналась я. – Я люблю стихи про любовь, где нет слова «любовь». А также слов «розы», «слезы», «грезы» и прочее. Мне кажется, без них поэтичней.

– Хорошо, – снисходительно улыбнулся Локки. – Тогда вот это:

Бесшумное веретено

Отпущено моей рукою.

И – мною ли оживлено —

Переливается оно

Безостановочной волною —

Веретено.

Все одинаково темно;

Все в мире переплетено

Моею собственной рукою;

И, непрерывно и одно,

Обуреваемое мною

Остановить мне не дано —

Веретено.

– Тётенька написала? – скривилась я.

– Нет, тётенька такого написать не может! Никак! Уж извини! – уверенно сказал Локки. – Не дано это тётенькам. Я до сорока лет не читал стихов. Зато теперь перекатываю во рту, как конфету. Жизнь – забавна. Вот ещё тебе:

Из полутёмной залы, вдруг,

Ты выскользнула в легкой шали —

Мы никому не помешали,

Мы не будили спящих слуг…

– Ну как?

– Пронизано человеколюбием. Слуг не разбудили, – оценила я.

– Да ладно, побудь сентиментальной, скажи, что это красиво!

– Это туманно, ностальгично, откуда то из прошлой, не нашей жизни. Но красиво… Не знаю.

– Это было еще до Серебряного Века. Я бы там хотел жить. Вот совсем мое:

Художник нам изобразил

Глубокий обморок сирени

И красок звучные ступени

На холст как струпья положил.

Он понял масла густоту, —

Его запекшееся лето

Лиловым мозгом разогрето,

Расширенное в духоту.

А тень-то, тень все лиловей,

Свисток иль хлыст как спичка тухнет.

Ты скажешь: повара на кухне

Готовят жирных голубей.

Угадывается качель,

Недомалеваны вуали,

И в этом сумрачном развале

Уже хозяйничает шмель».

– Это супер! – впечатлилась я.

– И ты до сих пор не знаешь, кто это?

– Лучше скажу «нет», чем опозориться.

– Значит, я смог тебя удивить! – победно хмыкнул Локки. – Это тоже Мандельштам!

– Смог…

– Я чувствую женщин. Только я не боюсь этого.

– Всех женщин?

– Не всех, конечно! Я хочу чувствовать тебя… Станцуем танго? – Локки поставил диск.

– Втроем? – пошутила я.

– Пока вдвоем, – улыбнулся он.

Звуки танго перестроили овально-стихийную геометрию комнаты в квадратно-ожидающую. Ожидающую чего?

Танцор натянул косы на свитере словно струны, и подошёл ко мне. Я судорожно вспоминала движения, которые потребуются от моих конечностей. Но, оказалось, что «танго» – просто способ прижать ко мне тело с запахом нестиранного свитера и надеющегося пота.

Спереди на джинсах образовался бугорок, похожий на спрятанный хвост приличного зайца. Стало непонятно, где у зайца перед, а где зад. И так ли уж приличен этот старый заяц.

Сжимая меня в нетанговых объятиях, Локки полез целоваться. Два его голубых глаза слились в один запрещающий знак – голубой круг с кирпичом зрачка.

– Не надо, Локки. Я не могу…

– Почему не можешь?

– Ну, потому что… не хочу…

– Понятно.

Он убрал руки, запах и щекочущую бородку, и, ссутулив безкосую спину, подошёл к складкам тюля, в которых прятались друг за друга плоские розочки.

– Ну, ты чего? – тронула я его за плечо. – Мы могли бы дружить. Друзья, знаешь, на дороге не валяются…

– Не хочу, – ответил он, дыханием напугав розочки.

– Почему? Если ты скажешь, что так уже влюбился, это же неправда…

– Не хочу! – повысил он голос.

– Не надо так, пожалуйста. А я обрадовалась, что у меня теперь есть, с кем пойти на джаз. Ну не вызвал ты во мне желания изнасиловать тебя на подоконнике, ну и что? Нельзя общаться разве?

– Я не вижу в этом смысла!

– Вот я и говорю – в койку со мной идти есть желающие, а на джаз нету. А я думала изменить ситуацию. На джаз пошла бы с удовольствием, к койке у меня другие требования.

– Жаль, что не совпало. Мне бы хотелось это совместить.

– Всё? Это тупик?

– Для меня – да! – резко повернулся он ко мне.

– Ну и чем ты отличаешься от остальных в таком случае? Тех, которые действуют по избитой схеме кофе-стишок-койка? Ну у тебя чай. Из Шри-Ланки. И джаз. Убей мечту… Мне показалось, ты другой….

– Очень многим я отличаюсь! Я не мечтаю о койке!

– Правильно. Мечтать надо о мире во всем мире. Проводи меня, пожалуйста, до открытой двери.

Он молча вышел со мной в коридор.

– Goodbye, baby! – произнёс Локки, театрально помахав мне косточкой локтя в серой косе рукава.

– Oh, Yeeees! – гулко прозвучала я с лестницы заключительным аккордом.

Пихалыч

– У меня к тебе предложение, – сказала моя бывшая начальница Марина, пока заваривался чай.

Начальница была бывшая, а чай настоящий – с мятой, малиной и смородиновым листом. Марина обожала «гонять чаи». Об этом знали все, и несли ей коробки и банки с чаем, которых за трудовую жизнь накопилось на целый шкаф.

«Плохой человек хороший чай подарить не может», – утверждала Марина, безошибочно определяя людей по качеству принесенного ими чая. Она пила только обжигающе горячий и шутила: «в аду у меня наконец-то всегда будет кипяток!»

Мы уже не работали вместе, но дружили, и я часто заезжала к ней «на чай».

– Какое предложение? – сунула я нос под крышечку заварочного чайника.

– Рано, рано! Пусть ещё настоится! Предложение деловое! Собственно, не у меня, а у моего хорошего знакомого. Он дозрел живописать «житие свое», попросил меня найти помощницу. Я рекомендовала тебя, как лучшую журналистку Москвы.

– Марин, – скривилась я, – чего уж там Москвы-то? Вселенной и окрестностей!

– Я знаю, что говорить! Я пятнадцать лет в театральном журнале оттрубила! Там с этим строго! Гением не назовешь – с тобой никто даже разговаривать не станет! – Марина хитро подмигнула. – Шучу-шучу ты знаешь, как я к тебе отношусь. В общем, этот мой знакомый из тех времен. Он ещё в девяносто лохматом году деньги давал «на искусство». Сам из технарей, но таких, знаешь, которым нравится чувствовать себя немножко богемой, хоть рядом потереться. Нет, он, правда, помогал всегда. Этого не отнять. За это печатал у нас в журнале свои опусы. Средненькие, прямо скажем. Откуда у него деньги, честно, не вдавалась никогда. Тогда за лишние вопросы можно было и схлопотать. В общем, я пообещала, что поговорю с тобой. А ты смотри сама. Если тебе это в принципе интересно, он готов.

– В принципе, конечно интересно. А сколько ему лет?

– Ой…. Сейчас…ну за семьдесят уж наверняка. Мы давно не виделись. Я даже голос не сразу узнала по телефону.

– Так он для этого звонил?

– Я поняла, что да. Сначала – как здоровье, как сама, чувствую, чего-то надо. Я так в лоб и спросила – чего тебе надобно, старче? Он засмеялся – сто лет прошло, говорит, а интуиция у тебя все та же. Ну и рассказал: стареет, мол, зрение портится, память уже не та, то спину прихватит, то давление, то шмавление, а ничего великого так и не сваял. Дозрел. А самому уже не справиться. Помощница нужна.

– Великого? Запросы, однако!

– Ну, запросы у каждого свои. Кому суп жидок, кому жемчуг мелок… Ты съезди, познакомься, поговори. За спрос денег не берут. И не дают, – засмеялась Марина. – Только я тебя предупредить должна. Не знаю уж, как сейчас, а тогда… Анатолий Михалыч его зовут, так, сколько его знаю, бабы его между собой всегда «Пихалычем» звали.

– ???

– Да, в том самом смысле. Всех перепробовал! Он без этого на работу не брал. А они ещё и в драку, кому с ним крутить, курицы безмозглые! Может, остепенился под старость-то. Хотя… Фамилию Ебанько не сменишь. Помощницу просил найти, чтобы не старше сорока. Зачем тебе молодая, спрашиваю, варить тебе её что ли? А он – не хочу старуху, я сам старый. Такой вот он, Анатолий Михалыч. В общем, ты девочка взросленькая, разберёшься чего куда.

– Марин, а Вы-то с ним… Тоже?

– Нет, – замотала она кудряшками цвета крепкого чая с пенкой седины. – Честное старушачье! Мы так в друзьях и перезимовали. Я ж все время замужем была. То за одним, то за другим. А потом, когда одна осталась, мама долго болела, не до шашней было. Он, кстати, помогал. Лекарствами, машиной, деньгами иногда. Он, по сути-то, хороший мужик. А «кобелядство» его, думаю, уже трёп один, все-таки годы. Ну, так что? Давать ему твой телефон?

– Давать. И спасибо Вам.

– Спасибо будет или другое слово, потом расскажешь, – неуверенно улыбнулась Марина. – Наливай чай…

На следующий день вальяжный старческий голос, представившись «Анатолием Михайловичем от Марины», обстоятельно объяснил, как добраться до его конторы, потому что «разговор предстоит нетелефонный».

Контора занимала первый этаж жилого дома, и входом не отличалась от обычного подъезда. Внутри ждал сюрприз: белые стены и двери с золотыми номерами и две охранницы предпенсионного возраста в цветастых платьях, которые обе бросились ко мне, рябя цветочками.

– Я к Анатолию Михайловичу, – объяснила я.

– А вы записаны? – хором спросили они.

– Нет. Но мы договаривались на семь.

– Сейчас я узнаю, – одна из охранниц скрылась за дверью без номера. Вторая рассматривала меня, как рассматривают старые куры новую, только что купленную несушку другой породы, не понимая, чем она лучше и к чему тратить на нее бюджет, отпущенный на весь курятник.

– Анатолий Михайлович просил подождать. Посидите, – вернулась первая.

Под прицелом четырех накрашенных глаз я села «нога на ногу», выпрямила спину и завела мысок сапога за щиколотку. Эти клуши с их животами и ляжками, если и рискнут сесть так же, снесут по цветному яйцу и будут уволены из охраны.

– Да-да! – раздался через пару минут знакомый вальяжный голос из-за белой двери без номера.

– Проходите, – хором спели охранницы, качнув хохолками.

Белый кабинет был загромождён черной мебелью. В торце длинного стола улыбался седой мужчина в чёрной кожаной рубашке. Его белая голова на фоне чёрного шкафа выглядела сугробом. Две расстегнутых пуговицы рубашки выпускали седую пену волос на грудь, в усы, в брови и на голову. Глаза тоже были словно в пелене – бесцветные и тусклые. Мужчина встал, опершись о стол толстыми пальцами в золотых печатках.

– Так вот ты какая, журналистка! Приятно, приятно, – он вывалил пухлую ладонь и кожаный живот, надвисавший над остроносыми замшевыми туфлями. – Проходи, проходи, присаживайся!

– Здравствуйте, Анатолий Михайлович, – официально поздоровалась я и присела на чёрный стул.

– Ну, ну, – он зашёл мне за спину и опустил руки на плечи, – я ценю вежливость, но давай без лишнего официоза. Я человек из народа. Простой как лапоть! – заухал он смехом, проминая пальцами мои плечи.

– Я всего лишь поздоровалась.

– Да ты ершистая! – хлопнул он меня по плечам. – Это хорошо, это хорошо…

Он вышел из-за спины, поглаживая живот. – Ну, вот что, журналистка. Мы сейчас с тобой перейдём в другое помещение, я девочкам сказал накрыть. Я ведь ждал тебя. Поговорим, познакомимся, пообщаемся. Пойдём.

Приобняв за плечи, он вывел меня из кабинета, но возле двери убрал руку и мимо вжавшихся в насест цветных куриц прошел на шаг впереди.

В противоположном конце коридора за белой дверью с золотой цифрой «11» оказалась столовая. Низкий овальный стол был уставлен тарелками и тарелочками с закусками. Анатолий Михайлович критично оглядел сервировку.

– Девочки, спасибо! – крикнул он в пустоту внутренней двери.

Оттуда выбежала девочка лет пятидесяти в синем платьице, с услужливой скороговоркой.

– Все хорошо, Анатолий Михайлович? А чайничек? Сейчас поставить?

– Да, да, хорошо. Чайничек? Можно, да. А сыр– то где, милочка? Я же просил сыру!

– Ах! – всплеснула руками милочка. – Виновата! Приготовили, да забыли поднести! Одну секундочку, уже даю!

– Глаз да глаз нужен! – проворчал Анатолий Михайлович, усаживаясь на стул и давая место животу между широко расставленных ног.

Синяя «девочка» ловко вплела в «закусочный ковер» сырную тарелку.

– Ради бога извините, Анатолий Михайлович! Это моя вина. Недосмотрела. Приятного аппетита. – Мелко закланялась она. – Я рядышком, если что.

– Да, да. Повнимательней надо быть, милочка.

– Извините, – исчезла она в своей норке.

– Это не у вас Марина переняла чу́дную манеру называть всех женщин милочками? – улыбнулась я.

– Не понял. Кто у кого что перенял?

– Марина. Наша с Вами общая знакомая. В конторе, где мы с ней работали, часто менялись копирайторши. Почему-то их всё время увольняли и брали новых. Всё, что они писали, шло к Марине как главному редактору. Вот она прочтёт опус очередной копирайторши и ласково так: «ну это же полное дерьмо, милочка. Круглый стол не может произойти, он может только состояться. Так с русским языком нельзя, милочка» Она так ко всем обращалась – милочка. Говорила: «моя старая голова больше не вместит ни одной юли, а уж тем более снежаны».

Анатолий Михайлович шевельнул усами, глаза его потеплели.

– Да, Марина с большим чувством юмора всегда была…. А эту даму действительно зовут Милочка. Людмила, кажется, полное имя? Моя старая голова, надеюсь, вместит ещё не одну Милочку, а уж тем более Снежану, – он, крякнув, потянулся за бутылкой. Не спеша откупорил, разлил, поднял бокал. – Танюша! Позволь мне тебя так назвать. Я отличаюсь от большинства людей, и ты, как умная женщина, а это мне уже очевидно, скоро в этом сама убедишься. Но в чем ты убедишься уже сейчас, это в том, что у меня всегда великолепная еда и вино. Это принципиальный вопрос для меня. У меня есть целая теория на этот счет. Мы позже к ней вернемся, если интересно. А пока – предлагаю выпить, традиционно и банально, за знакомство! Отказов не принимаю! Я уверен, что обязательно человек должен пить спиртное в умеренных количествах, обязательно! Говорю это много лет! Давай!

Выбив звон из моего бокала, он влил в себя свой и принялся за еду, прикрывая глаза от удовольствия и вкусно шевеля щеками и усами.

– Ммм… вот эти огурчики, это что-то необыкновенное! Попробуй! Так я хотел спросить, что это за отношения у вас такие с Мариной? Она же начальницей была твоей, как я понял?

– Да. Я когда пришла в эту контору, меня сразу предупредили – у нас все девчонки нормальные, кроме одной старой маразматички, которой надо угождать, потому как она какая-то заслуженная редакторша, и к её мнению хозяйка прислушивается. Это единственная проблема. Остальное весело и хорошо. А когда стала работать, оказалось, что остроумней и интересней этой старой маразматички нет никого. Ну вот. Контора давно развалилась, а мы с Мариной дружим…

– Она тоже лестно о тебе отзывалась, – зажевал слова огурчиками Анатолий Михайлович. – Попробуй огурчики! Сейчас, сейчас, пока вкус не замылился! Да рукой бери, что ты как на параде! Ну?

– Вкусно, – хрустнула я огурцом.

Он посмотрел почти с презрением.

– Просто так говоришь? Угодить хочешь?

– Нет! Засол отличный. Чувствуется и хрен, и укропчик с чесночком, и вишневый листочек и смородиновый и еще семечки такие мелкие…забыла, как называются…. Капли из них делают. И все в правильной пропорции. Правда, очень вкусно.

– Анис, – подсказал довольный Анатолий Михайлович, разъехавшись в усах, – теперь вижу, не врёшь, понимаешь.

– Так что с вашей теорией? – напомнила я.

– Запомнила? Молодец! Сейчас расскажу! – он зацепил вилкой алый помидорчик и горсть салата, нарезанного сочной соломкой, перенес все к себе в тарелку и бережно уложил, наколол шляпку шампиньона, фаршированную чем-то мелким, осмотрел ее внимательно со всех сторон, и также бережно отнес в рот. Совершив несколько жевательных движений лицом, продолжил: – Что касается питания, я когда-то для себя просто как индивидуум, как муфлон, как человек…

– Муфлон это кто? – перебила я.

– Муфлон это баран горный, у которого рога загнуты.

– У которого что-то там вычесывают особо ценное?

– Да. На эту тему есть анекдот солдатский. Старшина читает лекцию солдатам про устройство танка и говорит, что там есть такое устройство – ресивер, в нем сто атмосфер, он заводит двигатель. Курсант кавказец спрашивает, что такое сто атмосфер? Старшина поразмыслил, как ответить на этот вопрос солдату и говорит: «Представь барана. Если этот ресивер вставить барану в жопу, рога распрямятся». Так теория заключается в следующем – это все построено на интуиции для каждого человека, если он интеллектуально хорошо организован, если у него повышенная интуиция, если он чувствует не примитивно. Вот когда мне говорят: «ой, мой все ест, чего не дам, все ест», я всегда говорю, если можно сказать, если нельзя, молчу, но думаю, что это за быдло! «Все ест» это первый признак отсутствия интеллекта, потому что человек, когда происходил от кого-то там, он начинал свое существование от сна и еды. Это была его интеллектуальная часть – он сначала ел сырое мясо, потом он жарил его на костре, теперь он жарит шашлыки, не может этот исторический процесс уложиться в простую формулу.

Бесспорно, пища в человеке параллельно пробуждала интеллектуальное начало. И когда мне говорят: «а мой все ест», я понимаю, что это точно фуфло. Даже не показывайте мне его! Нет, пару раз я таких видел, показывали, все соответствует тому, что я думаю. Это обыкновенное простое существо, которому все равно, к кому прицепиться на улице, что жрать, с кем спать. Оно полезное, оно может огород копать, выращивать цветы, оно может читать и даже писать! Но ему козлине, будет все равно, что писать! Весь его строй будет совершенно другой, он может быть даже талантлив, но он не откроет до конца свой талант, у него не хватит того начала, человеческих эмоций, которые построены на подсознании, для того, чтобы до конца ощутить какие-то моменты. Эта теория такая нескладная, но что касается еды, она имеет под собой могучее начало.

– Вы автор этой теории или ее последователь?

– Я не автор… ну может и автор. Если она имеет под собой какую-то основу, то можно считать, что я ее расширил.

– Но ведь должны быть какие-то опыты научные, база теоретическая…

– А как же – есть! Вот сейчас увидишь! Как сожру все подряд и как начну всех подряд! Без разбору! – заухал смехом Анатолий Михайлович, взявшись за бутылку. – Да…. И обязательно человек должен пить спиртное в умеренных количествах, обязательно! Говорю это много лет! Потому что образ жизни, экология, стрессы, они человека комплексуют, тормозят его иммунную систему. Работают нервы, а от нервов очень много зависит. А когда человек выпивает, он, во-первых, усиливает работу организма, идет интенсивный обмен веществ. Вот я сидел до твоего приезда, ничего не делал, читал, писал, и естественно, застой крови, не та циркуляция, не та нагрузка, чем это компенсировать? Щас мы выпиваем, и все встает… – он сделал паузу, – на свои места. Организм нормализует свою работу.

– То есть физкультуру отменяем?

– Ни фига подобного! Это разные вещи совершенно. Физкультура – это отдельная тема, она избита, она понятна, и на эту тему даже говорить нечего. А вот питание – да! Почему? Прежде всего, человек должен жрать, эмоционально ощущая со знаком плюс, что он жрет. Это первый успех его здоровья. Если он это пропускает, если он это не освоил, то, как правило, после тридцати пяти – сорока лет человек начнет болеть и раньше умрет. Вот недавно была статистика, которая подтверждает мою теорию: американцы проделали эксперимент, что в среднем, если человек не употребляет спиртного, он живет на десять лет меньше. Поэтому моя теория в том, что надо пить, но не много.

– А что надо пить?

– Это уже не вопрос. Я скажу, что если в умеренных дозах, то качество практически не так важно. Лишь бы не денатурат. Да. Поэтому еда…

– А с едой как? Надо кушать, что хочется или что полезно?

– Только то, от чего ты получаешь удовольствие! Даже если у тебя есть какие-то болезни, но если ты хочешь съесть селедку, бери и ешь! Язва у тебя, песок в желчном пузыре, щебенка, камни, садись, и жри селедку! Это поднимет твой общий тонус, твою иммунную систему и твою сопротивляемость! И пользы в результате будет больше, чем вреда!

– А вот когда толстые люди любят сладкое? Оно толстым тетенькам просто оргазм заменяет, что делать, есть или нет?

– Отвечаю совершенно однозначно – это уже клиника. Это отклонение, там эндокринная система наверняка расстроена, иммунная, и это не входит в рамки нашего разговора. Я толстый, но я в жизни себе не купил ста грамм конфет. А толстый, потому что я мало двигаюсь, у меня работа такая и жизнь такая. Я сбросил двадцать кг, я раньше садился за стол, съедал какие-то вкусные вещи, а сейчас я маленькие кусочки хлеба четыре раза кусаю. Но! Только эмоциональное восприятие со знаком плюс дает эффект. У нас осталось два начала – два животных замечательных начала – еда и половой акт. Они вызывают первобытные эмоции, которые имеют наибольшую ценность! То, что половой акт и еда, – самое главное на земле, еще никто не оспорил, и другой теории нет.

– Самое главное для чего?

– Самое главное, чтобы ощутить мир! Не увидеть Америку через форточку, лимон откусил – вижу Японию, а именно ощутить! Сейчас в школах, вузах деформировали все понятия – есть примитивные понятия жизни, примитивные понятия космоса, но ведь под этими понятиями очень глубокая основа. И то, о чем я говорю, секс и еда – это не ощущение вкуса, это ощущение мира, в этом заложена целая цепочка эмоционального воздействия на подсознание человека. Если человек не быдло, конечно.

– Но ведь и у первобытного человека была еда и половой акт, почему же мы не остались на первобытном уровне?

– Я об этом и говорю, что у нас остались два вот этих шикарных, удивительных момента. Но шла эволюция, шел прогресс, человек переходил из одной стадии в другую…

– То есть, все же есть еще какие-то потребности?

– Бесспорно! Я говорю, что эти самые ценные, самые чистые, самые первозданные, которые останутся всегда в человеке, это начало любого живого существа, вот о чем речь идет – это начало, будь то кошка, таракан и кто угодно. Все остальное уже прилагается, мы можем рассуждать, объяснять, разделять, это уже бантики.

– Вам оставить – сколько хотите еды и сколько хотите секса и больше ничего, кроме этого – вы взвоете через неделю! – аргументировала я.

– Я не говорю, что это главное вообще, это самое главное в эмоциональном восприятии мира и жизни.

Не зная ни высшей математики, ни алгебры, не читая Толстого, не зная, кто такой Чехов, мы воспринимаем мир через эти процессы. То есть это разница между было и стало…

Капустная соломка повисла на седом усе Анатолия Михайловича. Кончик ее дрожал от произносимых слов. Чем больше чувства было в словах, тем сильней он раскачивался.

– Я ненавижу быдло! – крупно затрясся капустный кончик. – Я их всегда легко вычисляю! Они могут рядиться под вполне приличных людей, но я их узнаю даже по словам, которые они используют! Вот «как бы» и «типа» это их слова. Самое гнусное, что может быть, это «как бы» и «типа», это удел убогих людей! Сейчас семьдесят процентов дикторов телевиденья и радио говорят, «вы нам скажете еще чего-нибудь хорошего». Это пиздец, вообще! Это такой уровень безграмотности, как говорят, тоже мне, блин, профессор, пинджак пишется через Д!

При звуке «Д» капустный кончик подлетел вверх, застрял в усах и больше не раскачивался.

– Ты заметила, что в моем жаргоне автоматически проскальзывают одесские мотивы? Ты должна была это заметить, ты же работаешь со словом! Я обожаю Одессу, обожаю Бабеля! Бабеля ведь запрещали, а у меня уже тогда, в тысяча девятьсот шестьдесят пятом году, тебя еще и на свете не было, было две книжки. Одна – Кемеровского издания, в котором было несколько рассказов Бабеля, которые не были напечатаны нигде. Вообще, я вырос на хорошей литературе, нам повезло, мой отчим был очень читающий человек, несмотря на то, что отсидел приличное время. И даже пытался писать. При нем библиотека разрослась и в мои молодые годы дошла до трех тысяч томов. В то время у нас была библиотека, которой не было нигде, тем более на периферии. У нас был Декамерон, не считая все собрания сочинений Толстого, Пушкина, Чехова, Лермонтова! Надсона было издание, Виноградов был, который писал историю династии Романовых. Я ее потом ксерокопировал, когда мы все потом разъехались и растерялись. Этой библиотеки нет давным-давно. Мы жили в Западной Украине, бендеровцы состряпали версию и опять его засадили. Человек, конечно, царство ему небесное, был совершенно уникальный. Я к нему попал, когда мне было десять лет…

Я ткнула вилкой лоснящийся перец, чем-то туго набитый, словно кожаный мешок в дальнюю дорогу.

– Перец – это божественная вещь! – нацелился вилкой в меня Анатолий Михайлович. – Фарширован рисом и овощами, но при этом закуска холодная! Это по рецепту моей матушки сделали. Она отменно готовила, надо отдать ей должное.

В приоткрытую дверь заглянул робкий хохолок и накрашенный глаз охранницы:

– Анатолий Михайлович, извините, что вторгаюсь, Вас к телефону! – к глазу и хохолку прибавилась вытянутая рука с трубкой.

– Я же сказал, меня нет!

– Это ваша…

– Дай!

Анатолий Михайлович подался вперед всем телом, оперся о стол локтем, смахнув капустную соломку с усов на пол.

– Да, – устало выдохнул он. – Да. Я понял, – он закатил глаза, выслушивая длинную тираду. – И что? Он не отвечает, потому что он занят. Я тебе говорил уже. Не надо его дергать! А я говорю не надо!!! – поднял он голос. – Ах, ты мать!?! Ты бы раньше об этом пеклась! Мать она!!! Я не кричу! – медленно проговорил Анатолий Михайлович, и глаза его налились кровью, – я тебе еще раз говорю – с ним все в порядке, он просто занят. Занимайся там своими делами и не надо дергать его по пустякам! Да. Все хорошо. Да. Передам. Позвонит. Да, я сказал! Ты меня слышишь? Ты вообще слышишь кого-нибудь кроме себя!?! – снова вскричал он. – Я спокоен! Да, я ему скажу. Что тебе нужно? Шины? Зачем? Ааа… Хорошо, я у него спрошу, если ему не нужны, я тебе их отправлю. Все, будь здорова!

Анатолий Михайлович, с силой вдавив кнопку, отключил телефон.

– Вот дура баба! Прости мою душу грешную, – он молча опрокинул в себя рюмку водки и занюхал огурцом. – Прости, Танюш… Два раза после нее женился, баб без счета было, но эта по сию пору бесит так, аж кушать не могу!

– От любви до ненависти один шаг, – сакраментально высказалась я.

– Да нет никакой любви! Я вообще не знаю, что это такое. Любовь….

– Вы серьезно?

– Да. Если честно, я еще никого не любил в жизни так, как читал это в книжках. Мне может нравиться женщина, я могу быть увлечен ей, но то, о чем пишут и говорят, что имеют в виду под словом «любовь», мне это неведомо. Мне говорят, что я несчастный человек, может, быть да. Почему так? Бог знает…

– Возможно потому, что полигамность перешла через край?

– Полигамность это норма для мужчины! – выкрикнул Анатолий Михайлович, как в телефон. – Просто бабы дуры. Все! Они все рождаются дурами. Но женщины, не имеющие внешности покорительной, читают книжки, умнеют, учатся анализировать, у них ведь все время проблемы, которые надо как-то решать. То есть женщина рождается дурой в любом случае, но красивой и так нормально, ее все устраивает, а страшненькая начинает саморазвиваться, выстраивать какую-то концептуальность. Она начинает разыгрывать карту, чтобы не пропасть в этом мире. Подходит к зеркалу, видит себя и думает, а как же мне брать-то мужика штурмом, чем? И это очень хорошо. Ведь вообще людей, которые пытаются задумываться, всего три процента на земном шаре.

– Остальные довольствуются двумя первобытными началами?

– Абсолютно! – радостно подцепил вилкой пласт буженины Анатолий Михайлович, – меня все время мучает и интересует чисто такой философский вопрос – что же такое мир людей? Почему бог выстроил именно такую систему, схему, конструкцию человечества? Это вопрос, на который я не могу ответить, даже гипотетически. Я под это не могу подвести свою логику никак. Но это божья воля и я перед этим сдаюсь и складываю с себя все полномочия.

– Но мир различен. Сколько цивилизаций, столько и устройств мира.

– Дело не в этом. Я говорю о структуре человечества вообще на земном шаре. Вот я думаю, почему именно так? У меня хватает иногда логики до чего-то додуматься и что-то объяснить, но это объяснение априори не может быть, потому что общество и человечество развивается. Так же как теория электричества, которая сегодня существует, она относительная. На самом деле, я как глубоко понимающий человек, считаю, что человечество на этом уровне развития науки и интеллекта на земном шаре, создало такую удобную, объясняющую невероятные явления теорию и не более того.

– Точно так же как религия…

– Нет, в религию не лезь. Это не обсуждаю, я верю! Религию ты принимаешь как догму, или ты ее не принимаешь!

– А почему человеку разумному не попытаться разобраться в вопросе, в том числе и в этом?

– Я верю, и это мне не позволяет лезть в сложные для меня вещи, хоть и есть вопросы, которые я никогда не задам. Я не буду копаться ни в чем, это не мое дело. Это надо почувствовать и не более того. Если у тебя есть вопросы, выходи из веры. Вера – это когда вопросов нет. Читай молитвы и старайся понять, как это ложится на твое сердце и на твою душу.

– Мне кажется, так надо относиться к любви, как к вере. Принимаешь этого человека, веришь, и не обсуждается.

– Нет! Любовь – это мир иллюзий, в котором ты можешь устоять, или провалиться. Любовь – это фокусы, когда распиливают бабу пополам, только в более примитивно завуалированной фанатичной форме. Хоть я и не любил, уверен, что это так…

– Вы любили, как могли, как были способны…

– Это правильно. Но через меня прошли сотни людей и влюбленных тоже, я считаю, что это клиника. Как человек, имеющий определенное отношение к медицине…

– К медицине?

– Да, у меня фельдшерский диплом есть. У меня пять лет был свой медицинский центр, где я был генеральным директором. Я ни копейки не получил от этого. Я его открыл, чтобы помогать людям, мне было интересно.

– Традиционная медицина?

– Она по моей методике выстроена. Я ее разрабатывал лет десять, пока не пришел к тому, что можно выбрать из того, что существует.

– Почему бросили?

– Время отнимает.

– Методика работает?

– Сейчас проскальзывает что-то идентичное, но не очень квалифицированно. Так вот, возвращаясь к любви. Это клиника! Чтобы мне ни говорили про любовь, особенно для мужиков, это примитивное скотоводство. Мужик, это примитивное существо, которое после того, как кончает, уже ничего не помнит и не знает, то есть теряет всякую нить эмоций. Если б не было женщин, мы вообще никто. Да, мы хорошие токари, слесари, физики, но мы не главные в жизни, а главные в жизни – женщины.

– Оставьте баб одних и увидите, что будет.

– Ну, мы же так не разговариваем. Это доказательно от противного. Я считаю, и наверно, я не ошибусь, не любовь мир сделала, любовь только мир двигала, и частично разрушала. А самое главное – это созидание, творчество, главней я ничего не знаю. Я самодостаточный человек, у меня все есть, но я никогда не пойду на какие-то варианты, в которых не будет созидания. Для меня мир созидания это мир жизни. Может, поэтому бог меня держит на этом свете, потому что я все время творю что-то. Я это делаю не для себя, не для кого-то, а вообще. Это в себе хранит примитивное, но важное человеческое начало. Это единственное качество, которое приближает нас к богу, именно созидание и творчество.

Анатолий Михайлович снова осушил рюмку и остановил на мне тусклый взгляд.

– Ну, мы, собственно, подошли к сути разговора. Я хочу, чтобы моя книга была о том, что меня волнует в этой жизни – о созидании, о правильном образе жизни, о воспитании, о литературе, о боге, о душе, о мире. Главное, что это должно быть творчество! И для меня и для тебя!

– Главным героем будете Вы? В книге будет сюжет или это будут мысли вслух? Вы себе уже представляете что-то конкретное?

– Конкретного пока нет. Я живу по системе Наполеона, ввязываюсь в драку, а там посмотрим… Я приглашаю тебя в свой загородный дом на эти выходные. Отдохнем, пообщаемся, у меня там сауна, бассейн, все есть, в общем. Узнаем друг друга лучше, будут конкретные мысли. В пятницу приезжай к пяти, отсюда поедем. Здесь всего сорок минут дороги. Договорились?

– Что мне взять с собой?

– Ничего. У меня все есть.

– Ну, чего-то может не быть? – засомневалась я.

– В моем доме не может чего-то не быть! У меня есть всё! – отрезал Анатолий Михайлович, – у меня даже зубная щетка есть новая для тебя! – он ухмыльнулся в усы и потер руки: – Ну, я, кажется, заморил червячка.

– Я тоже. Спасибо.

– Пока не за что, – крякнул он, вставая. Кожаные штаны повисли на заднице и коленях сдутыми пузырями. Он подтянул пузыри за пояс и обнял меня за плечи, но, дойдя до коридора, просматриваемого цветными курицами, убрал руку.

В пятницу я столкнулась с Анатолием Михайловичем у двери конторы нос к носу. Он был в наброшенной на плечи бобровой шубе до пола. Две охранных курицы топтались рядом. Одну из них перекосило большим черным портфелем, который она держала в руках.

– О! Молодец! Не опоздала! Уважаю пунктуальность! – похвалил меня Анатолий Михайлович. – Так! Ну, всё? Ничего не забыли? – по-хозяйски спросил он. – А портфель мой где?

– Держу, – отозвалась перекошенная.

– Зачем держать? Поставь его!

– Я подержу лучше! А то забудем, как в прошлый раз!

– Ну всё, пошли! – скомандовал Анатолий Михайлович.

Все подошли к большому черному внедорожнику. Выскочивший водитель принял из скрюченных пальцев охранницы портфель.

– Мы назад с тобой! – распорядился Анатолий Михайлович, и кивнул охранницам: – Идите, идите, холодно! Всё, до понедельника, девочки!

– Хороших выходных! – хором ответили девочки, продолжая стоять с выражением: «на кого ж ты нас покидаешь!» на лицах. Или мордочках? У куриц что вокруг клюва? В общем, на них.

– Мы заедем в один магазин по пути, – предупредил Анатолий Михайлович. – Аннушка масла не нашла.

– Теперь она должна его еще и найти, прежде чем пролить? – удивилась я.

– Я масло тыквенное кушаю на завтрак, а она его не нашла, хозяйка у меня в доме. Я ее Аннушкой величаю, по-булгаковски…

По небольшому магазинчику с названием «Мегамаркет» Анатолий Михайлович перемещался, по-царски подметая пол бобровой шубой. Тележкой управлял водитель.

– Я у них заказываю тыквенное масло. Для меня специально привозят в десятилитровых банках. Я же помалу– то не беру.

– А что вы с ним делаете?

– Ем! Там столько полезных вещей для мужчины, который хочет оставаться мужчиной.

Он обнял меня, уже никого не стесняясь. Водитель привычно деликатно ушел вперед. Анатолий Михайлович навалился на меня бобровым телом, пытаясь поцеловать.

– Уже? Даже без масла? – остановила я его.

– Женщины с чувством юмора обычно хороши в постели, – проворчал он, и усы его приподнялись.

Девушка с бейджем «Юлия» долго искала ключи от витрины с алкоголем. Анатолий Михайлович выказывал нетерпение, обмахиваясь полой шубы. Когда ключи с извинениями нашлись, он перенес всю витрину в тележку к уже находившейся там банке тыквенного масла.

– Нам больше ничего не надо? – спросил он у водителя.

– Все, что вы сказали, уже купили. Если только еще что-нибудь, – отчитался водитель.

– Нет, пока хватит.

В машине он придвинулся ко мне:

– Мы едем в дом, который я строил по собственному проекту. Там еще не всё доделано как планировалось, но, в общем, я доволен. Ты все сама увидишь.

Бетонная граница забора между тяжелым ночным небом и пустым ноябрьским лесом огласилась лаем и мужским голосом из сторожевой будки:

– Тихо, тихо, Малыш! Это хозяин!

Человек в телогрейке открыл ворота в большой освещенный двор перед четырехэтажным домом, в котором стали загораться окна. «Малыш» оказался огромной черной псиной, произносившей «вау» радостным басом. Распахнув шубу, Анатолий Михайлович по-хозяйски пошел к входу. За ним водитель нес пакеты и портфель.

Нас встретила полная темноволосая женщина в розовом халате, с юркими глазками и счастливым лицом и сутулый мужчина, тоже улыбавшийся. Женщина развела махровыми руками и запричитала:

– Ой, наконец-то! Ай, как хорошо! Отец ты наш! Приехали! Вот радость– то!

– Здравствуй, здравствуй, Аннушка! – приобнял ее Анатолий Михайлович. – Это Татьяна. Моя гостья. Познакомьтесь.

– Танечка! Ой, как хорошо! – перекинулась на меня Аннушка, – проходите, скорей! Стол уже накрыт, и бассейн готов и сауна! Ждем вас, родные наши! – Она кинулась в ноги Анатолию Михайловичу, помогая ему разуться. Он поочередно подставлял ей туфли. Потом скинул ей на руки шубу. С мужчиной поздоровался за руку:

– Здорово, Вить!

– Здравствуйте, Анатолий Михайлович! – поклонился тот. – Все готово. Как всегда. Я вам сегодня нужен?

– Нет, нет, ты свободен. Ступай.

– Я буду у себя.

– Да, да, хорошо.

В сопровождении кудахтающей Аннушки мы прошли в помещение с зимним садом, фонтаном, витой лестницей наверх, большим стеклянным столом и светлыми диванами. Предназначение этого помещения было не понятно. Если зимний сад, то зачем стол? Если диваны, то зачем фонтаны? Если зеркала и лестница, то зачем тазик с водой? Анатолий Михайлович вдавил себя в самый большой диван. Аннушка рухнула к его ногам, подтащив тазик с водой, и принялась обмывать и массировать ему ступни, не переставая кудахтать. Ее полная фигура, казалось, не должна была выдержать такую позу. Махровый розовый зад надулся гигантским бутоном на фоне фонтана. Я присела на соседний диван.

– Танечка, вам обмыть ножки? – спросила снизу женщина.

– Ой, нет, спасибо.

– Иди сюда, посиди со мной, – позвал Анатолий Михайлович. – Не стесняйся. У нас это ритуал. Много лет уже. Аннушка у меня золото. Сейчас закончим и пойдем ужинать, – он похлопал ее по рыхлой щеке.

Она, расплывшись в улыбке, поцеловала ему голень.

В столовой массивный стол держал гору еды на толстых лакированных ногах. Его окружали три деревянных стены с окном и внутренней дверью и одна стеклянная, выходящая к бассейну. Хозяин расположил на отполированной лавке живот и взялся за запотевший графин.

– Эх, водочка! Волшебница! Холодненькая! Давай выпьем!

– Да я водку не очень…

– Вот это напрасно! Водка – великая вещь! Ты меня слушай! Про водку сейчас расскажу! После института меня заперли, то есть я сам захотел, я поехал в Сибирь, в Кемерово. Работал там помощником мастера сначала, потом мастером, это отдельный рассказ. Представь, я – зеленый инженер, ничего особенного, но тут я как-то навострился и сделал проект такой интересный, который мы там воплотили в макетные опытные образцы. Главный инженер завода говорит – что вы мне рассказываете, вы езжайте в шахту и защитите этот проект. Мы поехали в Анжеро-Судженск, это километров 160 от Кемерово, на двукрылом самолете Ан-2, пропускаю, как я был в шахте, потом расскажу, это был пиздец полный! В общем, мы закончили командировку, до отлета остается два часа, мы заходим с Гошей, товарищем моим, в ресторан, а Гоша – настоящий сибиряк, может много выпить, я много не могу, но тоже пил. Короче, мы вмазали там две бутылки водки и еще графин пива. Сели в самолет, погода говно, заходит мамаша с дочками, одной лет четырнадцать, другой семь-восемь, и собачка с бантиком. Летим. Там еще пассажиры были, но эти были прям напротив. Погода совсем испортилась. Качка такая началась… – Анатолий Михайлович вложил в рот вареную картофелину, посыпанную укропчиком, соленый помидор и кусок сала. – Ммм-ммм-ммм, – промычал он с набитым ртом и махнул рукой, мол, сейчас дорасскажу.

– Короче, блевали все, включая собачку, кроме вас с Гошей. Бантика видно не было, – докончила я рассказ.

– Абсолютно! – подтвердил он. – Там ничего видно не было! А мы прилетели в отличном настроении. Вот что такое водка!

– А может, вот что такое хороший проект?

– Ну, проект само собой.

– Вы были в эйфории, – настаивала я на безалкогольной версии.

– Мы не были в эйфории, мы из шахты еле вылезли. Это водочка, волшебница! Ну, твое здоровье! – он опрокинул рюмку, – Пью, и нос чешется, все равно, что спать и зевать.

За стеклянной стеной мелькнула розовая Аннушка, сунула в дверь улыбку:

– Я Танечкину сумку в голубую спальню снесла, постелила там.

– В голубую? – переспросил хозяин.

– Плохо? – испугалась она. – А я ж подумала, рядышком, удобно.

– Ладно, ладно, хорошо, иди, Аннушка.

– Мне бы переодеться, – напомнила я.

– А, пойдем, покажу. Дом посмотришь заодно, – встал Анатолий Михайлович.

– Я отведу Танечку! – ринулась Аннушка.

– Ты лучше вон картошку подогрей. Остыла.

– Здесь сауна у меня и душ, – начал экскурсию хозяин, открыв внутреннюю дверь столовой. Раньше здесь дом кончался, эта стена на улицу выходила. Я пристроил бассейн и сделал тут стеклянную стену.

Мы вышли к бассейну, полноценному, 25-ти метровому.

– Вода какая голубая! – заметила я.

– Это специальный состав, он немного подкрашивает воду. Вода чистейшая. Здесь никого не бывает, только я и сын, Толя. Тридцать пять лет мужику, не остановится никак, все блядует. Но сюда я ему запрещаю девок возить. А воду меняют раз в неделю.

– А это кто занимается? – кивнула я на тренажеры у бассейна.

– Покупал себе. Да некогда все. Когда здесь живу, стараюсь утро начинать с них.

– Какой вы молодец!

– Да какой там! Пузо так и висит. Молодец я в другом.

Мы поднялись по дубовой лестнице наверх, в коридор с картинами на стенах.

– На втором этаже у меня спальни, – продолжил экскурсовод, – вот это моя, рядом твоя, голубая, вон та для Соньки, матушки моей, еще две гостевых и последняя Толина.

– Сколько же лет вашей матушке?

– Девяносто четыре в этом году будет. Вот кто молодец у меня! Сюда она не ездит, говорит, слишком много места, тяжело передвигаться. Пойдем, Толину комнату покажу.

Толина комната представляла собой жилище сексуально-озабоченного спартанца: простая мебель, гантели в углу, на стенах грамоты и кубки и в центре – огромный квадрат кровати, прикрытой серой тканью.

– Он спортсмен? – я взяла в руки бронзовую рюмку кубка.

– Да. Толя начал заниматься дзюдо в тринадцать лет. Сам шил себе все эти костюмы, я ему доставал материал специальный. Из него же вон покрывало на кровати.

– Наград столько!

– Здоровье только никуда не годится, он весь разбитый, сейчас у него две операции – колено, локоть. Но такая была постановка задачи. Когда Толина мать отдала мне его…

– Что значит отдала?

– По договоренности. Мы были уже четыре года в разводе. Я ее убедил, что сына должен воспитывать отец. И это тоже все было очень непросто. Один пример – раньше школьную форму выдавали по талончикам, она мне звонит, возьмите талончиков на три костюма, потому что Толя уделает их враз, на что Сонька ей ответила, что у нас он проходит в одной костюме. Это к тому, что детьми надо заниматься, но не надо проверять их дневники, они должны учиться сами, если они хотят. Это самое позорное, что может быть, когда ты каждый день спрашиваешь, что ты там получил, покажи дневник. Более унизительного ничего нельзя придумать. Он когда приехал к нам от матери, у него одна четверка по труду была, остальные все трояки. Когда я принес его личное дело в школу на Малой Бронной, мне сказали, у нас таких своих полно. А когда я приезжал к нему на Украину и приходил, естественно в школу, как отец, мне говорили, что мой ребенок выродок, тупой, не учится вообще и т. д. Я там не мог устроить скандал, потому что понимал, я уеду, а его будут терроризировать. Но я знал, что заберу его, и относился спокойно к этому, вернее делал вид. И я сделал из него человека! Мне есть, что сказать о воспитании. Напомни потом, расскажу…

Я поставила кубок на полку, но Анатолий Михайлович передвинул его ровно на то место, где тот стоял.

– Он замечает всегда, если что-то не на своих местах или даже просто сдвинуто. Педант такой стал.

Мы вышли в коридор с картинами.

– Вот лестница вниз, вон твоя комната, вон моя, под нами столовая. Ориентируешься уже?

– Да. А что на верхних этажах?

– На третьем кинотеатр и бильярд, четвертый технический. Но там недоделано пока. Не люблю показывать недоделанное. Чувствую себя идиотом – здесь должно быть так, здесь так. Когда все будет, тогда и показывай, верно? Ты купаться будешь?

– В смысле? Мыться?

– Плавать в бассейне.

– Почему нет. Буду. Сейчас купальник возьму.

– Зачем тебе купальник? Мы же одни! – взялся он за мою талию.

– Купальник – чтобы купаться, – блеснула я логикой.

– Ладно, спускайся, – убрал он руку.

Когда я спустилась в столовую, Анатолий Михайлович, вывалив волосатый живот из халата, дожевывал усами что-то длинное и зеленое.

– А я решил покушать. Обычно поздно не ужинаю, сегодня аппетит чего-то разыгрался! Черемша – вещь! Выпей со мной!

– Ну, так что там с воспитанием? – напомнила я.

– Ааа, – с удовольствием возобновил рассказ хозяин, – так вот, Толя совершенно был безграмотный, совершенно убогий, у него было ожирение второй степени! Если он писал Ондрей, можно представить его уровень грамматический. Мы с ним потратили месяцев семь – восемь. Бабушка с ним диктанты писала, я ему пиздюлей давал, но не физических, рвал тетради на глазах у него. Такой психологический прием. Он был разболтанный, несобранный, и надо было человека вывести на уровень необходимости. В Москву он приехал в шестой класс. Ребенка портить проще простого, для этого ничего не надо, отдай ему все на откуп, пусть делает чего, хочет, не занимайся ребенком и все. Никто же не знает, что такое понятие воспитание, слово есть, а никто не знает, что это такое. Все бродят втемную. Моя мать, например, до сих пор считает, что воспитание заключается в том, чтобы одеть и накормить. Нас никто не воспитывал. Как можно заниматься воспитанием шести детей? Ну, били нас по-черному… Мы поработали с Толькой, внушили ему, что образование обязательно и что он должен получать знания не для того, чтобы перед папой и бабушкой отчитываться, он должен учиться и понимать, что он учит и зачем ему это надо. Бесспорно, сработало психологическое общение, разговоры с ребенком, демонстрация каких-то вещей, которые должны были его убедить в силе и необходимости того или другого действия. Вот это работа и вот это воспитание. А все остальное – хуйня. Он уже седьмой класс закончил без единой тройки, а в девятом он получил похвальную грамоту, и мы уже не знали, чего он делает, какие экзамены он сдает, что у него в дневнике. Потом он выдержал конкурс в спецшколу при МИФИ левой ногой, кончил эту школу, поступил в МИФИ, два года отучился на ядерном факультете, получал какую-то именную повышенную стипендию, был комсоргом, потом его исключили из комсомола, он сдал весеннюю сессию на пятерки и сказал – папа, я туда больше не пойду. Я не стал устраивать скандалов, он все объяснил, я эту всю систему знаю, сам три года преподавал в институте, я сказал, ну не хочешь, не надо, прости, это моя ошибка, чего будем делать? Что бы ты хотел, спросил я его, давай думать. Я не навязываю, но, у нас через две помойки Плехановский институт, мы поехали, все узнали, и Толя туда поступил с потерей года на второй курс. Там он учился с удовольствием. Он там был в авторитете и учился блестяще. Там есть такой предмет статистика, которая требует изучения теории вероятности, так его знания в этой области намного превосходили знания преподавателя. Он блестяще закончил Плешку. Что ты будешь делать, я спрашиваю, а он – у меня друг работает в банке Кредит Москва клерком, и они могут меня туда взять маленьким банковским работником. Мы ему купили костюмы и галстуки, нарядили его, я ему купил машину в подарок, мазду подогнал к банку, вызвал его и отдал ключи. Через три месяца его назначили зам начальника кредитного управления банка, ему исполнилось двадцать два года. Еще через время он приходит и говорит, папа, ты знаешь, я, наверное, буду управляющим банка, создается восточный филиал. И он проработал пять лет управляющим банка, раскрутив его с пустого места, имея персональную машину в двадцать два года, это был единственный случай в России. Вот так он стал у меня банкиром. А когда я приватизировал свое предприятие, я ему сказал, а ну иди сюда, ты знаешь, что такое преемственность поколений? Читал, он говорит. Ну, если читал, тогда, давай, пиши заявление, мне нужна твоя помощь. Он там получал какие-то тыщи долларов и пришел ко мне на три тыщи рублей. Он год вписывался в конструкцию промышленного предприятия, очень это все было мучительно и долго, я его пиздил, как врага народа, работа была трудная, потому что времена были трудные, мы лежали практически. А потом, он пришел, а у меня денег нет, так он снял со своего депозита и заплатил рабочим зарплату за декабрь. Мне это очень понравилось. Я понял, что у него есть понимание, не понятие, а понимание ситуации, я ему за это очень благодарен…

Анатолий Михайлович закинул в себя рюмку.

– Давай! Вот уже полтора года, как он на меня наплевал, считает, что ему это все не нужно.

– И вы отпустили?

– Я не мог по-другому поступить, зачем мне его загонять в эти шоры, я работаю тут не из-за денег. Мне просто интересно. Я двигаюсь, я конструирую, опять заявки, патенты, борьба с конкурентами, то есть жизнь. Я человек активный. А у него есть свой бизнес, он занимается инвестициями, и довольно успешно. Сейчас у него школы в Англии, в Голландии, в Омске, Томске, в Донецке по боевым искусствам. Это уже образ жизни. Он чемпион мира, причем в такой ветви Вин Чуня, он сегодня третий в мире. Там есть патриарх, которому восемьдесят два года и который еще работает на татами, за ним его ученик, и Толя третий.

Анатолий Михайлович сдвинул себя по деревянной лавке к комоду, достал из ящика трубку и табак. Не спеша набил ее.

– Я начал трубку курить в тридцать два года. Я тогда был молодой генеральный директор. На служебной машине, с водителем, фраер, этого уже не отнимешь, порок врожденный. Самоутверждение. Хотя, нет, у меня больше энергии занимает даже не самоутверждение, а состояние души, которое я в данный момент испытываю. Чего мне выебываться, если я генеральный директор самого большого предприятия в городе, областного центра на Украине. Все меня знают. И никакой уникальности в моих действиях и в себе я не вижу. Я в себе копаюсь активно, какая-то неудовлетворенность всегда была, желание доказать что-то себе. Именно себе. И еще какое-то сверхличное самоутверждение, я себя испытываю по-разному. Я семь лет назад погружался и получил первую степень дайвера, двенадцать лет назад поехал на Эльбрус кататься на горных лыжах, и не то, что что-то хочу достичь, я считаю, что это те элементы, которые дают мне жизнь. Я человек средних возможностей и способностей, я себя не переоцениваю, я знаю границу своего достоинства, и я не лезу выше того, что могу, то есть фанаберии отсутствуют всякие. Это и есть моя маленькая политика и маленькое преимущество, как личности, как человека, который может очень грамотно и трезво посмотреть на себя со стороны. Это очень важно. Лучше недооценить, чем переоценить свои возможности. Для овнов, я овен, это очень тяжело – морально психологические потери на любом этапе своего развития… Вот талии у меня нет и в этом вся грусть человечества… – Анатолий Михайлович горестно выдохнул дым, сделавший его бесцветные глаза сизыми.

– Почему Вы уехали с Украины, если там карьера складывалась? Что произошло?

Он посмотрел на меня с сизым интересом:

– А ты действительно, неплохая журналистка. Чуешь, куда ветер дует в разговоре.

– Спасибо. Так что произошло? Что вас заставило уехать?

– История одна произошла. Влип я, в общем, в историю. Отмечали какой-то праздник с моим товарищем, его дамой и подругой этой дамы. Я еще женат на Толиной матери был. Что ты так смотришь? Да, я никогда не был образцом нравственности!

– Никак я не смотрю. Просто внимательно слушаю.

– Хорошо. Ну в общем, пили, ели, все культурно. Мой товарищ со своей дамой несколько раз уходили в комнату – пообщаться. Общались так, что в холодильнике водка чуть не разбилась, стена ходуном ходила. Снова пили, ели, танцы, анекдоты… Потом товарищ пошел провожать свою даму, а подруга осталась у меня. Я и решил, что она тоже не против. Куда уж ясней-то? Сама осталась. Но когда вошел в нее, она давай орать как свинья резаная, кровища у нее оттуда хлынула, соседи прибежали, милицию вызвали. Она заявление на меня подала, что я пытался ее изнасиловать с «особой жестокостью», как было написано – до сих пор помню, и порвал ей там все. В общем, жуть. Ну и слава обо мне пошла нехорошая, городок-то небольшой. Откупился, конечно, но уехать пришлось. Жена с сыном к своим подалась, а я в Москву. Так вот жизнь повернулась…

Он встал, хрустнув коленями.

– Засиделся я… Пойдем, поплаваем! – он вышел и крикнул мне от бассейна: водичка – что надо!

Потом снова заглянул в столовую.

– Переодеться можешь в душе, если уж так стесняешься меня и голой не хочешь плавать.

Анатолий Михайлович перепахивал голубую гладь бассейна полными негнущимися руками. Седые усы залипали при каждом гребке на его раскрасневшихся щеках. Я хотела возмутиться, что он плавает без шапочки, но вспомнила, что бассейн его собственный.

Он поплыл кролем, вынимая из воды раскрытый рот, на котором как водоросль на гроте, повисала седая мочалка усов. В голубой воде его руки казались сиреневыми. Я старалась не мешать ему, но он норовил при каждом удобном случае прижать меня к кафельной стенке и облапать.

Я ушла в сауну. Он вошел следом и взгромоздился на полку в полотенце на бедрах.

– Хороша у меня банька, а?

– Ага.

– Виктор здесь хозяйничает. Встречал нас вместе с Аннушкой. Он у меня завхоз и за баню отвечает. Я люблю попариться. Он всегда протопит к моему приезду как следует! Золотой мужик!

– У вас все золотые.

– Людей надо любить! Тогда и они отвечают.

Мы посидели молча. Анатолий Михайлович покрылся испариной и скинул полотенце.

– Ух, хорошо! А ты чего в купальнике паришься? Синтетика, небось? Снимай, не съем я тебя!

Я сняла купальник. Анатолий Михайлович, скользнул по мне оценивающим взглядом и взялся рукой за член, который сразу исчез в его кулаке. Глядя на меня, он стал двигать кулаком вверх-вниз, почему-то шевеля при этом усами. Между большим и указательным пальцем появилась розовая головка с одним распаренным глазом.

– Тебе нравится моя залупа? – тяжело дыша, спросил Анатолий Михайлович.

– Очень… Жарко. Я пойду в душ.

Стоя под прохладным душем, я почувствовала спиной его горячий живот.

– Я люблю таких как ты женщин, – пришлепал он мокрые усы к моей шее. – Моложе – ничего не умеют и не соображают, старше – жопа уже жидкая и сиськи висят. А ты – самое оно!

– Знаете, если мы планируем работать, лучше воздержаться от… – начала я, но официальный тон казался таким смешным в голом виде, с его животом на спине.

– Да ладно тебе! – пристроил он ладони на мою попу, – мне нужен близкий человек, во всех смыслах.

Только тогда что-то путное может получиться. Я так считаю. Пойдем еще выпьем.

Мы вернулись к столу с лакированными ногами. Закуски сменились на новые, а тарелки на чистые, но рядом никого не было.

– О! Чудо! Меняю скатерть самобранку на аналогичную простынь! – Пошутила я старую шутку.

Анатолий Михайлович посмотрел на меня из-под влажных бровей и наполнил рюмку.

– У меня дом на Кипре. С прислугой. Я по полгода, с ноября по апрель, там нахожусь. В мае возвращаюсь. Люблю нашу весну. Нигде такой нет. Я вообще патриот, но зимой лучше там. Сейчас дела добью и туда. Поедешь со мной, там лучше пишется. Море, воздух, фрукты, девушки, море… – он замолчал.

– Два моря?

Его голова упала на грудь, выдав порцию храпа. Тоненького и протяжного, словно жалоба.

– Анатолий Михалыч! Вы заснули! Давайте я вам помогу?

– Ох, не беспокойтесь, Танечка! – возникла вдруг Аннушка, – я сама, сама! У нас еще процедурки перед сном! А вы парьтесь, пожалуйста, купайтесь, кушайте! Чаек вам еще подогреть?

– Спасибо, не надо, я тоже спать пойду.

– И правильно! – закивала Аннушка. – Утро вечера мудренее! Хороших вам снов!

Я поднялась наверх. Голубая комната цветом и температурой напоминала морозилку. Открытое окно напустило в комнату воздух ночного ноябрьского леса. Возле белой кровати работал электрический нагреватель, но теплее не становилось. Я погрела на нем ладони как Настенька из сказки «Морозко». Вопроса «тепло ли тебе девица?» не прозвучало, зато был слышен звук ласковой возни из спальни Анатолия Михайловича. Потом все стихло. Перспектива провести ночь в морозилке заставила меня выйти к людям.

– Анна! Вы здесь? – тихо позвала я. Потом повторила громче. Никто не ответил. Желтый свет из-под двери напротив дразнил теплом. Я постучала и приоткрыла дверь.

– Извините, пожалуйста! Вы не спите?

– Нет-нет, заходи! – голый по пояс, хозяин возлежал на двуспальной кровати с книгой на волосатом животе. В комнате было жарко натоплено. – Что случилось?

– У меня дубак в комнате, Анатолий Михайлович! Можно меня куда-нибудь переместить?

– Дубак? Как так?

– Окно было открыто.

– Не может такого быть! А ну пойдем, посмотрю!

Он откинул одеяло, и пошел на меня в полосатых трусах по колено.

– Да… – почесал он, зайдя ко мне, седую, словно заиндевевшую макушку, и громко крикнул в коридор: – Аннушкааа!

Гулкий коридор ответил тишиной.

– Ну я завтра разберусь с этим. Знаешь, что, поздно уже перекладываться, ложись у меня. Кровать большая, места хватит.

Я с сомнением посмотрела на полосатые трусы.

Он ухмыльнулся.

– Да не трону я тебя! Не бойся! Ложись и спи. Буду храпеть – толкнешь!

Я с удовольствием почувствовала тепло мягкой постели и без удовольствия запах лекарств, чеснока и старости.

– Улеглась? Спокойной ночи! – он погасил ночник и спустился ниже по подушке. Еще минуту он бил ее, придавая ей удобную для сна позу, и потом затих.

– Тепло? – спросил он в темноте.

– Угу. Спасибо. Спокойной ночи.

Я лежала в чужой теплой постели и думала – не могла же эта Аннушка не понимать, что, открыв окно, она толкает меня к своему хозяину в постель. Зачем она это сделала? А может, это не она? Может, во время экскурсии по дому хозяин сам раскрыл окно, пока я разглядывала в коридоре копию Шагала с летающими людьми и глубокомысленными рыбами? Но когда я переодевалась, окно было еще закрыто! Когда он успел его открыть? Я стала восстанавливать события и вспомнила, что из бассейна он отлучался минут на пять. Во! Сюжет закручивался как в настоящем детективе! Оставалось найти хладный труп и зацепку.

Цепкие пальцы пробирались ко мне между ног. Запах чеснока усилился.

– Впусти меня, – просипел Анатолий Михайлович, напомнив сказку «Чипполино». Только там был мальчик Луковка, а тут старичок Чесночок.

– Вы же сказали, только спать…

– Ну, мы быстренько и спать. Я хочу тебя!

Я вздохнула и сильней сжала бедра.

Он еще потыкался в меня чем-то мягким и неожиданно громко произнес:

– Ну что ты строишь-то из себя целку недотрогу?!? Тебе сколько лет? Ты девочка, что ли? Так пора уже!

В одной постели действительно глупо. Я молча приняла удобную для входа позу. Но зайти Анатолий Михайлович не мог. Его член складывался как забытая в холодильнике морковка. То в одну сторону, то в другую. Хозяин бился в меня животом и вонял чесноком, но морковке это не помогало.

– А чеснок на ночь полезно, что ли? – поинтересовалась я.

– Блядь! Ты все испортила! – отвалился Анатолий Михайлович. – Вот надо было сейчас это говорить?!? Он уже встал нормально! А ты ляпнула и все!

– Кто встал нормально? Ааа. Ну, извините.

– Ладно, давай спать, – он отвернулся, тяжело тряся кровать.

Утром пузатый силуэт на фоне штор запивал из стакана таблетки.

– Вам плохо?

– Да уж чего хорошего, – пробурчал Анатолий Михайлович.

– Это из-за меня?

– Еще бы! – ехидно ответил он. – Давление поднялось!

– А можно вернуть меня в Москву?

– Ты куда-то спешишь? Вернешься. Позавтракаем, потом заедем по делам, потом тебя отвезут. У меня здесь одна машина.

Столовая утром выглядела совсем не так, как вечером. Солнечный луч, пролезший между елок в окне, залип в банке с прозрачным медом. Лакированные ноги стола блестели, словно умытые. На столе томились в ожидании: оранжевый салат из тертой моркови, кремовый творог, снежные сливки, серый хлеб и загорелые булочки, желтое масло, коричневый сахар, дымящийся кофейник, один запах которого выбивал слюну. Глазунья тремя рыжими глазищами рассматривала стеклянную стену, рассеивающую невыспавшийся утренний свет….

В бассейне фыркал хозяин. Потом он, вывалив живот, минут пять мучил тренажеры, после чего, пукая мокрыми шлепанцами, появился в столовой.

– Вот так должно начинаться утро интеллигентного человека, – произнес Анатолий Михайлович, капая с волос на стол. – А ты что не завтракаешь?

– Вас жду.

– Да ну, зачем тут лишние церемонии! Давай, накладывай!

– А это морковка с чем?

– Это морковка необычная морковка! Это мне один писатель рецепт подсказал, до ста лет дожил, кстати! Берешь морковь, только хорошую, не вялую!

Трешь ее на мелкой терке. Туда две столовых ложки хорошего тыквенного масла, и ложку хорошего меда! Очень важно, чтобы все было хорошее! Из говна пулю не слепишь! Вот такой простой рецепт, а пользы! Я уже много лет кушаю этот салат на завтрак. Каждый день обязательно! Аннушка делает. И потенция – молодой позавидует!

Аннушка в розовом халате тут же выросла перед хозяином.

– Греночки подавать? – ангельски спросила она.

– А уже и греночки готовы? Ах, ты мое золото!

Аннушка зарумянилась и подала на стол такие же румяные гренки.

– Ты окошко открыла в голубой спальне? – спросил Анатолий Михайлович.

– Окошко? Когда?

– Вчера вечером.

– А оно было открыто?!? – в ужасе всплеснула руками женщина.

– Да. Оно было открыто! Татьяна даже не смогла спать в этой комнате. Так там холодно было!

– Ой, ой! Вот голова садовая! – схватилась за голову Аннушка. – Как же я забыла. Я открыла немножко, проветрить, чтобы свежий воздух был, а потом пошла в душе помыть, потом масло переливала, и забыла, значит, закрыть! Ай-яй-яй! Ну, как же я так! Как же вы? Замерзли, небось?

– Разобрались, не переживай, ладно. Но в другой раз повнимательней будь. А то простудишь мне моих гостей! А что масло перелила – молодец! – похвалил Анатолий Михайлович.

Аннушка растворилась розовым облаком, успев победоносно зыркнуть в мою сторону.

– В хозяйки метит? – спросила я.

– Кто? Аннушка? Да неет! Я ее мужа от тюрьмы отмазал. Все равно, правда, разбежались. Он себе москвичку нашел, Анька же здесь безвылазно. Ей и жить-то негде. Вот у себя пригрел ее с дочкой. Она благодарная баба, старается…

– А я думала, вы женитесь на ней.

Анатолий Михайлович посмотрел на меня седыми бровями.

– Я на тебе женюсь. Будешь моей четвертой женой.

Я пожевала морковку с тыквенным маслом и медом, чтобы не сказать чего-нибудь лишнего. Сочетание, правда, вкусное.

– Мне нужно съездить в город по делам, ты поедешь со мной. Потом тебя водитель отвезет. А лучше оставайся. Я здесь, пожалуй, до вторника буду.

– Я подумаю.

– И о первом предложении тоже подумай. Недолго, – добавил Анатолий Михайлович, и кончики его усов поднялись вверх.

Работает салат с морковкой, – отметила я.

Уютный городок, в который мы приехали «по делам», был слеплен из брусчатых мостовых и низких желтых домиков, слепыми окошками глядящих сквозь палисадники в прошлое. Когда-то в этих домах цвета уверенной охры жили купцы и разночинцы. Потом дома выцвели под солнцем равенства и осели от ругани новых жильцов. Сейчас за крашеными во все грустные оттенки желтого стенами, жили старухи и продавщицы магазинов: «продукты», «хлеб», «пиво воды» и магазина «сто мелочей». Других вывесок из окна машины не встретилось. Я удивилась, когда мы остановились у дома глупого желтого цвета с вывеской «Меховое ателье». Внедорожник припарковался возле двух залатанных жигулят – грязно-белого и цвета грязной морской волны. Жигулята поджали выхлопные трубы, отразив немытыми стеклами господина в бобровой шубе в сопровождении водителя и будущей четвертой жены.

Стенд с лицензиями в рамках и девизом «У нас клиент всегда прав!», отгораживал «предбанник» ателье от основного помещения. Оттуда уже орали: «Приееехааал!!!» и бежали к нам. Стайка щебечущих женщин окружила Анатолия Михайловича. Они хлопали крыльями, трясли ему руки, заглядывали в глаза, тыкались в мех бобра. Анатолий Михайлович с улыбкой скинул шубу на руки водителю.

– Жарко тут у вас, девочки! А где Нино?

Девочки расступились, и в щебечущий круг вплыла дородная брюнетка в высокой прическе, тесной юбке и распятых на груди красных маках.

– Здравствуй, дорогой! – низким голосом с южным акцентом произнесла она.

– Здравствуй, золото мое! – Анатолий Михайлович обнял брюнетку, насколько позволяли его живот и ее выпирающие маки.

Возглавляемая брюнеткой стайка с Анатолием Михайловичем внутри перемещалась от образцов меха к образцам кожи, от стенда с фурнитурой к примерочным и обратно. Одна из птичек с улыбкой подпорхнула ко мне.

– Татьяночка, вы не заскучали у нас?

– Нет, ну что вы! У вас тут так интересно!

– Меня тоже Татьяна зовут, – похвасталась она.

– Очень приятно.

– Вы уж простите, что оставили вас без внимания. Анатолий Михайлович такой важный гость у нас!

Я в полном вашем распоряжении! Наше ателье лучшее в районе! Мы шьем по итальянским каталогам и лекалам. Вещи получаются ничуть не хуже ихних, но намного дешевле.

– Бобровую шубу у вас шили?

– Да, да, да! – обрадовалась женщина. – Идет ему, правда?

– Да, очень.

– Это североамериканский бобр, очень редкий. Специально для Анатолия Михайловича заказывали. Мы наших постоянных клиентов очень любим! Вы взгляните на образцы!

Она раскрыла каталог, где с каждой картонной страницы свешивался лоскут меха, бывший некогда редким зверем. В другом каталоге полуголые загорелые женщины демонстрировали шубы – наброшенные на плечи, спадающие к ногам, распахивающиеся при движении к красивой жизни. Они и не догадываются, что такое «дубак», – с завистью подумала я.

– Вы можете подобрать модель и оплатить только пятнадцать процентов, мы мерочки сразу снимем, и, когда вам будет удобно, подъедете на примерочку и денежку довезете, – обрабатывала меня Татьяна Ательеговна.

– У меня что-то глаза защипало. Я, пожалуй, выйду на воздух…

– Конечно, конечно! Это часто бывает. Мы же тут сами стрижем мех и красим, у многих такая реакция. Это аллергия небольшая у вас. Ничего страшного!

Я вышла на пустынную улицу с грустными желтыми домами. Черный внедорожник, два убитых жигуленка и курящий под вывеской «Меховое ателье» водитель. Больше никого.

– Это надолго? – спросила я водителя.

– Часа на два, – равнодушно ответил он.

– А здесь есть, что посмотреть?

– Неа.

– Что, совсем? Город-то старый. Может, церковь? Или особняк?

– Церковь есть, но далеко пешком.

– А рядом?

– Рынок только у автобусной станции. Там палатки есть какие-то.

– Это где?

– Через две улицы направо. Можно дворами пройти. Спросите там рынок, все покажут.

– Через два часа вернуться?

– Лучше раньше. Он не любит ждать.

Рынок представлял собой рядок укутанных бабок, торгующих на перевернутых ящиках всем подряд – семечками в газетных кульках, шерстяными носками, кривыми солеными огурцами «без химии рОстила», поздними грибами «на супец и на жарешку». Больше половины ящиков уже пустовало. Ветер шевелил обрывки газет на залатанной асфальтовой площади с околевшим ржавым флагом расписания автобусов. Я, в сапогах и пальто, отличалась от местного телогреечного населения как загорелые девушки в спадающих с плеч шубах от работниц мехового ателье. Или как черный внедорожник от жигуленка цвета грязной морской волны. Грязно-белого уже не было, когда я вернулась.

– Почему ты ушла? – недовольно спросил в машине зацелованный до бровей Анатолий Михайлович. – Моя женщина должна быть со мной!

– Может, я не ваша женщина?

Водитель скосил на меня удивленный взгляд и снова уткнулся в дорогу. Мы выехали из городка на шоссе. Караул стылого леса по обеим сторонам дороги держал голые стволы ружей строго вертикально.

– Останови здесь! – приказал водителю хозяин возле палатки с мирной надписью «Хлеб».

Из палатки выбежала женщина в белом халате поверх куртки и принялась кланяться и что-то быстро говорить. Я приоткрыла стекло машины, «…я уж и спрашивала о вас… другого такого нет человека… аж сердце зашлося как увидела… дай вам бог здоровья… молюсь на вас, спаситель вы мой…. заходите почаще, всегда рады….» – донеслось до меня. Она бегом вернулась в палатку и стала что-то выгружать в пакет Анатолию Михайловичу. С полным пакетом он вернулся в машину, сел, подобрав полы шубы.

– Выпечка хорошая здесь. Молодец, баба. Сама печет, сама продает, не халтурит.

– За что она вас благодарила?

– Ааа… Да, ерунда. Дело прошлое. С бандитами местными договорился и ментами, чтобы не трогали ее. Она честно работает, и так еле концы с концами сводит.

Встречали нас по уже знакомому сценарию: огромный черный Малыш басил «вау», розовела Аннушка, сутулился завхоз Витя, скрывая радость за скупым рукопожатием. На этот раз обошлось без мытья ног. В гостиной журчали фонтаны, зеленела зелень, сверкали люстры и светильники в одном витиеватом стиле, кованые перила лестницы заплетали ступени спиралью, отражаясь в зеркалах.

– Красиво у вас тут, – похвалила я. – Со вкусом таким сделано и с любовью, видно.

– Это все по моему проекту. Сам рисовал, материалы выбирал, заказывал сам. И не так дорого. Есть намного дороже проекты. Но можно быть богатым и жить убого, можно наставить мрамора, золота, плакать будет хотеться в этом помещении.

– Согласна.

– Сядь поближе. Что ты так далеко от меня забралась.

Я села на подлокотник дивана, где, уместив живот между ляжками, развалился Анатолий Михайлович. Он потянулся ко мне, запустил руки под джемпер, нашел грудь, помял. Потом потыкал пальцем между ног, где по его убеждению под джинсами располагался клитор, нажал несколько раз, как на кнопку, посмотрел на меня.

– Ты не хочешь меня?

– Честно? Нет.

– Спасибо хоть честно, – оскорбленно произнес он и встал.

Он походил по гостиной, сунул руку в фонтан, проверил давление и температуру струи, резко повернулся в мою сторону:

– Шейка скоро у тебя морщинистой станет. Она уже начала. Пока ты выглядишь ничего, а шейка-то всегда возраст выдает. И фигурка пока в норме, но сколько ты еще пропрыгаешь? Ну, года три-четыре от силы, а потом все, жопа жидкая, сиськи как уши у спаниеля. И никому не нужна. Будешь предлагать себя, а желающих не найдется!

– Почему как у спаниеля? Есть и другие вислоухие животные.

– Я тебя не удовлетворяю? А ты подбери себе фаллоимитатор, я оплачу.

– Анатолий Михайлович, а почему вы со мной в таком тоне разговариваете?

– Да потому что я здесь бог! Если ты так и не поняла. И второго такого предложения у тебя никогда не будет! Ни-ко-гда! Ни на какой Кипр ты, конечно, не едешь. Мы или спим и пишем или не спим и не пишем!

– Можно меня в Москву отправить?

– Хоть сейчас.

– Будьте любезны. И спасибо за гостеприимство.

– На здоровье.

Он стал подниматься по лестнице, тяжело опираясь о перила толстыми пальцами в золотых печатках.

В зеркалах появилась Аннушка с таким лицом, какое бывает лишь в двух случаях – когда сбываются мечты и когда успевают добежать до туалета.

– Танечка, вам помочь собрать вещи? – елейно пропело лицо.

– Помогите раскидать, – пошутила я.

В следующие выходные мы с Мариной снова пила чай на ее маленькой кухне. Об Анатолии Михайловиче не говорили, пока Марина не спросила:

– Ты ездила к Пихалычу-то?

– Ездила.

– А что молчишь, не рассказываешь? Обидел он тебя?

– Нет. Сказал честно – или спим и пишем или не спим и не пишем.

– Вот кобель! Я уж думала, отсохло у него всё!

– Он масло тыквенное ест, смазывает.

– Я, честно говоря, знала, что ничего не выйдет.

– Почему?

– Он мне как-то чай подарил. Такое дерьмо! А хороший человек плохой чай подарить не может!

– Да…

– Ну и не расстраивайся! На наш век графоманов хватит!

– Наливать?

– Подожди, заварится…

Сожжённая скрипка

«Он пригласил меня в музей, хоть был мне не сестра» – изгалялась я над старым советским стихом, шагая к Пушкинскому музею мимо нового храма Христа спасителя, все равно напоминавшего памятник белотелым посетителям бассейна в золотых резиновых шапочках.

К Пушкинскому музею я шагала на свидание. Мы зацепились друг за друга в сети крючками мнений о живописи, выяснили, что оба любим импрессионистов, и он пригласил меня на выставку в Пушкинский. Кстати, вопрос, почему музей изобразительных искусств носит имя поэта, всегда меня занимал. Вот его и задам ценителю художественного искусства с антихудожественным ником «Нормальный парень». Отличный вопрос для знакомства. Говорит обо мне и даёт возможность поговорить ему, – решила я и прибавила шаг.

Крупного брюнета в очках, в лихо закрученном вокруг шеи бордовом шарфе, именно такого, как он себя описал, я увидела издалека. Он прохаживался возле входа, перекатываясь с пятки на носок, словно крупная птица, и поглядывал на часы. Я опаздывала. Высвистывать в голове познания в орнитологии, чтобы вспомнить птицыну фамилию, было некогда.

– Здравствуйте. Вы – нормальный парень?

– А я уже дал повод сомневаться в моей нормальности? – посмотрел он на меня сквозь стекла очков.

– Это Ваш ник, извините. Я Нанэ.

– Ах, да! Прошу прощения! Здравствуйте! Меня зовут Лев. А вас? Кстати, почему Нанэ?

– На «нэ» моя фамилия. Как в институте выкликали по списку– «кто на «нэ»? – я на «нэ». Всё просто. А зовут Татьяна.

– Очень приятно. И в таком случае я «на Е».

– Вы «нае» или вас «нае»? – не удержалась я от шутки.

Он склонил голову набок, как делают только умные птицы и старые львы, и произнёс:

– Чаще я, надеюсь. А вы намного симпатичней своей фотографии.

– Спасибо. Вы тоже симпатичней того пеликана, что у вас вместо фото. Кстати, почему? Фото пеликана, зовут Лев, ник «нормальный парень». Зачем нормальному парню Льву скрываться за чуждым ему пернатым?

Он пожал плечами.

– Не задумывался. Поставил первое, что оказалось под рукой. Какая разница, чье фото. Главное при общении.

– Вы правы. Рада, что вам пришла в голову идея пригласить меня в Пушкинский. Честно говоря, сто лет здесь не была.

– А вы москвичка?

– Да. Но импрессионистов видела последний раз в Париже, два года назад.

Он нахмурился:

– На Монмартре одни арабы…

– И наташи…

– Он был монтёром Ваней, но в духе парижан, себе присвоил звание электротехник Жан. А я не против проституток, особенно если она Эдит Пиаф.

– Вы всех проституток заставляете спеть? А вдруг Пиаф?

– Я толерантен.

– Толерантен, пунктуален, адекватен. Сегодня смог, сэр.

– Сказал попугай попугаю – попугай, я тебя попугаю. Ну что ж, отвечал попугай, – попугай, попугай, попугай…

«Мы со старушками – смотрительницами, пожалуй, можем с ним и не справиться», – подумала я и сделала полшага в сторону.

Лев улыбнулся.

– Да, я сумасшедший. Беседер…

– Это диагноз?

– Согласие. Берите меня голыми руками. Я вообще открытый человек. Подходи, бери, уноси…

– Килограмм сто пятьдесят, поди, раз такой смелый?

– Вот тут подкачал. Всего девяносто пять.

– Всё равно много. Придётся идти своими ногами.

– Я – за. Пойдемте, нас ждет храм искусства!

В храме искусства он кивнул милиционерам на входе как родственникам, и тут же занял очередь в кассу.

– Вы тут как родной, Лев.

– Да. Я тут часто бываю. Мне после этого хорошо. Меня очищает их искренность и грусть. Я так не умею…

– Вы рисуете?

– Нет… Я имел в виду, так жить не умею…

– А я так и живу, мне кажется. То есть, так мир вижу, стоит только прикрыть глаза.

– Внутри – да, а так, вечно кого-то приходится изображать. Не люблю себя за это.

– Смотря как к этому относиться. Можно же это делать внутри. Тогда даже весело от собственной многослойности.

– Конечно, можно, но как научиться не краснеть?

– Решать вопросы в бане.

– Это уже сюрреализм.

– И даже андеграунд.

– Я предпочитаю регги.

– Как насчет джаза?

– Раньше я любил ходить в «Толстый Mo». Давно не был. Я просто раньше рядом жил…

– Сейчас рядом с Пушкинским живёте?

– Почему?

– Не знаю. Ходите.

– А мне, честно говоря, не нравится в Пушкинском. Зря они золотые цепи поснимали и красные пиджаки.

– Что поснимали? – не поняла я.

– Что? – переспросил он.

– Какие цепи в Пушкинском поснимали?

– Как какие… Ох, я перепутал музей с рестораном, – смутился он. – Только сейчас дошло.

– Вы еще раньше перепутали художественные направления с музыкальными.

– Для меня андеграунд это джаз… Два билета, будьте добры, – Лев сунул большую голову в половинку обруча кассы.

Напротив напудренного лба кассирши сообщалось, что соотечественникам билет в музей обойдется в пять раз дешевле, чем уважаемым гостям РФ.

– А ведь таки возникает приятное чувство гордости за свое гражданство, правда? – спросила я.

– Редкий случай, когда гражданином России быть выгодней, чем американцем, – заметил он, ссыпав мелочь в карман брюк.

– Вы американец?

– У меня двойное гражданство.

– А почему я не вижу ни одной вывески по поводу импрессионистов? – огляделась я.

– Потому что их здесь нет.

– А зачем мы здесь?

– Здесь забавная выставка на втором этаже. Но можно и по классической экспозиции пройтись. Освежить, так сказать. Она, правда, закрыта частично.

Мы отправились освежать классическую экспозицию. Лев целомудренно брал меня под локоть, воспроизводя шёпотом мне прямо в ухо и наизусть информацию с табличек возле экспонатов, не хуже электронного гида. Даже лучше, если учесть тактильные ощущения. Большая часть классической экспозиции действительно оказалась закрыта на реконструкцию. На первом этаже действовали лишь Греция, Рим и частично Египет. Из трех источников и трех составных частей мировой культуры осталось два с половиной. Сквозь этот неполноценный базис проросла на второй этаж выставка «Мастера французской афиши», в которую Лев уверенно ввел меня за локоть.

– Сюда бы тем надо, кто не считает рекламу искусством. Потому и имеем то, что имеем, – прошептал он в ухо, – обратите внимания на качество графики!

Я обратила. Выставка состояла из французских афиш и рекламных плакатов начала прошлого века. На них жили своей рекламной жизнью, завораживающей легкостью бытия, самые различные персонажи. Уснувшая за работой белошвейка на фоне ночной Эйфелевой башни в открытом окне являла собой лекарство от анемии, а забинтованный с головы до ног механик – до сих пор не выздоровевший символ известного производителя шин. Вокруг скакали в канкане зазывные улыбки, затянутые в корсет талии и прочие части женских тел в кружевах, притом, что все это твердо стояло на службе продвижения товаров и услуг. Художественный уровень работ восхищал.

– Современным дебильным авторам «сникерсни» поучиться бы, как не выпасть из времени и говорить на одном языке с потребителем, – плюнул в мое ухо Лев порцию шепота.

– Да, – тронула я ухо, – лучший рекламный шедевр все-таки создала природа – женское тело. Годится для рекламы чего угодно!

– Реклама должна создавать образ, возбуждающий желание иметь. И иметь немедленно. Ничего лучшего, отвечающего этой задаче, чем женское тело, действительно нет, – обстоятельно объяснил Лев, деликатно кашлянув.

– Ну, значит, лекарство от анемии было съедено французскими мужчинами без остатка, – пробурчала я себе под нос, проходя мимо старушек – смотрительниц, неподвижно сидящих на стульях, словно плохая реклама лекарства от анемии для сфинксов из Египетского зала.

– Спасибо! Замечательная выставка! – раскланялся со старушками Лев, и у левого сфинкса в седых кудельках дернулось веко.

Западное искусство вместе с импрессионистами находилось в соседнем здании, в Галерее искусства стран Европы и Америки XIX–XX вв. Мы направились туда. Пришлось снова находить конец у очереди в кассу, предвкушая наплыв патриотических чувств, ибо и здесь Родина оценивала нас со Львом в пять раз дороже зарубежного гостя. Из этого гостя и состояла очередь. Иностранцы в шортах и нездешней живостью в глазах законопослушно построились друг за другом. Мы нашли последние шорты и заняли очередь, но вдруг свет в окне с непонятным для зарубежных гостей словом «Касса» погас, и арка закрылась картонкой с еще более непонятной надписью «Технический перерыв – 10 минут». Из стеклянной будки, щелкнув замком, выплыла кассовая душа размера XXXL и раздвинув толпу, двинулась прочь. Строй в шортах недоуменно переглядывался вслед удаляющейся кассирше, раскачивающей крутыми бедрами и без того шаткую гордость за самую культурную столицу мира.

– Вот совок! – раздраженно сказал Лев. – Ненавижу!

– Судя по запаху, рядом буфет. Можно сходить посмотреть, чего там есть, – предложила я мирный выход, потянув носом, – десять минут убьем.

Дезориентированные необилеченные иностранцы готовым строем пошли с нами.

Буфетом назывался школьный класс с запахами и криками. У «доски» с перечнем блюд, написанных в столбик, как пример по математике, дородная учительница выкликала базарным голосом: «Заказывайте!», «Еще что?», «Ве-ер! Пиццу дава-ай!». Столики-парты были укомплектованы стульями для борьбы со сколиозом и одной пузатой солонкой на три парты. В открытой двери внутреннего помещения еще несколько теток грели пиццы, рубили салаты и гремели посудой. Почему-то все происходящее я стала воспринимать глазами иностранцев: столбик «меню», накарябанный почерком районного педиатра, крики разгоряченных человекопотоком теток, грохот вываливаемой в раковину посуды, запах прокисших тряпок, одна солонка на три стола… Сбившиеся в кучку зарубежные гости оторопело свыкались с нашей реалией.

– Они же не смогут ничего тут купить. Может, вы поможете им, Лев? – предложила я из самых человеколюбивых побуждений.

Лев посмотрел на меня как Павлик Морозов на папу.

– Мне там никто не помогал. И вообще, я устал от английского. Не хочу. Сами разберутся. Вы что-нибудь будете?

– Пожалуй, нет. Если только бутылку воды без газа и уйти отсюда.

Через двадцать минут мы со Львом все-таки погрузились в атмосферу чувственных впечатлений, то есть импрессионизма.

Первая картина, заставившая меня перестать сочувствовать иностранцам в России, был «Натюрморт с букетом летних цветов» венгерского художника М. Мункачи. Вопреки традиции умильности этого жанра, он изобразил трагедию: еще вчера полные жизни, насильно согнанные в букет, сдавленные, ломающие руки-стебли, его цветы обречены умирать напоказ… Я поделилась впечатлением со спутником.

– Да. Неплохо. Продуманное световое решение, – ответил он, – ощущение присутствия. Довольно удачно.

Световое решение действительно было продумано. Приглушенный свет выхватывал сюжет каждой картины, не бликуя на поверхности и погружая в изображаемое художником время и пространство. Реальное ощущение Парижа от «Парижа на рассвете» и «Парижа ночью» Луара и холодно от «Мороза в Лувесьене» Сислея. Лишь «Руанский собор» Клода Моне играл со светом по собственным, только ему и его гениальному автору ведомым законам…

– У нас с Моне есть общая тайная страсть, – призналась я. – В детстве я в Пушкинский ходила только ради нее. Картина «Чайки (река Темза в Лондоне, здание Парламента)» называется. Не знаю, есть ли она теперь здесь.

– Ну, если не продали… – отозвался Лев.

Мой фиолетовый обморок ждал меня в соседнем зале. Странно… Я уже взрослая тетенька, а чайки, Темза и маяк в сиреневом мареве завораживали также как в детстве. Казалось, еще немного и я начну покрываться веснушками и вспоминать, какой завтра первый урок…

– Это она? – спросил Лев.

– Она.

Он постоял напротив, склонив голову набок, как делают умные птицы и старые львы, и произнес:

– Со зданием парламента у Моне целая серия полотен из тридцати семи, по-моему, холстов. Это одно из них. Мне ближе Пикассо. «Старый еврей с мальчиком». Вон она.

Я с неохотой переключилась с детства на старика. Картина соответствовала названию. Старик и мальчик со всей скорбью еврейского народа смотрели на посетителей.

– Что вам нравится в этой картине, Лев?

– Мудрость в глазах старика.

– Глупый старый еврей – вообще редкое явление природы. А мне у Пикассо больше нравится скрипка.

– Не люблю кубизм.

Выставка заканчивалась стеклянным монолитом, в котором навсегда застыли останки настоящей сожженной скрипки. В отличие от разъятой на кубы, но не утратившей целостности скрипки Пикассо, эта, художника Фернандеса Армана, сгорела почти полностью, сохранив лишь намек на очертания. Казалось, обуглившиеся куски дерева, черные нити струн и угли колков держались вместе лишь для того, чтобы последний раз уже не пропеть, а прошептать о хрупкости всего прекрасного… Шепотом, который громче крика…

– Давайте пообедаем? – предложил Лев.

– В том замечательном буфете?

– Нет, зачем же. Я не поклонник экстрима. Здесь недалеко неплохой ресторан.

Сев за столик, я почувствовала, как устала и проголодалась. В ресторане было уютно и солонки на каждом столе.

Лицо Льва выразило удовлетворение.

– Уфф… У меня даже ноги гудят с непривычки. Давно столько не ходил. В Штатах на машине все время.

– А в России пешком?

– Здесь ездить некуда.

– Вы на пенсии?

– Мечтаю…

– О пледе и качалке?

– Ещё не знаю, но к работе я потерял интерес. Все захлестывает жлобство. Или мне это кажется?

– А жена?

– Что жена?

– Ходит вместе с вами?

– Их нет у меня. Мы развелись. Обычная история. Уехали в Америку, поняли, что в новых условиях легче выживать поодиночке и расстались. Она там замуж вышла за «нашего американца» из эмигрантов. А я вот мотаюсь туда-сюда. Там дела, здесь сын.

– Сын с вами?

– Да. Я ее убедил отказаться. С помощью аргументов и денежных средств, – хмыкнул он. – Без «хвоста» женщине легче выжить. У них общая дочка родилась. Такая вот история грустная и банальная. Не везет мне с женами. Всю жизнь мечтал о художнице. Так и не встретил… Первая жена была балерина, бредила сценой. Помните у Хармса: «горло бредит бритвою». Готовить не умею и не буду, ребенка не сейчас, служу искусству. Развелся. Нашел «фотографиню», почти художница, думал. А у нее в голове пиксели одни и доллары. Больше ничего. Не везет мне…

– А что бы вы делали с художницей?

– Не знаю. Покупал бы ей краски…

Он снял и положил на стол очки, потер намятую переносицу. Я поймала себя на том, что только сейчас рассматривала его. Его бордовый шарф как пароль «мы с тобой одной крови» для не встреченной художницы обнимал полную щетинистую шею. Крупные губы, мясистое лицо, скрытые ресницами и бровями темно-карие глаза без блеска, ничего не выражающие угли заросшего травой кострища. Он ел механически, без эмоций, словно еда была безвкусной.

– Вкусно? – проверила я предположение.

– Что?

– То, что вы едите.

– Вполне, – ответил он пресно. – А что?

– Нет. Ничего.

– Мы завтра встретимся? Вы свободны?

– Завтра вряд ли. Может быть, в выходной. Не знаю еще.

– В выходные я с сыном, – Лев вынул из внутреннего кармана пиджака фотографию. – Вот. Доказательство. Это мы на футболе.

Я взяла в руки фотографию. Серьезный «папа» в очках, с сыном, на трибуне стадиона. Тот же лихо закрученный бордовый шарф, карточка «ВИП» на животе, всклокоченная голова болельщика и рядом мальчик лет десяти. Картина «отец болельщик с мальчиком».

– Хороший ребенок, хороший папа, – вернула я фото.

– Это еще жена снимала…

– Это тот же шарф?

– Нет, другой. Тот жена дарила, а этот я сам купил.

– Точно такой же. Зачем?

– Не задумывался над этим.

Я занялась десертом. Работа по отделению клубничин от сливок и их обоих от толстого рыхлого бисквита требовала сосредоточенности. Этот кусок мокрого хлеба, обмазанный сливками и залепленный ломтиками клубники, и был, по словам официанта «чем-нибудь легким и нежирным». Вот оно жлобство, которое все захлестнуло, думала я, ковыряя кусок.

– Бывают женщины похожи на чуть привядшие цветы, но этим ты ещё дороже, – вдруг произнес Лев.

– Ну да. Осетрина не бывает второй свежести, а женщины бывают. Так я и не скрываю возраст. К чему эта ваша сентенция?

– Не моя, а поэта Светлова, я лишь хотел намекнуть на сегодняшнюю картину, возможно, сделал это неуклюже. А стихи хорошие… и цветы красивые… Вспомните Тарковского и не ведите себя как маркшейдер.

– Ладно. За незнание строчек поэта Светлова – стыдно, честное пионерское.

– Стыдно это хорошо. Мне нравится, когда женщине стыдно. Вы любите секс?

– А что? – оторвалась я от десерта.

– Ничего. Просто спрашиваю.

– Качественный люблю.

– Качественный это какой?

– Качество – понятие растяжимое. Можно долбиться три часа и останется ощущение, что недодали, а можно быстрей освободиться, и икать потом неделю от одного воспоминания.

– Научите?

– Не помню, чтобы объявляла набор на курсы. Может, с памятью что?

– Вы опять набрасываетесь?

– У вас женщины делятся на добрых дам и злых недам?

– Ну что вы право, просто я хотел выразить солидарность. Не люблю мудачек, берутся некоторые и не делают, как положено. А вы купите фаллоимитатор. Я подарю вам батарейки. Пусть эта музыка будет вечной, если я сменю батарейки….

Десертная ложка залипла в мокром хлебе от неожиданности предложения.

– Спасибо. Вы настоящий джентльмен, Лев. Вечная музыка в раю только. И батарейки для фаллоимитаторов у меня есть. Юмор у нас с вами слишком разный. В этом дело, а не в фаллоимитаторе.

– Это ведь опять не мое. «Наутилус-Помпилиус». Я опять неудачно сымпровизировал. Что-то у меня совсем настроения нет…

– С таким настроением лучше самому справляться, а не ждать, что кто-то исправит.

– Не дуйтесь… Просто вы «зрите в корень», а я вам стихи… а они в воздухе. Где мои крылья, которые нравились мне… Вы, наверное, статьи о семейных ценностях пишете?

– Почему вы так решили?

– Потому что о семейных ценностях пишут те, у кого их нет. Кругом тупость, не только в «семейных ценностях», не переживайте, вы не одиноки в своей безответственности…

– А не пойти ли вам с вашим назиданием, Лев?

– Это лозунг вашего журнала? – он улыбнулся и потер глаз, словно хотел очистить заросший травой уголек. – Это как вольноопределяющийся Марек издавал журнал про животных и придумывал новые виды…

– Интересно как бывает, – справилась я с раздражением, – словно живем в непересекающихся мирах. Я вас не понимаю, ни ваших намеков, ни аллюзий, ни юмора. Чудно…

– Это потому что в вас столько наносного, что вам не свойственно. Я не удивлюсь, если в душе вы «целка»

– И что же такое целка в душе?

– С вами не интересно, вы не откровенны. Простите, но в вас постоянная фальшь, когда вы говорите. Так, вроде баба нормальная… В широком смысле…

– Спасибо. Мне всю жизнь указывали на чудовищную прямолинейность и неумение фальшивить как главный недостаток, он же достоинство. И только вы разглядели чего-то новенькое. Забавно.

– Я же мужик, а не мудак.

– И часто вам приходится всем об этом напоминать?

– Вот язва…

Он вернул очки лицу и посмотрел на меня погасшими угольками глаз, которым даже стекла не придавали блеска.

– Вы похожи на сожженную скрипку, Лев. Очертания еще есть, но уже не сыграть…

– Да, – кивнул он, – тяжело мне будет вас обмануть…

– А надо?

– Если б я знал, что мне надо… – он отвернулся к окну. – Хочу снег… А в городе том сад… в нем травы да цветы… Жизнь прекрасна своими неожиданностями…

– Знаете, мне пора. Было очень приятно.

– Подождите! – вскинул брови над очками Лев. – Поедем вместе. Нам же по пути. Я живу на Проспекте Мира.

В метро мы ехали молча. Я держала поручень, Лев поддерживал меня за локоть, свесив большую голову на грудь. Было неловко молчать, но говорить не получалось. На Тургеневской я вспомнила, что так и не задала вопрос, почему музей изобразительных искусств носит имя поэта. Уже не задам. После слов «следующая станция Проспект Мира», рука Льва переползла с локтя на талию, и он шепнул в мое музейное ухо:

– Зайдешь?

– Нет, – ответила я тоже шепотом, почему-то представив гриф сожженной скрипки…

– На нет и суда нет… – сказал он бесцветно и вышел из вагона, мелькнув в толпе бордовым шарфом.

Бульвар Сен-Жермен

Я вышла из конторы и, посмотрев на небо, остановилась под козырьком крыльца. Дождь. Мелкий, противный, нудный, промозглый, пакостный, мелочный, отвратительный, завистливый, подлый, двуличный, козёл… Эпитеты перестали иметь хоть какое-то отношение к дождю. Самому обычному осеннему дождю. Раскрыв зонт, я шагнула в хлюпающую асфальтовую реку.

– Excusez-moi, mademoiselle! Вы не поможете мне? – из мокрых кустов вырос высокий пожилой мужчина в бежевом вельветовом костюме, с растерянной улыбкой на красивом ещё лице.

– Вы мне, извините? – тоже растерялась я: возле нашей сраной конторы и «excusez-moi, mademoiselle»…

– Здесь же больше нет никого…

Я оглянулась. Действительно. Нет.

– А что случилось?

– Кажется, я заблудился. Вы не знаете, как эта улица называется?

– Эта улица называется Погодинская. Этот город называется Москва и сейчас две тысячи десятый год.

– Вы предугадали мои вопросы, – улыбнулся он, – но это еще не всё. Мне нужно попасть на Пироговку, а тут левого поворота нет. Хотя, мне кажется, раньше он был.

– Нет, на Абрикосовском переулке нет левого поворота. Вам надо до параллельного доехать. Не помню, как называется. Там есть.

– А может, Вы мне покажете? А я вас подвезу. Куда Вам надо?

– К метро «Фрунзенская».

– Отлично! Заодно вспомню, где метро.

Его бежевый пиджак уже начал промокать и темнеть на плечах. Ну не насиловать же меня собрался этот пришелец с вельветовой планеты? В его то возрасте! А вдруг у них шестьдесят – это юность, и его цель – распылить враждебное инопланетное семя в районе метро «Фрунзенская»?

– Хороший я, хороший, – вклинился пришелец в мои сомнения, как и положено пришельцу. – Я могу позволить себе подвести понравившуюся мне женщину?

Наш! – успокоилась я. Просто не заметил, как постарел.

– Вас не Гоша зовут? Он же Гога, он же «все и всегда я буду решать сам на том простом основании, что я мужчина»?

Он наморщил лоб, не понимая, о чём я. Я снова засомневалась в его земном происхождении.

– А, это вы этот фильм имеете в виду, который Оскара получил. Как же его… Забыл… Я, знаете, уже больше француз, чем русский.

– Хорошо, француз, покажу Вам, где метро «Фрунзенская».

На его лице изобразилась такая радость, что я снова засомневалась, но теперь уже в том, не ошиблась ли я в определении его потенции.

– Вот моя машина! – с явным удовольствием показал он на огромный Hummer, припаркованный как ботинок Гулливера в прихожей лилипутов. – Большие машины – моя слабость. Во Франции все на маленьких ездят, хоть здесь душу отвести.

Он открыл дверь и галантно подсадил меня под локоть.

Внутри машина оказалась еще больше, чем снаружи. На коробке скоростей мог бы разместиться журнальный столик. С закусками и выпивкой.

– Вы живёте во Франции?

– Да. Большую часть времени. У меня там жена и две дочки. В Москву только по работе, три – четыре раза в год получается. Меня зовут Андре. В, общем, конечно, Андрей Юрьевич, Андрей, но Андре – уже привычней. А вас, mademoiselle? Comment vous appellez-vous?

– Je m'appelle Татьяна.

– О! Parlez-vous français?

– Нет, к сожалению, это останки школьных знаний.

– А что делает девушка с такими мощными останками знаний в этом советском здании из стекла и бетона, из которого она вышла?

– Работает редактором журнала.

– Редактором? О-ля-ля! – он радостно потер руки. – Вот вас-то мне и надо!

– В каком смысле?

– В смысле литературных идей. Коих накопилось к моему почтенному возрасту. Мы смогли бы сотрудничать?

– Да, почему нет…

– В таком случае я предлагаю для начала съесть чего-нибудь вместе. В Париже, кстати, сейчас время ужина. Видите, как все удачно. Где-то здесь был неплохой ресторанчик. Не знаю, есть ли он ещё… В Москве всё так быстро меняется. Зрительно я помню, как ехать, но зрительная память и правила этого вашего «гибэдэдэ», ужасное название, не всегда совпадают.

Он сосредоточился на дороге, а я на ощущениях. Xummer, как неповоротливый вежливый слон, продвигался осторожно, чтобы ненароком не раздавить кого-нибудь. Не подозревавшие о его хорошем воспитании, прочие дорожные звери на всякий случай бросались от него врассыпную. Андре благодарно кивал каждому, кто успевал удрать. Французский менталитет сам выглядел как слон в русской посудной лавке.

– Кажется, здесь. Во всяком случае, похоже, – проговорил Андре, плавно паркуясь на площадке, на которой поместились бы две машины и трехколесный велосипед.

Он открыл дверь и подал мне руку Его манеры были безупречны. Меня обходили с правильной стороны, передо мной открывали и придерживали двери, отодвигали и придвигали стул. Мне захотелось удрать, чтобы случайно не расстроить вежливого слона своим несоответствием его воспитанию.

Народу в ресторане было много, но на нас тут же десантировался официант с почтительно склоненной лысой головой. Как они, собаки, деньги чуют. Лысиной, что ли? Он с жадностью внимал каждому слову, произносимому Андре, словно тот говорил заветные слова о том, где находится золотой ключик.

– Я бывал у вас частенько, но давно. Кормили прилично. Как сейчас, не знаю. Вы принесите нам, что у вас есть интересного из холодного и из горячего, позиций шесть – семь, а мы все попробуем. Да. И сразу бутылочку Vittel без газа. Есть она у вас?

– Конечно! – почти оскорбился официант. – Выпить желаете? Взгляните винную карту?

– Нннет. Принесите бутылочку красного сухого. Самого дорогого.

– Сию минуту! – официант растаял в воздухе как галлюцинация.

– Татьяна, Вы не против, что я вот так распорядился?

– Нет, конечно, Андрей Юрьевич.

– Ну и замечательно. Пожалуйста, зовите меня Андре. Так вот, по поводу литературных идей. Их действительно много. У меня была длинная жизнь…

– Почему была?

– В подбадривании я не нуждаюсь. Я имею в виду, того, что было, уже хватит на пару томов. Начать с того, что родился я в дворянской семье, но происхождение скрывали от меня до поры. Мой отец был инженером, инженером с большой буквы, сейчас таких уже нет. Он заставлял меня учить французский, который я, конечно, ненавидел с детства. Теперь благодарен. Когда отца уже нет. Я начал карьеру еще в Союзе, женился во Франции, возглавлял одну из крупнейших мировых корпораций, – он произнес название, – слышали?

– Конечно, – соврала я.

– Вижу, что не слышали, – улыбнулся Андре. – Ладно. Девушке простительно. Мы работаем, в основном, для военной и космической промышленности. Сам я уже отошёл от дел, но в Совете директоров регулярно сижу, надуваю щеки. Некоторые вопросы, кадровые, например, без меня не решаются. У меня всегда был нюх на толковых специалистов. Один из наших лучших сейчас топ-менеджеров уже легенда в компании. Это тоже отдельная история. Я как-то проезжал по области, остановился перед шлагбаумом. Открыть шлагбаум вышел парень. Мне понравилось его лицо. Показалось странным – Тмутаракань, гаражи на окраине городишки, работяга в телогрейке и вдруг такое лицо… Я стал его расспрашивать. Оказалось, ему двадцать лет, он из хорошей семьи, но уже живёт самостоятельно, на автомеханика выучился, движок с закрытыми глазами знает, а в сервисах не держится, не может клиентов обманывать. Я пригласил его к нам, нам такие нужны. Сейчас он реально один из лучших. И таких историй было полно.

Появились вино, закуски и лысый официант, с трудом удерживающийся от желания лизнуть дорогого клиента.

– Так. И что тут у вас из чего? – спросил Андре, надев очки в тонкой темной оправе, которые ему очень шли.

Испаряя пот лысиной, официант подробно рассказывал, что из чего, а Андре внимательно слушал, уточняя ингредиенты соусов, способы приготовления овощей и родину рыбы, словно речь шла о жизненно важных вещах. Вот как надо относиться к тому, что ешь, – подумала я. Успех избирает избирательных.

– Начнём? – улыбнулся мне Андре, разобравшись в деталях кулинарии, – рекомендую попробовать всё.

Я отщипнула от ближайшей еды пучок травы, прикрывающий вкусно рассказанное содержимое.

Лысый снова материализовался в воздухе возле Андре.

– Позвольте, я положу Вам?

– Да, пожалуйста.

А я бы отказалась, – подумала я, – уж слишком навязчив.

Ловко орудуя инструментами, лысый мужчина устлал закусками тарелку мужчины, не страдающего недостатком волос: густая шевелюра Андре только начинала седеть на висках. Блестя лысиной, официант отошёл в поклоне, не поворачиваясь задом к дорогому клиенту.

– Так вот, – продолжил Андре, – я давно задумывался над тем, чтобы написать роман на основе событий своей жизни. Условное название будущего опуса «Бульвар Сен-Жермен». Если быстро сделать – поймаем кризис и реакции маленьких французских буржуйчиков. Ремарки моей жены и её родственников имею каждый день – дорогого стоит.

– Почему такое название?

– «Бульвар Сен-Жермен» захавают. Они все на нём мечтают жить, а уж как там живут! Это будет бомба. Мне нужен хороший редактор, писатель, журналист, в общем, профессионал, который всё это запишет, литературно обработает и оформит. Вы занимались этим когда-нибудь?

– Да.

– Впрочем, это не важно. Я вижу, что мы сработаемся. C'est tout bon. Теперь вопрос оплаты. Думаю, его стоит решить сразу. Сколько будет стоить ваша работа?

– Есть принятые расценки. Четыреста тысяч знаков – десять тысяч долларов, – ответила я, прибавив к цене жирный кусок.

– А по времени?

– Обычно, договор на четыре-пять месяцев заключается, но реально получается полгода. Месяц-полтора уходит на исправления, переделки, согласования с издательством и прочую утруску.

– То есть вы полгода живете на эти деньги? Учитывая, что пособие в вашей конторе нельзя назвать деньгами.

– Да.

– Это несерьёзно, Татьяна. Вы красивая женщина. Давайте, двадцать?

Съеденное сено подскочило во мне восторженным салютом.

– Заманчивое предложение.

– Значит, договорились. Мой юрист подготовит бумаги. Далее. Я хочу, чтобы между нами был хороший контакт. Ты, думаю, тоже. Поэтому, предложение следующее: завтра или в четверг ты приезжаешь ко мне, и мы общаемся в спокойной домашней обстановке. Такси и угощение за мной. Ну как тебе мой план? Надеюсь, ты не против обращения на «ты»?

– Хорошо, – согласилась я.

– C'est tout bon, – улыбнулся Андре и откинулся на спинку дивана, подняв руки над головой.

Между пуговиц бордовой рубашки показался пожилой живот в белоснежной майке. Расслабленный вельветовый костюм стал похож на пижаму, а разговор на пустую болтовню французского буржуа с супругой за ужином. О погоде, о курсе валют, о том, что хорошо бы сменить причёску и взять еще одного садовника, потому что старый не справляется с разросшимся садом.

Его непринужденность была слишком естественной. Неестественно естественной. Я уже была уверена, что за ней скрыто «нечто», в которое мне страшно захотелось влезть…

В среду такси остановилось возле элитного дома за кованым забором. В просторном гулком холле смотрел строго перед собой консьерж в погонах, не знаю, в каком звании. Не удивилась бы, если генерала.

– Вы к кому? – сурово спросил он, не двинув ответственным лицом.

– К Андрею Юрьевичу, в двести пятую квартиру.

– Минуту.

Он набрал номер по внутренней связи. К лицу приклеилась халдейская улыбка. – Андрей Юрьевич, тут к вам женщина. Слушаюсь! Проходите, – разрешил он, не снимая улыбки с лица.

В холле на этаже с комфортом разместилось бы двадцать восемь семей гастарбайтеров. И все бы несли мзду суровому генералу. Я уже представила, как на каменных вазах сушатся штаны, а потный генерал, слюнявя пальцы, считает купюры, но холл был пуст. Есть же ещё порядочные генералы! Квартирные двери терялись в пространстве, состоящем из каменных колонн, ваз, высоких стен и огромных окон.

Я совершила пятиминутную пешую прогулку до двести пятой квартиры и позвонила.

Андре, в темном бархатном халате и тапочках на босу ногу, открыл дверь, словно кожаную обложку романа русской классической литературы.

– Привет! – произнес заспанный барин. – Вот проснулся и брожу в халате как у Ильи Андреича… ночного колпака не хватает. А тапочки фирменные «ямаха», – он впустил меня внутрь и добавил как достижение: – И еще не завтракал!

– А я еще не обедала.

– Ну и чудесно! Составишь мне компанию.

В окнах огромной квартиры расшаркивалось в тяжелых шторах ослепленное достатком солнце.

– Ты черную икру любишь? – услышала я с кухни. – А клубнику? А французские сыры?

– Я всё люблю, Андрей Юрьевич.

– А пробовала икру со сливками и соевым соусом? Очень необычное сочетание. Я сам придумал смешивать соевый соус и сливки.

На остров стола с плитой и вытяжкой Андре выгружал продукты из огромного двухстворчатого холодильника, словно высаживал с корабля на землю терпящих бедствие.

– Смотри, что ты будешь, и кидай на тот стол. Возле окна располагался обеденный стол.

– Надо положить в тарелки. Где у вас… у тебя посуда?

– В шкафу рядом с мойкой.

В мойке оказалась загрязненная двумя персонами посуда – две тарелки, два бокала, две вилки и два ножа.

– А говоришь, не завтракал! Откуда в раковине посуда грязная?

– Это со вчера. Домработница придет, вымоет. Ты не трогай.

– У тебя вчера был гость?

– Был.

Односложный ответ говорил о том, что на дальнейшие расспросы я не имею никакого права. Но моё любопытство уже вышло на охоту и на рыбалку с мякишем и двустволкой.

– Это секрет? А кто-то хотел хорошего контакта… Андре внимательно посмотрел на меня.

– Ты права. Был мой знакомый. Вася. Я вас познакомлю позже. Всему своё время.

Мы сидели напротив друг друга под ответственными шторами, не пускавшими на кухню солнце, ели очень вкусную еду, пили хорошие соки и потрясающий кофе. Андре рассказывал историю своей жизни. О детстве, о матери, об учительнице французского языка, об отце, заставлявшего этот французский зубрить, еще когда в стране был железный занавес и когда заставлять ребенка учить иностранный язык мог только сумасшедший или тот, кто верил в чудо, то есть точно был сумасшедшим…. Андре был великолепным рассказчиком. Я поймала себя на мысли, что текст пишется сам по себе, мне надо будет только снять голос с диктофона. Текст произнесенный и написанный всегда не одно и то же. То, что легко слушается, часто невозможно читать, но этот случай, кажется, был исключением из правила.

Черная икра в хрустальной пиале заветрелась, превратившись в старую каракулевую шубу, а сливки с соевым соусом, взбитые серебряной вилкой до дружной бежевой массы, снова обозначили свою нетерпимость друг к другу черными и белыми мурашками…

Андре достал из высокого шкафа бутылку.

– Коньяк французский. Будешь?

– С утра?

– Уже день, – поправил он. – Попробуй. Ты такой больше нигде не попробуешь. Саркази мне лично презентовал. Коллекционный. Специально для него выращивается и делается.

– Попозже, может. Мне нужна свежая голова.

– А я выпью, если не возражаешь…

Он налил полный бокал, словно это был не коллекционный коньяк, а пиво «три медведя», но пил небольшими глотками, вдумчиво и красиво. Пил и молчал.

Я решила, что нужна моя помощь.

– Какое, как тебе кажется, основное, глобальное отличие между французами и нашими?

– Основное, глобальное? Пожалуй, в том, что наши «качают права» в магазине, в лавке, на рынке, я был свидетелем сцен, когда мне неудобно было, что я русский. Зато в госучреждениях – в посольствах, в конторах у чиновников – боятся слово сказать. Хотя, по логике, наоборот– магазин частный, какое право ты имеешь выступать там, а чиновник сидит на твоих налогах, там надо права качать. Во Франции никто не будет скандалить в частной лавке, и чиновники работают нормально, потому что с них спрашивают, – объяснил он бесцветным голосом.

– А как ты попал во Францию?

– Однажды решил, что мне нужно французское гражданство, развелся с первой женой, поехал в Париж и женился на француженке, – ответил он сухо, словно для протокола.

– Тебе болезненны эти воспоминания?

– Нет. У меня прекрасная жена, две замечательные дочери.

Я не понимала, что произошло, почему он вдруг закрылся. Но видела, что в нём что-то происходит…

Он пил коньяк, рассеянно рассматривая складки на шторах, охранявших солнце. Я ждала. Слышно было, как за окном проезжали машины. Я насчитала семь. Три в одну сторону и четыре в противоположную. Или нет, там же одностороннее движение. Значит, просто три громких машины и четыре тихих…

– Я не вижу смысла в этой книге, – вдруг сказал Андре.

– То есть?

– Для себя. Я это только сейчас понял…

– А что произошло вдруг?

– Произошло то, что я это понял. Рассказывая тебе свою жизнь, я уже представлял готовую книгу. Мысленно читал и переворачивал хрустящие страницы с запахом типографской краски… И вдруг понял, что мне это уже не интересно. Я допускаю, что многим будет любопытно проследить мой жизненный путь и карьеру, поразмышлять над моими умозаключениями. Но это уже не интересно мне…

– Почему? – не поняла я. – Ты приехал из Союза в чужую страну и стал президентом одной из крупнейших мировых корпораций! Как это может быть неинтересно?!?

– Интересно. Но не мне, – покачал головой Андрей.

– А что интересно тебе?

– То, что интересно мне, я не стану писать, а тем более печатать.

– Почему?

– Ну, потому что у меня дети… будут внуки…друзья, коллеги, подчиненные… Стыдно.

– Интересно, что стыдно или стыдно, что интересно?

– Интересно, что непонятно.

– Что тебе непонятно?

Он отвернулся к шторам и сделал большой глоток коньяку.

– Я же вижу, ты хочешь рассказать, – насаживала я мякиш на крючок.

– Не знаю, хочу ли… – сказал он и снова замолчал.

Уговаривать дальше не имело смысла. Я убрала диктофон и взглянула Андрею в глаза. В них шла борьба. От этого его всё ещё красивое лицо выглядело трогательно растерянным.

– Ты куришь? – спросил он.

– Нет.

– Не против, если я?

– Кури… ты у себя дома.

Он отодвинул штору, взял с подоконника пачку сигарет, зажигалку и бронзовую статую правосудия в виде девушки в тунике с завязанными глазами. Прикрыв глаза, с кайфом затянулся, затем, стряхнув пепел в чашу статуи правосудия, заговорил медленно, словно помимо воли…

– Я ещё с первой женой начал задумываться над этим. Студенческая любовь, понимали друг друга с полуслова, поженились, все вроде хорошо. Но прошло несколько месяцев, и я почувствовал, что потерял интерес. Не к ней… к занятию сексом… К сексу, как таковому. Я стал под разными предлогами избегать близости. Она, слава богу, и не настаивала, забеременела сразу, потом ребёнок родился, сын, слабенький, тоже не до того было. Я работал допоздна, в общем, сексуальные отношения между нами прекратились почти совсем. Так, раз в пару месяцев как повинность. Туда-сюда и спать, завтра рано вставать. Но главное, я не понимал, что со мной происходит. Здоровый бугай, молодой, никого у меня не было, кроме жены… Никому и никогда не говорил об этом. Но это мучило меня… Может, ещё и поэтому так легко развелся, когда появилась идея закрепиться во Франции. Вторая жена – как по заказу– и умница, и красавица и из богатой, даже по их меркам, семьи. Я видел, что она влюбилась. Дети родились друг за другом, через год. Две девочки. Она занялась детьми и домом с таким упоением, словно с детства мечтала быть женой и матерью. Я очень тепло к ней относился и отношусь. А с сексом – история повторилась один в один. Я решил, что болен, но все откладывал визит к врачу, да и самому себе не хотелось признаваться… Время шло, но ничего не менялось. В это время меня назначили возглавлять российское отделение компании, и я начал мотаться между Парижем и Москвой. Снял квартиру поближе к офису, нанял femme de menage – помощницу по хозяйству. Кто-то из знакомых присоветовал. Армянская еврейка из Нахичеваня. Ей лет тридцать тогда было. Помню, увидел первый раз, не понял, кто это. Штаны нелепые с карманами на ляжках, как военные, мужская рубашка, стрижка короткая, узкие бедра, груди нет, ну есть парень! И зовут Лилит. Но делала так все шустренько, чистенько, без лишних слов и вопросов, в общем, взял. Готовить мне не надо, я люблю рестораны, так, в доме порядок поддерживать, следить, чтобы сыры и свежая зелень всегда были в холодильнике, одежду в чистку отнести – забрать, ну и так, по мелочи. Я ещё подумал тогда, что быть верным мужем мой приговор – на такую точно не встанет, ничего женского…

Андре замолчал. Пил коньяк и смотрел, как в шторах шевелилось загнанное солнце. Статую правосудия перекосило в сторону чаши с пеплом. Или мне показалось это.

– Я как-то домой заехал днём. Переодеться. Капнул соусом на рубашку, а вечером переговоры, пришлось ехать. Она в шортах и в майке, без лифчика, как всегда, пылесосила в квартире. Встретила меня с недовольным лицом – «Чего приехал? Сейчас моё время. Уборка!» Я хотел возмутиться, но вместо этого почувствовал, что возбудился… Меня так накрыло этим давно забытым чувством, что завалил её прямо в прихожей и кончил на ковер. Она встала и давай орать на меня: – «Я только что убралась! Живо за тряпкой! Ну!» Стоит надо мной, голая, и орет! Любой бы нормальный мужик на моём месте выгнал бы ее нахрен в туже секунду, а я… боялся только, что взорвусь от возбуждения… Сам не ожидал, как пополз на карачках за тряпкой в ванну… Ночевал в гостинице в тот день, боялся ее увидеть. Думал всю ночь, что со мной происходит. На следующий день понял, что хочу еще раз это испытать…

Так начались наши отношения…

Однажды она сказала – «ты должен купить мне квартиру». «Я тебе ничего не должен», – ответил. Мы поругались. А у нас отец её гостил в это время. Он их с братом в свое время бросил, а как дочка в Москве устроилась, вспомнил о ней. Начал наезжать. Она хотела, чтобы он у нас останавливался. Я разрешал, квартира большая. Я всегда любил большие квартиры. Так вот, ночью она будит меня и говорит: «Иди и отсоси у отца. Я смотреть буду».

Андрей на минуту закрыл глаза, словно хотел задержаться в том, что произнёс. – Вот даже сейчас рассказываю тебе, это уже просто слова, а крышу снова сносит… А тогда… Купил ей квартиру, и машину и всё, что она хотела, лишь бы слышать это… Вот так. – Он посмотрел на меня с облегчением, словно освободился от давнего тяжёлого груза.

– Что было потом?

– Я ее уволил, чтобы перестать зависеть от нее. И когда окончательно понял, что на меня так действует.

– Что?

– Унижение от того, кто ниже…

– И всё? У тебя это прошло, когда понял?

– Я нашел ей замену.

– Другую женщину?

– Мужчину. Он мой подчиненный. Не непосредственный. До меня над ним еще два начальника. Зовут Вася.

– Это он вчера был?

– Да.

– А ты не боишься? На работе.

– Он проверенный. К тому же трус, карьерист, любит деньги. Такой будет молчать, пока ему выгодно. Мы его еще с Лилит попробовали. Она любила смотреть, как он меня раком ставит. Вот говорю сейчас и все внутри обрывается… Какой-то мелкий, бездарный, ничего из себя не представляющий менеджеришка ставит меня, президента компании, раком, и трахает в задницу! Господи, как стыдно! – он закрыл лицо руками как барышня из института благородных девиц при виде попы. Потом провёл ладонями по лбу, по волосам, снова закурил… – но Вася, знаешь, всё же не дотягивает. Пресмыкается, лебезит, деньги просит… Даю. Найти другого тяжело. Он надёжный, а надёжность дорого стоит. Мне не нужны слухи, что я голубой. Для бизнеса в этой стране это было бы то, что надо. В вашем правительстве половина – пидоры. Здесь так вопросы и решаются, через жопу. Но я уже не при делах и живу во Франции, с семьей и не хотел бы, чтобы… Я же не гей, я человек со сложно организованной ориентацией, – он затянулся с улыбкой в глазах. – И потом, мне нужна женщина в сексе. Я пробовал чисто геев – не то…

– А как ты с мужчиной? Даже при женщине. Тебе это нравится?

Андре молча вынул из ящика стола фаллоимитатор.

– Смотри…

Он спустился ниже на стуле, запрокинул голову и медленно погрузил в рот резиновый член, пока тот не вошел в горло целиком. Он сделал несколько движений, имитирующих фрикции, и аккуратно вынул игрушку.

– Ни фига себе… – восхитилась я. – Я так не умею. Честно.

– Важно оставить уголки для дыхания, – серьёзно объяснил он. – Хочешь, научу.

– А ты хочешь, чтобы я заменила Лилит? Поэтому ты мне всё это рассказал?

– Да. Хочу, – его глаза засветились. – И как можно скорей! Я вчера уже рассказал о тебе Васе. Он рвется в бой. Ты можешь только смотреть. Участие в любом качестве – по желанию. Я подстроюсь под любое время, когда тебе удобно. Ну, кроме понедельника. И на следующей неделе во вторник-среду я улетаю. А Вася – человек подневольный. Когда скажу, тогда и приедет.

– Хорошо, давай в пятницу, – ответила я, возбудившись только от мысли о предстоящем зрелище.

– Привет. Очень рад тебе! – встретил меня в пятницу Андре в темно-шоколадном велюровом костюме и розовой рубашке. Необъяснимая у этого мужчины с шевелюрой верность вельвету, бархату и велюру.

– Можно я не буду снимать туфли? – спросила я.

– Тебе можно всё! – он притянул меня к себе и поцеловал в щеку. – Я очень рад, что ты пришла. Смотрела «Сердце ангела?»

– Кажется, нет.

– Нет? Ну что ты! Посмотри!

Он увлёк меня в гостиную, где на плазме беседовали неестественно крупные Микки Рурк и Роберт Де Ниро. Последний взял с тарелки с тремя огромными яйцами одно и начал снимать с него скорлупу, медленно и безжалостно.

– Это он?

– Да. Классный фильм. Только начался.

Бутылки и три фужера на журнальном столике раскладывали «Сердце ангела» на цветные блики. Фрукты в вазе синематограф не жаловали, вываливаясь из игры света матовыми желто-красными пятнами. Журнальный столик с натюрмортом располагался между раскинутых белых ляжек углового кожаного дивана. Андре улегся на одну из них, не снимая замшевых туфель в цвет костюма. Его тёмные волосы над шоколадным плечом, клетчатый бежевый плед и белая кожа дивана создавали свою композицию, концептуально далекую от натюрморта с пляшущими бликами и независимыми фруктами.

– О, Pardon moi! Я не предложил тебе выпить! Что ты будешь? Коньяк? Вино? Может, ликер?

– Ничего не буду, спасибо.

Он посмотрел снисходительно.

– Глупая… Свежая голова тебе сегодня ни к чему. Выпей.

– Тогда коньяк.

– Très bien!

– А Вася-то будет?

– Всё будет. Но многое будет зависеть от тебя…

«Куда он делся?!» – крикнула в фильме тетка, стоящая в море по колено в задранной юбке и панталонах. Ей ответило щебетание звонка в дверь. Андре, скинув с себя плед и тяжело поднявшись, пошёл открывать.

Из прихожей донесся извиняющийся тенор гостя и великодушный баритон хозяина. Я сделала тише фильм и прислушалась.

– Андрюш, мне очень надо… я бы не просил, ты же знаешь, – звучал тенор.

– Ладно, поговорим после. Проходи, знакомься.

Они вдвоем появились в гостиной. Высокий шоколадный Андре и невысокий коренастый Вася. Серые брюки и рубашка. Лысый, со светлыми бровями и маленькими глазками на круглом лице. Не зеркало души, а пупки души. И что это за тенденция с лысыми?

– Это Татьяна, – представил меня Андре, – Татьян, это Вася.

– Вася, – улыбнулся Вася и протянул мне руку.

– Ты «Сердце ангела» смотрел? – спросил хозяин у гостя.

– Не помню. Да, вроде.

– Пить что будешь?

– Мне все равно, что пить, ты же знаешь, Андрюш.

– Наливай сам тогда. Что там у нас? Нормально всё? Я на работе не был сегодня, – пояснил для меня Андре.

– Да всё хорошо, – успокоил Вася.

– Это хорошо, потому что меня не было, а то было бы нехорошо, – засмеялся Андре. – Вадим Андреич был? Там сейчас Вадим заправляет, сын, – пояснил он мне снова.

– Я его не видел, Андрюш.

– Ладно. Я тебя коньяком от Саркози угощал? После него так и тянет на всякое блядство. Хотя… Тебе ведь все равно, что пить, старый ты блядун! У него два часа хрен стоит! Если бы не его жена, дура, стоял бы все три! – отрекламировал Андре друга. – Кстати, как тебе Вася?

– Ещё не знаю… – уклончиво ответила я, удивившись, как воспитанный Андре может спрашивать о человеке при нём же.

– А вы, правда, журналистка? – вступил в разговор Вася.

– Правда.

– А где вы работаете?

– В журнале.

– Завел светскую беседу, – хмыкнул Андре, – хороший признак. Ты ему нравишься!

Он взял пульт и сделал громче, но на экране выразительно молчал Микки Рурк.

– Я этот фильм два раза в год пересматриваю. Школа Станиславского наша, а играют эти, как черти! Какой Де Ниро сумасшедший дьявол, а? А как это снято все тонко, умно, эротично. Момент сейчас будет, мне очень нравится, когда Рурк смотрится в расколотое зеркало после секса с дочерью, ещё не зная, что это его дочь…

– А я кредит взял на квартиру. Я тебе не говорил? – озвучил Вася Микки Рурка.

– На квартиру? Зачем? У тебя нормальная квартира по местным понятиям. Трёшка вроде?

– Да, но мы же с матерью живём и дочке скоро пятнадцать. Нина хочет отдельно.

– Много хочет твоя Нина, – раздражённо произнес Андре и встал с дивана. – Ну что? Мы так и будем сидеть? Мы зачем собрались?

Вася тоже встал.

– Полотенце в ванной?

– Твоё – да.

– Я пошёл, – сказал Вася и вышел.

Андре бросил на белую ляжку дивана шоколадный пиджак, оставшись в розовой рубашке, словно застыдившись, и посмотрел на меня.

– Будешь смотреть?

– Обязательно.

– Если в ванну пойдешь, бежевое полотенце чистое.

В ванной пахло взволнованным Васей. Я посмотрела на себя в зеркало. Докатилась, мать… Мне стало стыдно. Но от этого, кажется, даже приятно. Это заразно что ли? Я сняла одежду, оставшись в белье и туфлях, и направилась в спальню.

В раме открытой двери спальни виднелась картина в стиле «ню». Плотно закрытые синие шторы оттеняли два голых мужских тела. Голый Андре, свесив взлохмаченную голову, стоял на четвереньках на огромной кровати. Голый Вася, на коленях, ласкал его спину и ягодицы. С лысой головой он казался слишком голым.

– Андрюша, расслабься, прошу тебя… – уговаривал Вася.

– Подожди… – тихо просил Андрей.

Я встала рядом с телами, и Вася со звериным воплем вошёл.

Обмякшее тело Андрея сотрясалось от Васиных ударов по его дряблым старческим ягодицам. Казалось, Вася вколачивал в дворянскую задницу босса всю свою классовую ненависть. Кончив, он заботливо положил его бесчувственное тело на бочок, и, подмигнув мне, вышел из спальни.

Андрей лежал в позе эмбриона, не шелохнувшись. Из распухшего, натертого до темно-розового цвета ануса вытекала сперма, смешанная с чем-то желтым, тщательно пережеванным. «Овсянка, сэр!» – вспомнился глупый анекдот.

Я потрепала его по волосам.

– Ты жив?

Он повел вокруг мутным невидящим взглядом.

– Господи, как стыдно… Я ничтожество…я мразь… грязь… слякоть… плесень… дерьмо… Эпитеты, кажется, перестали иметь отношение к человеку. Я вспомнила дождь в день нашего знакомства и погладила Андрея по голове.

– Не надо… я не заслуживаю этого… – всхлипнул он.

Голый Вася вернулся в спальню. Его член был приподнят эрекцией, в глазах стоял вопрос «что делаем дальше?» Получался двойной вопрос.

– Сядь! – указала я ему на кресло в углу спальни.

Он послушно сел. Я понимала, что в этой пьесе от меня требовалось сказать Андрею: «Теперь иди и отсоси у него!» И тогда будет мне счастье. Я понимала, но не могла… К голому старику я чувствовала жалость, а к голому крепышу брезгливость и отвращение.

Но пьесу надо было доигрывать. Нельзя уйти со сцены, прихватив с собой ружье со стены. Это не по Станиславскому…

– Я хочу посмотреть, как ты сосешь, – сказала я Андре. – Сделай это.

Андре замычал и пополз на четвереньках к Васе. Овсянка текла по его белым ляжкам, отвисшие яйца болтались как у старого кобеля. Я почувствовала, что больше не могу на это смотреть…

Андрей подполз к Васе, постоял между его ног с опущенной головой. Вася сдвинулся ниже, подав эрегированный член ко рту босса, ухмыльнулся и закрыл глаза. Андрей поднял «морду» вверх, будто собирался заскулить, но вдруг поднялся неожиданно резко для его возраста и породы.

– Всё. Хватит! – произнес он, и, пошатываясь, вышел из спальни.

Вася провел рукой по моей ноге и плотоядно осклабился.

– А мне дашь?

– Неа.

– Что так?

– Болею.

– Ааа… – проговорил он равнодушно.

Он расставил ноги шире и с удовольствием почесал мошонку, как пёс в любимом хозяйском кресле в отсутствии хозяина.

Выходя из ванной одетая, я услышала голоса в прихожей.

Васин: «Андрюш, ну я тебя прошу, ты же обещал…» и через минуту Андре: «Сколько тебе надо?»

Дверь ванной закрылась громче, чем я ожидала, и Вася перешел на шёпот.

Вставив довольное лицо в проём двери гостиной, он расплылся в прощальной улыбке:

– До свидания, Танюша! Очень приятно было с вами познакомиться!

– Мне тоже. До свидания, Вася! – сплющила я ответную гримасу.

Проводив гостя, Андрей, в синем бархатном халате, опустился на диван. Пола халата съехала в сторону, обнажив волосатую ногу. Синий бархат на белой коже дивана уводил мысли к морям, штормам и Айвазовскому, а волосатая нога к недавнему прошлому.

– Ну, как тебе Вася? – спросил Андре.

– По-моему, говнюк.

Он улыбнулся и налил себе коньяку.

– Будешь?

– Нет. Спасибо. Мне вообще-то пора уже…

Он помолчал.

– Я тебе совсем опротивел… – тихо произнес он. – Испуганные глаза не лгут…

– Почему испуганные?

– Это из Сердца ангела…

Я почувствовала, что должна выплеснуть накопившееся. Именно сейчас.

– Вот не зря все-таки портрет Ильича висел на самом видном месте во всех детских садах, и каждому сидящему на горшке будущему советскому человеку не какалось без его заветов! – понесло меня. – Марксизм-Ленинизм вбит намертво. Это я о классовой ненависти, которую надо испытывать, чтобы заставлять тебя делать то, что ты якобы не хочешь, но делаешь только по требованию дамы. На эту роль идеально подойдет служанка, кухарка, разносчица пиццы, какая-нибудь одуревшая от увиденного боХатства хохлятская золушка, ненавидящая тебя в глубине души всем своим ливером, но вынужденная угождать. Я не гожусь на эту роль, Андрей. Для меня ты – умный, интересный собеседник, неординарный человек, чувствующий, думающий и вообще, редкий тип. Зависти к деньгам и возможностям, а соответственно, и классовой ненависти, у меня к тебе нет, несмотря на то, что пособие в моей конторе нельзя назвать деньгами. И это не позёрство, я слишком хорошо знаю, какие недетские проблемы приходят со всем этим. Как говорится – «многие знания, многие печали». В общем, я не гожусь. Вот…

Он выслушал мою тираду молча, глотнул коньяку.

– Мою бабку по отцу однажды позвали в гости дальние родственники, коих она не очень жаловала. Ехать к ним она не хотела и послала телеграмму следующего содержания: «Приездом воздержусь ввиду отсутствия сил и дурной погоды». Я эту телеграмму храню до сих пор. Ладно. Ты права. Пора заканчивать. На Манхэттене развелось слишком много Мефистофелей…

Он встал, оправив полу халата.

– В кабинете на столе деньги лежат. Возьми, если тебе надо.

Из прихожей в приоткрытую дверь кабинета я увидела на столе пачку пятитысячных купюр высотой с Васин эрегированный член.

– Возьми, возьми, – перехватил мой взгляд Андрей, вышедший меня провожать.

– Спасибо. В следующий раз, – благородно выдавила я из себя ответ.

– Ну, как знаешь… Что я буду делать без тебя?

– Книжку прочти. Ромен Гари. Дальше ваш билет недействителен. Она прямо про тебя, – сказала я возле двери.

– Не слышал.

– Французский писатель, между прочим.

– Прочту…

Он поцеловал меня в щёку и, мне показалось, с облегчением закрыл за мной дверь.

Недели через две я получила смс: «Привет. Это Андре. Я в скайпе. Один сейчас. Хотел бы тебя увидеть. Это возможно?»

Монитор показывал Андре, сидящего в просторном помещении в зелёном бархатном халате, большое окно с лёгкими белыми шторами, поймавшими в свои сети яркое французское солнце, цветы, светлые стены, темную мебель и совсем чужой воздух.

– Привет! – сказал он радостно. – Рад тебя видеть. Хоть так…

– Привет. Я тебя тоже. Где это ты так красиво сидишь?

– На даче.

– Здорово.

– Я книжку осилил. Француза твоего.

– И как тебе? Узнал себя?

– Себя нет. У каждого мужчины это по-своему. У меня, во всяком случае, все не так. Автор достаточно далёк от той жизни, которую он пытается описать – имею в виду жизнь «богатых». Фантазии человека, которого пустили посмотреть в щелочку.

– А по-моему, суть не в том, удалось ли автору правдиво передать увиденные в щёлочку детали. Проблема угасающей потенции в широком смысле, как желания жить, к сожалению, общая для всех, независимо от пола и счета в банке. С собой ничего не возьмешь… А то, что ты, не обратив внимания на приличный стиль и литературные достоинства произведения, искал «про себя», только лишний раз подтверждает, что я права.

– Да, конечно ты права, дорогая…

– Мммм, какой послушный дяденька…

– Какая умная тетенька…

– Осторожней с похвалой, у меня сыр подмышкой.

– Большой и круглый? Parmesan?

– Плавленый, Дружба.

Он улыбнулся и потёр лоб.

– Сегодня дрых после обеда и придумывал всякие сценарии с твоим участием. Рассказывать здесь не буду. По-моему, очень неплохо получается… Должно получиться.

– Интересно, куда ты дошёл в мозговой атаке во время дрыха.

– Именно туда, куда ты предполагаешь…

– Знаешь… я скучаю… но не по всем маскам в твоем театре.

– Приятно. Мне тоже не все маски нравятся… Я сегодня с утра переехал из Парижа в Бретань «на дачу» и валяюсь в своей комнате под крышей с видом на море. Сильный ветер и жарко… А у тебя что?

– А я книжку пишу в качестве литературного негра. Контракт кабальный. Носама хотела.

– Дашь почитать когда-нибудь?

– Если не стыдно будет в результате.

– Труженик…

– И не говори… Мне еще бюст на родине обкакают. Маленький эпизодик с тебя срисовала. Надеюсь, ты не против.

– Нечестно! Хотя бы почитать прислала!

– Может, это не войдет еще.

– А какой хоть, можешь сказать?

– Когда ты ворвался в кабинет к директору завода с требованием взять тебя на работу. Еще в Союзе. И как прокомментировал статью из французского технического журнала, чем обаял работодателя наповал. Помнишь, рассказывал? У меня один из героев делает то же самое.

– Жулик… Ладно, я думал, что-нибудь похлеще… Прилив. Поеду на яхту…вискарь, и спать в каюте… Туман, с якоря лучше не сниматься… Завтра весь день совет директоров, затем ужин с президентом компании, он только что вернулся… а потом летим с ним вдвоем на вертолете в Сен-Бриё.

Ко-пилот, инструктор заболел. Супер экстрим. У него налёт в этом году два часа, у меня тридцать минут…

– Может, взять другого инструктора? Или для тебя экстрим – остаться с ним вдвоём на вертолете?

– Да нет. Не первый раз. Посадка сложная – в саду. Супер!

– Здорово…

– Здорово, когда ты держишь в руках… как всегда.

– А ты будешь рулить?

– Мы два пилота.

– Вариант для семейной пары, чтобы пропахать полсада при посадке.

– Поддерживать, давать командиру отдохнуть, держит связь стрелок радист. Очень сложно в футах и милях, у меня практика всегда в метрах и километрах. Приземляться умею. Воздушный поток от винта при посадке сносит все в радиусе пятьдесят – сто метров. Но у нас газон…

– Ни хрена себе садик… один газон двести метров…

– Я люблю все большое, ты же помнишь… – улыбнулся он. – Ты думала обо мне? Только честно.

– Да. Даже сегодня. И вдруг ты написал. Забавно…

– И что же ты обо мне думала?

– Глаза твои помню…

– В тот момент?!

– Просто вспомнила о тебе. Начала с глаз… потом вспомнила пару других воспоминаний, включая Васю..

– То есть позу и глаза? Мне до сих пор стыдно… И возбуждает… Подразнись…. На эту тему из меня можно веревки вить…

– Я помню. Меня тоже возбуждает, как он сказал тебе: «расслабься, Андрюша». А картина, как ты погружал в себя фаллоимитатор, оставляя уголки для дыхания, так и стоит в глазах. По-моему, это высокий класс, очень красиво, а совсем не стыдно. Наверно, я чего-то не догоняю…

Он смотрел на меня в камеру ноутбука, но меня не видел.

– Из Хаммера на коленки… Позорище… – произнёс он дрогнувшим голосом.

– Не бережёшь ты себя, отец.

– Фу… Лучше бы сказала «так будет, я хочу»

– Я буду говорить то, что я хочу говорить.

– Конечно… Наверное, это будет еще хуже…. Звони… когда поймаешь настроение… Поймаешь – без мягкого знака?

– Настроение для чего? Поймаешь с мягким кончиком.

– Подожди минуту, – сказал он мне и отвернулся от камеры. – Что ты говоришь? Я не слышу! – крикнул он кому-то за собой.

На экране рядом с Андре появилась девушка. Коротко стриженая, темноволосая, в шортах и майке, с пылесосом в руках.

– Заканчивайте, Андрей Юрьевич. Мне надо убраться, – произнесла она строго.

– Я тебе мешаю?

– Конечно, мешаете.

– Таким тоном из меня верёвки можно вить! – сказал он ей игриво, и добавил мне: – сейчас, я перейду на веранду.

Монитор показал небольшую прыгающую экскурсию по просторному, в нормандском стиле, очень красивому дому с движущимся лицом Андре в центре. Когда Андре перестал трясти камеру и устроился в кресле с цветами на заднем плане, я спросила:

– Это кто?

– Femme de menage.

– А почему она по-русски говорит?

– Она с Украины. Здесь таких много. Зовут Лилия, представляешь?

– Спишь с ней?

– Я давно не сплю с женщинами. Ты же знаешь.

– Знаешь, что я тебе скажу! Трата таланта и неординарности на втолковывание приезжим дурехам с Украины приемов «витья из тебя верёвок» – занятие, безусловно, достойное. Но я убеждена, что с твоим талантом рассказчика, способностью видеть суть вещей, тонко подмечать детали, не написать книгу – просто преступление! Боюсь показаться бестактной, но можно и не успеть. Я готова работать бесплатно! Мне просто жаль, если все окажется пустой болтовней…

Он изменился в лице. От расслабленности и благодушия не осталось и следа. Глаза стали жесткими, а зеленый халат мундиром, застёгнутым на все пуговицы.

– Я всегда за все плачу, чем и горжусь, – отрывисто произнес он. – Бульварные романчики для «приезжих дурех» писать не хочу. Возможностей для чего-то более серьезного пока не вижу. Оценку моей личной жизни не заказывал. Искренне удивлен и огорчен. За сим остаюсь и и т. д. И что, разве на мне есть признаки скорого конца?

– Не хотела обижать… извини. Ты когда планируешь в Москву? – спросила я, чтобы что-то спросить. То, что это последний наш разговор, было уже понятно.

– Я в Бретани и в ближайшие недели никуда не собираюсь. Плюс вулкан. Bonne nuit. Конец связи.

Школа журналистского мастерства

Конференц-зал улыбается во всю свою ширину полукруглыми рядами стульев, занятых слушателями Школы журналистского мастерства. Заинтересованные лица, планшеты, диктофоны, одиноко белеет блокнот. Первым в программе – семинар «Я говорю, меня слушают». На арене, образованной улыбкой стульев и вниманием зала – располагающая дама в брючном костюме с мобилизующей фамилией, – из тех, что «сделали себя» и ведут за собой других, пока могут идти сами. Ведущая полусидит на преподавательском столе, излучая уверенность прямой спиной и солнечным лицом и покачивая «лодочкой» в такт умело интонированным фразам:

– На своих семинарах в ведущих компаниях России я обычно спрашиваю: часто ли вам приходится делать вид, что вы слушаете собеседника? – произносит она доверительно. – Люди кивают: да, часто. А задумывались ли вы, что ваши собеседники поступают с вами так же? Нет. А ведь это действительно так! Люди редко слушают собеседника. Слушают, но не слышат. Все вежливые, все умеют делать внимательное лицо. Но люди заняты, находятся на своих радиоволнах – работа, семья, дети, заботы. А если проблема, или, не дай бог, любовь – ещё сложней пробиться. Любовь – это болезнь, она убивает способность воспринимать действительность… – Ведущая улыбается своим мыслям. – Как сделать так, чтобы тебя слушали? – выжидает она несколько секунд, умножающих внимание зала. – Есть простые правила. Простые правила сложней всего выполнять, но научиться этому можно. Этим мы сегодня и займемся.

Итак, правило первое: говорить нужно просто, коротко и весело! Как сделать свою речь простой? Избегайте прилагательных. Забудьте навсегда слова: замечательный, прекрасный, чудесный, удивительный, восхитительный, великолепный, уникальный, особенный, хороший, знаменитый, как и плохой, ужасный, отвратительный, кошмарный, противный, и тому подобное, – любые оценочные ряды. Они ничего не говорят собеседнику. Прилагательных в русском языке мало, и слушатели перестали их воспринимать задолго до вашего выступления. Если уж вы применяете прилагательное, оно должно быть офигительное! Я намеренно употребила сленговое слово. Здесь оно выполняет свою роль – приманки внимания. Но этим тем более лучше не злоупотреблять. Для выражения своих мыслей используйте существительные и глаголы. Они рождают конкретные образы, заставляют «содействовать». Но старайтесь избегать банальности. У нас не мероприятие, у нас – СОБЫТИЕ, никаких «коллеги, сегодня на повестке дня», ни в коем случае «коллеги, я кончил»! – слушатели дружно смеются.

Ведущая, улыбаясь, пережидает реакцию.

– На своем семинаре в известной нефтяной компании я предложила подыскать замену обращению «коллеги». Один из руководителей нашел – родственники. «Мы проводим на работе времени больше, чем с семьями, и делаем общее дело, конечно, мы родственники», сказал он. Умению найти точное, обращающее на себя внимание слово нужно учиться. В наших Вузах не учат говорить. Ни на одном журфаке нет такой дисциплины. Изучают риторику, литературу, философию, всё, что угодно, но как выйти к аудитории и заставить себя слушать – нет такого предмета! Единственное учебное заведение, где этому прекрасно обучают – Академия ФСБ. Один выпускник этого заведения, глава очень крупной компании свое выступление начал так: «Кто такой верблюд?» – спросил он у собравшихся. Люди в компании грамотные, образованные. «Корабль пустыни», «млекопитающее отряда парнокопытных» – звучали ответы. Глава выдержал паузу. «Верблюд – это арабский скакун после серии согласований» – сказал он. Всё. Одна фраза – и аудитория его. Идеальный пример завладения вниманием и умения говорить весело. В наше время, если ты не умеешь говорить весело, просто и коротко, то лучше не говорить. Но весело, просто и коротко – требует усилий. Я прочитала все вещи Черчилля, и оказывается, сто лет назад он об этом думал. Он выходил перед большой аудиторией и говорил, что Англия всех любит, но она не может за всех выйти замуж. Это была первая фраза во время войны, и все хохотали. Когда у него спрашивали: «Великий Уинстон, послушать твои речи приходит людей в два раза больше, чем ты ожидаешь, ты же, наверное, этому рад?» Он отвечал: «Да, но я не забываю, что на моё повешение пришло бы в сто раз больше». Слышите существительные? Как в первом, так и во втором примере? – Ведущая поднимает руку, фиксируя внимание слушателей. – Сейчас время существительных. «Ночь. Улица. Фонарь. Аптека…» Существительные позволяют потратить меньше времени и сказать гораздо больше, потому что существительные – это детали.

А что же глаголы – спросите вы. Глаголами я предлагаю всегда заканчивать. И надо найти этот глагол. Глагол – это побуждение к действию, и это всегда в последнюю очередь: «давайте сделаем это», «так пойдемте же…» – Ведущая прохаживается по арене, выдавая спортивное прошлое и общественно-значимое настоящее. – Но речь, построенная на глаголах, императивна, она у людей отключает разум. Надо искать существительные, надо искать эффектные детали. Сегодня, если твоя речь не эффектна, то она и не эффективна.

Современный человек должен уметь презентовать себя и свою работу перед начальством, коллегами, партнёрами. Без этого он не сможет двигаться дальше, он остановиться! – Ведущая останавливается, глядя на всех и каждого. – У меня есть любимый образ, который, как мне кажется, наиболее соответствует реальной картине мира: жизнь – это подъём по эскалатору, едущему вниз. Если ты стоишь – ты опускаешься. Если ты поднимаешься медленно – ты стоишь на месте. И только если ты изо всех сил, стирая коленки, карабкаешься – ты можешь добраться до самого верха! – Ведущая сияет, словно уже приветствуя добравшихся наверх. – Только там тебя ждёт новый эскалатор… – со скрытой грустью добавляет она, и выставляет вперёд стойку с микрофоном. – А теперь мы попробуем применить эти простые правила на практике и устроим небольшой конкурс живого рассказа. Желающие попытаются две минуты держать внимание аудитории. Тема любая.

Победителя определим голосованием. Добровольцы, выходите к микрофону! Смелей! Вы же журналисты! – доброжелательная улыбка Ведущей обеспечивает дополнительную мотивацию.

Возле микрофона образуется очередь.

Выкрашенная в блондинку телевизионная журналистка из Молдовы, из тех, что догонит и спасёт, даже если не просят, привычно обхватив эскимо микрофона пальцами в красном маникюре, держит аудиторию рассказом о себе. В 24 года она попала на ведущий телеканал Молдовы. Сутками не выходила из любимой студии, обрела кучу друзей. Вскоре ей предложили стать продюсером. Она была счастлива: в 25 лет она продюсер на ведущем канале страны! Жизнь удалась, казалось ей тогда. И вдруг её уволили. Программу свернули, прекратилось финансирование. Она оказалась «на улице». День начинала со штудирования сайтов по трудоустройству, но ничего не попадалось. Чтобы не сидеть на родительской шее, пошла работать «Снегурочкой» в супермаркет – раздавать флаеры на входе. Тогда и перекрасилась в блондинку. Поначалу было стыдно. Знакомым, заходившим в супермаркет, врала, что она на редакционном задании, что вживается в роль. Проработала так год. Потеряла почти всех «друзей», но гордилась тем, что у родителей денег не брала, и даже смогла им помогать. Вскоре нашла работу по специальности и вернулась на телевиденье. «Вывод, который я сделала из этой истории, стоил того, – подытоживает журналистка. – Друзья – это те, кто не отворачивается от тебя, даже если ты Снегурочка в супермаркете!»

У микрофона – мужчина, журналист из «глубинки», как он сам себя представил. Круглыми глазами и клювиком носа похож на рослого мишку коалу, озабоченного расширением кругозора до России и пельменей. Он держит аудиторию рассказом об интервью с известной пожилой актрисой. Та поведала забавный случай, которому была очевидицей. Две её хорошие знакомые дружили много лет. Одна из них была популярной в своё время исполнительницей народных песен, лауреатом Сталинской премии, а вторая – не удостоенной столь высоких наград певицей и неисправимой матершинницей. Лауреатке дали однокомнатную квартиру. В единственной комнате она устроила «царскую спальню» и пригласила подруг, в том числе и героиню интервью – похвастаться. И было чем: золотые обои, огромная кровать под балдахином, кружева ручной работы, шёлк, бархат, хрусталь. Все онемели от небывалой для тех времен роскоши. И только матер-шинница спросила: «А тебя кто-нибудь на этой кровати тра-та-та? – Нет, – ответила лауреатка. – Ну и на тра-та-та она тебе такая нужна в таком случае!»

Слушатели смеются вслед за журналистом из глубинки, радующемуся расширению их кругозора.

Эскимо микрофона берёт журналистка из Красноярской газеты. Улыбка на её лице, лишённая малейших сомнений в том, что лицо имеет право на другие выражения, сообщает при этом, что её обладательница не замужем, а уже тридцатник. Она из тех, кто подбирает бездомных собак и умирает, не дожив до 60-ти, потому что последняя таблетка отдана соседу, а другую принести некому. Внимание аудитории она держит рассказом о своей мордовской бабуле, которая, просыпаясь, произносила странное слово «Уфай!» За разъяснениями внучка обратилась к председателю мордовской общественности, а тот проконсультировался у старейшин, а те – у сохранивших память бабушек, и выяснилось, что «уфай» это два старых мордовских слова «уй» и «вай», буквально означающие утреннее восхваление Господа за то, что он дарит ещё один день. «Каждодневное возрождение слова божьего – вот сакральный смысл этого восклицания! Вот как наши предки были близки к Господу нашему», – заключает журналистка, радуясь всей верхней частью туловища. Нижняя его часть тяжела и неподвижна: полные ноги затянуты сеткой колгот и упакованы в туфли-коробки, словно Всевышний, к которому тянется её душа, намеренно утяжелил низ, чтобы она не сдвинулась с праведного пути.

Ведущая записывает на доске названия рассказов и предлагает проголосовать за каждый. Побеждает рассказ о царской кровати.

– Почему, как вы думаете? – спрашивает она, и сама отвечает: – Вы обратили внимание на количество существительных в этом рассказе? Актриса, лауреатка, премия, популярность, матершинница, квартира, золото, кровать, балдахин, кружево, бархат, роскошь! Существительные создали чётко представляемую картинку, которая и вызвала такой отклик! Так работают простые правила – незаметно, но неукоснительно!

Следующее занятие Школы журналистского мастерства – «разбор полётов» – обсуждение сданных ранее работ. Ведёт его известный журналист и писатель, заикающийся на самом интересном месте и одним этим заставляющий внимать каждому его слову. Он говорит короткими, меткими фразами, словно ведёт прицельный артиллерийский огонь. Накинутый на плечи джемпер, обнимающий хозяина пустыми рукавами, то и дело обиженно соскальзывает, подозревая его в связях с пижамой и камуфляжем.

– Любое журналистское прА-А-А-изведение это классическая трёхходовка, – говорит Писатель, мирясь с джемпером за рукав. – Исходник – это условия, рождающие ожидания читателя о том, как должно быть, потом – переворот этих ожиданий на сто восемьдесят градусов, и в конце – что из этого пА-А-А-лучилось. На самом деле «как писать», то есть всю журналистскую науку можно объяснить за полтора часа. Есть стрУ-У-Уктура, есть жанры и чёткие законы. Это в политике сражаются друг с другом для достижения бЕ-Е-Ессмысленной цели, потому как служение богу денег – это бессмысленное занятие. В журналистике должны быть логика и смысл. Задача журналиста – найти интересные, новые факты или новое прА-А-А чтение старых. А дальше – дело техники. Но эта техника обязана быть. ВА-А-Азьмем, к примеру, Вашу работу, – обращается Писатель к журналисту из глубинки, сидя похожего на детёныша мишки коалы.

– Интересные факты. Неплохо изложено. Но я запутался. Честно. Понятно, что есть две противоборствующие стороны, но кто, кому и что должен – сА-А-Авершенно непонятно. Нарушена хронология, логика повествования, жанровая прИ-И-Инадлежность…

Детёныш обиженно вжимается в стул.

За академический час Писатель расстреливает все представленные работы, точно попадая в их минусы и плюсы, независимо от размера самомнения авторов. Писатель повторяет, что всё сказанное – сугубо его точка зрения, не претендующая на истину в «пА-А-Аследней инстанции», но недовольными остаются все, кроме журналистки из Красноярской газеты. Её улыбка непоколебима. Массовое оскорбление на лицах выносится в холл, на кофе-брейк, где горячий напиток и порубанные, словно на поле брани куски колбасы подпитывают журналистское эго.

Красноярская журналистка делится переполняющей её радостью, размешивая сахар в одноразовой чашке:

– Мне наш редактор Оленька и ответсек Надюша недавно с сетованием подметили: ну вот, в прошлом году ты была такая стильная, а в этом – ну просто деревенская девочка! А ведь мне, наоборот, так радостно это опрощение! Это ж ведь Боженька в душе перемены совершает – внутри много-много радости от этого, все наружу и выплескивается! – она смеется открыто и счастливо, и несколько слушателей отходят от нее со своими бутербродами к другому столу, где идёт обсуждение «разбора полетов»:

– Главное в журналистике – это интересно или не интересно! Цепляет или не цепляет! Вот что важно! Все остальное – херня! А все эти жанры, все эти «прА-А-Ави-ла» придумали мудаки, такие же, как он сам! – наезжает на Писателя журналист из глубинки, и в его обиженном рту исчезает колбаса, похожая на лист эвкалипта.

– Я абсолютно с тобой согласна! – сочувственно берёт его за руку рослая журналистка из Подмосковья с таким же клювиком носа, уже примеривающая на себя роль самки мишки коала.

Завершив короткую жизнь пластиковой посуды, слушатели возвращаются в стулья конференц-зала, и его улыбка вновь наполняется содержанием. Заключает программу дня – лекция о творчестве Лермонтова.

Появляется специалист по русской литературе со звонкой еврейской фамилией, напоминающей звук упавшего в жестяную копилку шекеля. Профессор в сером костюме и уютных замшевых башмаках, когда-то высокий и когда-то кудрявый, из тех, кто чувствует глубже и видит дальше, и, возможно, поэтому до глубокой старости сохраняет живые глаза, смеющиеся из-под век, опущенных веком… Он привычно устраивается на преподавательском месте, под столом одним башмаком успокаивая другой, и взволнованно сообщает:

– Первым в космос полетел Михаил Юрьевич Лермонтов!

Внимание слушателей сразу и безраздельно принадлежит лектору.

– Да! Лермонтов – первый русский поэт космоса! В первой части поэмы «Демон» её главный герой передвигается исключительно в космических пространствах. Лермонтов – первый русский поэт, который изобразил запредельные космические дали как место действия. Ни у кого этого нет! – Профессор поправляет очки и цитирует:

Печальный Демон, дух изгнанья,

Летал над грешною землей,

И лучших дней воспоминанья

Пред ним теснилися толпой;

Тех дней, когда в жилище света

Блистал он, чистый херувим,

Когда бегущая комета

Улыбкой ласковой привета

Любила поменяться с ним,

Когда сквозь вечные туманы,

Познанья жадный, он следил

Кочующие караваны

В пространстве брошенных светил…

– Когда бегущая планета улыбкой ясною привета! – повторяет Профессор. – У Михаила Юрьевича много стихов, где он использует космические пейзажи. Между тем существует мнение, вполне авторитетное, что первым в космос полетел именно русский человек Гагарин, потому что русский поэт Лермонтов первым описал космос! Иначе и быть не могло! В русской поэзии были созданы предпосылки этого полёта. Доказать это невозможно, но есть такие догадки, которые без всякого доказательства производят впечатление! Профессор цитирует:

Выхожу один я на дорогу;

Сквозь туман кремнистый путь блестит;

Ночь тиха. Пустыня внемлет богу,

И звезда с звездою говорит.

В небесах торжественно и чудно!

Спит земля в сиянье голубом…

– То, что Земля окружена голубым сияньем, человечеству стало известно лишь в 1961 году двадцатого века! Откуда Лермонтов мог это знать в 1841? Вот вам загадка! А его пророческие стихи? Стихотворение «Пророк» он пишет в 1830 году. Ему 16 лет! Вы можете представить подростка 16-ти лет, который пишет следующие строки:

Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет;

Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

И пища многих будет смерть и кровь;

Когда детей, когда невинных жен

Низвергнутый не защитит закон;

Когда чума от смрадных, мертвых тел

Начнет бродить среди печальных сел,

Чтобы платком из хижин вызывать,

И станет глад сей бедный край терзать;

И зарево окрасит волны рек:

В тот день явится мощный человек,

И ты его узнаешь – и поймешь,

Зачем в руке его булатный нож;

И горе для тебя! – твой плач, твой стон

Ему тогда покажется смешон;

И будет все ужасно, мрачно в нем,

Как плащ его с возвышенным челом.

– Ведь как в воду глядел! – восклицает Профессор. – Вот вам история Советской России, голод, Сталин… Да… Это удивительно… Но, конечно же, основной темой творчества Лермонтова была тема одиночества. Белеет парус что? – Одинокий! – подхватывает дружный хор слушателей. – Совершенно справедливо! – кивает

Профессор. – Первый поэт, который воспел тему одиночества в русской литературе, и поднял эту тему до экзистенциальных высот! Человек одинок всегда… Это естественное состояние мыслящего, чувствующего существа… У Лермонтова и Пушкина есть стихи с одинаковым названием. Одно из них «Узник». Но что мы увидим, если сравним эти два стихотворения? Читаем у Лермонтова:

Одинок я – нет отрады:

Стены голые кругом,

Тускло светит луч лампады

Умирающим огнем;

Только слышно: за дверями

Звучно-мерными шагами

Ходит в тишине ночной

Безответный часовой.

– Часовой у Лермонтова безответный! Пушкин такую же ситуацию изобразил бы иначе. Его герой обязательно бы перекинулся словечком с часовым! Читаем у Пушкина:

Сижу за решеткой в темнице сырой.

Вскормленный в неволе орел молодой,

Мой грустный товарищ, махая крылом,

Кровавую пищу клюет под окном…

– Видите, что происходит? Мой грустный товарищ! Пушкин тут же себе находит товарища! Лирический герой Пушкина даже в такой неприятной ситуации находит, за что уцепиться, чтобы найти себе компанию! У Лермонтова этого нет и быть не может!

«Одинок я, нет отрады…» Знаменитое стихотворение «Белеет парус…» Какой? Одинокий! – сам себе отвечает Профессор. – Казалось бы, ну какое одиночество у паруса? Есть мачта, лодка, какой-никакой завалящий человечек сидит, зверушки морские, рыбы плавают, птицы летают, небо, море, солнце, туман – полно всего! Нет.

«Выхожу один я на дорогу…» Герой Пушкина, даже если один выходит, всегда найдет там кого-то! Пейзажи, природу, товарища! Герой же Лермонтова одинок всегда… Одиночество – центральная тема всего его творчества, но зато эту тему он исследует, изображает так глубоко, как никто ни в русской, ни в мировой литературе… Хотя, по правде говоря, именно русская литература отличается тем, что герои, не найдя себя, своего места в жизни, бегут. И тут оказывается, что герою русской литературы некуда убежать! И он бежит в смерть… Таков Лермонтовский Мцыри. Он бежит из монастыря, чтобы посмотреть мир, но возвращается к смерти. Онегин – безусловно, беглец. У Тургенева все герои, сплошь как один, убегают. Про Достоевского и говорить нечего. У Чехова только эти фигуры и есть. У него даже рассказ есть, который называется как поэма Лермонтова – Беглец. Чацкий – идеальный беглец. Я бы даже сказал, что Илья Ильич Обломов беглец! Беглец из этой жизни… – Профессор снимает и снова надевает очки. – Русская литература всегда задавала два вопроса: есть ли бог, и есть ли бессмертие. Европейская литература таких вопросов не ставила. Как выжить, как добиться положения в обществе. Европейский герой борется с действительностью, борется и побеждает. Русский герой отказывается от борьбы, не ответив на главные вопросы. Без них он не видит смысла в борьбе. Поэтому бегство, поэтому одиночество… Лермонтов был первым, кто изобразил тотальное, неизбежное, экзистенциальное одиночество Че-ло-ве-ка…

Академический час истёк, но лекция не заканчивается. Организаторам приходится напомнить лектору о времени.

– Можете что-нибудь возразить! – обращается Профессор к слушателям, приподнимая очки и блестя весёлыми глазами.

Встает журналистка из Красноярска. Судя по радостному лицу, она собиралась выпрыгнуть, но тяжелый низ затормозил её.

– Вот вы говорите одиночество! Но Господь наш спасает от одиночества! Нужно идти к Господу, он дает это спасение!

Деликатная, одними глазами, ироничная улыбка Профессора говорит больше, чем вся антирелигиозная пропаганда.

– Каким же образом, позвольте узнать? – спрашивает он, склонив набок седую голову.

– Верующие люди обретают родственников! – горячо отвечает девушка.

– Насколько я понимаю, родственники это люди, близкие по крови. Их нельзя приобрети больше того количества, которое уже есть, – осторожно сообщает Профессор.

– Я имею в виду духовное родство, духовную близость!

– Позвольте возразить вам, сударыня. Литература, да и обычная жизнь знает массу примеров, когда люди были близки духовно, а потом расходились и становились врагами.

– Правильно! Потому, что эти люди были разделены! Церковь – спасение от одиночества. Она и переводится и с греческого, и с еврейского как «собрание». Она создана для того, чтобы мы там собирались вместе!

– Сударыня, Вы полагаете, во времена Лермонтова не было церкви? Или эта простая мысль не приходила ему в голову?

– А вы знаете, как важно встретить на своем пути к Господу хорошего проповедника, такого, как наш Красноярский протоиерей, отец Геннадий Фаст! Я вот слушаю его проповеди, и знаете, как хорошо, светло становится!

Профессор морщится.

– Сударыня, Вы пришли к вере? Вам хорошо?

– Я только на пути к Господу нашему, но уже чувствую в себе такие необыкновенные перемены! Очень, очень хорошие!

– И хорошо! Очень рад за вас! Есть ещё вопросы? – с надеждой обращается Профессор к залу.

Встает журналистка из Молдовы. Мотнув светлой головой, она выступает громко, с хорошей дикцией:

– У меня такой вопрос. При том, что Лермонтов – один из моих любимых писателей, я все-таки не понимаю. Он все время писал об одиночестве. И сам он был одинок по жизни. Но если ты одинок – работай над собой, меняйся, расти, находи друзей, которые тебя поддержат в самой тяжелой ситуации, делай что-нибудь! Но он ничего этого не делает! Значит, я делаю вывод, что он считает себя выше людей? Если не идет к людям? Он считает ниже своего достоинства идти к людям, считает их настолько ниже себя? Так?

Профессор улыбается чуть снисходительно и устало.

– Нет, не так. Он не считает себя выше. Он… как вам это объяснить… вообще не мерит себя людьми… Ведь, чтобы считать себя выше или ниже, нужно сравнивать себя с другими, и тогда сказать – я выше вас. А он – один. Как поэт в стихотворении «На смерть поэта»

– «Один как прежде и убит…» Он первым осознал глобальное одиночество человека… От него уйти нельзя…

Больше вопросов нет.

Сутулая фигура Профессора в разочарованных башмаках удаляется в сторону таблички «выход». Выход есть, но идти ему некуда, кроме новых слушателей с их старыми вопросами, которые, возможно, одни и способны избавить от одиночества.

Слушатели Школы журналистского мастерства шумно покидают стулья конференц-зала, превращая его улыбку в пустоту полукружий.

Забытый на сиденье, одиноко белеет блокнот…

Света есть!

1

– Слушаю вас. Что будете кушать? – тётка раздатчица напоминала матрёшку – железнодорожника. Обеденное время заканчивалось, а поезд из подносов все громыхал на стыках вдоль ее отполированных боков. Мой поднос с одинокой вилкой подъехал к варёным крабам тёткиных ручищ. Голодная ассоциация…

– Рыба еще осталась? Здрасьте! – бодро поинтересовалась я.

– Рыба по-гусарски закончилась. Тефтели, бефстроганов и солянка, – устало перечислила тётка и шевельнула клешнями.

– По-гусарски – это как? С лихо закрученными костями? – пошутила я и запнулась – идиотская манера шутить в самых неподходящих ситуациях.

Матрёшка взялась за половник.

– Возьмите тефтели.

– А они из чего?

– Хорошие.

– Ну, давайте…

– Хлеба надо?

– Лучше зрелищ, – снова сморозила я. Вот тупица.

Две лысых тефтельки в оспинках риса сиротливо жались друг к другу. Это были, наверное, два брата. Туманным осенним утром они выдвинулись по грибы, но младший, слегка приплюснутый, шумно загребал ногой, и их услышал повар, бродящий неподалёку в поисках отдохновения. Или нет, это пара влюблённых, у которых таки получилось умереть в один день. В погожий октябрьский денек, когда бордовым от желаний листьям хочется унестись подальше, а двум влюбленным тефтелькам слиться в одну большую тефтелину и замереть от счастья…

– Приятного аппетита! К вам можно присесть? – дама в зелёной шали нависла над моими лирическими раздумьями шерстяной тучей. Любезно улыбаясь, она уже тащила к себе за спинку упирающийся стул.

– Спасибо. Конечно.

– Благодарю вас. Татьяна, если не ошибаюсь?

– Да.

– Очень приятно. Меня зовут Остроконечная Алла Павловна. Мне сказали, что теперь Вы будете заниматься нашим журналом.

– По мере сил.

– Ой, как хорошо! Вы такая молодая!

– Спасибо. Вы тоже прекрасно выглядите.

– Да ну что вы! – Алла Павловна кокетливо взмахнула вязаными крыльями. – А сколько вам лет, если не секрет? Это, конечно, не принято спрашивать, но между нами?

– Между нами – сорок с хвостиком. Но хвостик совсем еще небольшой, – зачем-то уточнила я.

Остроконечная резко вскинула нарисованные брови, но до фамилии не дотянула.

– Что вы говорите! А я вас совсем ненамного старше! Но вы чудесно выглядите, просто чудесно!

– Спасибо.

– Мне сказали, что вы журналистка! Это правда?

– Чистая правда.

– Ну, замечательно. Наконец-то наш журнал попал в руки профессионала! А я всё не никак не могла вас застать! Как ни соберусь к вам зайти, вас почему-то нет.

– Это странно, Алла Павловна. Я стараюсь держаться в кабинете. Вон он здесь рядом, 222 комната.

– 222? Ну, возможно, я до вас не доходила, – заулыбалась дама, обнаружив слева приветливый золотой зуб.

– Мне только сегодня утром повесили на дверь опознавательную табличку, – объяснила я. – Раньше её не было. Раньше была только бумажка. А что за вопрос у вас?

– Да собственно, я по поводу своей статьи. Видите ли, моя тема – патриотическое воспитание молодёжи, и где-то месяца три назад я сдала статью вашему предшественнику. Вот хотелось бы знать её судьбу, ну и сроки, когда она увидит свет, так сказать. Она мне нужна к защите, к декабрю.

– Я сегодня же постараюсь ее найти.

– Как хорошо, что вы к нам пришли, Татьяна! Вы же, наверно, не знаете, с этим журналом всегда был такая неразбериха. Здесь вообще такое творится! Вы себе не представляете!

– Вы не волнуйтесь, Алла Павловна, надеюсь, ваша статья никуда не делась. Все, что осталось от моего предшественника, лежит в кабинете, в шкафу. Вы уже обедали?

– Ой, да что вы! Какой обед! Разве я могу себе позволить такую дороговизну! Знаете, какая зарплата у старшего научного сотрудника без пяти минут кандидата наук! Слёзы одни! Я из дома приношу кое-что, здесь только иногда пирожки покупаю к чаю. Кстати, заходите к нам на чай в отдел патриотического воспитания, 358 комната. Будем очень рады!

– Спасибо. Обязательно.

– Так вы не забудете посмотреть мою статью? Я уж точно не помню, как я ее назвала, но по фамилии найдете. У меня запоминающаяся фамилия! – напомнила Остроконечная и вся даже немного заострилась.

– Конечно, конечно! – закивала я, сглотнув тефтелину. – Только допью компот. Сегодня вот позволила себе. Из сухофруктов.

– Кушайте, кушайте! – Алла Павловна еще раз сверкнула зубом, запахнулась шалью, и зелёным клубком покатилась к выходу. Откормленная герань того же цвета в кадках вдоль стен сыто кивала ей в след, принимая за свою или, может, кланялась без пяти минут кандидату наук.

Компот из растерзанных останков кураги и изюма смыл воспоминания о двух влюблённых тефтельках. Изюм есть в каждой женщине. А курага не в каждой. Во мне теперь была. Желудок наполнила приятная тяжесть. Вокруг плавали фразы о необходимости проведения семинара, приоритете какой-то парадигмы и недоплате суточных. Я почувствовала, что сейчас засну, плавающие фразы раскачивались в такт колыбельной. Колыбельной для ответственного секретаря научного журнала. Когда бородатый академик в галстуке цвета винегрета, пропел: «па-ра-ди-ии-гма» на мелодию «гла-зки за-кры-вай», я, сморгнув тяжёлыми веками, заставила себя встать и выйти из столовой сквозь строй откормленной герани. Она даже не шелохнулась. Вот растение!

2

Табличка «Редакция журнала» и моя фамилия на дверях 222 кабинета радовала глаз, но не мешала им обоим слипаться. В сонном кабинете два бордовых дерматиновых дивана бессовестно звали прилечь. Один диван здесь был до меня, а второй припер на себе завхоз Витя, надеясь на взаимность.

Мелкий нудный дождик превращал здание за окном в клетчатую подушку с размытыми углами. Нет, это издевательство! Надо срочно взбодриться! Раздирая глаза, я принялась пересматривать содержимое огромного шкафа с бумагами, оставшимися от моего предшественника, чтобы отыскать научный труд мадам Остроконечной. Но уже десятая фраза из серии: «патриотические ценностные ориентации старшего школьника это совокупность основанных на патриотических ценностях и идеалах установок и убеждений личности, определяющих ее направленность на социально значимое поведение и деятельность и являющихся базой нравственного и гражданского самоопределения старшего школьника…» окончательно победила мои слабые попытки побороть здоровый сон. Влюблённые тефтельки внутри и тяжелые веки снаружи дружно склеивали реальность, собираясь просмотреть цветной широкоформатный сон в рабочее время. Возможно даже, с эротическими сценами и погоней. И еще этот дождик… Тук-тук-тук-тук…

Вежливый, но настойчивый стук в дверь кабинета определённо звучал по эту сторону сознания. Еще раз. И еще раз. Усилием воли я перекроила осоловевшее лицо в заинтересованное и ответила вполне бодро:

– Да! Войдите!

Дверь приоткрылась. В комнате появился мужчина. Лет 50-ти. Незнакомый. Симпатичный. Он вошёл и огляделся по сторонам, словно что-то искал. Пружинистая походка и быстрые движения выдавали в нем спортивное прошлое, вельветовые туфли научное настоящее, а волнение в голубых глазах и темно-синий галстук – штормовое будущее…

– Извините, – улыбнувшись, произнес он. – Добрый день! А у вас тоже света нет?

– Добрый день. Что значит «тоже»? До обеда был! Компьютер, во всяком случае, работал, – я взглянула на монитор. Вместо разбегающейся Вселенной он показывал черную дыру в серой раме. – Да, действительно. Нет. А что случилось?

– Что-то там на стройке, которая тут у нас под боком. Говорят, кабель перебили. Раскопают вечно не по делу, специалисты…

– Это надолго, не знаете?

– Да кто его знает, – мужчина продвинулся вглубь кабинета, хотя тема была уже исчерпана. – Владимир Николаевич меня зовут. Наша контора тут арендует соседнее с вами крыло. А вы недавно работаете? Я вас здесь раньше не видел.

– Да, недавно. Татьяна. Можно без отчества.

– Очень приятно. Меня тоже можно, даже нужно! А я вот зашел узнать, только у нас света нет или у вас тоже.

– У нас тоже, как мы с вами выяснили, – подтвердила я уже установленный факт.

Мужчина продолжал стоять посреди кабинета.

– Вы, наверное, сейчас пойдете домой? – неожиданно поинтересовался он. – Ваше руководство, кстати, в темноте уже сделало ноги. Я только что наткнулся на вашего директора на лестнице. Лифт-то не работает. Все по стеночке, пешкодралом.

– Домой? Нет, не пойду. Я жду человека. Мы договорились на пять, а телефон в компьютере записан, как-то я не догадалась записать его на менее прогрессивный носитель. Предупредить не смогу. Придется ждать…

– А вы знаете, Татьяна, это судьба! – оживился гость.

– Что вы называете судьбой, Владимир? Несчастный случай на стройке?

Вместо ответа мужчина предвкушённо прищурился, плеснув из глаз голубой волной через край коротких темных ресниц.

«А ведь тот еще кобель», – оценила я.

– Вы очень привлекательная женщина, Татьяна, – проговорил он. – И не подумайте, что это комплимент, это просто выражение моего восторга.

При слове «восторга» он по-рыбацки развел руками, продемонстрировав вполне приличный пресс под светлой рубашкой и две не параллельные линии подтяжек.

– Спасибо. А комплимент когда? – игриво подхватила я. Мадам Флирт работала у меня всегда на автопилоте, не задаваясь вопросом «нафига?» Еще одна идиотская манера. Итого, уже две.

На лице Владимира нарисовалась довольная улыбка, взятая в кавычки двумя чудными ямочками.

– Я недавно вернулся из Лилля, – произнес он. – Вам что-то говорит это название, кроме того, что это где-то во Франции?

– Лиль – промышленный город на севере Франции. Что-то такое помню из школы.

– Лилль – очень красивый, научный и студенческий город, в котором я себя чувствую уже почти как дома. И поэтому в качестве комплимента я бы предложил Вам бутылочку бордо Chateau Talmont урожая 2003 года. Она через пять минут будет у вас!

– Пьянство на рабочем месте? Во что вы меня втягиваете, Владимир? Куда смотрит ваше руководство?

– Ну, во-первых, хорошее вино и пьянство – две большие разницы как говорят в Одессе. Во-вторых, вам все равно сидеть здесь до пяти, а в хорошей компании, к коей я себя скромно причисляю, это приятней, во-вторых, я сам руководство. И потом, вы не находите, что это так романтично, посреди вышедшей из строя цивилизации, два человека, мужчина и женщина, которые еще пятнадцать минут назад не подозревали о существовании друг друга, просто разговаривают, просто пьют вино из той страны, где любить также естественно, как дышать…

– Вы два раза сказали «во-вторых», Владимир…

– Да? Я не заметил. Ваши прекрасные глаза сбили меня с верного счета.

«Нет, он не кобель, он просто таки кобелино!» – с восхищением подумала я. Профессионализм в любой области деятельности всегда вызывал во мне острый приступ этого чувства. Мне вдруг ужасно захотелось разобрать эту игрушку под названием «Владимир Николаевич» на части, узнать, что у неё внутри, под потерявшими параллельность подтяжками и голубыми глазами, обещающими шторм.

– Уговорили. Несите ваш деликатес! – томно согласилась я, и гость, улыбнувшись, метнулся в темноту открытой двери.

– О! Мадам! Одна нога здесь, вторая через минуту снова здесь!

Сладковатый парфюм спортивно-научного работника в удивлении постоял в воздухе и тронулся вместе со мной к открытому шкафу. Нужно же накрыть стол к возвращению гостя. Две чашки с нарисованными земляничками снаружи и желтыми разводами внутри – все ёмкости, имевшиеся в пахнущем научной пылью шкафу под элитный алкоголь. Не соответствует, конечно, но я как-то не рассчитывала… С другой стороны, в моём кабинете со следами от бывших картинок на обоях и шкафом, стоящем одной культей на «Справочнике редактора» 1956 года, – выпендриваться вообще не имело смысла. Однако же, чашки я пошла мыть, размышляя, возьмет ли мыло «дуру» жёлтые разводы.

3

Владимир вернулся через несколько минут с пакетом подмышкой и радостным лицом.

– Татьян! А вы знаете, что в вашем крыле остались только мы с вами? Все уже смылись! Вот работнички!

– И столовая закрылась? Они же там обычно до четырёх пересчитывают пропавшие ложки.

– Нет, в столовой ещё есть жизнь. Буфет, во всяком случае, работает. Там женщина с такими красными руками, как из кипятка достала, Нина, кажется, её зовут, или Тоня? Я их путаю. Вот даже конфет купил и пирожки. Последние! Не спросил только с чем.

– Надеюсь, не с крабовым мясом, – вспомнила я ручищи раздатчицы. – Хорошо бы, с рыбой. Она на мне сегодня закончилась, и мои мозги скучают по фосфору.

– Я бы этого не сказал, судя по вашему острому язычку, Татьяночка! А какая рыба, по-вашему, идет под красное вино? – хитро спросил Владимир.

– У меня – любая. Хоть по-гусарски…

– Любая?!? Тогда я снимаю с себя всякую ответственность за соблюдение правил французского ужина! – Изобразив непримиримость, Владимир окопался на дерматиновом диване, широко расставив ноги. – А что касаемо рыбы, знаете, за неделю до отъезда в Лилль, я был в Партените, это южный берег Крыма, так вот там мне очень понравилась жареная сайда, если официанты не наврали название.

– В Крыму? Думаю, наврали.

Владимир засмеялся и принялся выставлять содержимое пакета на журнальный столик с инвентарным номером на левой задней ноге. Не успела я поразмышлять, какую его ногу считать левой задней, как мы с гостем оказались одной ногой в уютном кафе. Земляничный узор чашек гармонировал с благородной зеленью бутылки Chateau Talmont урожая 2003 года, пирожки невыясненного содержания оттеняли ее аристократизм, а готовые раздеться и отдаться конфеты добавляли романтизма. Я устроилась на том же диванчике, на целомудренном расстоянии от широко расставленных ног мужчины.

– Погода располагает… – кивнул он на окно, вышитое бисером капель.

Я повернула голову. Дождь набрал полное небо серого воздуха перед следующим приступом. Потный от натуги клён держал растопыренными ветками стекло в оконной раме. С веток капало, и стекло чуть подрагивало. Погода и правда располагала…

– Кабинетик у вас уютный, – продолжил Владимир. – Ремонт, конечно, не помешал бы, но так, подальше от начальства поближе к буфету. Хорошо. И стол крепкий, – он покачал рукой край стола и заговорщицки взглянул мне в глаза.

– Это вы сейчас о чем, Владимир? – наивно поинтересовалась я.

– О том, что с вами, Танечка, хочется не только поужинать, но и позавтракать, – он сделал опытную паузу и продолжил: – Скажем, перепелиными яйцами, геркулесом с малиной, бутербродами с мягким французским сыром с травами, клубничным джемом, в котором ягодки почти целиком… А чашечку кофе, конечно, тебе в постель…

– О! Да за такой завтрак, я отдала бы даром воспоминания о девичьей чести, – кокетничала я, пропустив переход на «ты».

– Ммм… Даже и не знаю, стоит ли говорить об обеде?

– Стоит, стоит! Воспоминаний о моей девичьей чести хватит на регулярное трехразовое питание.

– Так долго отдавала честь?

– Отдала быстро, вспоминала долго. Ну, так что там с обедом?

– Ну, положим, фуа-гра с инжировым соусом или паштет, луковый суп с плавающей греночкой, на которой плавится сыр…Ммм…

– Вкусно!

– Любишь вкусное? – Владимир сжал бутылку Chateau Talmont урожая 2003 года в руке, словно сдерживал бутылочную эрекцию и ещё раз посмотрел мне в глаза.

– Люблю, – честно ответила я. Неплохо было бы еще покраснеть, хотя в сером свете эта отрыжка девственности все равно пропала бы неоцененной.

– А ты? Вкусная? – он уже разливал вино по земляничным чашкам, сверля меня проникновенным взглядом опытного самца.

«О! Тёпленькая пошла», – подумала я и томно ответила:

– Смотря, что ты любишь.

– Теплую водку и потных женщин – не люблю, но потных от секса со мной – очень даже!

Нет, это мы слишком быстро поскакали с нашим конем на подтяжках: в дело уже пошли шутки прошлого века. Я посмотрела на его животик, так удачно прикидывавшийся прессом, и ниже, где через брюки просматривалась несимметрично упакованная пара яичек.

– Смотри мне в глаза, – усмехнулся он.

Я почувствовала на спине несколько несанкционированных мурашек. Этого еще не хватало!

– И много ли потных француженок осталось лежать под Бородино, то есть под Лилем? – Бестактность моего вопроса призвана была проткнуть надувающийся пузырь возбуждения.

– Да я тебя умоляю, Танюш! Какие француженки! Если бы ты приехала туда и посмотрела на весь этот ужас на улицах, в одежде, лицах, фигурах, тебе бы стало меня по-настоящему жалко.

– Это что же, распиаренные француженки так уж плохи?

– Вот именно что распиаренные… Я специально искал «настоящих француженок». Видел несколько раз – фигурка, прическа, походка, ножки в туфельках – все супер, глаз оторвать не мог! Но в основном, это дамы за 50 или около того и их совсем мало в толпе арабов и прочей приезжей бесформенной массы. Так что безнадега жуткая там в этом смысле, особенно после наших баб. Так тоскливо иногда становится. Я, представляешь, как-то даже от тоски купил себе резиновую бабу… попользовал разок и выбросил на помойку. Ты бы знала, какая она противная…

– А почему не проститутку? Хоть живая. Разве не лучше?

– Может, и лучше. И даже дешевле. Но меня никогда не вдохновлял продажный секс.

– А подружки?

– Была одна. Португалка. Но вдохновение меня покинуло, когда она на коленях стала замуж за меня проситься…

– Ух, ты! – впечатлилась я. – Интересно, чем её так покорил малобюджетный российский ученый?

Я чувствовала себя дояркой, подставившей ведро своего любопытства под струю откровений самца с лучшей потенцией в стаде. Он слегка откашлялся, в голосе появился густо-синий бархат, а в глазах поволока. Сейчас будут стихи, – догадалась я и не ошиблась.

– Когда венецианский дож сказал ей:

дашь или не дашь?

Она почувствовала дрожь,

потом превозмогла мандраж.

Она тирану уступила,

он был настойчив, как таран,

Он был вынослив, как стропила,

и ей понравился тиран.

А было время Возрожденья,

народ был гол и не обут,

Но ведь теряешь убежденья в момент,

когда тебя ебут…

Прошу прощения за глагол, но из песни слов не выкинешь, как говорится.

Что-то в нём действительно влекло и щекотало. Грамота «за достижения в области оргазма» явственно прочитывалась на его спортивно-научном лбу. Непременно в золотой раме, с проволочной петелькой для гвоздя и рухнувшим забором подписи главного члена.

– А мне это кажется несправедливым! – вдохновившись прозвучавшим глаголом, высказалась я.

– Что именно, Танюш?

– Мужчина с хорошей потенцией считается явлением со всех сторон положительным. Здоровьем, стало быть, пышет, ориентация устойчивая, и даже если есть пара минусов, так это тоже плюс. Все его хотят, а некоторые гражданки даже на коленях просятся замуж. Женщину же с аналогичными душевными качествами как только не обзовут. И где, спрашивается, обещанное равенство и блядство? – Меня явно занесло, но тема в стенах, я бы даже сказала «в застенках» научного учреждения звучала особенно свежо и неизбито.

Лицо гостя сделалось задумчивым. После таких слов надо было или валить меня на крепкий стол с инвентарным номером на левой задней ноге, соответствуя грамоте в раме, или, как ни в чем не бывало, продолжать приличную беседу. Осторожный Владимир выбрал второе. И компот. И правильно. Опыт не пропьешь…

– Если ты подумала, что у меня все время стоит – таки нет! Такое – это уже болезнь приапизьм называется, если память не изменяет. А я – здоров. А что касается хронически желающей женщины, то только такие и есть нормальные женщины! И если у них по тем или иным причинам нет душевного друга для удовлетворения плоти, они очень грустят. И я-то знаю, что нет ничего на свете прекрасней, чем только что хорошо оттраханая баба! А о равенстве – забудь! Не было его никогда и не будет. Про блядство – молчу: от него никуда не денешься…

Душевная беседа явно заладилась. В покинутом начальством академическом заведении, под ритмичное чавканье дождя за окном она могла быть бесконечной как ещё до обеда работающий космос на мониторе.

– Знаешь, я тоже замечала эту прямолинейную до обидного зависимость, – поделилась я воспоминаниями. – После хорошего секса настроение чудесное, энергию девать некуда, небо голубое и люди все замечательные вокруг! Мировая гармония в чистом виде. Хватает дня на три, а потом опять надо! Кто ж такое выдержит?

– Не соглашусь с тремя днями! Опять же из моих личных воспоминаний: я португалку пользовал три раза на дню, пока она про свадьбу не затянула. Дальше настал полный штиль. Мужская потенция – штука еще более зависимая от всего, чем может быть, даже ваш женский оргазм! И у меня, бывало, ну не вставал! Или кончал, ещё толком не начав.

Мужская манера говорить о своём члене в третьем лице меня всегда забавляла. Вот двоечник! Ушёл с урока до звонка! Женщина никогда не скажет о своей гениталии: «ну она у меня вчера разошлась». Потому как женщина со всеми частями своего организма – единое целое. Налицо – критическая разница между полами по линии словоупотребления.

Гость обнял земляничную чашку двумя пальцами и, прикрыв глаза, сделал глоток. Я повторила. Во рту сделалось кисло и тоскливо.

– Ну как тебе вино? – спросил он, выждав, пока я как следует прочувствую угощение.

– Нуда…Разница есть… – соврала я. Никакой разницы с похожей жидкостью, разлитой, например, на ликероводочном заводе № 8 в г. Ступино, я не ощутила, и от этого мне стало еще тоскливее.

Тупым столовским ножом я распилила пополам пирожок невыясненного содержания. Из раны выглянули родственники моих влюбленных тефтелек. Тема любви сама вываливалась отовсюду.

– А где сейчас твоя португалка? – спросила я.

– Португалка, где не знаю. Со своими тремя детьми, наверное… да и не хочу я ее… в смысле видеть. Что другое – да. А видеть не хочу.

– Вот. Типично мужское отношение!

– Разве?

– Да нет, вообще-то. Я за собой тоже замечала такой подход к людям. Думаю, ты, давай, двигай бедрами и не отвлекайся. И вот не надо мне потом ничего рассказывать ни про девушку свою, ни про маму, ни про то, как вчера Миха упился.

– Любишь мальчиков? – ревниво подметил Владимир.

– Да не сказала бы. В любом возрасте есть «своё», – смягчила я, но он попал в точку. Все-таки опыт…

– А я вот совсем недавно стал понимать прелести женщин моложе меня. До этого мне нравились только старше, потому как более опытные, интересные… А как у тебя?

– А я, – единственное, в чём убедилась за долгую и счастливую половую жизнь, так это в том, что возраст, знания, умения, навыки, – всё ерунда. Что-то такое должно быть, труднообъяснимое и не зависящее от возраста. Талант к сексу, что ли… И он, как обычный талант – или есть или нет, бесполезно конспектировать камасутру Так мне кажется.

– Тебе не кажется! Это так и есть! Абсолютно! – вскричал Владимир, подскочив на дерматиновом диване. – Я давно в этом просто уверен! Именно талант к этому делу, способность любить! Любить себя и противоположный пол!

Я посмотрела на линолеум с залысинами на поворотах и согласилась:

– Да…

– Слушай, Танюш! А какой кайф вот так сидеть и говорить обо всём без ханжества и ужимок, называя вещи своими именами. Ты чувствуешь?

– Чувствую…

Он озвучил мои мысли. Правда, кайф в этом был. И еще этот мутный дождь и сумерки, когда кажется, что мира за окном нет и больше никогда не будет… Потрахаться бы сейчас, правда. Вот так, без затей, кинув трусы к ноге журнального столика с инвентарным номером. Но нет, это было бы неправильно, мы работаем в одном здании и знаем друг друга меньше часа. И вообще… Лучше продолжить разговор.

– Так в чём прелесть женщин младше тебя? Я так понимаю, чем младше, тем прелестней? – продолжила я.

– Ну не ревнуй, Танюш! Я же не ревную тебя к твоим мальчикам. Ты сильная женщина, и сама знаешь про себя, что лучшая. Ты любишь свое тело, любишь красивое бельё и своё отражение в зеркале, любишь быть голой, и часто чувствуешь свой «перевес» в отношениях с мужчинами.

Я вздрогнула.

– Да. Всё так. И как ты это узнал?

– Почувствовал сразу. Поэтому у тебя часто случаются короткие отношения и одноразовый секс, хотя ты этого совсем не хочешь. Это следствие твоего перевеса.

– А почему ты думаешь, что одноразовый секс – следствие моего перевеса? Я же стараюсь не выпячивать, знаю, что это не любят. Объясни.

– Твоя сила выражается в том, мне кажется, что ты всегда и во всём, порой себе в ущерб, но гнёшь свою линию. А так как ты уникальна, то вот и получается, что твоя линия не может долго быть параллельной с чьей-то другой. Ни в чём…

– Мне хочется поцеловать тебя за такое точное описание меня…

– Поцелуй…

Я сделала непроизвольное движение к нему, но остановилась на полпути. Внутренний голос успел выкрикнуть «Э, ты чо, мать, охренела совсем? Это ж ловушка! Стоп!» Мой внутренний голос не церемониться с выражениями. Когда я училась, он спал.

– Не буду, – ответила я с полпути.

– Испугалась?

– Нет… – смутилась я. – Просто не хочу нарушать правила разговора без ханжества и ужимок. Расскажи лучше про свою последнюю женщину моложе. Какая она была?

Владимир улыбнулся немного снисходительно. И посмотрел мягче и словно в себя.

– Ты знаешь, я как-то вдруг понял, что моя физика, это ещё не вся моя жизнь, есть еще и бабы. И с ними временами даже интересней и кайфа больше, чем от физики. Ну, это я так, к слову. В общем, начал я погуливать в совсем уже сознательном возрасте, будучи безнадежно женатым. Может, поэтому, и не наигрался еще. Последнюю звали Наташа. Она из Питера. Работает, как и я, в науке, нашел её на сайте знакомств, сидя в своем Лиле. Интернет – полезная вещь порой. Девка хороша. 32 года, симпатичная, и даже почти не стеснялась говорить о том, что очень хочет трахаться.

Всего пару дней поломалась для приличия. Оказалась, правда, не без странностей. У неё парень был, вроде жених, но не женится, я не вдавался, что у них там за проблемы. Она ему типа верность блюдет. Поэтому целовать её нельзя, членом в неё тоже нельзя. Пришлось как в передаче «очумелые ручки».

– И долго длилась передача?

– Пару месяцев.

– И всё время вот так, в извращённой форме?

– Да. А что делать? Я не люблю настаивать. Нет, так нет. Да я и не заморачивался по этому поводу. Пальцами и языком её кончал, а она меня всего обминетила. И сперму высасывала всю, до последней капельки… Тоже не плохо, правда?

– Мудрёная тетя, наука! Руку по локоть можно, а член нельзя? Вот кто сильная женщина. Я б так не смогла. Даже завидую ей. Так легко с совестью своей договориться! И ведь осталась с сознанием собственной непорочности! Молодец!

– Если б ты знала, как я её уламывал ко мне приехать в первый раз! Она жила в Дуэ. Оттуда до Лилля электричка ходит. И вот я уже выхожу из Монопри, это супермаркет французский, гружёный шампанским, цветами и прочей фигней, она мне присылает смс, что поезд отменили. Забастовка. А до следующего два часа. Не буду ждать, пишет. Сколько же мне пришлось приложить усилий, красноречия и научной, мать её, логики, чтоб она всё же приехала! Зато потом только и разговоров было, как было бы хорошо ещё потрахаться, как хорошо со мной и как плохо без меня. Так разошлась, что поведала даже, что пока скучает, додумалась отвинчивать душевую насадку и направлять на клитор струю. Буквально за считанные секунды, говорила, кончала от этого.

«Э, да мне можно гордиться своим умищем, я додумалась откручивать насадку лет в восемь» – с превосходством подумала я.

– И что было потом? Почему прекратились такие чудные платонические отношения?

– Не язви, Татьян. Тебе не идёт. Потом жена приехала. Обычный конец у истории.

Я почти подпрыгнула от возмущения на диване из кожи молодого дерматина! Язвить мне не идёт!? Мне!? Да я это своё украшение все сорок лет с хвостиком в себе взращиваю! Холю, лелею и окучиваю!

– Ты считаешь, мне это не идёт? – выкатив обиду на все лицо, уточнила я.

Он взглянул примирительно.

– Обиделась. Вижу. Не надо. Пожалуйста… Я хотел сказать, что мне каждый раз не по себе становится, когда ты отпускаешь свои колкие шуточки. Вот что. Твой лексикон и оборотики уж очень кое-кого напоминают…

– Наташу? Неужели непорочная дева еще успевала язвить между минетами?

– Да нет, конечно. Наташа – это так, командировочное приключение на свою ученую жопу. Другую…

– Терпеть не могу, когда я кого-то напоминаю, и когда ещё мне об этом говорят! – окончательно обиделась я.

– Ты хочешь, чтобы я перестал быть с тобой искренним?

Он посмотрел так беззащитно, что мне сразу расхотелось обижаться.

– Нет, не хочу. Мне нравится твоя искренность.

– Спасибо. Ты открываешь что-то во мне. И это сходство, опять же… Мистика….

– Так сильно похожа?

– Не внешне. Чем-то трудно объяснимым. Очень напоминаешь. Мою последнюю любовницу. Она врач, и на язык остра, как ты…

Как же хорошо, что он это сказал! Всё то время, что мы кокетничали, я мучилась тем же ощущением. Он был неуловимо похож на моего «последнего». Та же манера задавать вопросы, акцентируясь на мелочах, то же возбуждение от откровенности, те же словечки… Они почти ровесники, и возможно, это просто поколенческие особенности. Ведь по тому, какие слова употребляет человек, легко определить возраст, не нужно спиливать ногу и считать годовые кольца. К примеру, о том, что он не носит трусов, пятидесятилетний мужчина сообщит фразой: «я вовсе не ношу трусов», сорокалетний – «я совсем не ношу трусов», а двадцатипятилетний «я ваще не ношу трусы». И это как печать на лбу с датой производства. В общем, «похожесть» оказалась взаимной.

– Знаешь, – ответила я, – тогда и я скажу, что ты мне напоминаешь моего.

– Ты серьёзно? И чем? – он был удивлён и, кажется, даже обрадован.

– Тем же. Манерой общения, лексикой… Ну в общем, тоже чем-то необъяснимым, но остро приятным. Я не говорила тебе раньше, чтобы не обидеть. Но у меня ощущение несколько раз возникало, что я не с тобой, а с ним разговариваю. Может, поэтому так легко разоткровенничалась.

– Вы расстались?

– Мы не виделись с июля.

– Что случилось в июле?

– Ничего. Просто все кончилось.

– А что было до этого?

– До этого трахались… как все… и вдруг: «нам надо расстаться, я всё время думаю о тебе, я от тебя слишком зависим, я боюсь наших отношений, я не привык быть от кого-то зависимым…» И всё. Больше не видимся. Кладет мне деньги на телефон и пишет каждую ночь «хороших снов, девочка», утром «с добрым утром, ясноглазая», а днём «как ты?» или «хорошего тебе дня» Я отвечаю. Не могу не отвечать. И не могу так больше…

– Говорить с ним пробовала?

– Всё пробовала. Говорить, объяснять, искать логику, просить, плакать, истерить, молчать. Всё бесполезно… И не уходит, и не приближается.

– Пошли его! Так же с ума можно сойти!

– Посылала. Сама лезу через время с смс. Он отвечает что-нибудь типа «думал, уже не напишешь никогда», «только что думал о тебе», «ты мне снилась»… Или он начинает писать «как ты?», «с праздником». Я снова надеюсь на встречу и всё идет по кругу.

– А ты сама-то, что хочешь от него?

– В том-то и дело, что ничего! Только видеть его, быть с ним. Хоть иногда. Больше ничего…

– Ты даже не представляешь, как я тебя понимаю, – Володя подлил в земляничные чашки вина и накрыл своей ладонью мою. Его ладонь была холодная и влажная, словно он дирижировал дождем, играющим на железном подоконнике. – У меня такая же хрень, Тань! Только как бы наоборот. Она меня посылает периодически, и я даже уже других баб… но потом опять к себе зовет… и я тут же всех нах и возвращаюсь…

Забавно… Как наши истории похожи. Как его зовут?

– Павел.

– А её?

– Света. Давай выпьем за них?

– Давай…

4

В кабинете стало сумрачней и тише. Слышно было, как капли, не долетевшие до подоконника, обессилено сползали по стеклу. Мы сидели молча, думая каждый о своем…

– Так, стало быть, мальчиками ты лечишься? – прервал тишину Володя. – Молодой спермой на старую рану?

– Все физики такие проницательные?

– Нет. Только те, кто окончил физмат до перестройки, – улыбнулся он. – Расскажи, как это? Это сладкое лекарство для тебя?

– Да по-разному. Да и не лекарство это вовсе. Так, приём витамина Е.

– Что тебя прельщает в молодых?

– Ты спрашиваешь, как старый пень, шамкающий «эх, маладёшь!» Молодые такие же разные, как и все остальные. У души нет возраста. Мне попадались и мудрые мальчики, и очень глупые взрослые дяди.

– С этим согласен. А все-таки? В чём для тебя их плюсы-минусы?

– Да ты и сам знаешь. Плюс – молодое тело, незасранные мозги, отсутствие рамок, открытость миру, безпроблемная потенция. Минус – недостаток опыта, даже не в сексе, а в отношениях, неумение их ценить, легкомыслие, одноразовость чаще всего.

– Одноразовость? Почему?

– Ну, одноразовость может и десятком раз выражаться. Суть от этого не меняется. Почему? Ну, потому что перспективы никакой, и потом мне надоедает быстро.

– А на какой раз ты понимаешь, что этот мальчик будет одноразовым?

– Сразу после первого. Критерий очень хороший есть у меня для этого – «послевкусие». Если что-то остается на следующий день, хорошо, а если пустота, то однозначно, одноразово. А ты как определяешь?

– Иногда одноразовость известна заранее. Ну, вот как с последней Наташей, хотя послевкусие от нее осталось неплохое. А так… ну поначалу, если хочется еще раз трахнуть, трахаю. Но рано или поздно чисто сексом с данной женщиной как бы наедаешься и вот тогда и наступает, для меня, во всяком случае, момент истины…

– Значит, я быстро наедаюсь… Вот только с Павлом было странное чувство после первого раза, в котором, в общем-то не было ничего особенного, что хочется узнать больше, что я именно, как ты сказал «не наелась». И чем больше мы общались, тем чувство голода становилось сильней. А сейчас просто умираю от желания снова поговорить с ним…

– А почему ты умираешь от желания поговорить? Почему просто не поговоришь?

– Ну, потому что он не хочет встречаться. А когда я начинаю переписываться, я его сразу хочу, потом слышу аргументированный отказ от встречи, расстраиваюсь, обижаюсь, реву, потом снова лезу… и так по кругу.

– Да… прости, я мог бы и сам догадаться, что, начиная с ним говорить, ты его начинаешь хотеть. Мне многие женщины говорили то же самое про разговоры… А Света, так та не то, что по телефону не хочет поговорить со мной, но и писать мне не хочет… хотя я и не отказываю ей ни во встрече, ни в сексе. Но я во Франции часто. Она не хочет меня ждать, говорит, нашла себе ёбаря чисто отечественного производства. Только ничего у них не получится. Потому что всегда решает женщина, а хочет она меня. Измучает его и бросит.

– Сложно это всё…

– Да напрягает эта сложность давно уже. И меня и её. Мне все чаще хочется какой-то пусть не такой весёлой, но стабильности. Ей, в общем, тоже. А со мной этого не получается. И мои длительные отлучки в Сранцию, как она её называет, не способствуют… но дело даже не в них… Она меня то люто ненавидит и посылает дальше некуда и навсегда… Я расстраиваюсь, думаю, почему?! Но проходит время… и она мне пишет, что не может без меня, что хочет меня… И я, дурак, таю… и всё начинается снова… Так уже несколько кругов прошли. Наверное, пора все же завязывать… как ты думаешь?

– Завязать ты сможешь, только «перебив» ее кем-то более сильным, а это ещё сложней найти. Я вот тоже ищу, но все сравнения в его пользу. Похожие у нас истории, действительно. Я бы ждала его из Сранций и не искала больше никого, если бы дело было только в этом.

– Татьян… – Володя снова накрыл мою ладонь своей. – А может, судьба нас послала друг другу именно для того, чтобы наилучшим образом завершить наши истории? Я чувствую в тебе силу, которая может перебить и пересилить… Но просить тебя ждать меня из сранций никогда не буду!

– Ждать или не ждать – сама решу. Верность это состояние души, а не гениталий.

Володя неожиданно поднес мою руку к своим губам.

– Ты чудо… Расскажи про последнего мальчика. Сколько ему лет? Где вы с ним были? Что он с тобой делал? Как?

У меня сжалось все внутри. Этот резкий переход от «философии» к разговору о сексе был тоже таким узнаваемым.

– Ему двадцать шесть, – послушно ответила я. – Были на его съёмной квартире. Он мотается между Москвой и Лондоном. Квартира – студия с круглой кроватью и зеркальными стенами. Я видела себя во всех ракурсах. Приятно удостовериться, что еще ничего в формате ЗД. А как? Да супер. Как заведённый. Задор и молодость – дело такое…

– Куни тебе делал? – спросил он, обняв приоткрытыми губами мой средний палец.

– Можно, я не буду весь список оглашать? – убрала я руку.

– Стесняешься меня? Я вот тебя нет. Наоборот, мне хочется открываться тебе… А я, знаешь, до сих пор из-за дурацкого, видимо, воспитания, комплексую, когда мне делают минет. Женщина старается, а я развалился и торчу. Если она разложила меня и стоит или лежит между моих ног, а я не могу дотянуться до нее руками, чтобы ласкать, мне неловко от этого. Но, если вижу, что минет её саму заводит, а это всегда чувствуется, то расслабляюсь и просто отдаюсь ей, и, как правило, кончаю в рот…

– Мне тоже неловко, когда я лежу, а меня лижут. Позволяю, только если вижу, что мужчина сам от этого прется, а не делает это потому, что «всем бабам нравится».

– И здесь похоже… А хочешь, расскажу про мой самый экзотический минет?

– Расскажи.

– Он случился с моей изменой номер один. Её, кстати, звали так же как жену я ещё тогда радовался, что впросак не попаду с именами. Она меня провожала на поезд в Москву. Зашли в купе, уже поддатые, естественно, были. Там ещё два парня, короче неудобняк, вышли в тамбур. Объявили, что до отправления поезда пять минут, провожающих не было уже в вагоне, проводница на платформе. Она на колени, расстегнула молнию, достала член и давай сосать… И только когда услышали, что проводница стала закрывать дверь, оторвалась от него и еле успела выбежать из вагона, а я еле успел затолкать его в штаны, что тоже было трудно, ибо он не хотел туда заталкиваться. Потом лишь стало ясно, что это были последние минуты, когда мы с ней виделись. Вот такая даже где-то романтическая история… Дело было зимой. В холоднющем Кирове.

– Красиво. Любила она тебя, похоже… такое только с любимым членом можно проделывать. А почему больше не виделись? Это же не место для расставания в романтической истории, – не тамбур, а минет, я имею в виду.

– Да, ты права, любили друг друга, я чуть с женой не развелся тогда. И никто из нас не думал, что это была последняя встреча. Но именно так и получилось… Как-то само. Она истерить начала, трубки бросать, меня это начало раздражать, ну и сошло всё на нет. Но благодарен ей по гроб жизни за то, что открыла во мне мужика и самца…

– А что же жена ни фига не открыла?

– Давай про жену не будем? Ну нет у неё таких талантов. Семейная, супружеская жизнь, это чем дальше, тем больше не только секс… Пирожок то с чем? – спросил Володя, вертя перед носом половинку.

– С останками тефтелей с обеда, по-моему. Тефтели я уже употребила. Жива вроде. За пирожок не отвечаю.

– Ну я рискну. Чего-то я проголодался. Калорий много потратил на воспоминания. Как ты сказала – отдала честь быстро, вспоминала долго.

Он заулыбался светло и невинно, словно не он целый час исповедовался нецензурными словами о своей половой жизни. – Кстати, ты же журналист, по специальности, как я понял?

– Типа того.

– А сама не пишешь?

– Пишу, конечно.

– Дай почитать!

– Знаешь, вот слово «дай!» я в любом контексте как-то не очень приемлю. Чего там читать-то? Статьи заказные, интервью, реклама.

– Ну, нет, я не об этом. Хотя, и на это было бы любопытно взглянуть. Я Свету уже дотолкал до издательства. Она рассказы писала, очень талантливо, на мой взгляд, но, дурочка, все стеснялась показать кому-нибудь.

– Ты молодец! Если талантливо, стесняться нельзя.

– Слушай, может, и тебя дотолкаю? Может, планида у меня такая – толкать женщин на написание книг, тех, кто способен на такое, конечно. Тебя тоже надо стимулировать?

– Нет. Меня не надо. Писать надо, когда есть, что сказать человечеству, а мне ему нечего сказать, ну разве что «любите друг друга качественно, друзья, и не ссыте в лифте…»

Володя захохотал громко и заразительно, откинувшись на спинку удивленного реакцией дивана. Отсмеявшись, вернулся в первоначальное положение – основательное, с широко раздвинутыми ногами.

– Ну, ты скажешь, Танюш! Как же вы все-таки похожи! Но я не услышал от тебя ответа на мой рассказ о минете.

– А какой ты хочешь услышать от меня ответ?

– Что у тебя было самого экзотического в сексе?

– Экзотического? В смысле – в самолёте, в танке, бронетранспортёре, на эскалаторе? Разочарую тебя, наверно, но ничего такого не было.

– В каком хочешь смысле… – посмотрел он пристально и долил из бутылки в земляничные чашки до самого верха.

– Знаешь, – начала я, – у меня, наверно, такой эгоистический подход ко всему, и к сексу в том числе. Поэтому больше всего меня удивляет то, как другой человек способен чувствовать меня без слов, без подсказок, без намёков. Это ввергает меня в восторг, ступор, трепет, восхищение и прочее, и это, наверное, и является для меня самой настоящей экзотикой. А где и как – все же не так важно…

– Ах, как ты верно сказала! – покачал головой Володя. – Именно способность чувствовать без слов! Вот и я всегда на такое ведусь. У Светы это получалось, как ни у кого… Слушай, а хочешь, я вас познакомлю? Мне кажется, вы должны подружиться! Вы так похожи, а похожие люди обычно находят общий язык. Она откровенная как ты, раскрепощенная, как ты. И очень контактная! Ты можешь ей запросто позвонить! Думаю, она и сейчас у себя в кабинете чай пьет с каким-нибудь пациентом. Она психотерапевт, я не говорил тебе? Они все чай пьют, идиоты, в её кабинете. А я в её кабинете не только чай пил… Ну, так дать телефон?

– Думаешь, мне уже нужен психотерапевт?

– Я не в этом смысле. Ладно, понял. Не прав, прости.

– Ничего, – я глотнула французской кислятины и подумала, что если срочно не заесть это конфетой, удержать удовольствие на лице не удастся.

– Это я остолоп, – продолжал переживать Володя. – Иногда забываешь, что желания и реальность – не одно и то же. Кстати, о желаниях. Знаешь, какая у меня есть заветная кабинетно-офисная мечта?

– Попробую угадать: ты в кабинете не один, с сотрудниками и коллегами, работаешь, серьёзный такой, а кто-то в это время расстегнув тебе ширинку, сосёт член под столом, и тебе все трудней сохранять лицо. Попала?

– От ты какая!!! – воскликнул Володя, снова подпрыгнув на дерматине. – Ну да… я не оригинален… Попала!!! Но я хоть и не оригинален в мечтах, все равно я штучный! В смысле та еще штучка! Да. Мы, мужики, более примитивные создания: у нас, кроме члена больше и нечем особо похвастаться. В то время как у вас, женщин, все тело достойно всего!!!

– Так. Отставить тендерный подхалимаж! Мужики, может, и более примитивные с точки зрения физиологии, но добирают сложностью в голове. Это мое глубокое убеждение.

– Слушай, я и забыл, ты же учёный секретарь, – с уважением произнёс гость.

– Я не учёный, но ответственный! Давай выпьем за мечты. Что мы с тобой без тостов-то напиваемся? Чтобы они совпадали с реальностью. И чтобы мы реальность воспринимали правильными органами.

– А Павла ты чем воспринимаешь?

– Знаешь, головой, всё-таки… Так никто мне не залезал в мозги как он. Поэтому и возбуждал наверно. В гениталиях копаться – много ума не надо, а вот в голову влезть – редко кому удается.

– Абсолютно с тобой согласен! Более того, если ковыряться только в гениталиях, как ты говоришь, то это довольно быстро надоест.

– Да и начинать не стоит, по-моему. А почему ты не хочешь больше свою Свету? Что произошло?

– Трудно сейчас точно ответить, что именно произошло… Но что-то внутри надломилось и перегорело. Пропала ревность. Пропало желание знать, как она и что с ней в данный момент. О чём и о ком она думает… Трахает ли её кто-нибудь и как… Видимо, то, чего она так упорно добивалась, отталкивая меня от себя вот уже более трёх месяцев, произошло… Вот только ты напомнила мне сегодня то, что было у нас… интимность общения и его многогранность, как это ни странно тебе может показаться, учитывая, что мы говорим, казалось бы, только об одном и том же. Но… можно обо всём этом говорить, и можно обо всём ЭТИМ говорить…

– Нет, странным мне это не кажется. Именно интимность и многогранность. Я бы тоже употребила эти слова… И ты тоже в этом смысле напомнил мне то, что мне так нравилось в общении с Павлом. Можно говорить только о сексе, а ниточки близости образуются и натягиваются как-то сами собой…

– Я хочу спросить. Что дал тебе Павел? Кем он стал для тебя?

– Необходимым стал… близким. Я спускала по две тысячи в неделю на смс-ки, то есть мы всё время переписывались, и всё время было о чем! Чаще о сексе, конечно, даже кончать получалось. И у него и у меня. Про сам секс я уж и не говорю… в глазах темнело. Последний раз особенно…

– Мне такая горячка, в том числе и по смс, знакома. А ты не думала о том, что, возможно, именно такой накал и «сжёг» Павла? Поэтому он и решил, что надо или прекратить или сделать паузу? У меня было нечто подобное. Меня это как раз еще больше вдохновило. И было, что практически терял сознание, когда мне делали минет, и когда я кончил, а это было второй или третий раз за сеанс, то долго не мог прийти в себя и лежал полностью обессиленный… И это так классно – полностью себя отдать…

– Это со Светой было?

– Да, с ней. И представляешь, после такого она начала меня гнобить. По– всякому. Словно специально старалась меня унизить. Старалась из всех сил! Вот объясни мне, почему? Я что, хороший объект для подколок?

– Мне кажется, ты свободен полностью в сексе от предрассудков и комплексов, ты трахаешься, как дышишь! Не потому что мачо, опыта набрался и прочее, а потому что просто такой сам по себе. Юродивые раньше такие были… святые люди, не от мира сего… Ими восхищались, и их же гнобили. У Светы этой свободы нет, она завидует подсознательно и пытается унизить.

А ты не обижаешься, а еще её же и жалеешь… Может, ты не согласишься со мной, но вот так я тебя вижу.

– Очень интересно. Таким, значит, ты видишь меня… Я тебе очень благодарен за удивительную проницательность и чувство меня. Это еще более ценно, что вышло спонтанно. По заказу такого вряд ли можно добиться. Да, не совсем, может быть, соглашусь, но суть ты уловила правильно. Мне так приятно, что ты это чувствуешь. Вот просто поцеловал бы тебя сейчас…

Владимир потянулся ко мне, но я остановила его, приложив палец к его губам. Теплым и немного влажным. Фу…

– Я тебя поцелую. Потом. Если захочешь. Расскажи сначала, с чем ты не согласен?

Я знала, против чего он выступит. Конечно, против «юродивого». Как у меня вылетело это слово? Я совсем не то имела в виду. Хотя нет, то, но со знаком плюс. Еще одна идиотская привычка – выковыривать слова с изнанки подсознания. Итого, уже три…

– Не согласен с тем, что я юродивый, – подтвердил он мои предположения. – Я может, где-то догадываюсь, что ты хотела сказать, но это слово явно не ко мне! Думаю, ты ошибаешься. И именно поэтому хрен меня кто способен погнобить! Если бы это было так, то ничего бы я в жизни и в работе не добился, и, в частности, не пользовался бы таким успехом у женщин, и не звали бы меня каждый год во Францию, а в Москве не был бы я завлабом и лауреатом всяких премий. И кино про юродивых не снимают. Во всяком случае, при жизни.

– Так и знала, что обидишься на «юродивого». Конечно, я совсем не то имела в виду. Это, знаешь, как в анекдоте – «козёл» в хорошем смысле слова.

– Да не обиделся я. Просто не согласен. Ну, теперь-то мы можем поцеловаться?

– Конечно… – согласилась я. Целоваться с ним мне совсем не хотелось. Но надо же было как-то реабилитироваться за изнанку подсознания.

Звонок телефона в кармане его брюк отложил реабилитацию. Владимир вытянул одну ногу, чтобы попасть в карман, и достал мобильный телефон. Его лицо тут же утратило индивидуальность, сделавшись лицом «хорошего семьянина». Хорошие семьянины, как плюшевые мишки в магазине, все на одно лицо, то есть на одну морду, обязанной нравиться массовому женскому и детскому потребителю.

– Да, кисуль, конечно, жду! Минут через десять? Окей, окей! Давай! – проговорил он елейным голосом и пояснил, выключив телефон: – Жена. Заедет за мной через десять минут.

Прочтя на моём лице удивление, Володя добавил:

– Я сам за рулем. Но сегодня получил денежку за командировку, поэтому жена. Но это как кстати оказалось, выпили с тобой!

– Так много денег, что выносить их надо вдвоём? – съязвила я.

Владимир снисходительно ухмыльнулся и, вынув из внутреннего кармана пиджака внушительную пачку, потряс ею в воздухе.

– Ого!

– Ага! – хвастливо произнёс он. – Кайф! А вот французы и я, кстати, когда во Франции работаю, тоже, такого кайфа не имеют: сидишь, а перед тобой на столе пухлый такой конверт с баблом. Там только видишь свой счёт в банке. Тоже приятно, но не то. Перед отъездом прочёл о неприятностях с украинскими артистами, которые получили гонорар налом и пытались в супермаркете расплатиться купюрой в 500 евро. Дело кончилось разборками в полиции. Их просто парализует, когда они видят купюру больше 50 евро. А мне, чтобы вывезти несколько тысяч евро, пришлось их заказывать в банке за неделю! Только ты не думай, что я каждый раз получаю такую зарплату!

– вдруг испугался он. – Теперь вот почти до зимы будет только голый оклад. Но я тоже исповедую принцип, что мы не настолько богатые люди, чтобы покупать дешевые вещи!

– Мужчины с принципами – это наша секция, – миролюбиво произнесла я.

– А женщины с нетривиальными мозгами – наша! – он снова сделал движение по направлению ко мне.

– Ваша секция сейчас едет за вами с калькулятором и авоськой. Не расслабляйтесь, мужчина!

– Ох, ты права. А я, представляешь, в обед сгонял в цветочный, купил ей цветы.

– Почему не она тебе? – продолжала я упражняться в сарказме. Но его не заметили.

– Почему? Ну, знаешь… Я не святой. Чтобы вопросов лишних не задавала, – засмеялся он. – У меня самого неоднозначное отношение к сантиментам. Не люблю, в частности, когда называют котиком и прочее. Но цветы… Мужики чаще всего просто не могут или стесняются искренне выразить свои чувства и эмоции в словах. И дураки те, кто не понимает значение цветов! Это же наша, можно сказать, палочка-выручалочка и спасение! Почти все недостающее могут выразить цветы и сама женщина додумать, глядя на них!

– Согласна. У меня в далёкой молодости был друг, который на каждую встречу приносил розу. Мы гуляли, куда-то ходили, и роза за целый день превращалась в мочалку, но в следующий раз он приносил новую. Это было словно жертвоприношение. Так запомнилось…

– Я его понимаю. Всегда сам радуюсь как ребёнок, когда вижу и чувствую, что что-то приятное сделал женщине…

– Если любишь делать приятное женщине, я предсказываю быструю насильственную смерть твоей куче денег.

– Кучи уже нет. То есть она есть, но уже в цепких руках жены. И это нормально! Но я сумел кое-что от нее заначить! Ожидать роскоши будет неправильно, но цветы и прочие приятности для такой красивой женщины как ты – можно и нужно!

– Подхалим, да еще с кучей денег! Ну, как такому откажешь?

Я сама не поняла, зачем я это сказала. Какая из трех идиотских манер сейчас выступила? Или это уже четвертая?

– Так я загляну завтра, Танюш? – с надеждой спросил Володя возле двери.

– Загляни…

– Спасибо за приятное знакомство! Желаю дождаться твоего человека. И до завтра! – он галантно поцеловал мне руку и, уходя, послал еще один, воздушный поцелуй.

Все виды бесконтактных поцелуев были освоены…

5

Я стояла посреди мужского запаха и смотрела на дождь, который нудно жаловался клёну на равнодушное небо. Клён трясся от сопереживания, но не отвечал, держа стекло растопыренными ветками. Разговор у них не получался…

Было уже три минуты шестого. Пока я уберу со стола, вымою чашки, пройдет еще десять. Если за это время «мой человек» не придет, можно больше не ждать и идти домой. Наверно, не захотелось ему топать в такую погоду. Мне бы точно не захотелось. Но у него-то свет есть. Он мог бы позвонить. Верней, она. Немчинова или Ремчинова, кажется, её фамилия. Не расслышала по телефону. А куда позвонить– то? Телефон не работает. Вот я тупица…

Мои размышления обдало сквозняком распахнувшейся с легким шуршанием двери. Я обернулась.

– Можно? – в кабинет шагнула женщина в мокром плаще, с мужским коричневым портфелем и капающим зонтом в руке. – Татьяна? Мы с вами договаривались на пять. Простите, я немного опоздала.

– Да, да, проходите, конечно. Я вас жду. У нас тут, видите, света нет. Я уже сижу, переживаю, приедете вы или нет. Такой дождь…

– Ну, как же! Раз договорились. А я только когда в здание ваше вошла, подумала, что, наверное, зря приехала. Темно, охранник спит, нет никого, – женщина засмеялась и протянула руку Глаза и волосы у нее были каштанового цвета. Точнее, цвета мокрого каштана. – Здравствуйте! Очень рада, что вы меня дождались! Немчинова Светлана Георгиевна меня зовут. Я не представилась…

– Здравствуйте! – пожала я теплую и почему-то сухую руку. – Вы раздевайтесь, зонтик раскройте, высохнет пока.

– Да, спасибо, Татьяна, – она не спеша сняла плащ, с силой тряхнула его в коридор, туда же раскрыла зонт, чтобы не брызгать в кабинете. Следить за её ловкими движениями было приятно. Ей было лет сорок пять. Или сорок с хвостиком, но хвостик, кажется, был увесистей, чем мой. Подходит ли слово «увеСИСтей» к хвостику? Там явно другая часть тела слышится…

Под плащом у Светланы Георгиевны оказался брючный костюм вишневого цвета без блузки. На смуглых ключицах поблескивал плоский как осколок зеркала, золотой кулон. Она пригладила волосы. Короткая стильная стрижка, крашеные волосы. В проборе виднелось немного отросшей седины. У неё была неплохая фигура, длинные ноги. Брюки ей шли, и вишневый цвет тоже. Пиджак, свободный в талии, подчеркивал объективность самооценки его хозяйки. Хозяйка вообще располагала к себе.

– Хотите чаю? – предложила я, вспомнив, что перед обедом заваривала чай. – Только он остыл уже, наверно. А подогреть не получится.

Светлана Георгиевна удивлённо и радостно улыбнулась. Глаза, подведенные стрелками, как у героинь старых фильмов, потеплели.

– С удовольствием! У меня даже случайно есть шоколадка! Я горячий и не люблю!

– А у меня случайно есть конфеты!

– Давайте я вам помогу?

– В шкафу две чашки с земляничками и конфеты. Доставайте. А я пока проведаю чайник.

Когда все было готово, она устроилась в дерматиновую диванную вмятину оставшуюся от Володи. Старый диван всегда долго не мог прийти в себя после нового гостя. Вещи тоже становятся сентиментальными с возрастом.

У Светланы Георгиевны был уютный голос. Её хотелось слушать, не перебивая.

– Я курирую группу молодых психологов, – не спеша говорила она, пока я разливала еле теплый чай, – три девочки и два мальчика. Все недавно закончили психфак. Ребята очень хорошие, перспективные. И проводят весьма любопытные, на мой взгляд, исследования. Девочки у меня занимаются тендерными вопросами и семьей, а мальчики детьми, так уж сложилось. Они сами выбрали, кому что интересно, я не давлю на них. Стараюсь направлять, подсказывать, но не мешать. Вот целый портфель привезла их работ, как мы с вами договаривались. Вы посмотрите, Татьяна, что может подойти для журнала. Там есть из чего выбрать. Ну, на мой взгляд, конечно. Леночка Серегина на примере двух фокус групп – мужчин 22–26 и 29–35 лет провела исследование: «Специфика переживания мужчинами семейных и возрастных кризисов». Крепкая работа, вполне профессиональная. У Вики Романенко тоже очень приличная работа «Внутриличностный тендерный конфликт в контексте семейных отношений». И мальчики молодцы у меня. На Олега Геворкяна обратите внимание. У него по подросткам интересное исследование. Он несколько лет работал в летних лагерях с детьми…

Я смотрела, как она делает небольшие глотки между фразами, и как кулончик вздрагивает на смуглых ключицах. Мне нравилось смотреть на неё.

– А дискеты вы привезли? – вернула я себя к работе. – Кроме бумажного варианта, нужна еще и дискета, такие у нас требования. Не помню, говорила я вам?

– Да, да, говорили. Я привезла. Каждая работа на бумаге и на дискете. Вот аннотации не везде, вы знаете. Не успели они. Ну, может, это не страшно? – она виновато улыбнулась.

– Не страшно, конечно. Но нужно. Давайте я посмотрю сначала работы. К тем, что пойдут в журнал, аннотации пришлёте по почте, хорошо?

– Конечно! Обязательно! Спасибо вам большое!

О работе, собственно, было всё. И чай мы почти допили. Но мне не хотелось, чтобы она уходила. Мне нравилось следить за подрагиваньем кулона на её ключицах, за тем, как медленно и чувственно она пьет, как говорит вдумчиво, с паузами, как мечтательно поворачивает голову к окну, словно там было не стекло, заляпанное дождем, а море до горизонта…

– Очень вкусные конфеты у вас, Татьяна… – вдруг произнесла Светлана Георгиевна и улыбнулась. – И вообще у вас хорошо. Даже завидую немного. Тихо, спокойно. У нас вот вечно сумасшедший дом. Беготня целый день, голова кругом.

– Это сейчас тихо и спокойно, спасибо несчастному случаю на стройке. Свет отрубили, все разошлись. У нас тоже бывает беготня. Перед сдачей номера особенно. А я вот вам завидую.

– Да? Почему? – Светлана наклонила голову, и кулончик послал зайчика. Не крупного, но любопытного.

– Вы психолог… Ориентируетесь в разных сложных ситуациях. Мне всегда хотелось это уметь. Здорово, наверное, все понимать в своей жизни, разбираться профессионально в самом сложном, в человеческих взаимоотношениях.

Светлана Георгиевна молча допила чай и повернула лицо к окну. Кулон остался слева от ключичной ямки, и сразу потемнел, отразив небо.

– Уютный какой дождь… Если смотреть на него из тепла, правда? – проговорила она. – Хорошо у вас. Не хочется уходить, – глаза её погрустнели, тоже наполнившись небом.

– Не уходите, Светлана. Охрана на посту спит до девяти. Я никуда не спешу. У нас с вами куча времени.

– Мне тоже некуда спешить. Сын уехал, муж ушёл…

– В смысле?! Как ушёл?

– Обыкновенно. Как от всех уходят. От всех уходят, и от нас ушёл… – она улыбнулась и посмотрела на меня. – Давай на ты, Тань?

– Давай. У меня вино есть французское. Кислятина, правда, редкая, но лучше, чем еле теплая вода с заваркой. Будешь?

– Да, – улыбнулась она. – Я заметила у тебя в шкафу бутылку, еще когда чашки доставала. Я знаю это вино. Chateau Talmont урожая 2003 года, кислятина точно, согласна с тобой.

– Это мне дяденька один сегодня принес. Обаять пытался, не отходя от дивана, но жена позвонила. Пришлось срочно капитулировать.

Я достала из шкафа зелёную бутылку. В ней, благодаря вовремя позвонившей жене, оставалось больше половины. Я разлила вино по чашкам.

– За знакомство, Свет? Я уже начинаю думать, что таджики на стройке не просто так сегодня кабель перегрызли.

Света засмеялась и дотронулась чашкой до чашки.

– Я тоже очень рада нашему знакомству. Ты по телефону такая серьёзная, я не предполагала, что докачусь тут с тобой до такого безобразия! Но убей меня, у меня чувство, что мы с тобой сто лет знакомы…

– У меня тоже… – я глотнула знакомую кислую жидкость. Странно, но теперь её вкус показался даже изысканным. – Расскажешь про мужа? Извини за бестактность, но мне, правда, всегда было непонятно, как сбегают из тюрем и уходят от психологов.

Света улыбнулась.

– Я тоже такая. Шучу до последнего. А то, что от смеха морщинки – ерунда абсолютная. Они от кислой рожи. А как уходят? Непонятно не только тебе. Моего научного руководителя вообще бы кондратий хватил, если бы он узнал. У меня, представляешь, тема диссертации была о девиантном поведении мужчин в браке. И ситуация банальная до тошноты. Сама миллион таких разобрала с пациентами. Все слова правильные знаю. Ночью разбуди, всё расскажу, всех вылечу. А когда себя, любимой, коснулось, ничего сделать не смогла. Увела тётя мужа прям из под моего учёного носа.

– Она тоже психолог?

– Если бы… Хоть на знакомом поле сражались бы. Она вообще БМП, а не баба. Доставала нас страшно, звонила круглые сутки, дарила ему подарки, ждала после работы, в общем, с книжкой «как завоевать мужчину» не расставалась ни на минуту. Проблеял мне однажды: «я полюбил», ну я его и вышибла. Через три года разошлись. Зато потом: «это ты виновата – выгнала меня».

– А почему разошлись через три года?

– Разошлись сразу, оформили развод спустя три года. Она заболела тяжёлой формой рака, и он бегом побежал разводиться, чтобы успеть жениться на ней. Так он мне объяснил.

– Она действительно заболела?

– Не знаю. Анамнез не изучала. Жива до сих пор. И под таким контролем ситуацию держит, здоровая не справится. Мой даже не здоровается по телефону, когда она рядом. Страх у него какой-то глубинный, бесконтрольный, просто сжимается весь, если со мной говорить нужно. Мы были с ним вместе на родительском собрании у ребёнка, ему пришлось выключить телефон, она звонила каждые 3–4 минуты. А сколько этих телефонов я утопила в унитазе, когда еще жили вместе… Патологическая какая-то зависимость у него от неё. Можно конечно не верить во всякую ворожбу, но здесь, по-моему, именно этот случай, он прямо стекленеет, если разговор заходит о ней. Наука, похоже, бессильна…

– Она красивая?

– 155 см, 85 кг, 41год. Когда Макс, сын, её увидел, сказал: мам, не переживай, она страшная, как моя учёба!

– Тогда что?

– Не знаю. Мой бывший муж – директор крупной компании. Она пришла простым менеджером к нему, то есть с его стороны корысть исключается. И потом, у него много женщин работает. И моложе и красивей. Почему она?

– А может, это любовь? Как ни обидно тебе это слышать.

– Божественное снизошло? – Светлана горько усмехнулась. Кулончик беспомощно задрожал. – Может быть. Не знаю…

– А я вот против приписывания этому чувству божественного происхождения, – сказала я с умным лицом. – Мне кажется, у природы всё продумано. Если бы человечество ждало, пока на родителей снизойдет, вымерло бы на хрен. Поэтому «божественное» случается обычно с соседом по подъезду или по парте, или с коллегой по работе. Любовь – это всего лишь совокупность твоих предпочтений и вкусов плюс химия, плюс физика, плюс инстинкт, плюс 300 грамм фигни, выработанной мечтательной железой после переваривания сказки про золушку или еще какой лабуды из детства.

– Да понятно, что любовь это совокупность твоих предпочтений и вкусов, на это процентов 30 отдадим, еще 30 – на физику и химию: запахи, «флюиды», гормоны, а вот оставшиеся 40 на что отдать, думаю, никто до конца не знает. Иначе, как ты объяснишь, когда люди, зная друг друга, поначалу не испытывают ничего, а потом – раз… Может, принюхались повнимательней? Хочется верить, что не всё можно разложить на молекулы…

Света взяла чашку в ладони двумя руками, словно хотела собрать горсть земляники или согреть руки. Я не знала, что еще сказать.

– Романтичная ты такая, – вздохнула я. – Кстати, а как ты объяснишь, что слово «романтик» существует только в мужском роде? Он – романтик, а она кто? Романтичка?

– Истеричка, – улыбнулась Света. – Это слово, наоборот, только в женском роде. Они пара.

– Да. Точно. Может, ты слишком легко его отпустила? Не стала унижаться. Ты же умная. А она дура, но тянула одеяло на себя изо всех сил. Победила грубая сила.

Света махнула рукой и достала из портфеля пачку сигарет.

– Можно?

– Конечно.

Сизый дым поплыл мимо каштанов ее глаз и волос. У Володи, наверное, возникла бы ассоциация с парижским вечером…

– Легко отпустила? – повторила она, стряхнув пепел в блюдце. – Да стыдно рассказывать, что я вытворяла! То, что её подкарауливала и теперь она проплешины на башке маскирует, – это ладно, так ведь и мужу доставалось. Билась насмерть. Последний раз был самый кровопролитный. Он две недели на больничном, полосы от ногтей по всей роже, как глаза не выдрала, не знаю. Тут, конечно, бабке «гречке» отдельное спасибо за южный темперамент, ничего не могу с собой поделать. Разве ж умная так будет себя вести? Надо было даже не умом, а хитростью, мудростью, перетерпеть надо было, а у меня вот не хватило на это ни нервов, ни мудрости. А ты говоришь умная… Зато теперь она в шоколаде. В этом году ездили в Индонезию, по пути в Сингапуре пожили, на Мальдивы в январе летят, а я тут философию ищу. Убила бы, суку. Меня дальше Черного моря не возил.

– А ребёнку он помогает?

– Помогал сначала, деньги давал. Потом сказал: материально помогать больше не могу – кризис, так что бери нашу старую однокомнатную, за сколько сдашь, то и ваше. А там ремонта 15 лет не было, все трубы сгнили. То есть я раньше просто эти деньги на ребенка получала, теперь я их отработать должна. Да нет, ты не подумай, мне деньги и не нужны. Противно просто… Собачонку ей купил за 50 тысяч с родословной, теперь надо эту мелочь по выставкам выгуливать, а я Максу 1000 рублей на свитер дала, так деньги не постеснялся у ребёнка взять. Свитер, правда, 2600 стоил, всё равно противно. Да и о деньгах я только сейчас зачесалась. Мне ж душу его спасать надо было от «чумы», как её ребенок зовет. Выходила я замуж вообще за бедного студента, да и потом в одном плаще зимой и летом. Макс болел маленький постоянно, я на работу вышла, ему пять было. Не скажу, что бедствовали, но жены его компаньонов мне прямо говорили, что я с приветом. Оказалось, точно. Да и сейчас, когда разводились, я могла ободрать его, как липу, но посмотрела, как он жмётся, плюнула, хрен с ним, всё-таки он в основном зарабатывал…

– Мне кажется, он к тебе вернется. Нельзя не вернуться к тому, кто так любил и боролся до последней целой морды. Не сейчас, конечно. Большое видится на расстоянии. И временном тоже.

– Да ну, Тань… Это я от злости и от страха одной остаться боролась. Там такая трещина – каньон. Сам он ни за что не попросится, это проходили уже. Да и уютно ему там, пока он при деньгах и относительно здоров. Мы таких ужасов друг другу наговорили, правильно говорят «слово не воробей». Я вообще убить репликой могу, а уж импотентом сделать – пять сек.

– Да уж. Языки у нас с тобой похожие. Хрена к ним не хватает… Так, может, и сделала? Импотентом. Теперь он там. На лечении.

– Конечно, – грустно согласилась Света, выпустив порцию сизого дыма, в котором чуть не задохнулся тусклый кулончиков зайчик. – Я тёмная в этом деле была совсем, когда замуж выходила, а муж и вовсе краснел при слове «жопа». Под конец я его вообще задавила, он от меня прятаться начал, просто бордово-синий делался, если я его на какие-нибудь фантазии подбивала или выспрашивала. Может, я это нетактично делала, не знаю, люди разные.

– Мне кажется, не в бестактности дело. Просто отношения муж-жена – это все-таки некие границы нравственности. Я тоже, когда пыталась раздвинуть их слегка, как мужу казалось, он такое лицо делал, ну типа, ты женщина, ты мать! Он же перешёл от материнской сиськи к жениной, и жена не должна быть блядью, в его понимании. Должна блюсти! За блядью он отдельно сходит. За углом налево.

– Ну да, за развратом они в другое место идут. У меня любовник был как-то, очень секс любил в разных формах. А жена – пуританка просто. 20 лет прожили в одной позе. Он пытался пробовать, а она всегда делала вид, что её происходящее не касается. Закрытые глаза, полностью расслабленное тело, типа мёртвая она. Ролевая игра труп. Голой он её ни разу не видел, то ночнушка, то трусы по колено. Один раз вынудил её со скандалом минет сделать, жалел потом об этом. Человек физически не мог чужую письку в рот взять, её, бедную, трясло, рвало и гнуло. Это, конечно, он мне всё рассказывал. Зато, как он её ценил за то, что она такая фригидная. Она верна мне, она точно никогда налево не побежит, говорил. Аж слезы в глазах от умиления. Я к чему. Напугала я своего бывшего напором, хитрить с ними надо и притворяться, редко когда в семье идиллия сразу складывается, да ещё смолоду. Конечно, я понимаю, что причина развода именно в этом, всё остальное как результат. Он и когда уходил, орал мне: «да ты и не баба вовсе!» Они ж нежных и беззащитных «хочут», а я тут со своим конём, горящей избой и потугами на юмор… Мужики таких баб сами как огня боятся, убегают галопом от них, прихватив из горящей избы самое ценное. Так что все закономерно… – Света докурила сигарету, раздавив бычок об земляничку в блюдце, и сразу зажгла другую.

– Капля никотина убивает лошадь, – напомнила я.

– Да ладно, эту лошадь уже ничем не возьмешь, – улыбнулась Света. – Ты не куришь?

– Нет, – ответила я. – Я за здоровый образ жизни.

– Правильно. Я как врач целиком за. А как лошадь, хочу еще каплю, – Света засмеялась – Ладно, ладно, последняя, честно.

– Ну, ты просто найди, от чего тебе хорошо. Вот мне от спорта хорошо, например. В зале забываю обо всём. А тебе что?

– Мне? Работа, наверно. А вообще плевать… Мне сейчас хорошо. Я даже какое-то удовольствие нахожу в том, что можно быть самой собой. Мне совершенно все равно, нравлюсь я кому-то или нет. Стараюсь больше работать. А в выходной – мне бы под уютным пледом с книжкой затаиться, и больше ничего не надо. Вот и вся моя философия с психологией. Знаю, многие люди находят удовольствие в физических нагрузках. Тоже химия. Но это не для меня. Я ненавижу спорт с детства. Выносливости ноль, больное сердце к тому же. А фигура хорошая просто так досталась, от мамы. Вот уж кто спортсмен у меня! На велике гоняет, ещё мешок комбикорма привяжет, бабки и куры в разные стороны, обруч крутит 30 минут в день, и плюс скотины полный двор и огород. Я в гости приезжаю, она меня норовит приобщить: «шевелись, Светка», а я не даюсь: «нет, нет, меня не кантовать! я лучше посуду помою, обед сготовлю». Такие вот мы разные с ней. Я даже плаваю строго параллельно берегу, как крокодил. Жопа из воды торчит, потому что мелко. Дед, материн отец, тоже в детстве пытался из меня Ирину Роднину сделать. Мучилась я ужасно, коньки ненавидела, ноги свои просила, чтобы выросли побыстрее, чтобы коньки малы стали, и у меня передышка была бы, пока за новыми соберутся. Зато книги у меня отбирали, «глаза испортишь», я читала круглыми сутками. Дожидалась, пока все уснут, и уходила читать в ванну или туалет. Нередко там и засыпала, чем пугала свою заспанную родню. – Света улыбнулась. – Чего-то я разошлась. Надо завязывать с биографией… Это все ты! Слушаешь хорошо. Как доктор.

– Да ладно, у меня тоже родители отбирали книжки из-под одеяла. Главное было самой не заснуть, дотерпеть, пока все лягут и чтобы батарейка не села у фонарика на самом интересном месте.

– Точно! – Света засмеялась, завибрировав кулончиком.

– Слушай, смешно, конечно, психологу советы давать, но раз уж я как доктор, я вот подумала, может, пригреть тебе его? Мужа в смысле. Просто сказать, что всё еще любишь, ждешь, простишь… Чтобы он знал, что ты для него – тихая гавань, а не враг, который всё еще шевелится, и его добить надо. А? Как думаешь?

– Да я уже не думаю об этом, Тань. Это так, с тобой сейчас разошлась. Не нужна я ему, да и он мне тоже. Если еще не всё перегорело, это не значит, что можно что-то вернуть. Я сейчас свободна, дышу, живу, радуюсь. Трахаюсь, между прочим. Как хочу и с кем хочу. Раскрепощенней стала намного. Себя узнала. В браке я так этого и не успела сделать. Пыталась. Но не получалось. Один раз, представляешь, предложила мужу партнёрами поменяться. Молодые были, горячие, в ресторане напились с друзьями. Его Васей звали, а её не помню уже как. Домой пришли, она на коленки к моему мужу села, она-то мимо никогда не садилась, а я с этим Васей уже до этого «вась-вась». Кровь будоражит, что муж рядом… Ну и… Вынесла, зато мораль из этой истории – никогда так не делай! Мужик никогда ничего не забывает и не прощает. Так что мой развод – естественный финал. Может, он после этого и спать со мной перестал. Не сразу, но перестал. Рассказываю тебе сейчас, а сама не верю, что всё это со мной было. Где мой мозг-то был?

– Твой мозг вырваться пытался за рамки. Ты как человек пытливый, искала новое, а в браке это мало у кого получается…

– А ты случаем, не почитываешь книжки наших братьев и сестер психологов? – улыбнулась Света, достав следующую сигарету.

– Я больше на живых людях. И, кстати, уверена, что узнать себя, свои желания, дорогого стоит. Представь, ты стоишь возле ночного моря, в котором отражается звездное небо. Тихо. Тепло. Пахнет солёной бесконечностью. Немного страшно. Тебе говорят – разденься и плыви. Если ты начинаешь канючить, ну нееет, у меня купальника нет, я голой не привыкла, вода холодная, у меня гланды, у меня ноги небритые и прочее, будешь полной дурой, потому что так и не узнаешь, какой кайф плыть, не чувствуя, где кончаешься ты и начинается море, уходящее в небо…

– Так, море и дождь, это уже выше моих сил, – Света смущенно улыбнулась и, потушив недокуренную сигарету в блюдце, встала, одернув пиджак. – Где тут туалет у вас?

– В конце коридора, налево.

Я проводила глазами её ладную вишневую фигуру. Светины каблуки отстукивали соло в пустом гулком коридоре, словно задержавшийся на сцене барабанщик, когда другие музыканты уже ушли…

6

Я смотрела, как по стеклу, словно слеза по щеке, катилась большая капля. По пути она вбирала в себя других, более мелких, застывших и слабых, у которых не было сил двигаться дальше. Она же, становясь толще и тяжелей, все ускорялась, но, тратя себя на то, чтобы оставить след на стекле, снова худела, замедляясь, пока не встречала очередную ослабевшую подругу, которой можно подкрепиться. Я назвала хищную каплю «Капа» и стала следить за её жизнью. Капа уже прилично продвинулась способом слияния и поглощения, когда в кабинет вернулась Света, внеся с собой легкий запах чужих духов и мыла «дуру». Я хотела познакомить ее с Капой, но Света сразу начала говорить:

– Ты так красиво сказала про море, Танюх… Я все повторяю эту фразу… Какой кайф плыть, не чувствуя, где кончаешься ты и начинается море, уходящее в небо…

– Спасибо.

– Да это я за себя радуюсь. У меня даже созрел тост: давай выпьем за мой асфальтоукладчик. Вот была я – обычная женщина, работа-муж-ребёнок, а он проехал, и стала я причудливой формы. Стала думать и чувствовать иначе, открывать себя, слышать необычные фразы, видеть интересных людей. Не было этого раньше. Я не умела всего этого видеть и слышать. И всё же странно, что мы с тобой так похожи…

– Почему?

– Потому что мой асфальтоукладчик сделал мне эксклюзивный перелом мозгов. У тебя ведь не было такого. Или было?

– Ну, если с техникой сравнивать, то на мне не асфальтоукладчик размялся, а, пожалуй, бетономешалка. И фразу, ту, которая тебе понравилась, она произнесла, то есть, ОН. Самец бетономешалки. Это он сказал мне: «Когда ты рядом, я не понимаю, где кончаешься ты и начинаюсь я». Моя фраза про море – всего лишь, как сейчас говорят, римейк. А выпить за строительную технику – это мы завсегда! Там еще осталось чего?

Света взболтнула бутылку, прищурив один глаз, и оценила:

– За технику хватит! – Разлив вино, она, глядя мне в глаза, попросила: – Расскажи мне про самца бетономешалки. Я все-таки специалист по строительной фауне.

Я внутренне съёжилась от её предложения. Желание вывалить всё немедленно в мельчайших подробностях и нежелание делиться самой любимой болью боролись во мне. Я почему-то вспомнила серые оспинки риса, торчавшие из моих тефтелек, словно следы борьбы фарша с разумом или чувств с рисом…

– Хорошо, попробую, – согласилась я. – Познакомились в интернете. Он зарегистрировался на сайте знакомств, нашёл там меня и удалил анкету. Словно специально за мной зашёл. За несколько месяцев обтрахали чуть ли не все почасовые гостиницы в Москве. И с каждым разом всё лучше и всё ближе. И потом вдруг: «я боюсь наших отношений, я чувствую, что ты нужна мне все больше, я не хочу ни от кого зависеть, не получается у нас с тобой ни к чему не обязывающий перепих, слишком сильные чувства» и проч. С того момента не виделись. Уже больше года. Только смс. Собственно, и вся история. Когда я прочла в телефоне его первое «нам надо остановиться», я возвращалась с дачи в автобусе. Водитель автобуса поехал у меня в одну сторону, а пассажиры автобуса в другую. Не помню, как я до дома добралась и не помню, чтобы эскалатор в метро когда-нибудь ещё двигался по синусоиде.

– Что потом было?

– Он написал «как ты?» или что-то типа того. Я ответила. Начали переписываться, но больше не встречались. Только по смс и по почте.

– И о чём же эти смс и письма?

– Да всё о том же. Я пристаю, он держит оборону.

– Получилась история: встретились – умерли в один день. А где жили-были?

– Да вот и получается, что и не жили и не были… Встретились, почувствовали, что хочется никогда не отпускать друг друга и испугались. Он испугался. Вот только фразы в телефоне и остались: «так хочу к тебе», «напиши мне хоть буковку», «мне ни с кем не было так хорошо как с тобой», «как так получилось, что ты не моя жена», «ты такая разная, ты бездонная», «когда ты рядом, я не понимаю, где кончаешься ты и начинаюсь я»… Только фразы и боль…

– Он испугался, а ты?

– А я… не знаю… Знаю только, что не могу без него…

– Может, он ждёт от тебя, чтобы ты сама приняла какое-то решение, а он уж будет покорно следовать. И боится, конечно! Это ж какую ответственность на себя брать придётся. Тут уж всё в твоих руках. Нужен он тебе – бери, а хочешь – помусоль. Что-то разрулится, а может тебе надоест. Любой роман должен иметь логический конец. Либо «прощай», либо снова Мендельсон.

– Какой в жопу Мендельсон, Свет! У него жена, трое взрослых детей, внучка. И «прощай» не хочу. Так и сижу как собака на соломе. На маковой.

– Сиди, Танюш, наша солома, что хотим, то и делаем! – с жаром произнесла Света, прижав пальцем кулон к ключице. – Захотим, будем в любовь играть, в сильные чувства верить, а захотим новую постелим! А то ишь – «сильный пол», «нас выбирают», а как решение принять, сразу в сомненьях чувственных. Только дашь им понять, что влюбилась – в момент начнут верёвки вить. Им же главное завоевать, а что потом с добычей делать, их в школе не учили. Так что тут два варианта: либо он тебя на удочку, либо ты его томагавком!

Её рука так и осталась на ключице, пальцы нервно теребили кулон.

– Это научная теория?

– Ага. Докторская. Колбаса. Из лучших сортов докторов, – улыбнулась Света, – кто-то здорово заработал бы на памперсах для «настоящих» мужиков, если б дотумкал, как они им необходимы. Конечно, он ссыт новую жизнь под старую жопу начинать, вот и мается смсками. И хочется и колется, и мамка не велит. Не напрягай его со светлым будущим, глядишь, и привыкнет.

– Да все моё светлое будущее – вынул и уноси свою старую жопу! А я буду слюни пускать до следующего раза! Я ж не прошусь замуж! Вот и не понятно мне.

– Похоже, у него к тебе действительно сильные чувства, разрыв тяжело пережил, и потерять тебя не хочет, смс-роман придумал. У мужиков комплексов, как на жучке блох… – Света снова закурила. – Таня, а вдруг это всерьёз? А вдруг это оно? Все просим у Бога любви, только не уточняем, что мы с ней делать будем. 1. Докажем себе. 2. Докажем ему. 3. Никому ничего не докажем. Нужное подчеркнуть.

– Знаешь, я ничего в нём не понимаю. Может, это меня так цепляет? Не понимаю, как у него получаются фразы, в которых хочется перецеловать каждое слово… Я раньше не встречала таких мужчин. Или это только мой личный сдвиг? Он просит слать ему фотографии мои, мою переписку с другими мужиками, спрашивает постоянно, как я, что делаю, помнит, всё, о чем я ему рассказывала… бред какой-то… Может, он этим гипнотизирует? Вот таким болезненным интересом ко мне, вплоть до мелочей. Представляешь, я возбуждаюсь, только глядя на его фотографию. Это точно шиза? Но когда прошу его о встрече, он отказывается под разными предлогами. Да и когда встречались, я тоже не понимала, что происходит. Три часа пролетают как три секунды. Потом сутки руки трясутся, и еще пара дней требуется, чтобы физически перестать ощущать его запах, слышать его голос, чувствовать на языке вкус его спермы… Так бы и лизала его, так бы и говорила с ним вечно. Может, он и прав, что не стоит продолжать. Так хрен до старости доживешь. А иногда мне кажется, что это только я болею. И только меня трясет, а ему просто приятно меня видеть как старую знакомую, не более того. Он иногда так и писал мне после встречи: «рад был тебя видеть». А его странный интерес ко мне – не более чем любопытство к жизни макаки резус. Необычно и забавно для ищущего ума.

– Да сам он Макакий Акакиевич, Таня! Любопытство у него! Это он так себе доказывает и подтверждает, что ты ещё его любишь! Брось его! Если не можешь, то хотя бы не демонстрируй свою зависимость от этого резуса. Безразличие их еще больше заводит. Вот лучшее лекарство!

– Кстати, у меня есть его фотография, – вспомнила я. – Хочешь, покажу?

– Да, конечно. Очень интересно.

Я поднесла сумку к заплаканному окну, чтобы найти фотографию между страницами книги. Было уже совсем тускло. Надо бы зажечь свет, но света нет. Я стала листать книжку. Вот она…

Он слегка улыбается уголками глаз сквозь серьёзное лицо. Такие знакомые темные брюки, рубашка в тонкую полоску с расстегнутой верхней пуговицей, очки. Он смотрит на кого-то, кого нет на фотографии, а я смотрю на него, чувствуя, как руки сами тянутся к его волосам, к пуговицам на рубашке, к молнии на брюках… Я с трудом рассталась с фото, протянув его Свете.

Она долго рассматривала изображенных там людей.

– Это он на работе?

– Да. На выставке.

Света вернула мне фотографию и улыбнулась.

– На, на, я вижу, как ты нервничаешь. Ну что ж, больная, вердикт таков: диагноз лечению не поддается! Нет, ну конечно, мы будем делать всё, что в наших силах: циничные замечания, язвительные насмешки, сеанс безразличия и прочие примочки, но вы должны понимать, что медицина не всесильна и от любви таблеток нет! А если серьёзно… Ты бы еще в Диброва влюбилась или в Троицкого. Мне кажется, они одной породы. Чтоб с таким мужиком рядом находиться, постараться надо, а всю жизнь держать – никаких сил не хватит. Потому как такие дяденьки любят только себя.

– Да что в нем такого-то, Свет, не понимаю! У меня даже переписка с ним вызывает приступы слёз и смеха. Почему с ним так сильно всё? Я лезу к нему, а он отвечает: «быстрого перепиха с тобой я не хочу а пропасть на пару дней, даже на полдня – нет возможности». Вот и всё. Круг замкнулся. Выхода нет. Я никак поверить не могу в это. Не хочет подыхать надежда, и я начинаю снова. В прошлую пятницу опять полезла, спросила: «выходные мимо?» Он ответил: «суббота точно мимо, про воскресенье – еще не знаю…» В воскресенье целый день смотрела на телефон как дура. В 4 написал: «освобожусь не раньше 7». А у меня уже кроме соплей и слёз ничего. Куда я в таком виде? И потом, что я дома скажу – куда я пошла вечером в воскресенье? Чего-то меня зло такое взяло, на себя же. Делает со мной, думаю, козел, что хочет, а я сижу резинку от трусов на уши натягиваю. Я и ответила: «Ну и хорошо, пораньше домой приедешь». В ответ – тишина. Потом я решила усугубить и написала: «Не сердись. Все равно я не знаю, что мне делать с тобой и моими чувствами. Может, не видеться даже лучше». В ответ – ни звука. Все. Погиб связист в расцвете. Больше не отвечал. Я терпела сутки, потом выдала: «Ты мне нужен как воздух. Но не могу я так надолго задерживать дыхание». У меня-то видно одна бабушка была Толстой, вторая Тургенев. Не меньше. Так и тянет на литературные образы. Написал только на следующий день: «Да что нам делать, Тань? Ведь все повторится. В который раз…». Ответила «не знаю». Он в ответ: «И я. Не знаю…» Я ещё завернула финальную фразу, чтобы обе бабки в гробах крутанулись: «Каждый выбирает сам – безысходность или полёт». Всё. Ответа больше не было. В среду он спросил: «живая»? Я ответила «да». И вчера, в полвторого ночи получила очередное: «хороших снов». Ревела оставшиеся полночи. Ненавижу его! И люблю. Не знаю, что делать… Вот тебе смс-отчет за неделю. И каждый раз такое чувство, что уже всё друг другу сказали! Дальше надо только жениться или расставаться навсегда. Но проходит время, и всё снова идет по кругу. Я лезу. Он держит оборону. Лезу, потому что чувствую – без него дышать нечем… Хотя, что значит без него? Его как не было, так и нет. Может, это болезнь у меня такая – смс-зависимость? Метить анальгином в голову или лучше от поноса что-нибудь? Как думаешь? Правда, не знаю, что делать…

Я чувствовала, что всё… Меня понесло. Откровения хлестали горлом. Слёзы готовы были вот-вот потечь по щекам как по стеклу. Чтобы не разреветься, я посмотрела в окно. Моя Капа застыла в удивлении посреди своих недоеденных слезливых подруг. Ей были непонятны мои переживания.

Света обняла меня двумя руками и прижала к себе. От нее приятно пахло вином Chateau Talmont урожая 2003 года, сигаретами и духами. Чуть сладковатыми, но ей шел этот запах.

– Что тут сделаешь, Танюш, – проговорила она тихо и нежно. – Мучает он тебя и не стыдно ему и не жалко тебя. Бросить его ты не сможешь, вот и довольствуешься иллюзией и надеждой. Да уж… Высший пилотаж у мужика. Вот так, на расстоянии, одними обещаниями, а держит тебя покрепче некоторых. Опасный тип. Одна защита от таких – трезвый подход к делу, либо «ампутация». С другой стороны, а что делать, если не страдать? Этого ампутировать, мы себе новый объект для страданий найдем. А иначе, какая ж это любовь без страданий? Я сейчас и про себя тоже. Но то, что ты с ним церемонии китайские разводишь: «хорошо, не сердись, мяу-мяу…» – это плохо! Очень плохо! Не пиши пока даже. Соскучится – ответит, а не ответит, туда ему и направление! Лучше не дышать, чем унижаться. Ты забыла об этом. А то видишь, нашла себе барина! Могу, не могу! Как в анекдоте. Мужик купил цветок, пока нёс, забыл название. Идёт, вспоминает: «могу ли я, говно ли я, а, точно – магнолия!». В общем, нету от смс-зависимости таблеток, нужно адреналин в кровь через другие места закачивать.

У нас на работе парень, кстати, подсел на смс, с девкой из другого города переписывался. Кроме размытой фотки ничего. Так чуть не потеряли мы его как сотрудника, а жена как мужа. День и ночь в телефон тыкался, мозоли натуральные были, глазенки красные бегающие, реагировал только на звук от смс, и смех, и грех. А в реале и не хотел ничего от неё, вот так играл.

Тань… Ты – красавица, умница, не обременена кучей проблем, тебе достойного найти надо. А на мачо своего не трать ни нервы, ни время драгоценное. Сам еще прибежит. Вот увидишь…

7

Мы, как были, обнявшись, молча стояли у окна. На растопыренных пальцах клёна дрожали капли. Я хотела познакомить Свету с Капой, но слёзы мешали мне ее отыскать. А может, она уже закончила свой жизненный путь, перевоплотившись в безымянный след на стекле? Или не безымянный, а наоборот – не смываемый никакими кислотными дождями, капитальный след…

– Вот ведь современный мир, чёрт бы его побрал, – проговорила Света, глядя в окно. – Потыкал и на связи. Не то, что раньше… Перья гусиные. Пока гуся словишь, перо выдернешь из него, забудешь, что сказать хотел. Чернила, ямщики пьяные, вдруг мешок с письмами потеряют по пьяни – красота, вот где настоящее! Дождался за год пару записюлек – точно любовь, а если что – всегда под нос сунуть можно – вот, писал мол «женюсь». Всё! За чуб и в церковь! Опять же потомкам поразвлечься было чем – хочешь, сам читай бабкины письма, хочешь, бабки на этом делай, если, к примеру, твоя бабка Толстой или Тургенев, как у тебя. Или чего доброго, Пушкин… Эх, завидую! – она обернулась ко мне и сказала жёстко, вернувшись в настоящее: – А что касается твоего – конечно, менять он ничего не будет в своей жизни, и состариться вместе не получится. Что делать, если не хочешь тихо страдать, каждый в своём углу? Переходить к плану Б!

– Почему Б? В смысле боевая блядь?

– Боевой блядью, ты, по-моему, быть не переставала, – засмеялась Света. – Теперь стань ему другом. Не настаивай на встречах, видишь – мальчик нервничает. Пусть успокоится, пусть убедится, что никто его не домогается, на подвиги не призывает и на разрушении его мира не настаивает. Да, пока придется сдать кое-какие свои позиции, но отступить не значит – сдаться! Он в тебе нуждается? Несомненно! Так пусть поскучает. Друзья друг к другу не лезут с признаниями, а сидят и спокойно ждут, когда их позовут или когда случится пресловутое «биде», чтобы проверить свою крепкую дружбу. Ну и что, что «в который раз», у нас вся жизнь из таких «разов» состоит. Можно подумать, у него по-другому бывает! Надо ему в голове вектор поменять, а то он в своей пессимистической пассивности уже и в жизни разочаровался. Печорин, блин… Не можешь любить – сиди, дружи! Как классик сказал, – подытожила Света и плюхнулась на диван, поставив весомую точку в разговоре.

Все-таки мы, правда, очень похожи со Светкой, даже любимые фразы общие.

– Знаешь… – прислонилась я к краю стола, изобразив фигурой запятую, – я сегодня с утра размышляла об этом. Думаю, если положить на весы количество сказанных нами друг другу слов, то, пожалуй, возникнет равновесие. А если реальные поступки или хотя бы намерения их совершать, то моя чашка весов с грохотом долбанет об пол. Я готова лететь к нему по первому свистку, а он готов, верней, говорит, что готов, выделить аж часа полтора в пару месяцев, и то – вряд ли…

– А я тебе что говорю! Барин вальяжный! – подхватила Света, – видите ли, хочет – соизволит, а не хочет – не соизволит допустить до тушки своей божественной. А говорить – это «пжалста», это нам не жалко! Если грубо и не научно выражаться, ты подсела на ваши отношения, зависишь от них, ждешь, как дозы, очередного сеанса связи, а если его величество соизволит, то и воочию увидишь, потрогаешь. Очень переживаю, что всё так. Обидно за тебя, злюсь на мужиков, на обстоятельства, что заставляют нас так поступать, на возраст, на женскую невостребованность, да на всё, что не даёт нам быть просто уверенными в себе и в близких людях! Достало это паскудство и время, когда кинуть и наебать стало нормой, а честь и верность просто вызывают смех. Прости, что так жёстко говорю, но ты сама видишь, как он с тобой. Жди, может со временем отпустит.

– Я не хочу ждать! Я не могу ждать! – я чувствовала, что и остановиться я уже не могу. – Знаешь, что ещё не понятно? Мы когда «начинали» с ним, он мог приехать посреди дня и ждать меня. Помню, вышла, а он стоит на дороге, смотрит на меня как детдомовец на маму. А один раз договорились встретиться, но я не смогла с работы раньше улизнуть, так он простоял перед гостиницей, на тротуаре полтора часа. А, между прочим, занятость была всё та же, ничего не изменилось у него.

Стоял как оловянный солдатик, голодный. Когда я спросила, почему он не зашел хотя бы в кафешку, он ответил: «Представь, ты бы пришла, а я жую. Разве так можно…» Мне кажется, он сам испугался своих чувств, и сам не знает, что теперь с этим делать. Поэтому и причины придумывает, чтобы не видеться.

И еще, думаю, дело в том, что у нас с мужиками слишком разное отношение к чувствам в зрелом возрасте. Женщина думает об этом с предвкушением радости, волнением приятного ожидания, а мужик, если он женат, и в принципе дома его всё устраивает, при одной мысли о возможном сильном чувстве памперс мочит от страха. И кроме как «чур меня» – других мыслей не возникает…

– Правильно, Тань. Меняемся мы с ними местами с возрастом. Они начинают покой и уют в отношениях ценить, а мы, наконец, вырастив детей, вспоминаем, что ещё не вечер. Да и гормональная перестройка имеет место. У нас мужские гормоны начинают вырабатываться, а то, как мы без усов и бороды к старости? А у мужиков наоборот – женских гормонов больше становится, потому как мужских убавляется, пивной животик тоже способствует. И, естественно, мужик трусит, это ж как он всё сначала начнет! Есть, конечно, и решительные особи, бегут из дома, но 80 процентов назад просятся через месяц, а остальные 20 сто раз уже подумали: «нахера козе баян». Чувства, чувства, сами рады потом до задницы, что дома усидели. И твой не исключение. Если ему чемодан не собрали дома и на мозги никто не капает, чего ему дергаться? А с тобой не видится, чтоб самому дров не наломать, а может и напора твоего побаивается.

Вам бы поговорить откровенно, если у вас семьи, что мешает иногда встречаться без обязательств, не доводя градус ваших отношений до кипения. Вот, блин, задумаешься, что это, любовь – радость или наказание…

– Ага, поговорить это хорошо. Хочешь, расскажу про последний такой разговор? – я так разволновалась, что села на стол. – Это месяц назад было. Я дома. Он пишет: «Еду мимо твоего дома, могу заехать поцеловать тебя. Выйдешь?» Я подумала – вот как раз и поговорим. Вышла. Накинулись друг на друга как Штирлиц с женой в кафе «Три слона», если б камеры убрали. Ну и… через пять минут сглотнула сперму и услышала: «ну всё, иди…» Ревела потом целый день. Получила предложение в очередной раз расстаться. Потом письмо ему написала типа прощальное и холодное. Он опять на пузе пополз. Через каждые 20 минут смс «целую»… Опять отвечаю… ну дура дурой. А ты говоришь, поговорить. Увязла по самые аденоиды. Жду как собака Павлова каждое новое смс, слюни капают, лапы трясутся, хвост отваливается. Картина…

– А он?

– А он… улетает, но обещает вернуться. Всё как всегда. А потом пишет – твоё варенье, малыш, и даже одна мысль о нём заставляет мой пропеллер не просто вставать, а крутиться со скоростью тыщу ударов по ноге в минуту! А я читаю и жду….

– Таня, я вот слушаю тебя и всё думаю – за что ты его любишь? Влюбись в кого-нибудь живого, а не «пугливо-виртуального».

– В другого? Да с удовольствием! Если б этот грёбаный кусок мяса ещё слушался кого! Сердце я имею в виду. Не получается. Не знаю, что я в нём нашла. На слова падкая наверно… «девочка моя, ты такая классная, ты редкая, с ума схожу, так хочу тебя»… и еще 100 кг смс-херни, которую рука не поднимается удалить.

– Тяжело тебе, я понимаю. Но попробуй всё же трезво взглянуть на ситуацию. Ведь не в ссылке парень и не в армии, чтоб каждый день только пальчиком тыкать и не найти минуты увидеться. Комическая же ситуация складывается и издевательская по отношению к тебе! И слова красивые выглядят двулико. Он же мучает тебя! Ну как ты сама не понимаешь! Хоть бы причина была порядочная, было бы понятно за что страдаешь! Нет же её! А ты, Танечка, и правда, красивая и редкая и умница. Надо тебе эти слова на всю стенку намалевать и читать каждый день, а не ждать каждый вечер их от него! Потому что ты такая и есть – независимо от того, напишет он это или нет!

– Ты права, конечно. Во всём. Мне еще очень нравятся его смс-абстракции, – я взяла телефон в руки, – вот например: «Сегодня весеннее равноденствие. Начинается лето. Чудесный день. Для тебя» Типа дарю тебе звезду с неба! Бери, не скромничай, у меня еще есть. Смешно, да?

– Тань! Влюбись, пожалуйста, в кого-нибудь более реального и честного по отношению к тебе. Хочется, что бы ты была счастлива не только от смс– викторины, но и от настоящего участия в твоей жизни. А этот так и будет тебя мучить, на поводке таскать. Поводок – ласковое сочувствие, неподдельный интерес, CMC в одно и то же время. Манипулятор вшивый! Так жалко тебя… я ж чувствую, что у тебя-то всё по-настоящему…

Я молчала. Количество справедливых слов перевалило критическую массу. Я была не в состоянии переварить.

– Ну, хотя бы сломай стереотип, что он назначает свидание, когда ему удобно, – смягчила Света, – он же раньше прислушивался и к твоим желаниям. Перестань ждать у моря его звонка! Бортани его! Хоть на время! Пусть поволнуется! А если в тину уйдет, так хоть место в душе твоей освободиться. И отлично! Будешь жить дальше, слегка отгребая левым плавником дерьмо от себя, просто чтобы тебя, замечательную, видно было. А то амур-то в линзах китайских, знаешь об этом?

– А правым плавником что делать, доктор? – улыбнулась я.

– А правым – да налить бы хорошо…

В бутылке Chateau Talmont урожая 2003 года оставалось примерно по последнему глотку.

– Давай! – я распределила в земляничные чашки последние капли и даже потрясла бутылку. – Всё! Ну? За дружбу или за любовь? Вопрос серьёзный. Бухла больше нет!

– За близость… – погасив мою театральность, просто сказала Света. – За близость между мужчиной и женщиной, между людьми вообще. Я сейчас не половой акт имею в виду. Он как следствие. А первоначально – что тебя удивляет, что тянет к этому человеку, а не к другому – близость, которую ты чувствуешь с ним. Что это за чувство такое, что ты знаешь его тысячу лет, откуда оно берется, хрен знает. Вот мы знакомы с тобой, – Света посмотрела на часы, – два часа тридцать девять минут! А, кажется, что ближе подруги не было никогда…

Мне захотелось поцеловать её. Я посмотрела ей в глаза. Она отвела взгляд. Кулончик на ключицах задрожал мелким «да-да-да». Что-то останавливало…

– Да… Я тоже так чувствую… – ответила я, убрав с её теплой щеки каштановую прядь, – знаешь, я однажды писала очередную хрень псевдолитературную и там у меня юная героиня должна была ехать в электричке. В обычной подмосковной электричке. Я задумалась, а чем там пахнет? Не мне, ровеснице Бальзака, которой везде воняет потом, мочой и безысходностью, а неиспорченной восторженной девушке? В этот момент позвонил знакомый мальчик, просто так, типа «привет-какдела-чеделаешь», я его и спросила: «Лёш, чем пахнет в электричке?» Он ответил, не думая ни секунды: «Сгоревшей травой и одиночеством». Представляешь? 21 год человеку! И всё! Одна фраза и понятно – мой человек. Я могу спросить у мужа, с которым прожили 20 лет, посреди разговора о чём-нибудь постороннем: «Чем пахнет в электричке?» «Чего? – он спросит сначала, а потом – «в смысле?» или «ты о чём?». А мальчик отвечает так, как я сама думала, но не успела еще в слова одеть. Что это такое? Не знаю…

– Я понимаю, о чём ты. Но это чувство может быть обманчивым. Кажется, что вы говорите на одном языке, а потом выясняется, что языком был член. У тебя что-то было потом с этим мальчиком?

– Ебсессно!

– Вот ты… боевая блядь, все-таки, – с явным удовольствием произнесла Света и махнула рукой, задев уже пустую бутылку из под Chateau Talmont урожая 2003 года. Бутылка слетела со стола, и, стукнувшись об угол шкафа, осыпалась на пол, как осыпается в сугроб пьяный китайский салют. То, что было целым еще мгновенье назад, лежало кучей мокрых осколков вокруг горлышка, покачивающегося из стороны в сторону, словно неразорвавшаяся граната.

– Мне кажется, наши отечественные бутылки так не распадаются на атомы с одного удара, – заметила я.

– Кажется, да… – растерянно проговорила Света.

– Знаешь, что? Тут палатка есть через дорогу, я сейчас! – я бегом выскочила в темный коридор, чтобы Света не успела меня остановить словами «да не надо, да мне уже пора, я, пожалуй, пойду…» Не хотела я их слышать.

8

Возле закрытой буфетной двери что-то большое и серое ковырялось в замке. Я вздрогнула от удивления.

– Ой! А я думала, я одна тут осталась!

Большое и серое повернуло ко мне белый блин лица, оказавшийся лицом матрёшки-железнодорожника. Тоже удивлённым.

– А ты-то чего тут? Темно ж! Я ж думала, ушли все!

– Горим на работе! – скаламбурила я, физически ощутив бессмысленность юмора как такового в этой ситуации.

– Аа, а я вот вернулась посмотреть, всё ли выключила. Уж до метро дошла, потом думаю, света-то нету, а я и не помню, выключила или нет. Так дадут, а там ж плита. Не могу вот замок открыть, застряло, что ль что-то. Ещё не видать ничо… – она, пыхтя, подёргала ключом в замке. В тусклом свете соседнего окна ее рука казалась живым серо-зелёным крабом, который пытается влезть в слишком маленькую норку замочной скважины. Дверь с надписью «Буфет» тряслась, но не поддавалась.

– Давайте я попробую, – предложила я.

– Ну, попробуй, – недоверчиво отошла в сторону женщина.

Я чуть покачала нагретый серо-зелёной клешнёй ключ и он, лязгнув и войдя глубже в замок, довольно легко два раза провернулся. «Что значит правильная глубина…» – подумала я нетрезво.

– Ну, слава богу, – выдохнула буфетчица. – Тебя как зовут-то?

– Татьяна.

– Недавно что ль у нас?

– Да.

– Ммм, а меня Антонина. Меня тут все знают.

– Мне винца бы бутылочку, Антонин.

– Буфет до четырех, – отчеканила буфетчица, но тут же исправилась: – Тебе какого? Белого, красного?

– А вы отличите белое от красного в темноте?

– А то как же! Они в разных углах у меня. Красное возьми, мы с девками пили, понравилось.

– Я лучше белое тогда, раз уж такой выбор. А деньги я завтра занесу, ладно?

– Ладно. Подходи, рыбу тебе оставлю.

– Вот спасибо!

Довольная, я вернулась в кабинет, держа добытую бутылку за горлышко, как остывшую дичь за шею. Так, наверно, чувствовал себя первобытный мужчина, таща добычу в пещеру. Свету я застала за уборкой пещеры. Она почти на ощупь наметала французские осколки советским веником на научный совок.

– Видала! – похвасталась я, тряся над головой добычей.

– О! – выпрямилась Света с совком в руке. – Как это ты так быстро?

– Буфет ограбила.

– А чего одну? – улыбнулась она.

– Ну, попробовать-то надо! Вдруг кислятина. Понравится, украду две.

Мы снова сели друг напротив друга, и я откупорила бутылку на удивление быстро. Сегодня мне везло на открытия.

– Фокусница! – похвалила Света.

– Это ещё что! Вот физик Вова завтра зайдет, я ему фокус покажу физический. Как в отсутствии света французское вино Chateau Talmont урожая 2003 года превращается в молдавское!

– У меня тоже был физик Вова, и тоже любитель французского вина. Он во Франции работал, привозил. Вот с ним, кстати, Chateau Talmont и пили. Именно урожая 2003 года. Сегодня день удивительных совпадений. За совпадения, Танюх?

– Ага…

– Ничего, по-моему, – оценила Света, облизнув губы. – Сладенькое, приятное. Не то, что кислятина французская. Хотя, знаешь, по-моему, это было вкусней того, что с физиком пили. Может, он кислоты добавлял?

– Кислой рожей?

– Да нет… Рожа как раз ничего у него, – задумчиво проговорила Света. – Но внутри… Говорят, мужики как пирожки, кто-то с капустой, кто-то с яйцами, а этот вот оказался с дерьмом. И вроде румяный сверху, с корочкой, аппетитный такой. Ученый, лауреат, умница, глазки голубые, фигурка ничего, поговорить есть о чём, и в сексе вполне, а вот начинка… С душком душонка. «Мужского много в нём начала, но нет мужского в нём конца», как поэт сказал. Он, кстати, тоже Губермана все цитировал: «Женившись, мы ничуть не губим себя для радостей земных, и мы жену тем больше любим, чем больше любим дам иных».

– Он женат был?

– Он и сейчас женат. Я жену его видела. Засушенная библиотекарша, возбуждается только от денег, он из Сранции своей приезжает, она у него чуть не в аэропорту евры отбирает. А он доволен! Всё по уставу в семье, красота! Зато мне потом предлагал за гостиницу пополам платить. Денег нет, говорит, жалобно так. Ты же хвастался только что, что их девать некуда, что ж мелочишься то? – спрашиваю. А он – нет уже никаких денег, все у жены. Не вижу, говорит, проблемы в том, что женщина помогает своему партнёру с баблом, чтобы они могли насладиться друг другом. Тошнит меня сейчас от этой фразы. А тогда – ничего, платила. Казалось, чувства какие-то были… А ты говоришь – хорошо психологам. Хорошо – фригидным женам, сидящим жопой на кошельке гулящего мужа… – Света сделала глоток из чашки, – вот такой учёный пирожок с дерьмом. Хорош на витрине в буфете, но упаси бог проткнуть эту самоуверенную корочку, оттуда выглянет такая мелочность, счётливость, обида на жисть и баб, начиная с матушки, что ни один Фрейд не поправит. И все это в дешевых китайских подштанниках.

– Чем тебе подштанники не угодили, вредина?

– Да вот как-то последнюю точку поставили. Увидела, как он их на себя заботливо натягивает. Подштанники и подтяжки, – она полезла в пачку за сигаретой, но пачка была уже пуста. – У тебя курить нет?

– Нет. Я же не курю..

– Ну, может, оставил кто.

– Это он принёс вино сегодня, физик твой… – произнесла я.

– ??? – Она застыла со скомканной пачкой в руке. И даже кулончик застыл на ключицах.

– Сегодня и правда, день совпадений.

– Так он здесь работает… я знала, что в институте каком-то, но не думала, что вот так сегодня. И что ты…

– Я – ничего, Свет! Я тебе говорила. Посидели, потрындели, жена позвонила, он выкатился. Не переживай ты так! И не будет ничего! Я тебе клянусь мамой прораба стройки, которая нам тут устроила посиделки впотьмах! В смысле не мама устроила, а стройка устроила… – я неуклюже пыталась насмешить Свету, но она не реагировала.

– Ну, если мамой, то конечно, – наконец ответила она, усмехнувшись.

– Слушай, ну перестань! Не нужен мне твой пирожок с дерьмом на подтяжках сто лет! Ну, честное пионерское! Мы же подруги!

– Нет таких подруг, которые не порезали бы друг другу глазные яблоки пилочкой для ногтей из-за мужика, – Света улыбнулась спокойней. – Если честно, я бы не хотела, чтобы ты с ним…

– Свет, у меня даже пилочки для ногтей нет.

– Ладно, наливай.

Мы молча чокнулись земляничными чашками и молча выпили. В кабинете становилось почти совсем темно. Дождь кончился, клен разминал пальцы, готовясь бороться с ночным ветром. Пора было уходить.

– Мы скоро не увидим ни бутылку, ни друг друга, надо сваливать, – произнесла я с сожалением.

Света повернулась к окну. Кулончик прощально блеснул, перед тем как ослепнуть. Еще несколько минут и ему нечего будет отражать.

– Да. Пора… – вздохнула она. – Может, мы… слушай, а что это за звук?

– Где? – спросила я, но уже сама услышала тихое стрекотание. Я прислушалась. Звук исходил из-под моего рабочего стола. – Ааа! – заорала я во всё горло, так, что шкаф плотней прикрыл створки дверей. – Это удлинитель с розетками ожил! Свееееет!!! Свеееетка!!!!

Я кинулась к выключателю и с размаху долбанула по клавише. Кабинет наполнился невыносимо ярким светом и ворчанием двух пожилых ламп «дневного света» под потолком.

Света прикрыла глаза ладонью.

– Ой, как ярко!

Я вырубила верхний свет и включила настольную лампу, отвернув её к окну. Световой круг на тёмном стекле выхватил застывший хоровод из капель, словно застигнутых врасплох в момент тайного празднования именин. Может, Капиных?

– Так лучше?

– Так вообще отлично! – кивнула Света. Кулончик заиграл весёлыми огоньками как гирлянда на ёлке. – Я уже, кажется, пьяная. – Она засмеялась. – Насыщенный какой день получился… А я-то всё мучилась, что нет идеи для рассказа, ан нет! Вот она, родимая!

– Ты пишешь рассказы?

– Балуюсь, как говорил Карлсон.

– Физик Вова сегодня хвастался, что он тебя до издательства дотолкал.

– Он??? Меня???? Ахаха, – Светка разразилась злым хохотом. – А он тебе не хвастался, что хотел тупо денег заработать? Пиши, говорит о своих бабах– пациентках, типа записки психотерапевта, а мне процент за идею. А до издательства я сама дотолкалась, не позднее как месяц назад в ACT по жопе мешалкой дали. И не то, чтоб писанина плохая, нет, сказали, литература хорошая, но некоммерческая. Вот если бы про кокос и пидоров, тогда другое дело. Да и правильно. Слесарю – слесарево. Я доктор, моё дело – лечить.

– А ты давно пишешь?

– С детства. Как Алые Паруса в третьем классе прочла. Звучит пошло, да? Знаю, что у меня нет способностей особых к этому делу, а есть… не знаю… голод какой-то что ли. Я вот и петь совсем не умею, но фальшь моментально слышу, так и с образами. Когда читаю, рождается что-то такое в душе… тревожит, заставляет сто раз про себя повторить, напитаться, хочется запомнить и кому-нибудь рассказать, поделиться этим. Но ни один образ не может противостоять обыденности, он скоро тает и остается только неудовлетворённость, что он не дозрел и не отложился во мне кирпичиком, клеткой моей не стал. Вот поэтому иногда сажусь и пишу. Вова прочел эссе мое на рабочем компе и завёлся – давай пиши.

– Эссе не о нём?

Света улыбнулась.

– Думая о нем, в общем, написала про наши бабьи самообманы и женский вариант павлиньего хвоста, который мы распускаем перед такими же самками. За его чистку и приведение в вид, пригодный для повседневного использования, мне собственно, и платят дамочки весьма разные по внешности, образованию и статусу. Печально, что все мы так бездарно и одинаково врём себе, думая, что обманываем других.

– Я тоже хочу.

– Что? Почистить хвост?

– Хочу услышать что-нибудь твоё или прочитать.

– Да? – с детской надеждой спросила Света. – Сейчас. – Она взяла на колени коричневый портфель, вытащила сложенный вчетверо листок, развернула. – Вот. Сегодня на работе набросала. Это просто мысли. Получилось, будто готовилась к сегодняшнему разговору с тобой. Удивительно, да? Ну, читаю: «Жёны и любовницы», как у Ильфа и Петрова «Водители и пешеходы». Всё относительно. Сегодня ты едешь. Уют и движение. И вдруг, замечаешь, что давно стоишь на месте, ещё время и тебя уже просят выйти. Ты ещё сопротивляешься, цепляешься за «детали», делаешь вид, что это не к тебе обращаются, пытаешься ехать дальше… Но нет. «Это я вам, барышня! На выход». Здравствуй, свежий воздух! Да, прохладно… ножки отвыкли бегать, ручки привыкли только в тепле… Сын тоже вышел вместе с тобой, теперь и ему пешком. Его, правда, предлагают подвезти, но неохотно, из вежливости. А товарищ рванул на скорости, ему легко – «баба с возу», как говорится. Там уже новая пассажирка маячит. Тебе тоже иногда предлагают покататься, но в основном, по кругу. А мальчик, пусть просто подождет. Но нет, слишком болит тело, когда его в последний раз отдирали от замёрзшего сиденья. Я лучше пешочком, по своей дорожке. И ничего, что рюкзачок тяжелеет, он мой, на моих плечах, за моей спиной – это мой опыт…»

Света замолчала, остановив взгляд на застывшем хороводе на стекле.

– Здорово… – произнесла я тихо. – Искренне, но слишком боль слышно…

– Да я знаю, что нездорово. Просто мне так легче, на бумагу. И понимаешь ведь, цинизм и спокойное созерцание прошлого растут только на «остывших углях». У меня вроде подостыли, но ковырять пока рановато. Я тут стихотворенье одно слышала, запомнила сразу, как будто моё. Только недавно научилась не реветь в конце…

Исчезаю, растворяюсь белой дымкою вдали

Не случилось, не сложилось.

Не сумели, не смогли.

Две кометы, две орбиты. Лишь едва пересеклись.

Чуть задеты – и забыты. Помечтали – отреклись.

Нет, так нет. Не нужно боли.

Каждый выбрал свой маршрут.

Пьяным хмель, а вольным – воля.

Спящим – сон, покорным – кнут.

В горле ком почти растаял, выхожу на новый круг.

Отпускаю, выпускаю, словно перышко из рук.

Еле-еле уловима, ощутима в сердце грусть.

Я хотела быть любимой. Но не вышло. Ну и пусть.

Психотерапевт, да, ты, наверное, подумала? Саму лечить надо…

– Я, признаться, так сейчас и подумала. Как все-таки приятно поговорить с умным человеком, даже если он тётенька!

– А уж как если он дяденька! – засмеялась Света.

– А вот как раз ежели он дяденька, скорее всего не стоит рассчитывать на изматывающий секес.

– Потому бабы и мечтают о дураках, – резюмировала Света, и мы расхохотались как две пьяные романтичные истерички.

9

Смесь французского и молдавского алкоголя в наших организмах давала о себе знать. Нас несло…

– Ксати, о дураках! И о дурах, – веселилась я. – Представляешь, тут познакомилась с дядей по интернету. Такой культурный, загорелый, фотки с курортов в белых брюках и зубах, пишет без ошибок, умные мысли через одну выдает, ну прямо – все что нужно, чтобы увлажниться старушке! Заговорили о встрече. Он, вкрадчиво так, предупреждает – только у меня есть одна деталька – я безработный, цветы и рестораны не обещаю. Не проблема, говорю, денег на пару чашек кофе у меня найдется, а сама думаю – хитрый олигарх, проверяет. Он дальше пишет – у меня есть деталька-два. Глаз один стеклянный. Ну, думаю, шутка старая, но хорошая, чего её не пошутить? Отвечаю – не проблема, а у самой уже слюни текут, точно принца словила. Встречаемся. Я с прической, на каблуках, стою, предвкушаю. Приходит такой полубомж в лыжном костюме, последнем приличном, глаз и вправду стеклянный. Все по чеснаку.

– Ой, – смеялась Света, – я в таких случаях сразу к зеркалу бегу – спрашивать «я ль на свете»? Поржу над собой, лапкой махну и дальше побежала…

– Я так не умею. Я к зеркалу спрашивать, а оно мне отвечает: «здравствуй лицо, когда ты стало рожей?»

– Анекдот в тему! Повадилась баба на подтяжки бегать, надоела врачу, он ей болтик на затылке установил, говорит: «как только кожа обвиснет, так вы сами её болтиком-то и подкрутите…» Месяца через три снова эта баба является: «Доктор, ну всё хорошо, спасибо вам, но вот мешки под глазами появились! Не знаю, что делать!» Тот присмотрелся: «батюшки… женщина, так ведь это не мешки, а груди! Вы так болтиком крутить станете, скоро и борода появится…»

Мы ржали, как ненормальные, сползая по дерматиновому дивану. Но я чувствовала, как с каждым приступом смеха становлюсь все более трезвой. Света тоже вдруг сделалась серьезной и даже грустной…

– Ты чего? – спросила я.

– Знаешь как в переводе с чешского реклама кока-колы «Совершенное творенье»? – «Достала, тварь». Вот и меня эти «совершенные творенья» – мужики, достали. А больше всего меня бесит дефицит мужиков в принципе! Те, что остались, считают себя уже подарком. Да я с ним на одном гектаре не сяду, а он маленький, аж краснеет с натуги, доказывая, как мне сказочно повезло, что его жабье величество на меня свой взор бросило! И ведь верят, христовые, в свою исключительность. Но меня уже не переделать. Хотя, знаешь, один раз в ресторане я решила «пококетничать», была бы еще трезвая, и ты знаешь, сработало! Потом три месяца отвязаться не могла! Оказывается, все эти женские штучки в жизни работают! Хотя, что удивляться, у меня мужа с их помощью увели из-под носа…

– Да, я тоже долго стояла в позе, мол, все эти примитивные игры не для меня. Я общаюсь с умным человеком, а не с самцом, и пусть меня оценивают по достоинству, а не за круглую попу! 20 лет понадобилось, чтобы запинать в мозгах этот бред. Они самцы, а мы самки. Играй по правилам и не думай ни о чём. Все уже придумано. Складно я пою-то как. У самой бы что-нибудь путевое вышло…

– Мне как-то в руки попали труды Елены Бакуниной о роли женщины в обществе, – совсем уже серьёзно произнесла Света. – В начале 20 века тётка жила. У меня и так-то характер противоречивый, а после изучения её трудов, вообще все представление перевернулось. Нет, борцом в глобальном смысле я не стала, но собственный «духовный» мир изменился. Мне кажется, и мой врачебный опыт подтверждает это, что очень многие женщины не хотят жить по сложившейся схеме «курица не птица», просто у основной массы женщин хватает мудрости и хитрости не демонстрировать это свое понимание. А про таких как я давно анекдот придуман: «ну и сиди, как дура, без подарка»

– Согласна. Но меня, знаешь, радует ещё то, что есть все-таки мудрые мужики. Не умные, надутые цитатами из википедии и сознанием собственной гениальности, а именно мудрые. Мало их, но общаться такой кайф… И уж извини за нефеминистский взгляд, я прекрасно понимаю, где я в умственном отношении и где он. Другое дело, что он никогда не даст мне это почувствовать… Вот тот с фото – такой…

– Наигралась я в «домик», – произнесла Света, словно отвечая самой себе. – Не хочу. Сейчас отлежусь от «несчастной любви», и снова в бой, покой нам только снится! А то уже скоро трусы до колен носить «для тепла» начну.

– Правильно! Глоток молодой спермы бабе Яге поддержит тонус и не даст носу врастать в губу. Вот только от дурной головы куда деваться?

– Гильотина, Танюш, от наших головушек – одна помощница. Детские комплексы давят, спасибо папочке «родному», я и замуж шла – не любила, думала, такой если и бросит, так хоть не больно будет. Прошло 12 лет – бросил, блин, больно теперь так… Лучше совсем отказаться. Стандартные установки на меня не действуют, типа «полюби себя», «будь мудрее», «хочешь похудеть спроси себя, что ты сегодня жрал» и т. д. Поздно мудреть-то, да и не для кого…

– А когда все складывается и жить начинает хотеться, и ты первый раз в жизни чувствуешь, что «он на свете есть», а этот «он» посреди полёта твоей души говорит – нам надо остановиться… ипа сильные чуссс-ства не входили в его планы. Вот это реально пипец…

Я чувствовала, как слезы снова выкатились на старт, готовые броситься вниз по отвесной щеке, словно пьяные лыжники.

Света обняла меня и прижала к себе.

– Приходи ко мне на приём, как протрезвеем. Будем разбираться, что в твоём детстве, в твоей жизни создало благоприятную почву для такого поведения мужчины. Почему ты это терпишь и почему ты нуждаешься в этой эмоциональной пытке.

Я чувствовала ее грудь своей грудью, ее тепло на своей шее, ее руки на своей спине, ее губы на своих губах…

Мы целовались под стрекот удлинителя под столом и прощальное помахивание клена. Мы целовались…

Время остановилось как капли в хороводе. Две женщины, узнавшие себя друг в друге, слились в одно отражение Женщины в слепом окне…

Звонок её телефона старательно пробивался из другой реальности сквозь нетрезвую и сладкую вату возбуждения. Её рука нехотя рассталась с моим плечом, а щека с сожалением впустила воздух между нами.

– Извини, это сын… Да, Макс! Что? Едешь? Хорошо! Я? Через час буду дома. Не уходи без меня. Да, да, ладно, куплю!

– Ну что там Макс? – спросила я.

– Домой едет. У отца был. Расстроенный весь как всегда. Я побегу, ладно, Танюх? А то он гулять сейчас свалит до утра, а мне надо успеть его увидеть.

– Конечно.

– Ты позвони, и когда тебе удобно будет, приходи ко мне. Приходи обязательно! – она улыбнулась, надевая высохший плащ. – Знаешь, почему русские редко обращаются к врачам? Потому что у них всего две болезни – пиздец и хуйня. Пиздец – вообще не лечится, а хуйня – сама пройдет… Но ты приходи, ладно? Попробуем разобраться. И звони…

– Хорошо.

Дверь за Светой закрылась, и я включила свет. Две пожилые дневные лампы под потолком возобновили свой спор с того места, на котором их прервали. Веник и совок, оставленные Светой, съехали по стене, словно два пьяных красноармейца. Совок подставил венику подножку, и тот вытянулся вдоль плинтуса, упав забинтованной головой между стеной и шкафом. Я просунула руку за шкаф, чтобы поднять его и увидела какие-то бумаги. Подтянула их к себе и прочла: «А.П. Остроконечная. Взаимодействие школы и семьи в формировании патриотических ценностных ориентации у старшеклассников». На слове «ориентации» виднелся грязный след. Если бы не Света, и не отсутствие света, я бы никогда не нашла это свидетельство научного подвига мадам Остроконечной. Рабочий день удался…

Я убрала со стола, поставила на место земляничные чашки, погасила настольную лампу, отвернув её от окна, за которым ослеплённый клён разминал пальцы в ожидании ночи, выключила гудящие розетки, заткнула двух спорщиц дневного света и закрыла на ключ дверь с табличкой «Редакция журнала».

Охранник недоумённо повёл в мою сторону мхом бровей.

– До свидания…

Дверь в наполненный мокрым светом вечер открылась в сопровождении звука двух смсок, пришедших одна за другой…

От Павла – «Как ты?», и от Светы – «Света есть! :)»

Content

Татьяна 100Рожева
Медленнее, ниже, нежнее…

Полиглот

Возлюби ближнего

Полегчало

Педикюр

Половой акт

Одноклассник

Симфония

Убойный материал

Подвиг Матросова

Дядя

Инь-янь

Таблетки от сердца

Угол зрения

Маринка

Наша клиника

Наблюдатель

Один оттенок жёлтого

Тупик джаз

Пихалыч

Сожжённая скрипка

Бульвар Сен-Жермен

Школа журналистского мастерства

Света есть!

1

2

3

4

5

6

7

8

9