Татьянин день. Иван Шувалов

Энциклопедический словарь

Брокгауза и Ефрона,

СПб., 1890, том LXXVIII

УВАЛОВ Иван Иванович (1727 - 1797) - русский государственный деятель. Уроженец города Москвы, с ранних лет хорошо знавший иностранные языки, Шувалов уже с 1749 г. начинает играть роль при дворе императрицы Елизаветы Петровны, которая в конце своего царствования сделала его генерал-адъютантом и членом конференции (тогдашнего Государственного совета). Он нередко объявлял Сенату и высшим чиновникам именные повеления; к нему обращались в затруднительных случаях, когда нужно было особенное распоряжение императрицы; через него подавались просьбы и доклады на высочайшее имя. Шувалов действовал всегда «бескорыстно, мягко и со всеми ровно и добродушно», благодаря чему у него почти вовсе не было врагов. Он отказался от предложенных ему императрицей графского титула и обширных поместий; не принял также и предложения о выбитии в честь него медали. Главная заслуга Шувалова заключается в покровительстве, оказанном им образованию. Самым видным делом его было учреждение по плану, составленному им вместе с Ломоносовым, первого русского университета в Москве для всех сословий, с двумя гимназиями при нём (1755). Как первый «куратор» Московского университета, Шувалов входил во все подробности его строя и положения; особенно трудился над улучшением преподавания как в университете, так и в гимназиях, для чего приглашал иностранных учёных, отправлял молодых русских людей для усовершенствования за границу, по возвращении откуда последние занимали профессорские кафедры в университете (таковы были Зыбелин, Вениаминов, Третьяков, Десницкий и др.), и «ради успешного распространения знаний» устроил «университетскую типографию, в которой печатались заведённые им же «Московские ведомости». По его же инициативе возникли в 1757 г. Академия художеств и в 1758 г. Казанская гимназия. Академия возникла из учеников, которые, по распоряжению Шувалова, готовились для этой цели в Московской гимназии и находилась под его непосредственным ведением до 1763 г. Впоследствии из-за границы он выслал для академии снятые по его распоряжению формы лучших статуй в Риме, Флоренции и Неаполе. Особенным покровительством Шувалова с самого начала пользовался Ломоносов, воспевший его в нескольких своих одах и «рассуждениях». При непосредственном участии и наблюдении Шувалова появилась в свет составленная Вольтером «Histoire de l’empire de Russie sous Pierre le Grand» («История Российской империи при Петре Великом»). С воцарением Екатерины II положение при дворе Шувалова пошатнулось, и он в 1763 г. уехал за границу, где пробыл 14 лет. За границей он был всюду принимаем «с великими почестями и предупредительностью», всячески старался помогать русским художникам и учёным и исполнил личное поручение императрицы Екатерины ходатайством перед Папой о замене папского нунция в Варшаве Дурини лично известным Шувалову и им же указанным Папой Грампи. Возвращение в 1777 г. Шувалова на родину было приветствовано в печати целым рядом хвалебных стихотворений, среди которых особенно замечательно «Послание» Державина. Императрица назначила его обер-камергером и сделала одним из любимых своих собеседников. У него постоянно собирались княгиня Дашкова, Завадовский, Храповицкий, Козодавлев, Янкевич, Дмитриев, Шишков, Оленин, Державин и др. С княгиней Дашковой он разделял труды по изданию «Собеседника любителей российского слова»; один из первых восхищался стихами Державина и содействовал его известности. Замеченный им на акте Московского университета Е. И. Костров трудился над переводом «Илиады», живя в доме Шувалова. Ему много обязаны Фонвизин, Богданович, Херасков. В 1784 г. он выдвинул известного крестьянина-самоучку Свешникова. Сам Шувалов писал немного: ему принадлежат лишь несколько переводов и стихотворений или без подписи, или под чужим именем.

Вместо пролога

ДОРОГА К ТРОНУ

Ужин у регента

ак вот, я и говорю...

Жирный кусок буженины, поддетый вилкой, перекочевал с блюда на тарелку фельдмаршала и тут же оказался меж его хотя и с щербинками, но ещё, можно сказать, крепких зубов.

— Так вот, ваша светлость, — разжёвывая свинину, азартно продолжал Миних, — представьте себе: Гданск, сия неприступная крепость, за стенами которой укрылся подлый король Станислав Лещинский[1]... Уже и осень промозглая с её проливными дождями минула. С Балтийского моря ударили снежные заряды пополам с солёною водой, а цитадель — стоит. Надежда матушки императрицы Анны Иоанновны — Царство ей Небесное — наша долготерпивица армия расстроена и холодом и гладом. Сколько ж топтаться ей, разутой, раздетой, вымученной вконец, у стен непокорной цитадели, куда её привёл Ласси да и, считай, бросил на произвол судьбы! И вот в ту же безвыходную пору славная наша императрица высочайшим указом своим направляет меня на сей безнадёжный военный театр, без сомнения полагая, что только я, Иоганн Бурхард Христофор Миних, вырву из рук судьбы долгожданную победу и славу.

Осанистое лицо фельдмаршала, разгорячённое венгерским, и впрямь походило на огненный лик Марса — так оно было грозно и одновременно прекрасно. Но Бирон, только мельком взглянув на воинственный лик сотрапезника, по своей привычке отвёл глаза в сторону.

«Неисправимый хвастун и наглец! — с отвращением произнёс про себя регент. — Знает ведь, что ежели б не я, не оказался бы сей полководец в который раз удачливым баловнем судьбы. Да, к умелому и отличному генералу Петру Ласси фортуна в тот тысяча семьсот тридцать четвёртый год повернулась, можно сказать, задницею. И стало ясно как день: никто гданский орешек не разгрызёт, будь военачальник и семи пядей во лбу. А тут, при дворе, этот интриган, того и гляди, всецело влезет в доверие Анны и даже мне, всесильному, подставит ногу. Вот тогда-то не она, не светлой памяти императрица, а я, герцог Бирон, настоял направить тебя под Гданск, чтобы ты, негодник, свернул там себе шею. Только, видать, я ошибся: не считая трупов и крови, ты взял-таки сию цитадель... Однако к чему бы тебе нынче вспоминать за столом то, что произошло уже более пяти лет назад? Неужто в знак того, что, как в ту пору, так и теперь, ты почуял верх надо мною, почитай, первым лицом в государстве Российском?»

Меж тем фельдмаршал ни словом, даже ни полусловом не подтвердил подозрение герцога. Поглощая невероятное, как всегда, количество еды и питья, он продолжал и продолжал вспоминать свои ратные подвиги, не вкладывая в свой рассказ, казалось, никакого потаённого смысла.

— Так вот... — Вилка вновь ловко поддела подрумяненный свиной бок, и нож в мгновение ока откромсал от него нежный, исходящий аппетитным соком ломоть. — Прибыл я, значится, к Гданску. Армия — одна рвань. Насчитал двенадцать тысяч поникших духом солдат, четыре пушки и две гаубицы. Со стен крепости — я это видел в подзорную трубу — ляхи издеваются над нами: на-кась, мол, выкуси... Но я приказал: штурм!

Никто из сидевших за ужином у Бирона, если бы и захотел, не смог бы остановить Миниха. А что, разве не они, гости регента, сами вызвали его, полководца, на давние воспомимания? Да и кто иной, если не он, Миних, может считаться истинным носителем ратной русской славы, первейшим и самым храбрым военачальником? Да вот хотя бы самая яркая его звезда, восшедшая на небосклоне всего год спустя после Гданска, — Очаков!

Сколько веков длилось сие противостояние — крымских ханов и русских богатырей! Пётр Великий потерпел поражение и чуть самолично не сложил голову в причерноморском походе. Он же, Миних, проник в Крым и взял гордость крымских татар — ключ-крепость Очаков.

Да вот же, если не хозяин славного гостеприимного дома, то родной брат его, Карл Бирон, участвовал в том геройском походе и подтвердил бы каждое выражение фельдмаршала, коли бы теперь находился не далеко отсюда, в Москве, а сидел бы рядом со всеми в покоях герцога в Летнем императорском дворце.

«Брат мой был в том походе, то — правда, — мысленно отметил про себя герцог. — И свидетельствовал предо мною не раз, что не даровитость и мужество Миниха, а случай не дал потерять всю армию в крымских степях, а затем в гнилом Сиваше. Задыхаясь в сыпучей пыли, падали люди и скотина — воды, хоть каплю воды! Гибель грозила неминуемая и при штурме Очакова, ежели бы не взрыв пороховых магазинов в самой крепости, истребивший разом более шести тысяч его защитников. А он и это — себе в заслугу... Но к чему так распетушился, сидючи за столом и геройски расправляясь со снедью? К чему вся эта воинственность и абрис Марса на испитом и блудливом лице старого сатира? Не замышляет ли чего супротив меня? А ведь не так давно не кто иной, как фельдмаршал граф Миних, твёрже других заявил: передать регентство герцогу Бирону».

Всего какой-нибудь месяц назад Петербург охватила тревога: отходит всероссийская матушка императрица Анна Иоанновна.

Была она тучной, словно вся заплыла жиром, но вряд ли кто мог предположить, что в её-то годы — сорок семь лишь прожила на свете — к ней подберётся смерть. Но, видать, караулила её давно костлявая, ждала, ждала момента, чтобы к ней, неминучей, государыня сама пришла. А накануне того дня — семнадцатого октября 1740 года, — когда всё и свершилось по воле Господа, смерть сама за нею явилась в царский дворец.

Болезнь поначалу заявила о себе неожиданною дурнотою, резью в почках, а затем уже и страшными припадками. Однажды во время охоты государыня упала в беспамятстве с лошади, и доктора, пользовавшие её в последние годы, согласно заявили: сдвинулись камни и теперь жди со дня на день мучительного конца.

Императрица слегла. Боли переносила попервости с терпением, если не сказать с мужеством. Однако вскоре случилось происшествие, которое повергло её в ужас, — в залах дворца однажды ночью появилось привидение, точь-в-точь похожее на неё самою.

Собственно говоря, дежурный офицер гвардии, совершая привычный осмотр караулов, вдруг заметил в тронной зале женскую фигуру в белом.

«Никак, поднялась с постели государыня, — отметил про себя начальник стражи и тут же не на шутку перепугался: — Однако почему императрица оказалась здесь, вдалеке от своей опочивальни, и почему она так странно себя ведёт, словно ощупью пробираясь в потёмках? К тому же ей в последние дни так недужно, что она без помощи не может даже сесть в своей постели. Надо не мешкая доложить герцогу».

Бирон, поднятый с кровати, проследовал за начальником караула в тронный зал и обмер: вдали от них, не приближаясь ни на шаг, как ни в чём не бывало медленно шествовала императрица.

— Не может быть, — высказал вслух своё сомнение Бирон. — Я только что, проходя мимо спальни Анхен, заглянул в неё: она, матушка, спала крепким сном.

Он снова бросился на половину государыни и тотчас её разбудил:

— Анхен, Анхен, прости, милая, ради Бога, но скажи: ты не вставала сейчас?

Коротко говоря, герцог позвал слуг и повелел провести Анну Иоанновну туда, где ещё продолжало бродить привидение, несмотря на переполох, поднятый во дворце.

Лишь когда зажгли свечи, двойник исчез. Но Анна Иоанновна успела явственно разглядеть фигуру, которую вместе с нею увидели все.

— Это моя смерть! — произнесла государыня своим низким голосом. — Вишь, в каком она, костлявая, нетерпении, что сама пришла за мною.

С этой самой ночи ни у кого уже не оставалось сомнения: конца жди со дня на день.

Но при августейших дворах каждый неминучий конец одного царствования одновременно означает и начало нового. Только всегда новое начало свершается не так просто, по какому-то единому закону, как, скажем, сама кончина предшествующей царской особы.

Вспомним Смутное время, когда российский трон, из века в век занимаемый законными наследниками, переходивший от отца к старшему сыну, вдруг оказался местом настоящей междоусобной войны. Со смертью Иоанна Четвёртого Грозного, а затем и с кончиною его сына Фёдора Иоанновича прервался целый династический род Рюриковичей и во главе государства Российского оказались люди случайные, а то и попросту самозванцы.

Что-то похожее на смуту постигло российское отечество и после кончины Петра Великого. Он не оставил завещания о престолонаследии, да и, собственно говоря, некому его было оставлять. Единственный прямой наследник по мужской линии, его внук Пётр Алексеевич, пребывал ещё в десятилетнем возрасте. Потому царствующею императрицею стала жена почившего императора — Екатерина Первая Алексевна, ещё в недавнем прошлом, как говорится, особа без роду и племени, то ли чухонка или литовка, а то и полушведка, пленённая в шведском обозе Марта Скавронская[2].

Посаженная на трон сторонниками Меншикова, она процарствовала всего два года, после чего её сменил уже несколько подросший Пётр Второй Алексеевич. Отрок прожил пятнадцать лет, так и не став настоящим мужем, способным отличить охоту, пиры и прочие молодеческие забавы, которым предавался самозабвенно, от того, что называется государственным управлением. Тогда-то, после смерти сего мальчика, и появилась в качестве всероссийской императрицы Анна Иоанновна, вошедшая в историю под именем Анны Кровавой.

С неё началась уже другая, не петровская линия. Дочь сводного брата Петра — Ивана, она когда-то была отдана замуж за герцога Курляндского Фридриха Вильгельма и стала жить, строго говоря, за пределами России в чужом и неуютном для неё городе Митаве[3].

Вскоре муж умер, оставив жену в бедности и неопределённости. Единственным светом в оконце для ещё не старой вдовы оказался некто Эрнст Иоганн Бирон — не шляхтич и не курляндец, человек, как говорили о нём, без кафтана и чина, но быстро завоевавший симпатии скучающей герцогини.

Когда-то дед новоявленного фаворита Бирен, немец по происхождению, служил при курляндском дворе простым конюхом. Тогдашний герцог Иаков подарил ему небольшую мызу, доходы с которой позволили вырастить двоих сыновей. Оба они пошли по военной стезе, как, впрочем, и многие их потомки.

Наособицу от них оказался Эрнст Иоганн. Военную службу он бросил и всю природную изворотливость и авантюрный склад характера посвятил тому, чтобы приблизиться к августейшему двору. Даже фамилию свою изменил на французский манер — Бирон. В Петербурге, где решил домогаться должности камер-юнкера, он потерпел провал, зато «зацепился» за двор в Митаве.

Помог случай: понравился обер-гофмейстеру двора герцогини Курляндской, и она сама положила глаз на юношу красивой наружности. Вскоре он стал её фаворитом — любимцем и любовником, хотя был уже женат, и сместил, ловко подсидев, своего благодетеля обер-гофмаршала.

Тем временем круто изменилась судьба и самой вдовствующей митавской отшельницы, — она оказалась избранной на российский трон.

Верховники, как называлась группа самых влиятельных лиц в России, выбирая Анну Иоанновну в качестве императрицы, рассчитывали на то, что она, не замешанная в местных распрях, станет ручною царицею, всецело им послушной. Для неё они выработали «кондиции» — своеобразные условия, согласно которым и хотели ограничить её власть. И одним из первых условий было — не брать с собою в Петербург проходимца и нечестного человека Бирона.

В столицу России Анна Иоанновна и приехала налегке, вроде бы одна как перст. Да только всё в её поведении оказалось обманом с самого первого её шага. «Кондиции» она тут же разорвала, а из-за её спины пред глазами верховников тотчас вырос её фаворит, всем ненавистный Бирон.

Десять лет царствования племянницы Великого Петра стали наказанием для России. «Бироновщина» — вот такое название русские люди дали этому времени. Пытки и казни, непосильные налоги и поборы, а главное, неограниченное мздоимство и форменное разорение страны немцем Бироном — вот чем было отмечено сие десятилетие.

Безродный чужеземец, не имевший даже дворянского звания, митавский фаворит вскоре стал графом и обер-камергером русского двора и был избран герцогом Курляндским.

Многие из тех, кто своею верховною властью усадил на трон «царицу престрашного зраку», оказались в опале и ссылке. И страшная судьба стала ожидать единственную прямую наследницу Петра Великого — его родную дочь, цесаревну Елизавету, положение которой ухудшалось с каждым днём.

Не скрывала своей радости императрица: корню Петра не дать живых побегов, поникнет он и более не воскреснет!

Она позаботилась о том, чтобы их, Иоанново, племя пошло в рост, стало началом новой могущественной династии. Для осуществления этой цели Анна Иоанновна выдала замуж родную племянницу, дочь сестры своей Екатерины и герцога Мекленбургского Карла Леопольда, за первого попавшегося жениха — принца Антона Ульриха Брауншвейгского.

— Их первенец моею монаршею волей будет наречен моим восприемником — императором всероссийским, — заявила государыня приближённым.

И когда у молодой четы наконец родился мальчик, нареченный Иоанном, он тут же императорским указом был объявлен наследником престола...

И вот настали последние дни царствования бывшей Курляндской герцогини на русском престоле. Имя следующего императора было уже известно. Но императору было от роду всего-навсего восемь недель. Кто же станет правителем при нём, говоря официальным языком — регентом Российской империи до совершеннолетия его императорского величества?

Двор, со дня на день ожидавший кончины императрицы, пришёл в движение: кого она назначит сама?

Первой мыслью у многих было самое простое и естественное решение: без всякого сомнения, эта высокая должность должна быть предназначена кому-то из родителей.

Однако не о том думали самые посвящённые, и в первую очередь Бирон.

Поначалу пустили слушок: и мать и отец, дескать, не могут быть назначены на регентский пост, поелику в России без году неделя и русских обычаев и русских дел нисколько не ведают. Она — герцогиня Мекленбургская, а принц Антон Брауншвейгский ни с одной стороны не имеет и капли русской крови, к тому же он глуп от рождения. Ну-ка при таких регентах хлынут в Россию их родичи и тогда растащат, разграбят державу, попадёт она совсем в управление иноземных государств. Нужен при троне свой, обладающий большим знанием и опытом государственного управления муж, ко всему прочему долго находившийся в самом близком единении с самой императрицей.

Кто таков — вслух поначалу не говорилось. Зато каждый понимал, кому отныне выпадет высочайшее правление.

А он, сей муж, и так, ещё при живой, ещё не отошедшей к праотцам императрице, уже показывал свою власть и силу.

Близились последние земные часы императрицы Анны, и её племянница Анна Леопольдовна с мужем не могли не быть теперь с умирающей рядом. Но у дверей им преградил путь Бирон:

— Сюда нельзя. Положение её величества не даёт мне права впускать к ней посторонних.

— Как? Это я не могу пройти к родной своей тете, это я — посторонняя? — Заплаканное лицо Анны Леопольдовны искривилось гримасой боли и гнева.

— Я вам ясно сказал, мадам, — не сдался Бирон. — Никто не должен омрачать последние минуты её величества. Сейчас с нею лишь его величество наследник престола.

— Так это же наш сын! — вырывается у принцессы. — О Боже, есть ли в вас, герцог, что-нибудь человеческое?..

Глаза Бирона сужаются в щёлку, словно он прицеливается из пистолета.

— Может быть, мне кликнуть стражу? — жёстко произносит он, одновременно замечая, как холодеют, деревенеют лица не только у брауншвейгской четы, но и у самых высших сановников государства, что также стоят рядом у дверей умирающей императрицы.

К её величеству уже входили канцлер Остерман, фельдмаршал граф Миних, другие высокие государственные мужи.

— Что у тебя в руках, какая бумага? — остановила императрица свой тускнеющий взгляд на Остермане.

— Завещание вашего императорского величества.

— После, — выдавила она из себя. — Ты, Андрей Иванович, что то привидение в тронной зале, — не по смерть ли мою пришёл? Вот подпишу — и всё для меня закончится. А я ещё хочу протянуть сколько смогу.

Но далее нельзя терпеть.

— Ваше величество... Анхен, дорогая, — решается Бирон. — То бумага государственной важности. Подпиши. Ради блага отечества огласи своим несчастным подданным свою последнюю волю.

Набухшие веки чуть размежились, и из-под них блеснул знакомый огонь.

— Я догадалась, о чём в той бумаге, — произнесла она, почти не открывая рта. — Но надобно ли тебе это, Эрнст?

Бирон упал на колени у постели и, целуя ноги императрицы, залился слезами.

— Ваше величество, — прозвучал сочный и низкий голос Миниха, — на место регента лучше герцога Бирона никого иного не сыскать.

— И ты, Остерман, с ними в согласии? — произнесла с трудом Анна Иоанновна.

— Совершенно верно, матушка. Иначе бы я собственноручно сей тестамент и не составлял...

— Что ж, подай перо, Эрнст. Мне жаль тебя, герцог. Но коли ты этого хочешь, только меня потом не проклинай...

Невольный озноб прошёл по всему телу Бирона, когда теперь за столом он вспомнил своё прощание с императрицей.

«Неужто Анхен, ещё не погребённая, ещё покоящаяся в той тронной зале, где явилось привидение, посылает мне своё проклятие в лице этой старой лисы — фельдмаршала Миниха? — со страхом подумал он. — Давеча первым подал свой голос за моё регентство, нынче, не дай Бог, что-то против меня затаил. Знаю: зачастил в Зимний дворец к родительнице императора, а та всё жалуется и плачется ему, видя в фельдмаршале своего защитника. Но погодите, дайте мне время, и я обоих — и мать и отца Иоанновых — вышлю из пределов России. Не нужны они мне. Здесь лишь я полновластный правитель. Ас ним, Минихом, я тоже решительно расправлюсь, только похороним Анхен и явится мой брат Карл из Москвы. Но чу! Может, у фельдмаршала уже с принцессою тоже свой сговор? Что стоит ему, головорезу, ночью поднять солдат?..»

Так вдруг больно кольнуло в сердце, что Бирон не вытерпел и прямо за столом спросил, что называется, в лоб:

— Вот вы, граф, так красочно описываете изустно поистине заслуживающие самой высочайшей похвалы былые ваши баталии, что принесли России великую славу... А не припомните ли, не приходилось ли вам предпринимать что-либо очень уж сугубо ответственное, скажем, в тёмные ночные часы?

— В ночные часы? — зачем-то переспросил Миних и на секунду помедлил с ответом. — Ах, ваша светлость, теперь наверняка не припомню. Однако я всегда любые свои действия предпринимал, исходя из обстоятельств. В том числе и в тёмное время суток... Меж тем не наскучил ли я вам своим старческим несдержанием? Не поговорить ли нам о чём-либо ином, скажем, о прекрасных дамах? Признаться, я и в мои шесть десятков к сему предмету привержен не менее, чем к ратному ремеслу.

В Сибири морозы покрепче, ваша светлость!

Проводив домой жену и сына, которые с другими знакомыми присутствовали у герцога на ужине, Миних тотчас направился к своему адъютанту подполковнику Манштейну. Это был его главный, так называемый генеральс-адъютант, проведший с фельдмаршалом не одну кампанию.

— Смею заметить, ваше сиятельство, судя по вашему позднему визиту ко мне, вы решились.

— Да, — коротко отозвался фельдмаршал. — Теперь только остаётся получить её окончательное согласие. Собирайтесь, Манштейн, спешим к ней.

Было три часа ночи. Только что зарождался новый день — воскресенье, девятое ноября 1740 года. Карета с фельдмаршалом и его адъютантом въехала в задние ворота Зимнего дворца. Как было условлено, они оказались незапертыми.

Несколько лестничных маршей, и Миних, пройдя гардеробную, постучал в дверь фрейлины Юлианы Менгден. Та быстро вскочила с постели и, отворив дверь, тут же начала одеваться, хватая невпопад юбки и платья, которые она старалась надеть поверх ночной рубашки.

— Принцесса уже легла, тс-с! — приложила палец к губам её любимица фрейлина. — Но я её тихонечко разбужу, если вы, господа, дадите мне как следует одеться.

— Милочка, не тратьте попусту драгоценное время. К тому же, баронесса, со мной, стариком, нечего церемониться: ваши прелести ничего не потеряют, даже если вы останетесь в том, в чём спали. Наоборот. Или я не прав, Манштейн?

Девушка пунцово покраснела и, прижимая к груди что-то из своей одежды, выпорхнула из спальни.

— Простите, ваше сиятельство, — просунула она голову в проем двери, — но как мне доложить о вас её императорскому высочеству: что за причина столь позднего, если не сказать слишком раннего, вашего появления?

— Причина? — гаркнул фельдмаршал, забыв о конфиденциальности своего визита, и тут же перешёл на шёпот: — Доложите её высочеству о том, что дело идёт о её благополучии. Этого, надеюсь, будет достаточно, чтобы её высочество всё поняла.

Бесцеремонность, с какою Миних в столь поздний час явился во дворец, имела, можно сказать, свои основания. Герцог Бирон, став регентом, назначил именно его, старого фельдмаршала, своим доверенным лицом для сношений с родителями того, кто значился на престоле, — с принцессою Анной Леопольдовной и её мужем принцем Антоном Ульрихом.

Герцог был уверен в преданности старого воина с той самой минуты, когда у одра умиравшей императрицы Миних твёрдо заявил о своей приверженности именно ему, Бирону.

Имелось и другое объяснение сего высокого назначения. Как цинично объяснил герцог себе и самым приближённым к нему, сей военачальник слишком стар, чтобы он мог вступить в некие предосудительные отношения с молодой и, он знал, падкой на амурные приключения принцессой. Когда-то он сам чуть ли не склонил юную Анну Мекленбургскую к тому, чтобы она уступила его желаниям. Но вскоре отошёл в сторону, узнав, что та, уже помолвленная с будущим своим мужем, отдалась соблазнительному польско-саксонскому посланнику.

Меж тем, узнай Миних о слишком оскорбительном суждении герцога о его мужских достоинствах, он мог бы смертельно оскорбиться. В свои шестьдесят он не только не выглядел старой развалиной, но, напротив, был ещё пылок, как юноша, и даже слишком чувствителен к прелестям молоденьких женщин. Черты его лица всё ещё оставались красивы, он имел высокий рост, был по-прежнему строен, а в движениях его был чуть ли не избыток ловкости и любезности. Более того, в танцах, к примеру, он мог заткнуть за пояс самых восхитительных молоденьких кавалеров.

С Анной Леопольдовной и её любимой фрейлиной Юлианой Менгден фельдмаршал и впрямь быстро установил, что называется, самые близкие и доверительные отношения. Но не в том смысле, как мог бы подумать циник Бирон. Врождённая любезность, весёлый нрав, помноженные на безусловный и немалый опыт старого дамского угодника, сделали так, что принцесса и её умная подруга полностью доверились ему не как лицу, приставленному к ним Бироном, но, напротив, как их подлинному другу и возможному защитнику.

Бесцеремонность, с какою Бирон позволил себе третировать брауншвейгское семейство в последние дни пред кончиною императрицы, намного усилилась теперь, когда он стал по своей сути безграничным правителем государства. Как и тогда, у дверей опочивальни её величества, герцог всем своим поведением самодовольно и грубо стал указывать родителям малолетнего императора на то, что они здесь, в России, лишние и он в любой момент может прекратить их пребывание в Петербурге. При этом использовались самые невероятные предлоги, включая наушничество, сплетни и даже беспардонные выдумки.

Так, спустя всего каких-нибудь пять дней со дня кончины Анны Иоанновны, только что испечённый регент отправился лично к принцу Антону Ульриху и заявил:

— Вы, принц, как мне стало известно, дозволили неким сомнительным лицам в вашем присутствии осуждать распоряжения покойной государыни и доказывать, что с меня следует снять носимый мною сан регента и передать его вам. Вы не остановили сих дерзких речей и не выразили к ним вашего неодобрения. Знайте и вы, что я вам вынужден сказать: вы хотя и родитель нашего императора, но вы всё-таки его подданный и обязаны ему служить с верностью и повиновением, наравне с прочими его подданными. Очень сожалею, что в качестве регента, которому вверено спокойствие империи, я нахожусь в необходимости напомнить об этом вашему высочеству.

Неожиданное появление регента и дерзкий тон, с каким он обратился к принцу, поставили того в тупик. Антон Ульрих, сконфузившись и побледнев, начал извиняться.

— Ваша светлость, то была не более как болтовня молодёжи, она, смею вас уверить, не имела и не могла иметь никакого важного значения, — произнёс принц. — Впрочем, извините меня: на будущее время я не дозволю никому доводить меня до выслушивания от вас подобных упрёков.

От принца регент отправился к Анне Леопольдовне и передал ей то же, что высказал её мужу.

— Я ничего не знаю, — ответила принцесса. — Ничего не слыхала, о чём вы говорите. Но, во всяком случае, не одобряю и нс оправдываю речей, порочащих ваше достоинство.

Герцог, казалось, не слушал никаких уверений и продолжал сыпать упрёками, пока принцессе не стало дурно, и он вынужден был удалиться.

На другой день Антон Ульрих был неожиданно приглашён на специально созванное собрание самых знатных сановников — сенаторов и генералов, где регент вновь учинил ему форменный допрос.

Принц был не робок, что показал не в одном сражении в войсках того же Миниха. Но перед взорами десятков глаз он смутился, и на его глазах заблестели слёзы. Рука его задрожала и машинально легла на эфес шпаги, что не мог не заметить регент.

— Ах так! — вскричал он. — Что ж, ваше императорское высочество, я готов и таким путём объясниться с вами.

Тут выступил вперёд генерал Ушаков, зловещий начальник Тайной канцелярии, и принц невольно стал ещё бледнее, на лбу его высыпали бисеринки холодной испарины. Но хотя тон главного инквизитора государства оказался мягким, принц, к своему ужасу, не мог не усмотреть угрозы.

— Принц Брауншвейгский! Всё справедливо уважают в вас родителя нашего императора, но ваши поступки могут принудить нас всех обращаться с вами как со всяким иным подданным его величества.

Слова были знакомы. Именно так с ним говорил и сам регент. Но далее послышалось то, что говорят обычно там, в застенках, перед тем как поднять на дыбу:

— Вы ещё молоды, принц, вам только двадцать шестой год от роду. Вы неопытны и можете легко впасть в ошибку. Но ежели вы были бы в более пожилых летах и оказались способны предпринять и привести в исполнение намерение, которое вызвало бы смятение и повергло в опасность мир, то я объявляю вам, что, при всём моём глубоком сожалении, я обратил бы против вас, как виновного в измене вашему сыну и государю, преследование со всей строгостью, как против всякого другого подданного его величества.

На следующее после допроса утро специально посланный регентом человек сделал принцу совет: подать в отставку от должности генерал-поручика и от чина подполковника гвардии, и сие будет служить залогом, что принц не станет предпринимать ничего, что может произвести волнение в государстве.

Антон Ульрих безропотно согласился. Ему тут же подали заранее изготовленную просьбу о сложении должностей. Он подписал вручённую ему бумагу, что означало, кроме отставки, ещё и домашний арест.

Итак, тучи над брауншвейгским семейством сгустились. Фельдмаршал Миних понял, что после расправы с отцом и матерью императора Бирон примется за него. Кто же потерпит рядом с собою овеянного боевою славою, по всему своему поведению независимого фельдмаршала, к тому же человека, коему — так уж случилось — сам нынешний правитель России обязан собственным возвышением?

Выходило: рвать путы, связавшие уже Анну Леопольдовну и её мужа по рукам и ногам, следовало немедленно и самым решительным образом. Так Миних освободит их и обезопасит самого себя. А в случае полной удачи, в коей фельдмаршал ни капельки не сомневался, он сам обретёт положение, не в меньшей степени высокое и более могущественное, чем теперь у того же регента.

Он, бравый и отчаянно смелый воин, сможет всё. Остановка лишь за малым — согласием на его отчаянный поступок самой Анны Леопольдовны.

Не далее чем два дня назад, явившись к принцессе, Миних нашёл её в чрезвычайно грустном настроении.

— Что с вами, ваше императорское высочество? — участливо осведомился он, галантно целуя её руку, а сам счастливо подумал: «Вот он, так долго ожидаемый мною момент, когда можно объясниться начистоту!»

— Что, спрашиваете, со мною? — произнесла принцесса и не скрыла внезапно навернувшихся слёз. — Ах, мой милый граф, я не в силах более сносить беспрестанных огорчений от герцога! Мне остаётся одно — уехать с мужем и сыном за границу. Пока герцог будет регентом, ясных дней нам в России не видать.

Миних ответил:

— Ваше императорское высочество, и мне тоже кажется, что вам мало чего доброго и хорошего следует ожидать от этого человека. Однако вы не падайте духом, положитесь на меня. Я готов защищать вас решительно и до самого конца.

— Ах, фельдмаршал, я знаю, что вы можете употребить всё ваше влияние на регента. Я лишь прошу только, чтобы мне позволили взять с собою сына. Это избавит от опасностей, которые можно ожидать от того, кто показал себя опаснейшим, не побоюсь сказать, смертельным врагом его родителей. Я знаю, какая судьба иногда постигает государей в России!

Миних пытливо вгляделся в лицо принцессы:

— Вы никому ничего подобного не говорили, ваше высочество?

— Господь с вами, граф, конечно — ни единой душе! Да как это можно, когда повсюду — регентовы доносчики, которым он щедро платит, чтобы любыми средствами сжить нас со свету.

— Бирон не вас одних вооружил против себя. Вся Россия страшится того, что за семнадцать лет своего регентства, которые у него впереди, он сумеет признать настоящего императора неспособным к управлению и устранить его от престола. В этом ваши опасения имеют под собою, увы, известную почву. Но если бы и до того не дошло, то, распоряжаясь целых семнадцать лет кряду во время своего регентства государственною казною, он успеет разорить всю Россию, переводя её деньги на свои курляндские счета. Лично я наружно длительное время находился с герцогом как бы в дружеских отношениях и даже обязан ему за многое признательностью. Но благо государево для меня выше всех иных расчётов и соображений. Я заглушу в себе все былые дружеские чувства к герцогу и разделаюсь с ним во имя вашего избавления и во имя блага всей нашей державы!

Да, говоря о своих дружеских чувствах к герцогу, фельдмаршал был правдив. Только — не до конца. Ибо, произнося слова о благе отечества, он в первую очередь имел в виду своё собственное неудовлетворённое честолюбие.

Честно говоря, тогда, у постели умирающей императрицы, Миних подал свой голос в пользу Бирона, всецело рассчитывая на то, что и ему многое перепадёт от нового правителя. Более того, в нём вдруг вспыхнула надежда, что Бирон как бы удовлетворится титулом регента, а он, Миних, будет ведать всеми государственными делами. Причём в звании генералиссимуса всех сухопутных и морских сил!

Регент, увы, не исполнил желаний своего сподвижника. Впрочем, и ранее, ещё при живой Анне Иоанновне, Бирон, имея в своих руках всю власть, не очень-то ему благодетельствовал. Так, только что вступив с войском в Молдавию, фельдмаршал высказал пожелание, чтобы его сделали Молдавским господарем. А вернувшись на Украину, загорелся желанием носить титул герцога Украинского и подал об этом прошение через Бирона.

Императрица сказала тогда:

— Миних ещё очень скромен. Я полагала, что он попросит титул великого князя Московского.

Честолюбие постоянно возбуждало импульсивную и неуёмную натуру Миниха. Теперь же он понял: зачем идти в одной упряжке с герцогом, когда самому можно стать коренником.

— Ах, как вы, фельдмаршал, великодушны, когда ставите интересы других выше благ личных! — сказала Анна Леопольдовна. — Право, я восхищена вашею отвагою и, главное, вашими самоотверженностью и бескорыстием. Но что же нам делать, как поступить?

— Перво-наперво не показывать регенту, что вы его боитесь. Позволю, ваше высочество, указать вам, что вы сами виноваты, позволяя регенту поступать с вами и принцем так, как поступает он. Припомните: в уставе о регентстве сказано, чтобы регент оказывал достойное и должное почтение императорской фамилии и имел попечение о родителях императора согласно их званию.

— Как бы не так! — возразила принцесса. — Стоило моему мужу хотя бы малейшим образом возразить регенту, как он тотчас лишился всех своих воинских званий.

— Между принцем и вами — большая разница, — не согласился Миних. — Что герцог решится позволить по отношению к принцу, того он никак не посмеет сделать в отношении вас как по вашим личным правам, так и — смею думать — из уважения к вам как к женщине.

— О, герцог не так любезен с женщинами, как вы, ваше сиятельство. — Впервые за время разговора принцесса позволила себе улыбнуться.

Фельдмаршал выпятил грудь и приставил каблук к каблуку, так что звякнули шпоры.

— В отношении прекрасного пола — вы правы — я всегда был и до конца останусь рыцарем. Посему вам, ваше высочество, стоит только пожелать — и моя жизнь и моя шпага окажутся целиком в вашем распоряжении.

— Но что вы сможете сделать, даже вручив мне свою драгоценную жизнь и поставив на службу мне ваше боевое оружие?

— Арестовать герцога, — твёрдо ответил новоявленный рыцарь своей прекрасной даме.

— Вы шутите, право, мой верный друг, — возразила принцесса. — Как сие вообще возможно?

— Вам стоит лишь приказать, и всё совершится в самом наилучшем виде, — подтвердил свою решимость Миних.

Теперь настала очередь принцессы вглядеться в лицо стоящего перед нею воина.

Не шутит ли он? Не насмехается ли над нею, слабой и незащищённой женщиной? Но нет, вся его статная фигура, волевое лицо и твёрдая, убеждённая речь говорили: фельдмаршал уже всё для себя решил, и, вероятно, имеет чётко продуманный план, и лишь требует от неё такого же твёрдого согласия. Как же ей поступить, на что решиться?

— Право, вы застали меня врасплох, — начала она. — Но ваши слова вдруг убедили меня в том, что иного пути нет, чтобы убрать препятствие... Что ж, я готова... Хотя нет, дайте мне ещё время подумать хотя бы до следующего вечера... до следующего дня... И тогда приходите в любое удобное для вас время...

Принцесса спала крепко, но от прикосновения к ней руки Юлианы вздрогнула и открыла глаза.

— Что, пришёл он, фельдмаршал? — догадалась она, и всё существо её обдало жаром, затем бросило в озноб.

Спящий рядом Антон Ульрих тоже проснулся, но жена сказала ему:

— Всё в порядке. Тебе не надо вставать. Я просто вызвала Юлиану, чтобы она дала мне порошок от головы. Сейчас приму его и снова лягу.

Как до этого и фрейлина Менгден, принцесса выбежала к Миниху, успев лишь застегнуть пуговицы ночной кофточки и повязав голову шёлковой накидкой.

Фельдмаршал стоял перед нею в парадном мундире, с голубою Андреевскою лентою через плечо.

— Нельзя медлить далее, — произнёс он. — И я, согласно данному вами разрешению, явился к вашему высочеству, чтобы, получив немедленно ваше указание, арестовать регента.

Вновь жар бросился к голове, и принцесса машинально прикрыла руками свои глаза, чтобы не выдать испуга.

— Неужели вы решились, фельдмаршал? Но вы подумали хорошенько о том, что в случае провала вам грозит смерть?

— Ради вашего императорского высочества я готов на самое худшее, — свёл каблуки вместе храбрый воин. — Но я вижу впереди полный успех. Именно сегодня. Сегодня в Летнем дворце регента охрана из моих преображенцев. Завтра они будут сменены верными брату регента — Густаву Бирону — измайловцами. Значит, всё идёт, как я и рассчитал. Прошу ваше высочество не медлить, а одеться и спуститься в помещение дворцовой гауптвахты. Там мой адъютант и офицеры-преображенцы ждут вашего появления.

В руках Юлианы дрожал канделябр, и свет его освещал путь. Миних шёл впереди, за ним — принцесса.

Все встали, когда увидели перед собою её императорское высочество. Она вновь прикрыла ладонью глаза, словно защищаясь от ярко горевших свечей, но на самом деле для того, чтобы набраться духу. Наконец она вскинула голову и произнесла:

— Не буду скрывать от вас, господа офицеры, в какой опасности находится трон Российской империи. И какая опасность угрожает мне, матери вашего государя. Здесь, перед вами, фельдмаршал Миних. Ему я высочайше поручила защитить меня и российский трон от регента, который незаконно узурпировал власть и чинит всяческие притеснения мне, матери вашего императора, и всему императорскому семейству. Повинуйтесь своему фельдмаршалу, господа офицеры, и выполните то, что он вам прикажет. Помните, что его приказ будет и моим повелением, а значит, и волей Божией.

Она вновь раскраснелась, и слёзы показались на глазах.

— Защитим и сохраним престол российский! — дружно отозвались преображенцы. — Виват, законная матушка нашего любезного императора!

Принцесса, преодолевая свою врождённую робость и смущение от того, что она не совсем как следует одета и что десятки пар глаз смотрят на неё просто как на женщину, к чему она никак не могла привыкнуть, быстро застегнула разошедшуюся на груди кофточку и протянула руку молодому, близко стоящему к ней подпоручику. Офицер схватил её руку и поднёс к своим губам. И она не смогла остановить вдруг возникшего в ней порыва и, обняв преображенца, коснулась губами его лба.

Миних встал перед принцессою на колени.

— Нас ожидает победа или смерть! — патетически воскликнул он, зная, что он прежде всего обращает свои слова к своим подчинённым, которых он невольно вовлёк в заговор и теперь обязан вселить в них неколебимую решимость. — Да, господа, победа или смерть. Но мы все, как один, если случится, не пожалеем своих жизней, в чём клянёмся тебе, матушка нашего императора! Знайте же, ваше высочество, для нас, солдат, превыше всего судьба России, а значит, и судьба трона.

Офицеры, сопровождаемые Минихом и Манштейном, быстро, как тени, скользнули в длинном коридоре и спустились в караульную.

— Зарядить ружья! — приказал Миних.

Сорок человек нижних чинов при своих офицерах и под водительством Миниха и Манштейна спешно отправились к Летнему дворцу.

Было морозно, путь лежал через сугробы. Фельдмаршал шагал впереди, подбадривая идущих за ним солёной и крепкой солдатской шуткой.

— Сейчас вытряхнем сюда на мороз нашего неприятеля, ни дна ему, мерзавцу, ни покрышки!

Только у самого дворца он остановился и поднял вверх руку, чтобы прекратили марш идущие следом.

— Подполковник Манштейн, пройдите вперёд и прикажите караульным моим именем и именем принцессы повиноваться отныне только вашим приказаниям. Чтоб никто и пальцем не шевельнул в защиту негодяя регента!

Часовые, стоявшие у входа, без промедления повиновались Манштейну, и он, отобрав два десятка самых крепких ребят-преображенцев, двинулся по коридору дворца к покоям герцога. На пути не было ни души. Только у самых комнат Бирона встретились двое или трое знакомых слуг, которые подобострастно склонились перед гвардейским офицером, полагая, что случилось что-то важное, о чём ему, главному адъютанту самого Миниха, надобно срочно доложить правителю России.

Своих солдат Манштейн успел уже расставить в караул в самых опасных местах, а сам, сопровождаемый несколькими гвардейцами, подошёл к дверям апартаментов Бирона.

За какой дверью нынче изволил спать герцог? Две или три комнаты оказались необитаемы, третья — на запоре.

Ломать дверь? Но нет, этого не пришлось делать. Служители забыли задвинуть верхнюю и нижнюю задвижки, и створки дверей распахнулись, едва на них нажали рукой.

Вошедшие оказались в большой комнате, посередине которой стояла двухспальная кровать. На ней лежали герцог и его жена. Они так крепко спали, что не услышали, как к ним вошли.

Манштейн отдёрнул полог постели и произнёс:

— Прошу меня простить, но у меня важное дело до регента.

Супруги сразу пробудились, и герцог, увидев перед собою главного адъютанта Миниха, моментально сообразил, что подступила опасность. Он выскочил из-под одеяла и скользнул вниз, намереваясь спрятаться под кровать. Но Манштейн, подбежав к нему, охватил герцога обеими руками. Однако Бирон выскользнул и стал что есть мочи кричать, призывая на помощь стражу.

И впрямь появились гренадеры. Но это были те, кого Манштейн оставил предусмотрительно за дверями, когда сам вошёл разбудить герцога.

Гренадеры-богатыри несколько раз ударили ненавистного временщика прикладами ружей, воткнули ему в рот платок, а руки и ноги связали шарфами.

Перед дворцом стояла карета, из которой вышел фельдмаршал.

— Ну, здравствуй, Бирон, — приветствовал Миних герцога, которого, как какой-нибудь куль, несли солдаты. — Небось холодно вот так, не одевшись-то, на морозце. Ну да что уж там! Привыкай, ваша светлость: отныне жить тебе не ближе, не далее, как в самой Сибири.

Дом цесаревны Елизаветы, что на Смольной, рядом с казармами гвардейцев-преображенцев, чуть ли не облеплен солдатами.

Цесаревна подошла к окну и тут же отпрянула в глубину светёлки.

— Господи, чегой-то они ко мне пожаловали? Слышь, Мавра Егоровна, выйди-ка с чёрного крыльца да разузнай, с чего подняли такой галдёж?

Шувалова, то ли старшая фрейлина, то ли домоуправительница, но прежде всего сердечная подружка ещё с самых молодых годков, вернулась — лунообразное лицо чуть не лопнет от радости.

— Тебя, милая, требуют. Чтобы, значится, ты собственною своею персоною вышла на красное крыльцо или, куда ни шло, показалась в оконце.

— Я — и собственною персоной? Господи, спаси и помилуй, да с чего это им приспичило, нешто я и так на неделе по два, а то и по три раза сама по себе не являюсь в ихние казармы? Третьего дня только мы с тобою, Маврутка, были тама, где я ещё крестной матерью оказалась у гренадера Акинфиева.

— Вот за это тебе и почёт, милая. А ещё за гостинцы солдатским детишкам да за какие ни на есть подарки им самим, воинам...

В комнату не вошёл, а почти влетел Лесток.

— Дары — дарами. Но вас, ваше высочество, гренадеры хотят видеть теперь как дочь Великого Петра! Сам только сейчас слышал на улице их голоса. А ещё говорят такое: как же это произошло, что будто бы говорили им, что идут свергать Бирона, чтобы посадить на престол цесаревну Елизавету, а вышло: немца опять поменяли на немку!

— И вы... и ты слыхал своими ушами? — Неподдельный испуг был на её красивом, с чуть вздёрнутым носиком лице. — Да это же... это им теперь не простят! Ступайте кто-нибудь к ним и велите немедленно разойтись. А цесаревна-де, передайте, уехала во дворец — поздравлять новую правительницу.

— Вы правы, цесаревна: эта хитрая мышка заслужила целый букет поздравлений. Только не от вашего высочества, — не сдержался Лесток. — Второй раз вас несправедливо и коварно обошли. Второй раз у кормила оказалась авантюристка, а не законная наследница престола. Разве я не прав?

Воцарилась внезапная тишина, сквозь которую с улицы стал доноситься глухой шум столпившихся солдат.

Присевшая в дальнем углу на кресле, словно старавшаяся забиться как можно дальше от людских глаз, Елизавета вдруг резко поднялась и выпрямилась во весь свой статный рост.

— Хватит! Замолчите, Лесток! Вам отлично известно, что мне никто не предлагал престол. И никакой Миних не приходил ко мне в середине ночи, чтобы на штыках посадить меня на отчий трон. Да, трон моего отца и трон моей матери, Екатерины Первой. Так что же я должна была сделать, как поступить?

— Да будет, будет тебе, голуба, расходиться, побереги себя, — подошла к ней Мавра Егоровна. — А вы, доктор, ступайте, не бередите старые раны. Да, десять лет назад наша несравненная могла бы предъявить свои права, появись она пред очами верховников. И дрогнула бы совесть если не у всех их, бесстыжих, то, по крайней мере, у многих. И кто ведает, оказалась бы на престоле Анна Иоанновна, Царство ей Небесное. Да голуба наша сказалась больною и не сделала ни шагу из дома... А теперь-то что она могла, когда супротив неё Миних и совершил свой преступный заговор. Так что неча изводить душеньку нашей ненаглядной. Ступайте, ступайте прочь. Не накличьте новой беды — Бирон, вишь, хотя и говорили о нём невесть что, а нашей цесаревне он был первый заступник. Теперь, без него, как бы не обернулось всё худом...

Самым вожделенным желанием Петра Первого и его жены, ставшей императрицей Екатериной Первою, по отношению к своим дочерям было: обеспечить их счастливое замужество.

Анну, старшую, удалось пристроить за принца Голштинского. Елизавете, как на то решился сам царь Пётр, предназначалась участь королевы французской.

Мысль эта зародилась у него в 1717 году, когда он оказался во Франции и увидел малолетнего дофина. Он так восхитился сим бутузом, что поднял его высоко на своих сильных руках, а затем, жарко поцеловав в лоб, посадил к себе на колени. Но свершить тут же сговор не позволили интересы политики. Франция в ту пору искала союза с Англией и опасалась, что родственными связями с Россией причинит неудовольствие английскому королю.

После Ништадтского мира[4], заключённого Россией со Швециею в 1721 году, Пётр снова обратился к мысли сосватать Елизавету за французского короля, но тут узнал, что когда-то очаровавший его карапуз, будущий Людовик Пятнадцатый, уже помолвлен с испанскою принцессой.

В очередной раз соблазн породниться с далёкой и галантной Францией возник у Екатерины Первой и светлейшего князя Меншикова, решившего всё же добиться брака с королём галлов. Начались даже переговоры, в которых русская сторона стала ссылаться на уже бывший исторический прецедент, когда дочь великого русского князя Ярослава Мудрого сочеталась браком с французским королём Генрихом Первым.

Однако расстроить уже состоявшуюся помолвку Людовика с его невестою не удалось. Не удался и тут же возникший проект брачного союза Елизаветы, на худой конец, с герцогом Бурбонским, который предпочёл породниться с дочерью польского короля.

Осенью 1726 года в/Петербург прибыл принц Карл Август, носивший титул епископа Любского, двоюродный брат герцога Голштинского, недавно женившегося на цесаревне Анне Петровне. Императрица Екатерина тут же стала прочить этого высокого гостя в женихи своей второй дочери. И только внезапная смерть принца помешала сладиться этому союзу.

После сего случая ещё двое знатных женихов искали руки дочери Петра — Мориц, принц Саксонский, и Фердинанд, герцог Курляндский, человек, впрочем, довольно пожилой для женитьбы на восемнадцатилетней девице. Елизавета отказала им обоим.

Между тем она не только не была дурнушкой или девушкою так себе, но слыла настоящею красавицею, если не в привычном так называемом классическом стиле, то в весьма и весьма неповторимом русском духе.

Она была хорошо сложена: высокий рост, красивые ноги, белоснежная кожа и ослепительный от природы цвет лица. Это лицо было особенно привлекательно. Её большие, зелёного цвета глаза искрились радостью. У пухлого приятного рта темнели крохотные мушки, делавшие нежную, молочной белизны кожу лица невыразимо прекрасной. Все эти прелести дополняли рыжего оттенка волосы, напоминающие червлёное золото, что особенно ценится, скажем, поклонниками венецианской красоты.

Ко всему прочему, она была необычайно весела, полна жизненных сил, которые, увы, с самого раннего девичества растрачивались ею часто понапрасну.

Царь Пётр обожал свою младшую дочь и хотел, чтобы она с самых юных лет получила от жизни то, что ему в её возрасте не отпустила судьба. Он хотел, чтобы она много читала, знала иностранные языки, умела блестяще танцевать.

Языки она выучила — свободно говорила на французском, хуже — на немецком, в какой-то мере знала по-итальянски и по-английски. И отменно преуспела в танцах — здесь почти до конца жизни ей не было равных. Особенно любила она одеваться в мужские костюмы, которые так шли к её фигуре и лицу. Но не менее прелестно, особенно в молодые годы, она выглядела, к примеру, в одеянии итальянской рыбачки: в бархатном лифе, красной коротенькой юбке, с маленькой шапочкой на голове и парой крыльев за плечами.

В этом костюме она особенно нравилась отцу. И когда ей только что исполнилось пятнадцать лет, он попросил её появиться на бале именно этой итальянской рыбачкой. Она оказалась в центре залы, вызывая восхищение собравшихся, и отец поздравил её с совершеннолетием и тут же, на глазах присутствующих, срезал ножницами декоративные крылья чистого и непорочного ангела. Она превратилась в женщину.

Да, отец хотел видеть её взрослым, свершившимся созданием. Но она и потом долго не могла им стать, даже став женщиной в полном смысле этого слова. С детства она не любила читать и, в отличие от отца, чему-либо серьёзно учиться. Уже став взрослой, книжным знаниям она предпочитала досужие россказни и сплетни всяческих приживалок и кумушек, которыми страсть как любила себя окружать.

Школу, по сути дела, ей с младости заменяла девичья, где она набиралась ума-разума, постигая вместе с простонародными премудростями жизни в то же самое время — и подлинную народную мудрость вместе с поэтическим строем русской души. С простыми деревенскими девушками она водила хороводы и пела их песни, а подчас и сама сочиняла слова к полюбившимся мелодиям.

Простота обращения с людьми, даже самого низкого, как тогда говорилось, подлого происхождения передалась ей, конечно, от её родителей. Таким уж был быт, окружавший семью первого российского императора, где первыми словами, которые она стала произносить, были «тятя», «мамка», «солдат»... И дворец императорский скорее напоминал какую-нибудь избу или казарму, где пахло дёгтем, смазными сапогами, крепким табаком и портянками. Потому, став уже взрослой, она одинаково запросто чувствовала себя в девичьей и казарме, где участвовала в свадебных торжествах, сама убирала к венцу дворовых девушек, крестила солдатских детей.

И при всём при этом — галантный французский разговор с какими-нибудь иностранными послами, когда приглашалась, к примеру, во дворец кузины — императрицы Анны Иоанновны, и искренний восторг от спектаклей итальянской труппы.

Впрочем, с восемнадцати лет Елизавета — круглая сирота. После смерти отца не стало матери, старшей сестры Анны.

Когда вместо неграмотной своей матушки императрицы составляла, а затем подписывала её завещание в пользу внука отца, Петра Второго, не знала ещё, что сиротою станет и для своей страны. Ведь после внезапной кончины того самого Петра Второго возникла забота: кому отдать трон. А она, родная кровинка великого императора, была рядом, на глазах у всех сановитых особ; молва же, ими пущенная, как отрезала: «В блуде зачатая и сама пребывающая в блуде...»

Ладно, пусть родилась, когда родители ещё не были повенчаны. Но к себе в душу не позволит никому, чтобы погаными руками... Кто мил мне, того и люблю!

Ан и этим не защитилась. Гвардейца Алёшку Шубина, что оказался единственным светом в оконце, отняли и сослали на край земли — на Камчатку. Теперь, не таясь ни от кого, держит подле себя тоже отраду единую — бывшего малороссийского казака Розума.

Что ж, негожа вам на троне, отныне царство моё — мой дом. Только бы оставили меня в полном покое...

Кутаясь в белый пуховой платок, прошла по комнате.

«Зябко. И чтой-то зима нонче выдалась ранняя? А дров запасли, как на грех, мало. Лодыри все вкруг меня, нет чтобы умом раскинуть да самим обо всём заранее подумать: чем топить, какую провизию вдоволь на зимнюю пору заложить, чтобы потом не скакать как оглашённым по всем поместьям в поисках нужного провианта. Однако куда и скакать-то? Во всех моих имениях — голь, хоть шаром покати. Едва наскребаю, чтоб только свой двор содержать. Знать, потому и дров нынче завести не сумели в нужной плепорции. Да не старики ещё — перезимуем! Эк, какая беда — первый морозец. Зато лицо будет жарче гореть. А я, признаться, люблю, когда щёки у девок что розаны, да и самой приятственно чувствовать в себе силы неизбывные. Эхма, где наша не пропадала!..»

— Эй, кто там?.. Ты, Маврутка, возвернулась? Вели, милая, заложить возок — к ней отправлюсь. А допрежь к ним, соколикам, выйду. С какой такой стати мне, дочери Петра, от них, солдатушек, хорониться? Я к ним в гости хожу, теперя они — ко мне.

И как была в простеньком домашнем платьице из белой тафты, подбитой чёрным гризетом, да с шерстяным платом на плечах, так и объявилась на крыльце.

И вмиг колкий студёный воздух точно распороло дружным кликом:

— Виват, матушка Елизавета Петровна!

И почувствовала, как запламенели её щёки.

— Спасибо, братцы! Спасибо, что не забываете. А я о вас завсегда помню. — И в руку знакомого, оказавшегося рядом сержанта-гренадера ссыпала несколько золотых. — Вот все, ребята, что оказалось в доме. Разделите промеж себя по-божески, чтоб никого не обидеть, да и выпейте за меня, дочь Петра.

Гул возбуждённых голосов покрыл её слова. А она, вновь зардевшись, неожиданно, о чём ранее никогда даже и не думала, вдруг отметила про себя:

«Сколь их тута, у моих дверей? Десяток, полтора, два? Наверное, никак не более было прошедшею ночью там, в Летнем саду, а как ловко всё там спроворили. Что ж, коли придёт нужда, сие предприятие и мне может сослужить службу...»

Любовь способна на всё

К покойной императрице так не ездила, как зачастила к новой правительнице. И, как самая близкая родня, — с подарками.

И теперь, летом 1741 года, так, вроде бы ни с того ни с сего, поцеловав в щёчку Анну Леопольдовну, надела на её руку золотой браслет:

— Ваше императорское высочество, тебе — от меня. Ото всей души.

— Спасибо. Но к чему такой дорогой презент — не именинница я, чай, и не разродилась ещё очередным дитём... Небось опять в долги влезла, мотовка?

Елизавета смущённо опустила голову:

— Имеется должок. Как вы, ваше высочество, меня и просили, я привезла все свои счета, по которым вы, помнится, соблаговолили всё оплатить. А браслет — это другое. Это — от души. Помните, какой дорогой браслет подарили вы мне на девятнадцатое декабря, в день моего рождения? Да к нему от лица его императорского величества — осыпанную камнями золотую табакерку с гербом.

— Ты тоже, помнится, поднесла мне подарок, которым не перестаю восхищаться. Вон, видишь, на шкафу твоя ваза стоит. Где только ты тогда, когда я родила императора Ивана, сей предмет выглядела?

Полные красивые губы Елизаветы Петровны чуть дрогнули, готовые изобразить ухмылку, но она вовремя сдержала себя.

«Дура! То ж в Гостином дворе сами хозяева лавки выбрали сию вазу, когда узнали от моих посыльных, что я хотела бы иметь богатый подарок, дабы вручить его новорождённому. И ради меня отказались взять деньги. Так что уважение в том даре — не к тебе, двоюродная моя племянница, а ко мне».

А вслух произнесла:

— И правда тебе понравилось? Вот что значит сделать подарок по-родственному, от чистого сердца. А нынче, спрашиваешь, с чего бы я так разошлася? Погляди-ка, моя краса, в зеркало. Ну, убедилась, как ты сегодня хороша? И все последние дни цветёшь...

Из зеркала на Анну Леопольдовну глядело миленькое, но, по правде сказать, блёклое, мало что выражающее личико не женщины во цвете лет, а скорее скучной и анемичной девицы.

— Нашла красавицу — ничего не скажешь, — пожала она плечами. — Под глазами — круги, а волосы — под цвет соломы. Да сие природное: скоро ведь мне родить. Считай, что я тебя даже назначила восприемницей при святом крещении того, кого я произведу на свет. Это — мой тебе ответный подарок. А ежели кого сравнить со свежим бутоном, то только тебя, Елизавета Петровна!

— За приглашение быть мне крестною — благодарствую, — не скрывая удовольствия по поводу последних слов правительницы, произнесла цесаревна. — Но, право, ваше императорское высочество, вы не скроете от меня того, что происходит в вашем сердце. Я права? Вы догадываетесь, на что это я намекаю?

— Так ты уже слыхала? — ахнула Анна Леопольдовна и тут же прикрыла ладошкой рот. — Только чу! У стен, всем ведомо, имеются уши. Не дай Бог мой олух обо всём догадается. Я только тебе да ещё моей Юлиане могу довериться. — И, переходя на шёпот и кося глазом на дверь: — А он тебе нравится? Ведь правда писаный красавец и обходительный кавалер? Ведь я ещё когда ходила в девушках, безумно в него влюбилась, из-за чего тётя упросила правительство в Дрездене выслать беднягу из Петербурга. Ты ж помнишь тот неописуемый ужас! Я тогда прямо-таки слегла от горя.

«Граф Линар! Красавчик Мориц Карл Линар — вот кто до сих пор пребывает в сердце этой мышки, — сказала себе Елизавета Петровна. — Насколько же я оказалась предприимчивой, что сбросила с себя привычную лень и расхлябанность и опрометью ринулась сюда, лишь только прослышала о приезде в Петербург этого обольстителя дамских сердец. Теперь держи ушки на макушке — терпеливо внимай всему, что выльется сейчас из груди этой безумно влюблённой дурочки. Линар для неё, наверное, настоящее счастье, для меня же — скрытая напасть. Так что терпение и ещё раз терпение, чтобы не выдать ничем моё беспокойство и делать так, чтобы она поверила мне, как верила, должно быть, в те дальние годы, когда она делилась со мною как со старшей сестрой. Так сколько же времени прошло с тех пор, как их разлучили и Анна вынуждена была стать женою нелюбимого ею человека?»

Анна Леопольдовна выросла и вступила в жизнь, можно сказать, без родительского пригляда. И в этом отношении её первоначальная судьба напоминала судьбу Елизаветы Петровны, которая почти на десять лет была старше её. Правда, с одною важною разницею; у герцогини были отец и мать, но воспитывала её, по сути дела, сначала бабка, а затем уже родная тётка по матери — императрица Анна Иоанновна.

А в происхождении нынешней правительницы как бы лежала воля Великого Петра. Когда его победоносные войска вступили в Мекленбург-Шверинское герцогство, расположенное на севере Германии, он завязал самые тесные отношения с тамошним герцогом Карлом Леопольдом. Русскому царю было выгодно иметь важный плацдарм, с которого он мог в любое время упредить агрессию Швеции и её союзницы Дании. И, дабы укрепить сей союз, российский государь выдал за Карла Леопольда свою племянницу Екатерину Ивановну.

Семейная жизнь между тем не заладилась: герцог оказался извергом и тираном. И «дикая герцогиня», получившая такое прозвище по характеру мужа, только что родив дочь, решилась возвратиться на родину.

По натуре своей Екатерина, старшая в семье, была жизнерадостною и мягкою и в то же время покладистою и беззаботною. В её доме и доме её матери, царицы Прасковьи, всегда было многолюдно и весело, дым стоял коромыслом. Тут, чтобы тешить себя и гостей, устраивались придворные спектакли. Однако в доме уютно чувствовали себя всякого рода юродивые, нищие и грязные и больные приживалки.

Но вот на российский престол вступила сестра Екатерины — Анна Иоанновна, как торжественно нарекли на древнерусский манер новую царицу. И сама по себе возникла забота: а наследник-то кто? Императрица после смерти мужа, герцога Курляндского, замуж не собиралась. Её устраивала и тайная жизнь со своим любимцем Бироном. Но династию, чтобы она продолжалась, всё же следовало подкрепить. Тогда и родилась мысль — взять ко двору родную племянницу.

Мысль сия подсказана была не кем иным, как Бироном. Он решился, когда девочка подрастёт, отдать её замуж за собственного старшего сына Петра. Не важно, что сын был лет на шесть младше, зато он, Бирон, сразу бы породнился с царскою династиею.

Тут для него, внука простого конюха, не дворянина по рождению, открывался путь не только к герцогству Курляндскому, о чём он поначалу думал как о деле почти недосягаемом, а прямо к трону Российской империи.

Девочке при крещении в Мекленбурге по лютеранскому обряду дали имя Елизаветы Екатерины Христины. Теперь в Петербурге, обратившись в православную веру, она в честь тётки получила имя Анна, а отчество — по отцу, но не Карловна, а почему-то по его второму имени — Леопольдовна.

В том же, 1733 году, когда девочке шёл пятнадцатый год, в Петербурге появился девятнадцатилетний племянник австрийской императрицы — принц Брауншвейг-Бевернский Антон Ульрих.

Тут же родился слушок, который, впрочем, не стремилась опровергнуть императрица Анна Иоанновна, — «жених».

Однако жених многих разочаровал. Он был тощий, бледнолицый и белокурый, несказанно неуклюжий и робкий, к тому же заика. Пред сими качествами сразу как бы померк и облик самой невесты, которая не обладала ни красотою, ни грациею, была молчалива и на редкость холодна. Многие даже были уверены, что она на редкость к тому же глупа.

Но вскоре и в поведении, и во всём облике невесты окружающие стали обнаруживать неожиданные перемены. Она будто бы расцвела, и от её надутой серьёзности, напоминавшей скорее недоразвитость, будто не осталось и следа. Она часто исчезала из своих комнат. Кто-то видел её в саду, а кто-то заметил раз и другой в обществе красавца и любимца многих женщин, молодого польско-саксонского посланника графа Линара.

Елизавета Петровна вспомнила, какой разразился скандал, когда слухи о любовной близости её племянницы с пожирателем женских сердец дошли до Анны Иоанновны. Племянница упрямо стала доказывать, что да, она встречалась и говорила не раз с молодым графом, но это были безобидные свидания, которые, слава Богу, только скрашивали её пустую и монотонную одинокую жизнь.

— А как же принц Антон Ульрих? Не затем он прибыл к нам, не затем он продолжает находиться в Санкт-Петербурге и даже принял от меня чин подполковника кирасирского полка, чтобы, не получив твоей руки, снова отправиться домой, в Вену, — не могла скрыть своего раздражения императрица.

— Ваше величество... Милая моя тётенька, да разве сердцу прикажешь? — хмурила бровки племянница и тут же начинала плакать: — Не мил мне этот принц, даже противен... Да я... я лучше никогда ни за кого не выйду замуж.

— А этот развратник — мил? — мрачно осведомилась тётенька-императрица.

— Он мне приятен. С ним легко, радостно.

Ясное дело, что вскоре обнаружилось за этой приятностью: свидания с глазу на глаз, да ещё в укромном месте. Устраивала эти встречи воспитательница племянницы, как потом оказалось, женщина с собственным сомнительным прошлым. И тогда сначала её отставили от двора, а затем добились того, чтобы и посланника отозвали домой, в Дрезден.

Вот когда вновь встрепенулся неугомонный Бирон! Тут уж не столько императрице он стал докучать — решил напрямую поговорить с Анной Леопольдовною.

— Всецело разделяю вашу неприязнь к человеку, коего вам так усиленно навязывают, — начал он однажды с нею свой конфиденциальный разговор. — К тому же этот принц — чужой в наших краях. Вам же, воспитанной в привычной среде, несомненно, должны быть милее, понятнее, ближе и дороже те молодые люди, кои росли с вами рядом. Взять хотя бы моего сына Петра...

— Нет, нет и нет! — взвился выкрик Анны Леопольдовны. — Я знаю, что вы и все министры довели меня, по вашим расчётам, до того, что я вынуждена вам сказать: да, я выхожу замуж за того, за кого прежде и не думала выходить!

С какою пышною роскошью была обставлена летом 1739 года, каких-нибудь два года назад, помолвка этих двоих людей, которые не любили друг друга, испытывали взаимную неприязнь, однако оказались вынужденными соединить свои судьбы.

«Господи! Да разве можно так, когда внутри тебя не дрогнет ни одна жилочка, когда душа твоя, вместо того чтобы радостно раскрыться навстречу желанному другу, вдруг вся скукоживается, чахнет и умирает, не изведав трепетного наслаждения любви и ласки!» — помнится, так спрашивала себя Елизавета Петровна, стоя рядом с молодожёнами, которых как будто кто силком тащил под венец.

Как же всё это было не похоже на то, что случилось с нею самою и её Алёшей, когда они впервые встретились и самозабвенно отдались друг другу! И ни косые взгляды со стороны, ни осуждения вслух, что понеслись по всему Петербургу, не смогли не только разъединить их любящие сердца, но даже в самой малой мере приглушить их чувства. А ведь какой повод был, чтобы их любовь задушить в самом её начале, какой гнев она возбуждала супротив себя самой, русская цесаревна.

И — на тебе, спуталась с простым казаком, вчерашним свинопасом и пастухом!

«Нет ничего на свете сильнее и краше любви. И верно в романах пишется, что за любовь можно и жизнь отдать, а человек, в сердце которого поселилась любовь, всё готов пережить и всё преобороть. Вот я сама. Как бы ни было мне подчас безвыходно тяжело, а положишь голову на грудь Алёшеньке, проведёт он своею сильною и горячею ладонью по моим волосам — и я словно родилась заново! Такие немереные силы вселяет в меня любовь», — счастливо подумала Елизавета и вслух произнесла:

— Теперь, сестрица моя нареченная, и к тебе придёт счастье полною мерой. Ах, как мне радостно за тебя: он вернулся, и твоя беспросветная жизнь вновь озарилася волшебным лучом. Вот почему я давеча сразу поняла, почему ты так вся словно светишься изнутри, будто в тебе само солнце какое зажглось. Разве не так?

— Так, так, моя милая и верная подружка! — снова перешла на шёпот Анна Леопольдовна и порывисто, совсем не похоже на её полусонные манеры, кинулась обнимать цесаревну.

Она быстро, перебивая самое себя, рассказала, как третьего дня, когда объявился граф Линар, они углубились в сад и уединились там в беседке, скрытой разросшимися кустами.

— Как он смотрел на меня, как целовал меня всю — лицо, руки!.. — вспыхнула рассказчица. — Ты, думаю, лучше других поймёшь моё состояние, когда всё вокруг, кроме него, перестало для меня существовать. Только он и я в целом мире. Ведь у тебя так с Алексеем, так, скажи мне?

В ответ щёки, даже лоб цесаревны покрылись краскою, и она опустила голову.

— Да-да, я понимаю, — снова обняла принцесса подругу. — Об этом не говорят вслух. Это — только его и моё. Но я так давно... я так долго хранила его образ в своей душе, что, когда он вернулся и всё между нами возникло вновь, я не нахожу себе места. Знаю, что стыдно, неловко о самом сокровенном вслух, а вот не могу не поделиться... Но не со всеми, не с каждым. Только с тобою, поскольку знаю, как ты любишь меня и что у тебя похожее состояние, да ещё — с Юлианой. О, с нею я делюсь всем-всем, иначе я померла бы, оставаясь в четырёх стенах с тем, кто мне омерзителен и противен... Спасибо тебе за то, что у тебя такое нежное и чуткое сердце. Надо же, угадала, что у меня на душе, и приехала меня повидать...

Скособоченный, с драной кожей и с растресканными стёклами возок цесаревны, прыгая в разбитых колеях, остановился у ворот.

В доме, только взошла к себе наверх, откуда ни возьмись — Лесток. Знать, поджидал.

— Как раскраснелись-то, ваше высочество. Возбуждены, право слово, точно что неприятное случилось.

— Напротив, лекарь, радостью вся полна.

— A-а, это, должно быть, оттого, что правительница поведала вам, как она вновь воскресла, когда прибыл Линар, — захихикал Лесток. —Теперь начнутся амуры, да такие, что и сам принц, её муженёк, не разберёт.

— Да что ведомо о любви тебе, старому холостяку? — поддразнила его Елизавета. — Одно только знаешь: когда кровь кипит, пустить её красною струёю. А от горя или от неизбывной радости — то тебе, эскулапу, всё едино.

— А вот и нет, матушка, — возразил врач. — Что касается вашего высочества, кому я верно служу, можно сказать, с самых младых ваших лет, всё, что ни происходит вокруг, мне далеко не безразлично. Вот вы возвратились из дворца в состоянии возбуждённом. И я не за ланцет хватаюсь, чтобы кровь вашу остудить, я душу вашу хочу уберечь от злых, против вас плетущихся козней. Вот тот же Линар...

— А что Линар? — нетерпеливо и с вызовом перебила его Елизавета. — То не наше с тобою дело — подглядывать в замочную скважину. Любятся, счастливы — слава Богу. Сам знаешь, как я к амурным дедам отношусь, коли в них нет обмана и грязи.

— Тут вы правы, — согласился Лесток и изменил своему ёрническому тону: — Когда нету обмана и грязи. А именно там-то — сей черноты и коварства невпроворот! Знаете, что задумано промеж них? Линар решил свататься за лучшую подругу правительницы — Юлиану Менгден. А зачем? Что — больно влюбился в неё? Как бы не так! Ход придуман для того, чтобы граф сей возлюбленный всегда был с нею, принцессою, рядом, а другие, в первую очередь муж её, о сём ничуть не подозревали. Говорила об этом вашему высочеству ваша названая сестра?

Как ни была начеку цесаревна, как ни умела собою владеть, а не сумела спрятать растерянности:

— Сокрыла, подлая, от меня сию уловку! Вроде бы как на духу во всём мне признавалась, а вот о главном — хоть бы намёком.

— Нет, ваше высочество, к самому-то главному для вас она совсем и не подступилась. Есть верные у меня люди среди прислужников сей принцессы. Так вот они мне донесли: ковы готовят они с этим Линаром против вас!

— Да ты что? В своём-то уме? Али мне ухватиться за твой ланцет и тебе самому руду твою отворить? Небось скажешь: постричь меня хотят, как когда-то сестра моя двоюродная супротив меня замышляла.

— Это-то я и хотел вам сказать, — сознался Лесток. — Верные мне люди подслушали разговор графа Линара и правительницы. Линар тот настаивает на том, чтобы она, Анна Леопольдовна, объявила себя императрицею. А вас, значит, — в монастырь... Только принцесса, надо отдать ей должное, возразила ему: «А что мы при сем выиграем? Чертёнок-то голштинский, внук Петра Великого, в Киле живёхонек. Вот его заместо меня и захотят поставить на трон. А у него все права, в отличие от меня, бабы, да не прямой к тому ж наследницы престола».

«Ковы, ковы! Всюду заговоры и подвохи. Сижу ж тихо, скромно, никому не мешаю, любому желаю только добра. А тут на тебе, сами промеж себя козни друг против друга плетут, в обманах душу поганят, так и меня ещё хотят со свету сжить!»

Гневно загорелись глаза Елизаветы Петровны, так что Лесток вдруг узрел пред собою грозный лик Петра.

«То и ладно! — с радостью подумал он. — То закипела в ней кровь её великого батюшки. А без того, без его решительного и крутого нрава, ей, цесаревне, никогда не увидать отцовского престола. Страдать да кручиниться — не её удел. Пришла пора действовать!»

И повторил громко, что сказал только что самому себе:

— Да, действовать пора...

Она встрепенулась, как подстреленная на лету птица, обвела волооким взглядом всё вокруг себя, и вновь взор её стал твёрдым, с сумасшедшинкою, как у её родного отца.

— Действовать, говоришь? — произнесла она следом за Лестоком. — То ж не выходит и у меня из головы: зачем на троне отца моего чужие ему люди? А ещё больней оттого, что чужие они и по крови, и по своим обычаям нашему русскому православному духу. Но как действовать-то, кто тот вождь, вроде Миниха, который в одночасье способен сотворить дело?

Последние слова потонули в грохоте раскрываемой двери. На пороге вырос во весь свой статный рост её Алексей. Был он в расшитой украинской рубахе и шароварах, но босиком.

В руках — стакан с мутной зелёною жидкостью. Чёрные брови, что обычно как два вороновых крыла над красивыми, как и у неё самой, глазами, насуплены, сведены к переносью.

— Это кто здесь балакает, кто тебя, Лизанька, на опасное дело подбивает? — Пьяная речь споткнулась, и самогон выплеснулся на пол из неверных рук. — Нам и так — скажи ему, лекарю, Лиза, — нам и так туточки хорошо. Зачем нам дворец и этот, как его, трон, а?

Она подошла к нему и обняла за плечи:

— Иди, иди, родненький, к себе. Я сейчас сама приду к тебе, и мы обо всём поговорим.

И тут же подумала: «Вот он, водитель мой. А ведь любит, готов, верно, и жизнь за меня отдать...»

Слабости ветреной женщины

— К вашему высочеству — визитёр. Настаивает, чтобы вы непременно его приняли. — На губах камергера Михаила Воронцова еле скрываемая ухмылка.

Елизавета, углубившись в карты, которые продолжала держать в руках, даже не обернулась.

— Если кто не из наших, а какой-нибудь иноземный посол, передай, Михайло, ему, что пусть сначала спросит разрешение у Остермана: могу ли я сего гостя самолично принять.

Помнила, в конце прошлого года прибывший в Петербург персидский посланник выразил желание лично вручить привезённые подарки всем членам царской семьи. Так сей первенствующий в правительстве министр Остерман воспрепятствовал его встрече с цесаревной. Дары Востока доставили к ней через вторые, а то и третьи руки. Елизавету так оскорбило своеволие царедворца, что она попросила ему передать о том, что пусть он, Андрей Иванович, не забывает, что всем обязан её отцу, который из простых писцов сделал его графом. Как она, добавила Елизавета, никогда не забудет, что получила от Бога и на что имеет право по своему происхождению.

Персидский принц всё же улучил возможность увидеть её во дворце и не мог устоять перед её неслыханною красотою и обаянием, о чём высказался вслух при стечении всех знатных вельмож двора. Это, несомненно, не понравилось тому же Остерману и самой правительнице.

— Постой, — вдруг остановила Елизавета своего камергера. — А вот приму назло всем, кто бы ко мне ни пожаловал!

— Миних. Собственною персоною, — теперь уже открыто усмехнулся Воронцов.

— Вот так пассаж! — Елизавета бросила карты на стол и посмотрела на камергера Воронцова и своего камер-юнкера Петра Шувалова, с которым дулась в подкидного дурака. — То почти цельный год волком глядел на меня, как тот же Остерман, а теперь, извольте, сам, самолично! Ну что, завернуть его оглобли назад?

— Не кипятись, остынь, матушка, — остановил её Шувалов, собирая со скатерти рассыпанную колоду. — Коли этот волк забрёл к тебе в дом, значит, на то объявилась у него немалая причина. А коль так, полагаю, не столько ему, сколько нам от сего визита может проистечь польза.

— Пётр прав, — подхватил Воронцов, перестав ухмыляться и выдохнув единым духом: — Посуди сама: с весны отлучён от всех постов, выселен из собственного дома за Неву-реку, на Васильевский остров, и посажен там, словно на какую гауптвахту. Значит, имеет что сказать твоему высочеству. А нам теперь всякое мнение, да ещё из таких уст, может обернуться подспорьем, коим не следует пренебрегать.

Говорилось о «нашем» деле, как водится промеж самых близких людей. А они, Воронцов Михаил Ларионович да Шувалов Пётр и его старший брат Александр, тоже камер-юнкер, были самыми что ни на есть доверенными людьми Елизаветы Петровны с тех пор, как образовался здесь, в Петербурге, её великокняжеский двор.

Сколь только было можно, цесаревна поначалу жила от императорского двора наособицу, в Александровской слободе под Москвою[5], но Анна Иоанновна приказала ей приехать в столицу и обосноваться у неё под боком. Дабы не оказалась её кузина опасною соперницей, когда за нею там, в подмосковных, никакого пригляда.

Только — нет, были и там глаза и уши капризной и злой самодержицы, верившей каждому, даже самому напрасному доносу. Так, по наущению злобных лиц там, в Александровской слободе, был схвачен милый дружок Елизаветы Алёша Шубин и отправлен этапом в далёкую камчатскую землю.

Её петербургский двор сложился сразу и так удачно, как она, невольно закручинившаяся после разлуки с любимым другом, и не мечтала. Но особенно сошлась цесаревна с братьями Шуваловыми, за одного из которых, Петра, сосватала свою любимую товарку Мавру Шепелеву, да и с Михаилом Воронцовым, коего женила на своей кузине по матери, Анне Скавронской.

Преданнее этих людей у неё никого теперь не было, если не считать лейб-медика Лестока да конечно же предмета беспредельной сердечной страсти Алёшеньки Разумовского. Был он по должности управляющим её имениями, а на самом-то деле как бы слитная с нею вторая её половинка.

Миних вошёл в дом, как всегда, прямой и статный, лицом румян, в глазах задор и весёлость, а сам — галантность высшего разряда.

— Рад видеть вас, милейшая великая княжна. И не могу удержаться, чтобы не сказать: вы хорошеете с каждым днём. — Он прикоснулся губами к её руке.

— И это — несмотря на некую мою дородность, — как бы продолжила цесаревна сказанную фельдмаршалом фразу.

Он вскинул свою красивую голову и засмеялся:

— Так вы знаете, что сказал я о вашем высочестве, когда вам не было, кажется, и десяти лет? Да, тогда я только прибыл на службу к вашему батюшке и был представлен всему славному семейству незабвенного Великого Петра. Но те слова, прошу меня извинить, не в счёт. Какое может быть сравнение с ещё не оформившимся ребёнком? Всему Петербургу известно, что более тонкого стана, чем у вас, великая княжна, не сыскать. Сие особенно для меня стало бесспорно в последнее время, когда я получил возможность на досуге поразмышлять о событиях и лицах в большом спектакле жизни, в котором, увы, довелось участвовать и мне, вашему покорному слуге.

Елизавета предложила фельдмаршалу присесть и отослала Воронцова и Шувалова из гостиной, дав им какие-то поручения, что на самом деле означало пройти в соседнюю комнату и постараться услышать весь её с Минихом разговор.

Совсем, казалось, недавно, в самом конце прошедшего года, не было при дворе более могущественного и уверенного в себе государственного мужа, чем граф Миних. На другой же день после переворота, а лучше сказать, утром того же знаменательного дня Миних, возвратившись домой, приказал своему адъютанту подполковнику Христофору Манштейну писать под его диктовку список наград.

— «Во-первых, — диктовал он, — принцесса Анна, которая отныне становится государыней правительницей и великой княгиней императорской фамилии, возлагает на себя Андреевский орден, а меня, Миниха, жалует в генералиссимусы».

— Прошу прощения, ваше сиятельство, — остановил адъютант своего начальника, — а вдруг этого звания желает муж правительницы, принц Антон? Не лучше бы сначала об этом разведать, а вам просить лучше звания министра.

— Ты прав, Манштейн, — остыл Миних, — так и занеси в проект указа. Но я тут должен оговорить: Остерман, как теперешний глава кабинета, будет отныне ведать флотом. Как? А мы, чтобы его отличить, дадим ему звание адмирала, о коем он, помнится, давно мечтал. Кстати, о себе запиши: «Манштейна — в полковники...»

Позади была бессонная ночь, но фельдмаршал был неутомим. Окончив с раздачею наград, он тут же принялся за новый лист бумаги. На ней вскоре вырос деревянный дом, окружённый высоким забором.

— Что, здорово? — не мог скрыть он восхищения, показывая чертёж своему адъютанту. — Этот дом по высочайшему и моему, первого министра, указу будет ставлен незамедлительно в Пелыме Тобольской губернии. А жить в нём до скончания дней выпадет низложенному господину, бывшему регенту.

В тот же день, девятого ноября, в закрытых придворных каретах, носивших название шляфвагенов, то есть спальных, отправлены были в Шлиссельбург в заточение герцог Курляндский и брат его Густав. Бирон ехал с полицейским служителем и с почтальоном в царской ливрее. На козлах сидели доктор и два офицера, каждый с парою заряженных пистолетов. Впереди и позади кареты были размещены гвардейские солдаты с ружьями, к которым были примкнуты штыки. Герцог сидел в халате, а поверх халата был плащ, подбитый горностаевым мехом. На голове у него была шапка, покрывавшая часть лица. Народ, провожая низложенного правителя, издевался над ним и кричал:

— Раскройся, покажись, не прячься!

Из окон Зимнего дворца смотрела на этот проезд принцесса Анна и, видя своего врага униженным, прослезилась:

— Я не то готовила ему. Он сам понудил меня так с ним поступить. Если бы он прежде сам мне предложил регентство над моим сыном, я бы с честью отпустила его в Курляндию.

Миних, низложивший регента, не скрывал своего удовлетворения свершившимся. Но положение его самого оказалось не таким прочным, как можно было заключить по наружным признакам. Принц-генералиссимус не мог поладить с честолюбивым и умным первым министром. Будучи выше его по сану, принц тяготился тем не менее зависимостью от своего как бы подчинённого. Он жаловался, что Миних хочет стать чем-то вроде великого визиря Турецкой империи[6], обвинял фельдмаршала в безмерном честолюбии и необузданности нрава.

Но более всех стал вредить Миниху Остерман, который никак не мог пережить того, что его бывший союзник стал во главе правительства и тем самым взял в свои руки и внутреннюю и внешнюю политику России.

— Миних взялся не за своё, — нашёптывал Остерман принцу и самой правительнице. — Он не в состоянии разобраться в делах международных, коими ведал до сего времени я, и на меня не было никаких нареканий.

Так складывалось мнение сузить поле деятельности первого министра до чисто военного правления, а всё прочее у него отобрать.

Честолюбие Миниха было смертельно оскорблено. Умный и хитрый государственный муж, поначалу он решил запугать своих благодетелей тем, что оставит русскую службу и уедет служить Фридриху Второму.

Это был дальний прицел: выдающийся военачальник грозил тем, что он окажется в рядах прусской армии, которая всегда угрожала Австрии. А Австрия — это родина брауншвейгского семейства, и союз с австрийцами всегда предпочитал Остерман. Миних же с первых дней обозначил свой выбор главных союзников России — Францию и Пруссию. Он заявил, что Австрия спит и во сне видит, как Россия пошлёт свои войска, чтобы она могла воевать против прусского короля. А зачем нам пролитие крови за чуждые интересы?

Никакие окольные ходы Миниха не возымели успеха. Правительница стала с ним обходиться сухо и даже надменно, и он решил попытаться использовать последнее средство — подать в отставку. И она, та, которую он спас, подписала его просьбу.

Стороною Миних прознал, что в решении его судьбы не последнюю роль сыграл тот, кого он засадил в каземат. На допросах Бирон показал, что как вероломно Миних низверг его, так он сможет лишить власти и новую правительницу, стоит ей только раз не поступить так, как ему, фельдмаршалу и первому министру, заблагорассудится.

Лёгкость, с которой Анна Леопольдовна избавилась от своего недавнего защитника, покоробила Елизавету. И она высказала ей, что та поступила неосмотрительно и неблагодарно.

— А как я могла поступить иначе, если фельдмаршалом были недовольны мой муж, Остерман и... Линар?! — попыталась она оправдать своё решение. — Здесь не простое недовольство соперничеством Миниха, а, между нами, защита нашего с Австриею союза. Понимаешь, граф Линар вновь послан в Россию, чтобы скрепить отношения между нами, Австриею и его родною Силезиею. Однако не нашего с тобою ума сие дело — сиречь политикус. Я, признаться, в этом нисколечко не разбираюсь. Мне любая заморская держава — на одно лицо, коли её посланник здесь, в Петербурге, не трогает моё сердце. Возьми, к примеру, маркиза Шетарди, этого вертлявого дамского угодника. Шут, да и только. Не то что Линар — красавец, обходительный и достойный кавалер с рыцарским сердцем.

Спорить с названой сестрицею не хотелось. Да и к чему ей, Елизавете, политический расклад, в котором она пока не могла и не думала даже досконально разбираться? Её и тогда и теперь более всего занимал вопрос, кому можно и кому нельзя доверяться в том, что всё более и более занимало её ум. Вот, кстати, граф Миних. Что его к ней привело?

Елизавета так прямо и спросила графа Миниха, не откладывая дела в дальний ящик.

— А разве я, ваше высочество, не навещал вас в прошлые поры, когда вы, осмелюсь заметить, были не в лучшем, чем теперь, положении? Да и сказать вам ласковое слово, высказать сердечное пожелание здоровья и счастья, как водится промеж нами, русскими людьми, не моё отеческое к вам расположение? — был ответ Миниха.

Цесаревна вспомнила, как под Рождество он также пожаловал к ней в дом, чтобы выразить свои поздравления. Тогда он невольно, впрочем, сконфузился, встретив в комнатах, даже на лестницах множество гвардейских солдат и офицеров. Не проведать ли пришёл: по-прежнему ли она в дружбе с гренадерами?

Только важно ли ему, отставленному от всех дел, вызнать сии связи? Однако замыслов этого человека, у которого ума и всяческих умственных построений — палата, никто наперёд не отважится угадать. А всё же следует попробовать вызнать его интерес, коли пойти в лоб.

— Шли нынче ко мне и, наверное, думали: не встречу ли я, бывший командир преображенцев, своих орлов? Как в прошлый раз под Рождество, — спросила Елизавета Петровна, приятственно улыбаясь. — Были, были у меня славные гренадеры сразу после той ночи, когда вы, граф, повели их на дело.

— Что старое вспоминать! — ответно улыбнулся фельдмаршал.

— А мне таки очень интересно вспомнить о том, что они тогда мне говорили. Теперь же я прямо у вас хочу о том же спросить: то правда ли было — вы будто именем моим поднимали тогда солдат на тот приступ?

Было заметно, как неожиданно смутился фельдмаршал и тотчас сам вспомнил ту свою речь перед поднятыми им по тревоге гвардейцами. Да, с чего это он начал тогда? Кажется, вот с этих слов:

«Молодцы преображенцы!.. Не один раз водил я вас к славе и победам, не один раз проливал вместе с вами свою кровь за благо родной матушки России. Вы скажете мне, что я по рождению немец. То будет верно, да не совсем. Я давно уже русский, и вся немецкая кровь вытекла у меня из моих жил на полях сражений. Я — русский, говорю я вам, и потому не могу более терпеть того, что происходит там, наверху, в нашем российском правлении, где засилье чужестранцев, особ чужой веры и чуждых нам, русским, государственных интересов».

Речь была вдохновенной, в высшем смысле патетической, воспламеняющей дух. Фельдмаршалу и теперь доставляло великое наслаждение как бы слышать собственные слова. Но сидящая перед ним дочь Петра хотела услышать от него иные слова, прямо до неё касающиеся. И он вспомнил их:

«Солдаты! В бедности и под постоянными угрозами живёт дочь нашего великого императора Петра, в чужих краях обретается его внук, а дерзкий проходимец, вор, изменник и похититель власти топчет грязными ногами их священные права и упивается русскою кровью. И мы будем терпеть его? Будем склонять наши гордые головы перед его изуверством?..»

Повторить всё это теперь вслух было совестно даже ему, готовому на многое вероломство. Он поведал ей лишь основной смысл, прибавив другие слова, с которыми к ней сегодня и шёл:

— Видит Господь, матушка цесаревна, что я нижайше припадаю вновь к твоим ногам. Только повели — и тотчас исполню всё, что у тебя на уме. А на уме у тебя то, что и я в мыслях своих всегда держал и особливо держу ныне: ты — дочь того, кто и меня достал из грязи и ничтожества. — И с этими словами Миних встал перед Елизаветою на колени.

И тогда она выпрямилась, всею осанкою своею напоминая грозного своего отца.

— Значит, ты тот человек, который короны раздаёт кому только захочет? Но я оную и без тебя получить имею законное право. И сделаю то, коли сама захочу. А теперь, ваше сиятельство, извольте оставить мой дом, дабы соглядатаи и шпионы ваших врагов, Остермана да принца, не донесли о вашем визите.

Нет, не таков был по своей природе Миних, чтобы сконфузиться и выйти как побитый шелудивый пёс. Он тоже поднялся, выпятил по-солдатски грудь и вышел вон, полный достоинства. И следом за ним в гостиную вошли Шувалов с Воронцовым и третий — Лесток.

— Слышали? — обратилась к ним Елизавета. — Голову могу свою закласть: то, что было на уме у этого моего визитёра, почему бы не оказалось в головах моих супротивников? Я им поболее, чем сам неудавшийся первый министр, словно кость в горле. Так что неча далее сидеть сложа руки. Лесток, у меня до тебя дело. Пока, други мои, конфиденциальное. Вскоре понадобитесь и вы.

В аллее Летнего сада, где по утрам любил совершать променаж французский посланник, к нему подошёл Лесток.

— Надеюсь, вы меня знаете, — сказал он.

Посланник учтиво кивнул.

— Тогда вам, несомненно, известно, от чьего имени я с вами заговорил.

«Наконец-то! Свершилось то, к чему я стремился», — радостно подумал Шетарди и взял под руку лейб-хирурга:

— В таком случае нам лучше всего уединиться в моём кабинете. Маркиз Жак Троти де ла Шетарди объявился на берегах Невы в качестве личного посланника короля Людовика Пятнадцатого в самом конце 1739 года. И его фигура, и то, с чем он изволил явиться, оставили в русской столице незабываемое впечатление. Он был молод, ловок, остроумен, и под его обаянием сразу же оказался почти весь императорский двор. Но не менее сильное впечатление оставило его окружение — двенадцать изысканных кавалеров в качестве сотрудников посольства, восемь духовных лиц и пятьдесят пажей. Кроме свиты при нём оказалось шесть поваров, среди которых один пользовался всеевропейской известностью, а также несчётное число камердинеров и ливрейных лакеев.

Особо позаботился маркиз по части своего гардероба: платья, которые он привёз, были от самых знаменитых модельеров, каких ещё не видывали ни Санкт-Петербург, ни столицы иных европейских государств. С ним была и самая изысканная мебель, и, сверх всего, багаж содержал не одну тысячу бутылок тонких французских вин, между которыми — шестнадцать тысяч восемьсот бутылок шампанского.

Въезжая таким манером в российскую столицу, посланник, разумеется, хотел показать, что должна означать Франция во всём мире. И в то же время, безусловно, желал подчеркнуть, что он намерен пробыть в России как можно дольше, пока не добьётся выполнения тех задач, которые наложило на него его собственное правительство.

Помнил ли Людовик Пятнадцатый ту свою романтическую пору молодости, когда русский царь прочил ему в невесты свою дочь? Теперь, когда он сам оказался на троне, он знал: та, которая могла стать спутницей его жизни и королевой Франции, влачит в далёкой стране жалкое существование.

Однако русская цесаревна вспоминалась не сама по себе, а в связи с тем, что и сам Людовик как король и его правительство очень хотели, чтобы их родная Франция стала единственной в Европе державой, с которой все остальные должны были бы считаться. Так, собственно говоря, и было. Вернее, так могло быть, если бы далеко на северо-востоке не существовало огромной и непонятной страны — России, которая почему-то всё время вмешивалась в европейские дела и постоянно пугала карты то Франции, то Англии или Пруссии. А надобно, чтобы русские целиком и полностью были вовлечены в свои собственные дела и начисто позабыли те времена, когда Россия под гром пушек и музыку военных оркестров прорубала свои окна в Европу.

«А что, если сделать ставку на обделённую цесаревну?» — подсказали своему королю вдруг пришедшую в их головы мысль министры французского кабинета. Потому, напутствуя своего посланника в дальнюю дорогу, Людовик прямо ему сказал:

— Король хочет одного: видеть цесаревну Елизавету на престоле. И для этого готов оказать содействие, если только она даст ему возможность к тому.

Две странности содержала сия короткая речь: то, что король говорил о себе в третьем лице, и то, что напутствие это не содержало конкретной программы действий для посла. Впрочем, и первое и второе было в порядке вещей: Франция привыкла к галантному способу действий и к галантной, если так можно сказать, дипломатии.

Со времени своего приезда Шетарди не раз виделся с цесаревною и, пусть даже в самом коротком разговоре с нею, сумел передать ей смысл королевских слов. Но как их следовало понимать, маркиз и сам не мог бы объяснить с достаточною определённостью.

Ясно было одно: за помощь и поддержку, которую могла оказать Франция, Елизавета обязана была чем-то заплатить. Но какова могла быть эта помощь и, соответственно, плата за неё — обо всём этом и решилась Елизавета спросить у Шетарди через Лестока.

В кабинете посланника было уютно и в то же время просторно. Солнечный свет свободно лился сквозь высокие окна, заставляя ярко сверкать причудливую инкрустацию и позолоту на спинках кресла, на изгибах вычурных ножек письменного стола и различных шифоньерок и шкафчиков. Изысканное французское вино, налитое в высокие бокалы, отдавало блеском янтаря.

Де ла Шетарди и дома предстал перед гостем во всём своём великолепии. Скинув плащ, он оказался в костюме из серебряной ткани, расшитой золотом, жабо было из тончайших кружев, на ногах — бело-серебристые шёлковые чулки и тупоносые, на высоких каблуках, с большими бриллиантовыми пряжками башмаки. И сам он выступал словно какой-нибудь знаменитый парижский балетмейстер, делая одно па за другим.

— Итак, вы говорите, любезный Лесток, что положение нашей очаровательной общей знакомой становится день ото дня всё тяжелее и опаснее?

— Несомненно, маркиз. И вы это сами знаете. Произошёл парадокс: арестован регент Бирон, который, всем известно, был исчадием ада, но именно он как мог защищал права лица, о котором мы говорим, перед императрицею и перед нынешнею правительницей.

— Его зашита имела свои цели: он хотел укрепить своё положение на вершине власти, женив своего сына на истинной наследнице династии Великого Петра, — развил Шетарди высказывание Лестока. — А ей нужны иные друзья и иные союзники.

Возникла пауза. Обоим было понятно, что всё сказанное сейчас можно было и не произносить — каждому в Петербурге сие было известно. Оставалось спросить без обиняков: на какую помощь можно рассчитывать?

«Что-то мешает маркизу говорить начистоту, — отметил про себя Лесток. — Неужели общее мнение, что теперь, когда власть оказалась в руках правительницы Анны Леопольдовны, она и цесаревна — будто одно целое?»

— Смею заметить, милейший маркиз, что нынешний двор сознательно стремится ввести в заблуждение европейские державы в том смысле, что его не разъедают никакие противоречия, — произнёс Лесток. — Гвардия да и всё истинно русское общество не приняли брауншвейгскую фамилию. И с каждым днём растёт желание видеть на троне свою, православную царицу. Этого и боятся узурпаторы, неправедно захватившие трон. Откроюсь вам как на духу: мне доподлинно известно, что царевну хотят заточить в монастырь и тем покончить дело.

— Что? — вскочил на ноги и сделал новые па маркиз. — Да как можно женщину, которая олицетворяет собою всё лучшее, всё национальное, — и сжить со свету? Святые отцы, вы слыхали когда-либо о такой несправедливости? Да Елизавета — единственная царица, которая хранит в душе наследие всей нации! Златоглавая Москва, блеск её церквей — всё, всё в ней, этой истинной красавице, дочери вашего первого императора.

— О маркиз, вы не случайно вспомнили Москву — любимый город цесаревны, — подхватил Лесток. — Вижу, и вам, посланнику чужой державы, нравится этот величественный город. Цесаревна же родилась в Москве и любит её всею душою.

«Вот на что надо сделать ставку, — словно открыл что-то самое важное в своих рассуждениях де ла Шетарди. — Франция даст Елизавете деньги, чтобы под её властью Россия вновь стала только Московией!»

— Вам нужны деньги, — наконец отважился маркиз. — И деньги немалые. Но у меня, честно признаюсь вам, на сей счёт нет твёрдых указаний. А посланник без точных инструкций походит на незаведённые часы. Дайте мне немного времени для того, чтобы я мог связаться с Версалем[7].

Проводив гостя, посланник тотчас сбросил с себя бутафорский наряд и, накинув более скромный халат, подошёл к бюро.

«Если принцессе Елизавете будет проложена дорога к трону, — перо легко побежало по бумаге, — то можно быть убеждённым, что претерпенное ею прежде и любовь её к своему народу побудят её удалить иностранцев и совершенно довериться русским. Уступая склонности своей и народа, она немедленно переедет в Москву; знатные люди обратятся к хозяйственным занятиям, к которым они склонны и которые принуждены были давно бросить; морские силы будут пренебрежены, и Россия мало-помалу станет обращаться к старине, которая существовала до Петра Первого и которую Долгорукие хотели восстановить при Петре Втором, а Волынский — при Анне. Такое возвращение к старине встретило бы сильное противодействие в Остермане; но со вступлением на престол Елизаветы последует окончательное падение этого министра, и тогда Швеция и Франция освободятся от могущественного врага, который всегда будет против них, всегда будет им опасен. Елизавета ненавидит англичан, любит французов; торговые выгоды ставят народ русский в зависимость от Англии, но их можно освободить от этой зависимости и на развалинах английской торговли утвердить здесь французскую».

Расписывая выгоды правительственного переворота в России, Шетарди пытался убедить своего короля в том, что он и его министры знали и сами по себе. Но как сдвинуть Россию в нужном направлении, как дать толчок сторонникам Елизаветы? В сей заботе у Шетарди неожиданно объявился самый надёжный союзник, который один только и способен сообщить необходимый толчок, — Швеция.

Да, Швеция должна объявить русскому правительству войну, и тогда, используя недовольство общества военными тяготами, Елизавета, опираясь на гвардейские полки, легко сбросит опостылевшее правление и взойдёт на престол.

«Однако кто же способен таскать для другого каштаны из огня?» — задумалась Елизавета, когда Лесток после очередной встречи с Шетарди и шведским посланником Нолькеном сообщил ей об этих намерениях.

Переговоры на какое-то время заглохли. Тогда, не скрывая своего нетерпения, Шетарди и Нолькен один за другим решили самолично переговорить с Елизаветой.

— Питая безграничное восхищение вашим высочеством и стараясь хоть чем-то вам услужить, — расшаркался перед цесаревною маркиз, — я передаю вам небольшой презент от правительства его королевского величества.

Презент состоял из двух тысяч червонцев.

— Благодарю вас, маркиз. Но это капля в море по сравнению с тем, что я набрала в долг, чтобы делать кое-какие подарки верным мне гвардейским солдатам, — сказала Елизавета. — По меньшей мере мне необходимо иметь не менее пятнадцати тысяч червонцев. Ну да Франция не такая богатая страна, чтобы облагодетельствовать тех, в ком не видит она проку.

— О, напротив, ваше высочество! — воскликнул Шетарди. — Франция ставит в своих отношениях с Россией очень высокие цели.

— Свои, разумеется, цели, — охладила пыл маркиза всё понимающая Елизавета.

Но более её беспокоил Нолькен. Он потребовал не больше и не меньше, как уступить в будущем Швеции земли, завоёванные некогда на берегах Балтики её отцом, а значит, теперь неотъемлемо принадлежащие России.

— Выходит, уступить вам, шведам, и Петербург, где теперь мы с вами ведём наш разговор? — вскинула свои соболиные брови цесаревна.

— Зачем же лишать вас такого окна в Европу? — опроверг её предположение Нолькен, — Есть другие места, скажем, на Карельском перешейке, а то в Эстландии или Лифляндии, на которых мы могли бы помириться.

«Такою ценою купить себе корону? — Внезапная мысль прямо-таки обожгла Елизавету. — Нет, лучше я оставлю всё как было, чем порушу дело всей жизни моего родного отца... Однако не стоит так явно отталкивать от себя того, кто может способствовать достижению цели. Пусть Швеция пригрозит военною силой тем, кто сейчас у трона, а дальше будет видно. Скорее всего я и без уступок шведам добьюсь своей цели».

— У русских есть поговорка: «Не следует делить шкуру неубитого медведя», — очаровательно улыбнулась цесаревна гостю.

— Ах да, и у нас есть такая пословица о медведе. Только, кажется, не о буром, а о белом, полярном. Знаете, викинги когда-то ходили далеко в студёные моря и там частенько охотились на этих могучих животных. Так что и теперь во многих домах на севере можно увидеть хорошо выделанные шкуры полярных исполинов, — сказал шведский посланник. — Ну так, может быть, всё же подписать некие кондиции, чтобы будущая шкура медведя оказалась прочной и нелиняющей? С вашего разрешения, великая княжна, я передам вам некий прожект моего правительства.

— Присылайте. Я обещаю всё внимательно прочитать.

Не всегда доводилось устраивать свидания Лестока во французском посольстве, а Елизаветы — с послами у неё в доме. Приходилось уходить от надзора шпионов.

Однажды о непрерывной слежке за нею Елизавете признался один преданный ей гвардеец:

— Сам слыхал, подбирают у нас таких, чтобы можно было с надеждою поставить на караул близ твоего, матушка, дворца. И чтобы были они проворны и оказались в состоянии зорко смотреть и всё запоминать. Какие-де персоны мужеска и женска пола к тебе приезжают, тако ж и твоё высочество куды изволит съезжать и как изволит возвращаться — о том повседневно чтобы подавать записки. И особливо — в которое время генерал-фельдмаршал во дворец цесаревны прибудет, то б того часу репертовать словесно об оном прибытии. Французский посол когда приезжать будет во дворец твой, то и об нём репертовать...

Потому встречаться стали в лесу, за городом. Туда на очную ставку с Нолькеном и Шетарди цесаревна стала, кроме Лестока, посылать ещё и Михаила Воронцова. Он и принёс те изложенные на бумаге условия, на которых настаивал шведский посол. Елизавета, не читая, убрала их куда-то к себе.

— Матушка, нынче у меня встреча за Невою со шведским посланником, — напомнил ей Воронцов.

— Погоди ты, Михайло. Ты же знаешь, для меня нож вострый что-либо читать по написанному. То моя слабость бабья — одни наряды на уме. Век бы прихорашивалась перед зеркалом да примеряла платья. А ты мне — бумаги под нос. Не торопи — и до них дойдёт черёд. Ты же не к Нолькену теперь ступай, а встренься с Шетарди. Скажи, что твоя госпожа совсем издержалась, а он, дескать, знает она, в карты выигрывает большие тыщи. Аль о своём обещании вовсе позабыл? Так что скажи ему: и я об нашем уговоре могу позабыть. — И известная хохотушка звонко рассмеялась, так что показались на щеках две очаровательные и аппетитные ямочки.

Свершилось!

Надо же было такому произойти: Анна Леопольдовна вошла, сделала всего два или три шага и то ли нога подвернулась, то ли носком туфли зацепила за угол лежащего на полу ковра, но только неожиданно споткнулась и растянулась плашмя у ног цесаревны.

Елизавета сразу бросилась поднимать гостью:

— Не ушиблась? Да как же это такое?..

— Господи Иисусе! Матушка государыня, родненькая ты наша... — захлопотала оказавшаяся рядом Мавра Шувалова. — Эй, девки, кто есть здеся? А ну-ка бегом сюда! Кто это из вас мыл полы да негоже эдак развернул ковёр?

Слава Богу, ни ссадин, ни синяков не оставил на теле правительницы сей нелепый случай. Поправила лишь причёску пред зеркалом да припудрила носик и пошла щебетать с Елизаветою о разных разностях.

Наведывались они друг к дружке по-родственному, как принято говорить, не чинясь. На этой неделе, к примеру, Елизавета — у Анны, в другой вторник или среду — наоборот. И не припомнить, если бы кто взялся считать, кто у кого чаще бывал в гостях. Но тот визит, когда родительница императора уронила себя, можно сказать, всем прикладом, да, что вовсе уж некстати, прямо в ноги своей скрытой соперницы, запомнился.

— По народному поверью, — поясняла Мавра, — то плохой для неё знак. Заболеет или, не дай Господи, самое худое с ней случится... Постой, постой, матушка цесаревна, а не перст ли судьбы в том, как она шмякнулась пред тобою, что не ей, а тебе над нею верх взять?

— Эва, куда хватила, Маврушка! Сто раз надо ей поскользнуться да хоть лоб расшибить, а моё дело и на воробьиный скок не подвинется, — отмахивалась своею белою, немного пухлою рукой Елизавета. — Аль не видишь: и лето с осенью миновали, скоро белые мухи закружат, а все разговоры разговорами и остаются. Как бы мне самой в одночасье не оказаться распятой, да не на ковре царском, а на дыбе.

— Цыц, цыц, милая! Сплюнь, да более чтобы я ничего подобного от тебя не слыхала, — всполошилась Мавра. — Ишь чего в голову взяла! А дела, они всегда так идут, как на качелях: то вверх, то вниз и снова вверх.

С конца лета, не дождавшись никаких гарантий от цесаревны, шведы начали своё наступление, да тут же и получили отпор. Оправлялись от поражения долго, однако, собрав силы, вновь отважились на штурм.

В обществе стал мало-помалу возникать ропот: шведской войны могло бы не быть, если бы Остерман и всё нынешнее правительство следовали политике Петра Великого и заключили бы союз с Франциею и Пруссией, а те, в свою очередь, сдержали бы свою союзницу Швецию. Но роптали как-то по-робкому, словно сквозь зубы.

Елизавета, казалось, совсем опустила руки: зачем развесила уши, внимая лживым речам шведского посланника, уверявшего, что военные действия начнутся только лишь для того, чтобы возродить в русском народе ненависть к брауншвейгской династии и заставить истинно русских патриотов обратить внимание на петровскую династию.

Отважилась найти Шетарди, который к тому времени сидел как мышь под веником — тихо и скромно.

— Что ж за надувательство такое, маркиз? — заявила она ему, отбросив всяческий политес. — Обещали, что война будет за меня и моего племянника, внука Петра Великого, а получилось — поход против всех русских. А ведь я и есть первая русская в моей стране. Значит, шведы — и против меня?

Смутился, заюлил французский посол, а через короткое время привёз ей манифест, изданный шведским главнокомандующим. В том манифесте, обращённом к «достохвальной русской нации», говорилось, что шведская армия вступила в русские пределы только для получения удовлетворения за многочисленные неправды, причинённые шведской короне иностранными министрами, господствовавшими в России в прежние годы, для получения необходимой для шведов безопасности на будущее время, а вместе с тем для освобождения русского народа от несносного ига и жестокостей, которые позволяли себе означенные министры, чрез что многие потеряли собственность, жизнь или сосланы в заточение. Намерение короля шведского состоит в том, чтоб избавить достохвальную русскую нацию для её же собственной безопасности от тяжкого чужеземного притеснения и бесчеловечной тирании и предоставить ей свободное избрание законного и справедливого правительства, под управлением которого русская нация могла бы безопасно пользоваться жизнью и имуществом, а со шведами сохранять доброе соседство.

Слова манифеста обрадовали Елизавету, но наверху сильно оскорбились. Принц Антон, Анна, Остерман сразу поняли, против кого он написан, и приняли меры, чтобы сей бумаге не давать ходу, а лучше принять все меры для вооружённого отпора захватчикам.

И вновь подумала цесаревна: нечего надеяться на чужого дядю, да и здесь, в Петербурге, не стоит уж так доверчиво на кого бы то ни было полагаться. А всё, что следует совершить, надо брать в свои собственные руки. У Анны, правительницы, вождём был Миних. В её случае сим предводителем должна стать она сама.

И впрямь всё качалось, как на качелях: то вверх, то вниз.

Теперь и государыня-правительница как бы совсем позабыла дорогу к Смольному дому — виделись только в Зимнем дворце. И то разговор как бы на бегу. А по смыслу — и вовсе не очень важный, вроде бы даже необязательный. И конечно же — никак не душевный, как в недавние времена.

Гадала: что тому причиной? Подмётный шведский манифест? Да она-то, цесаревна, здесь при чём?

Всё разъяснилось однажды поздним вечером, в понедельник, двадцать третьего ноября.

Во дворце был куртаг, проще говоря — обычный приём. Как было заведено, гости уселись за карточные столы. Цесаревна тоже села играть. Вдруг, проходя мимо её карточного стола, Анна Леопольдовна сделала ей знак перейти с нею в соседнюю комнату.

Среди тех, кто находился близко к карточным столам, был и Шетарди. От него не ускользнула та решимость, с какою подошла к цесаревне правительница, и невольная тревога, отразившаяся на лице Елизаветы. И Шетарди, чтобы её ободрить, чуть заметно ей улыбнулся. Но в этот самый момент Анна Леопольдовна проходила мимо него и заметила эту его улыбку.

— Я вижу, у вас, великая княжна, весьма странные отношения с этим самоуверенным наглецом, — сказала правительница, когда они остались вдвоём.

— Кого вы, ваше высочество, имеете в виду? — спокойно, стараясь держать себя в руках, осведомилась Елизавета.

— Кого? Да вашего Шетарди.

— Моего? — не скрыла усмешки цесаревна. — Вот уж не ожидала, что посланник иноземной державы аккредитован не у российского правительства, а у моей персоны.

Правительница слегка стушевалась.

— Видишь ли, — выдала она себя, — днями я получила письмо из Саксонии от Линара. Ты ведь знаешь, что перед свадьбою с Юлианой Менгден я отпустила его домой, чтобы он там уладил свои финансовые дела. Так он мне пишет, ссылаясь на известные только ему, но верные сведения, что французский посланник плетёт заговор против моей и моего супруга фамилии. А значит, и против законного российского императора. Так что, говоря между нами, я решилась обратиться к королю Франции, чтобы он отозвал неугодного нам посла.

Елизавета нашлась сразу:

— На это вы имеете все права. Однако при чём же здесь я? При чём ваши упрёки мне?

Анна Леопольдовна замялась, а затем произнесла:

— Мне говорят, что Шетарди несколько раз бесцеремонно наезжал к вам и вы его принимали, вместо того чтобы ему отказать.

— Ах, милая моя сестра! — Лицо Елизаветы осветила её обворожительная улыбка. — Ну как я, воспитанная женщина, смогу отказать такому изысканному кавалеру, проявляющему ко мне внимание? Говоря же серьёзно, я могу раз-другой сказаться больной, но третий раз, согласитесь, сие будет не очень учтиво. Ведь он, маркиз Шетарди, галантный француз. Что подумают о нас в Европе, если одна из великих русских княжон поведёт себя так грубо, прямо по-мужлански?

— Так что делать? Как прекратить сии, скажем, домогательства к русской великой княжне, о чём и при моём дворе возникают всяческие предосудительные толки?

— А вы поступите как истинная государыня. Коль сей посол аккредитован при вашей особе, то вы сами и сделайте ему соответствующее внушение. Дескать, именем его величества всероссийского императора отныне запрещаю вам являться в частные дома, ниже — в дом, принадлежащий великой княжне Елизавете Петровне. Или вас, ваше высочество, тревожат ещё какие-то слухи?

— Да, ты права. Лесток не выходит у меня из головы наряду с этим французишкой Шетарди. Спелись они — не разлить водою. А что промеж их общего, какая цель сей дружбы, нетрудно и догадаться, зная устремления французского посла. Они оба готовят тяжкое злоумышление против меня и моего сына-императора.

На глаза Елизаветы внезапно навернулись слёзы, губы её слегка задрожали.

— Боже сохрани и помилуй! — перекрестилась она. — Да это же навет на моего лекаря. Чтобы Лесток бегал к французу с мыслью о заговоре! Тогда прикажите его немедленно арестовать, и пусть он, при пытках, подтвердит и свою и мою невинность. Ведь, обвиняя Лестока, вы, ваше высочество, невольно подозреваете меня. Разве это не так, разве не затем вы меня вызвали теперь на этот ужасный для меня разговор? Да как вы, право, ваше императорское...

Слёзы не дали Елизавете договорить, и она бросилась к правительнице, которая раскрыла ей свои объятия.

— Успокойся, Лизанька, полно, милая, — заплакала и сама правительница. — Да разве я о тебе? Я верю, верю тебе...

— И я... тоже — тебе, — не переставала рыдать Елизавета.

Всю ночь она простояла перед образами, не уставая молиться.

— На что же ты надоумишь меня, Господи? — шептала она. — На что благословишь? Более ждать нельзя. Полетит если не моя голова, то головы тех, кто мне верен. Надо стать во главе гвардии и повести её во дворец. Повести самой. И я знаю день, когда сие можно совершить, — шестого января, в день Трёх Святителей, на Неве будет смотр всем гвардейским полкам. Тогда я выйду к ним и объявлю себя императрицей.

Меж тем нежданные обстоятельства всё изменили. Утром в Смольный дом влетел Лесток.

— Не знаю, обрадую я тебя, матушка, или вконец огорчу, — начал он чуть не с порога. — Вечером был у Шетарди, и он рассказал, с каким недовольным видом увела тебя с куртага правительница. Но новость более важная: гвардейским полкам отдан приказ выступать к Выборгу немедля! О том я услыхал в остерии, где, можно сказать, провёл ночь за штофом.

Лицо Елизаветы, осунувшееся после бессонной ночи, ещё более поблекло, когда она услыхала известие, принесённое Лестоком.

— Покличь-ка ко мне всех моих, кто есть в доме. Да озаботься, чтобы и другие, кто мне будет потребен, тотчас пришли, — выпрямилась она и прошла в гостиную.

Почти весь день, то взрываясь, то затихая, спорили друг с другом братья Шуваловы и Алексей Разумовский, Воронцов Михаил и Василий Фёдорович Салтыков, дядя покойной императрицы Анны Иоанновны, принявший теперь сторону Елизаветы. Были тут и родственники цесаревны — её двоюродные сёстры и братья Скавронские, Ефимовские, Гендриковы.

Лесток то убегал куда-то на короткое время, то вновь появлялся в зале, пытливо вглядываясь в лицо своей высокопоставленной пациентки.

«Она колеблется, никак не может решиться. А у многих из тех, что собрались здесь, видно, поджилки трясутся. Да и то надо понять — рискуют ссылками, а то и головами. Одному мне не привыкать — изведал изгнание и опала мне не впервой», — говорил себе Герман Лесток. Не простой у него была судьба. Его отец, родом из Шампани, покинул Францию и поселился в Германии, где был сначала цирюльником, а затем хирургом при дворе Брауншвейг-Целльского герцога. Сын его, Герман, двадцатилетним юношей уехал в Россию, чтобы самостоятельно найти своё счастье. На него обратил внимание сам царь Пётр, подивившись тому, с какою ловкостью юнец орудовал хирургическим ножом. Но кто-то донёс царю о каком-то проступке Лестока, и он сослал его в Казань. Лишь Екатерина Первая вернула острого умом и преданного императорской семье эскулапа из опалы и приставила его лейб-хирургом к своей дочери.

«В преданности моей её высочеству не следует сомневаться, — рассуждал теперь сам с собою уже пожилой, пятидесятилетний врач. — Да она теперь ждёт от меня не словесных уверений — их изливают ей все, собравшиеся за столом. Она ждёт от меня поступка, что воспламенил бы её волю. И я его совершу, чем бы он, мой шаг, ни обернулся».

Он взял листок бумаги и подошёл к столу.

— Соизвольте взглянуть сюда, ваше высочество, — сказал он, показывая ей рисунок, который он только что набросал.

На бумаге в одном углу была представлена она, цесаревна, с короною на голове, на другом рисунке — она же в монашеской рясе.

— Желаете ли, ваше высочество, быть на престоле самодержавною императрицею или сидеть в монашеской келье, когда ваши друзья и приверженцы окажутся на плахе? — произнёс он.

Елизавета прикрыла ладонями лицо и тут же, отняв их, оглядела столпившихся вкруг неё:

— Я докажу вам, что я — дочь Великого Петра! Подайте, Лесток, мне кирасу. Я сама поведу вас туда, куда надо.

— Эх, где наша не пропадала! — вдруг воскрикнул Алексей Разумовский, почти весь день до самого позднего вечера не проронивший ни слова и не притронувшийся к рюмке.

— Пойдём все, как один, — проговорили Шуваловы, и с ними в согласии оказались Воронцов и другие, кто был посмелее.

— Двое саней — у ворот, — доложил обрадованный Лесток. — Идём прямо к Преображенским казармам.

Елизавета и Лесток поместились в одних санях, на запятках стали Воронцов и Шуваловы. В другие сани сели Разумовский Алексей и Салтыков.

Когда подкатили к казармам, караульный ударил в барабан тревогу, сразу не распознав, кто в санях. Лесток тут же бросился к часовому и, отняв у него барабан, распорол кинжалом барабанную кожу.

Человек тридцать гренадеров, которых заранее успел предупредить Лесток, завидя пришельцев, бросились скликать товарищей именем Елизаветы.

Она тут же вышла из саней и, обратившись к гвардейцам, окружившим её, произнесла:

— Знаете ли, чья я дочь? Меня хотят насильно постричь в монастырь, но я, дочь Петра Великого, имею все законные права на российский престол. Хотите ли идти за мною?

Дружные крики были ей ответом:

— Готовы, матушка, идти за тобой. Всех перебьём, кто станет у тебя на пути!

Елизавета остановила их:

— Если вы намерены пролить чужую кровь, то я с вами не пойду.

Это сразу охладило порыв солдат.

— Я сама скорее умру за вас, клянусь вам на кресте. Но и вы присягните за меня отдать жизнь, коли это потребуется. Только ни одна чужая человеческая жизнь отныне не должна быть понапрасну загублена.

— На том присягаем! — снова отозвалась толпа гвардейцев.

Все стройно двинулись через Невский проспект к Зимнему дворцу. Лесток распорядился выделить четыре отряда, коих направил к домам министров, чтобы их арестовать. Остальные, числом не менее трёх сотен, двинулись к Адмиралтейской площади.

Путь был не близкий, мешали сугробы, и люди заметно притомились. Чтобы их приободрить, Елизавета вышла из саней.

— О нет, матушка, — сказал кто-то из шедших рядом гренадеров. — В лёгких туфельках — не по сезону. Давай-ка мы тебя понесём на руках!

Уже в самом дворце к шествию присоединился весь караул.

Перед спальнею правительницы она дала рукою знак остановиться и одна вошла в опочивальню.

На кровати лежали Анна и её фрейлина Юлиана.

— Не с мужем, сударыня, проводишь ночь, а со своею любимицею Жулькою, — произнесла Елизавета и добавила: — Пора вставать, сестрица. Твоё время кончилось.

Спросонья Анна Леопольдовна сразу не сообразила, кто над нею стоит. Только совсем открыв глаза, она ужаснулась:

— Так это ты? О Боже, значит, тогда мне был верный знак — лежать мне у твоих ног. Только об одном я тебя прошу: не разлучай меня с моей Юлианой и родным сыном.

Младенец находился рядом, в люльке. Он тоже проснулся, но не закричал, лежал спокойно и даже, казалось, тихо улыбался.

— Ах ты маленький! — взяла его на руки Елизавета. — Бедняжка, ты ни в чём не виноват. Это другие должны держать ответ за всё, что с тобою произошло...

Родня её величества

Императрица! Одна бессонная ночь — и свершилось то, на что втайне — считай, почти всю свою жизнь, до нынешних тридцати двух годков — надеялась она сама, чего ждали многие православные россияне...

Утром двадцать пятого ноября появился манифест, который должен был растолковать всё, что произошло в Санкт-Петербурге и почему до этого дня в России был императором малолетний Иоанн Антонович, а теперь вот — дщерь Петрова.

Воззвание к народу — вещь тонкая, в ней всё надо вымерять не один раз, всё предусмотреть, чтобы за словами не проклюнулось вдруг в чьём-то разумении какое-нибудь противобожеское действо.

Но кому поручить составить сию наиважнейшую бумагу? Под рукою — всё те же, кто был с нею в ночи, одначе в сём деле требуется не безоговорочное решение не пощадить живота своего, а ум государственный, испытанный не в одном высочайшем предприятии.

Слава Богу, с самого утра явились, чтобы первыми присягнуть, фельдмаршал Пётр Ласси, другой фельдмаршал — князь Трубецкой, адмирал Головин. Прибыли и статские чины — канцлер князь Черкасский, обер-шталмейстер князь Куракин, генерал-прокурор князь Трубецкой, Алексей Петрович Бестужев-Рюмин и кабинет-секретарь Бреверн, самый доверенный человек Остермана, но не пожелавший теперь разделять незавидной участи своего милостивца. За манифест засели Бестужев с Бреверном и Черкасским.

Манифест вышел таким:

«Божиею милостию мы, Елисавет Первая, императрица и самодержица всероссийская, объявляем во всенародное известие: как то вам уже чрез выданный в прошлом, 1740 году в октябре месяце 5 числа манифест известно есть, что блаженной памяти от великие государыни императрицы Анны Иоанновны при кончине её наследником всероссийского престола учинён внук её величества, которому тогда ещё от рождения несколько месяцев только было, и для такого его младенчества правление государственное чрез разные персоны и разными образы происходило, от чего уже как внешние, так и внутрь государства беспокойства и непорядки и, следовательно, немалое же разорение всему государству последовало б, того ради все наши как духовного, так и светского чинов верные подданные, а особливо лейб-гвардии нашей полки, всеподданнейше и единогласно нас просили, дабы мы для пресечения всех тех происшедших и впредь опасаемых беспокойств и беспорядков, яко по крови ближняя, отеческий наш престол всемилостивейше восприять соизволили и по тому нашему законному праву по близости крови к самодержавным нашим вседражайшим родителям, государю императору Петру Великому и государыне императрице Екатерине Алексеевне, и по их всеподданнейшему наших верных единогласному прошению тот наш отеческий всероссийский престол всемилостивейше восприять соизволили, о чём всем впредь со обстоятельством и с довольным изъяснением манифест выдан будет, ныне же по всеусердному всех наших верноподданных желанию всемилостивейше соизволяем в том учинить нам торжественную присягу».

К восьми утра как сам сей манифест, так форма присяги, форма титулов — всё было готово. Елизавета Петровна надела Андреевскую ленту, объявила себя полковником трёх гвардейских пехотных полков, конной гвардии, кирасирского полка и приняла поздравления особ высших классов. Затем она вышла на балкон и была встречена громкими криками народа. Несмотря на жестокую стужу, вышла из дворца и прошла между шеренгами гвардии.

Ах, как она была великолепна в то утро на заснеженной площади! Несколько полноватая молодая женщина в шубе наопашь, с открытою на морозе головою, сверкавшая восточными украшениями, вплетёнными в прекрасные, с золотым отливом волосы. Она шла покойно и свободно, останавливаясь по мере движения то у одного, то у другого гренадера и что-то ласково говоря им.

Наконец, когда государыня подошла к роте преображенцев, что сопровождала её минувшею ночью, из строя вышли несколько офицеров и рядовых и остановились перед той, которую они всего несколько часов назад возвели на трон.

— Матушка, ты видела, как усердно мы сослужили тебе свою службу, — отрапортовал один из гренадеров, специально, видимо, заранее выбранный от своих товарищей. — За это, наша государыня, просим одной награды — объяви себя капитаном нашей роты, и пусть мы первые присягнём тебе.

Она протянула руку, и тот, кто произносил речь, упав на колени, поцеловал её.

— А теперь слушайте мою волю, — раздался её голос. — Отныне гренадерская рота, то есть все вы, кто был со мною прошедшею ночью, по моему императорскому повелению будет называться лейб-кампанией, и я стану её капитаном, как вы и просите. Все офицеры лейб-кампании будут сегодня же повышены в званиях. Унтер-офицеров же, капралов и рядовых — всех без исключения — я произвожу в офицерские чины и жалую каждому из вас потомственное дворянство. Вот моя награда вам, защитники и охранители российского престола, трона Петра Великого!

В течение шести дней императорский дворец, что отныне стал местом пребывания новой государыни, осаждали толпы людей всякого звания, и каждый из них получал в руки по пятидесяти копеек.

Двадцать восьмого ноября, как и было обещано, вышел второй манифест. В нём напоминалось, что ещё Екатерина Первая своим завещанием определила порядок престолонаследия. По нему престол передавался после супруги Петра Великого его внуку Петру Второму, а в случае его бездетной смерти переходил к цесаревне Анне и её потомству, после — к цесаревне Елизавете. Значит, Елизавета законно вернула свои права, которые вероломно были сокрыты от народа теми, кто возвёл на престол сначала Анну Кровавую, потом её наследника. Теперь справедливость восторжествовала.

Пока в Петербурге и по всей России шли торжества, по заснеженным просторам к русской столице мчались фельдъегерские тройки. Это майор барон Николай Андреевич Корф по личному поручению императрицы вёз из немецкого города Киля его высочество герцога Голштинского, которого звали Петром Ульрихом Карлом. Это был мальчик неполных четырнадцати лет, являвшийся одновременно двоюродным внуком шведского короля Карла Двенадцатого и родным внуком императора Петра Первого. Иными словами, он был родной сын цесаревны Анны и, значит, племянником Елизаветы Петровны.

Пятого февраля карета остановилась у императорского дворца, и Елизавета со слезами на глазах бросилась к отроку, которого увидела впервые. Племянник был небольшого роста, очень бледный и худощавый, с напудренными белокурыми волосами. Всё говорило о том, что он рос слабым и болезненным ребёнком. Да это было понятно — мальчик сначала потерял мать, затем лишился и отца, и воспитание его было отдано в чужие руки.

— Теперь ты дома, ты у себя. — По своему обыкновению, тётя обратилась к нему по-русски, но тут же поняла, что этого языка он не знает, и повторила свои слова по-французски.

Однако по выражению лица застенчивого мальчика, более походящего на забитого и испуганного отрока, она поняла, что и этим языком он владеет не совсем свободно. И тогда перешла на немецкий, посредством которого до ребёнка дошёл смысл сказанного тёткой.

Через пять дней, десятого февраля, было торжественно отпраздновано четырнадцатилетие герцога Голштинского. Тётя надела на него Андреевскую ленту со звездою — высший российский орден, но сам он всё ещё должен был именоваться не великим князем, а королевским высочеством до принятия им православия и объявления его наследником российского престола.

Всё это ждало герцога позже, в Москве, куда уже вовсю готовился к переезду весь двор. Елизавета Петровна не хотела медлить и в древней русской столице на двадцать пятое апреля назначила свою коронацию.

По поводу коронации был объявлен длинный лист пожалований и наград. Среди тех, кто их удостоился, на одном из первых мест оказался Алексей Разумовский. Бывший уже действительным камергером и недавно назначенный поручиком лейб-кампании, что соответствовало чину генерал-лейтенанта в армии, он сделан был обер-егермейстером двора и получил Андреевский орден. Действительные камергеры и лейб-кампании поручики братья Шуваловы и Михаил Воронцов, также удостоенные этих званий в первый же день восшествия на престол Елизаветы Петровны, получили ордена Александра Невского. В графское достоинство были возведены Гендриковы и Ефимовские.

Последнему пожалованию новая императрица придавала особое значение. Это были её самые близкие, кровные родственники по матери, ещё совсем недавно бывшие самыми бедными крестьянами и пребывавшие в абсолютной безвестности.

Многим было ведомо, что императрица Екатерина Первая, ещё до того, как стала женою Великого Петра, подобрана была в качестве пленницы или, можно сказать, трофея в неприятельском шведском обозе. Была она прачкою, прислугою, хотя каждого, кто обращал на неё внимание, поражала своею статью и красотой. Эти качества да ещё природный ум покорили русского царя, и он связал с нею свою жизнь. Но откуда и кто была она — этими вопросами Пётр долгое время не задавался, да и у самой Екатерины, что получила сие имя взамен природного — Марта, интерес найти своих родственников, можно сказать, никак не проявлялся.

Всё открылось случайно. Однажды, ещё при Петре, какое-то важное лицо, состоящее на царской службе, проезжало через Лифляндию. То ли дорога была уж очень плоха, то ли возница ехал лениво, но царёв посланец стал возницу того колотить в спину: — Ты, чухонское отродье, нехристь, не можешь разве гнать своих кляч шибче? Гляди мне, мигом вытрясу из тебя всю душу, коли не послушаешься моих приказаний!

Хозяин лошади, как ни боялся палки и кулаков петербургского сановника, всё же решил возразить:

— Если бы ты, барин, знал, какая у меня в Петербурге родня, то даже пальцем не посмел меня тронуть.

— Ишь ты как заговорил! Что же за важная родня у тебя в нашей столице? Небось брат или дядька служит в гвардии капралом? Так, что ли?

— Родная сестра моя — русская императрица, — был ответ крестьянина, отчего приезжий разинул рот и долго не мог вымолвить ни слова.

Когда по возвращении царёва посланца Пётр направил в лифляндские места надёжных людей, оказалось, что мужик нисколечко не наврал. У русской императрицы было два родных брата — Фёдор и Карл. Кто-то говорил, что фамилия у них была как бы такая: Скавронки. На польском языке слово это обозначает жаворонков.

Братьев привезли во дворец, представили царице и царю. Пётр спросил, где бы они отныне хотели жить.

— Домой, государь, отпусти нас, — ответили они. — Мы к городам и дворцам не привыкшие.

Их отпустили, но велено было содержать их в родных местах, ни в чём им не отказывая.

Только вступив на трон, Екатерина перевезла родню к себе. Фёдор, что признался когда-то на дороге в своём высоком родстве, к тому времени помер. У другого брата, Карла, оказался сын Мартин. Вот этому потомству императрица дала фамилию Скавронских и возвела её в графское достоинство.

Но кроме братьев в семье были и сёстры Екатерины. Одна значилась за мужем Генрихом, другая — за каким-то, тоже низкого происхождения, Ефимом. И они получили достойные имена — Гендриковские и Ефимовские — и тоже были доставлены в Петербург. Но только теперь наследники и этих фамилий, уже по воле Елизаветы Петровны, также стали графами Российской империи.

Однако настала пора позаботиться и о родственниках того, кто в последние годы стал ей, Елизавете, что называется, дороже собственной жизни, её самым желанным и самым любимым дружком и пока ещё невенчанным мужем. Никак не отделаться было: живёт во грехе, почему не выходит замуж? Но теперь-то зачем ей было скрывать то, что знали все вокруг, когда, назначив наследником сына сестры, она тем самым сказала: собственного законного потомства у меня самой не будет, поскольку я даю обет не идти под венец.

И в этом поступке нельзя было не видеть того, что было в характере её родного отца и родной матери: своя личная жизнь — вот она, пред вашими глазами, и я поступаю пред вами открыто, ни в чём не таясь.

Собственно говоря, и до этого всё было у неё, как у отца, нараспашку. И когда впервые увидела Алёшеньку Розума и услышала, как он поёт, не побоявшись ничьих пересудов, ни гнева Анны Иоанновны, царицы, заявила: «Он — мой».

Появился же Розум при императорском дворе случайно. Оказался как-то царский полковник в черниговских местах. Вёз он из Венгрии для царского стола изысканные вина. И вот в одной из сельских церквей услыхал, как поёт молодой хохол. Был тот парубок лет двадцати, на редкость приятной наружности, а голос был у него чисто ангельский.

— Только духовное можешь петь или знаешь что-либо мирское? — спросил у парня царский слуга.

— Знаю свои, малороссийские песни. А ещё могу играть на бандуре.

— Похвально, — одобрил полковник и попросил спеть что-либо народное, от чего пришёл в неописуемый восторг.

Так оказался красавец казак в императорском хоре, где его услышала цесаревна Елизавета.

— Кто ты таков? — подошла она к нему и не смогла оторвать от него глаз.

Он стоял перед нею, немного смущаясь, но оттого был ещё более пригож и красив. Оказался он одних лет с цесаревною, так же высок и строен, как и она сама. На лице его, несколько смугловатом, играл нежный румянец. Волосы, густые и чёрные как смоль, вились пышными локонами, из-под тонких, красиво изогнутых бровей смотрели тёмные, как спелые вишни, прекрасные, с влажною поволокою глаза. Вдобавок ко всему всё лицо его дышало открытостью и обаятельным добродушием. И особенно милым оказался такой непривычный и мягкий его малороссийский говор.

— Как звать-то тебя? — спросила цесаревна.

— Розум Алексей.

— Розум — то прозвище?

— Точно так. Это прозвание, что дали отцу наши хуторяне. Батька, когда выпьет, был буян не приведи Господи. А трезвый — спокойный и душевный человек. О себе так и говорил: что за разум у меня, что за голова!

Простодушие, с которым молодец говорил о себе, совсем покорило цесаревну.

— Хотел бы в мой хор? — неожиданно для самой себя произнесла Елизавета. — У меня парни и девки голосистые, как сирены, и бабы с мужиками — плясуны и плясуньи. А ещё — театер. Спектакли разные ставим — представления, в общем.

— Чего ж не пристать к такому веселью? — улыбнулся Алексей, показывая ряд снежно-белых и крепких зубов. — Только ведь я, хотя числюсь вольным казаком, теперь, вишь, приписан к царицыну хору.

— Но то моя забота — вызволить казака из плена, — ответно заулыбалась Елизавета, играя ямочками на щеках.

Так Розум оказался на службе при дворе цесаревны, переменив к тому же простонародное прозвище на звучную фамилию — Разумовский.

С той поры прошло чуть ли не десять лет. Было всякое: и распри и ссоры, но всё — как у людей, если не сказать как у жены с мужем. И обоим стало ясно: не разойтись им, наверное, никогда, и особливо теперь, когда все невзгоды позади и никто им отныне не указ.

А раз так, значит, надо, чтобы всё и дальше шло как у людей. И перво-наперво — чтобы и его, Алексея, родня была доставлена ко двору. Как когда-то при отце-императоре её, материнская, родня.

На хуторе, или в казацкой слободе Лемеши, что затерялась на черниговской земле, стояло всего с десяток простых хат. Летом дворы утопали в зелени садов, протягивавших со своих ветвей каждому проходящему спелые гроздья черешни, яблок и груш, а просторные огороды полнились крутобокими кавунами и дынями, спелыми огурцами и другой нужной в хозяйстве овощью.

Давно уже распростилась Розумиха со своим старшим сыном, знала, что живёт он теперь при царском дворе, но как и что, доподлинно себе не представляла. Потому страшно испугалась, когда однажды за нею прибыл целый поезд — богато украшенные кареты и брички.

Офицер, выскочивший из переднего экипажа, подошёл к первой же хате и громко спросил:

— Где здесь живёт госпожа Разумовская?

— Это хто ж такая? — недоумённо переспросили высыпавшие во двор селяне. — Господ у нас туточки немае. А чтобы с таким прозвищем — отродясь не слыхали.

Приезжий как мог напомнил, что был в их слободе один парубок с прекрасным голосом, который давно уехал в Петербург. Так вот есть нужда увидеть его родительницу.

— А, то трэба тоби Наталку Розумиху, — наконец дошло до собравшихся. — Так вон её хата и вон она сама иде к тэбе, пан ахвицер.

Когда она подошла, офицер снял с головы треугольную шляпу и почтительно ей поклонился.

— Её императорское величество царица Елизавета Петровна, — начал он, — соизволила повелеть мне отправиться в Лемеши и доложить вам, милостивая государыня Наталья Демьяновна, что её величеству благоугодно пригласить вас пожаловать к высочайшему императорскому двору. Со мною экипажи, которые предназначены вам и вашему семейству. Так что соблаговолите собраться, чтобы мы засветло отправились в путь.

— Чтой-то я ничего не пойму, — только и сумела произнести Розумиха, вглядываясь в царёва посланца. — А сын-то мой что? Где он и что с ним?

— У меня к вам, милостивая государыня Наталья Демьяновна, письмо от его высокопревосходительства господина обер-егермейстера Алексея Григорьевича Разумовского. Извольте прочесть.

Она приняла конверт и, повертев его в руках, передала рослому парубку, оказавшемуся с нею рядом.

— В голову никак не возьму, — произнесла она. — Алёшка наш едва по складам умел книжное разбирать, а тут — целое письмо. Может, ты, сын Кирила, тую цыдулю[8] разберёшь?

Кирила, как две капли воды его брат Алексей, хлюпнув носом, произнёс:

— Батюшка из церкви в Чемерах меня мало-мало только по-печатному учил, а тут — скоропись. Ну да где наша не пропадала!

С помощью царского слуги отрок кое-как совладал с письмом, из которого следовало приглашение сына матери и брату приехать к нему в Москву.

Сборы были недолги. Поручив хату и всё нехитрое хозяйство родичам, Наталья Демьяновна с сыном Кириллом впервые в своей и Кирюшиной жизни выехали в неведомый и дальний путь.

С каждым городом, что оказывался на пути, они ахали и удивлялись, а когда въехали в белокаменную, вовсе растерялись. Кругом поднимались каменные дома, и чуть ли не на каждом перекрёстке — церкви с золочёными куполами. Рука так и тянулась ко лбу, совершая одно за другим крестное знамение.

Алексей встретил их в Кремлёвском дворце. Всё здесь блестело золотом, зеркала были от пола до самого потолка, на стенах висели ковры и картины, изображающие разные райские виды и знатных людей.

С дороги гости отдохнули. А затем сын сказал матери:

— А теперь, мама, пойдёмте к той, что вас пригласила.

— К императрице? — с испугом произнесла она. — Так как же я, простая хохлушка, — да к той, что зовётся царицею?

— Ты не робей. Она — милая и добрая женщина, и я ей не чужой, — произнёс Алексей.

Её одели в дорогие парчовые, бархатные и шёлковые наряды. Явился даже парикмахер, который вымыл ей голову душистым мылом и каким-то отваром, потом завил волосы и присыпал пудрою.

Казалось, сердце так и выпрыгнет из груди, когда она с Кириллом, тоже празднично разодетым, поднималась вверх по лестнице, к покоям императрицы. А вот и последняя ступенька. И вдруг пожилая казачка увидела прямо перед собой саму государыню в богатом и пышном уборе. Не успевшая ничего понять, она кинулась на пол, чтобы припасть к ногам императрицы. Но, подняв голову, тотчас сообразила, что тут сплошное, во всю стену зеркало и перед нею, старой хохлушкой, никакая не императрица, а она сама собственною персоной.

Её подхватили под руки многочисленные слуги, шедшие следом, и тут она услыхала голос:

— Проходите, любезная Наталья Демьяновна, я вас давно жду.

Голос исходил от женщины высокой и статной, с пышною причёской и открыто улыбающимся лицом.

Она шла навстречу гостье.

Сыновья двух Иванов

Шетарди, несколько сконфуженный тем, что переворот в Петербурге произошёл без его решительного участия и не совсем так, как он предполагал, в одном оказался прав — впрочем, тоже не до конца. Елизавета, вступив на престол, почти тотчас переехала со всем двором в любимую ею Москву. Однако не насовсем, как самодовольно полагал французский посол, а всего лишь на один год — год своей коронации.

Днём венчания на царство было назначено двадцать пятое апреля. В специально созданную для сих торжеств комиссию казна отпустила сверх намечавшихся в самом начале тридцати тысяч рублей ещё двадцать тысяч да на фейерверк девятнадцать тысяч. Иллюминации велено быть, по прежним примерам, в течение восьми дней. На Ивановской и прочих колокольнях за счёт Коллегии экономии, а во дворце, на Красном крыльце и около — из денег Дворцовой канцелярии. В Кремле воздвигли триумфальные ворога и троны в Успенском соборе и Грановитой палате.

Вдень коронации новгородский епископ Амвросий произнёс императрице поздравление, в котором между прочим особо прославлял её подвиг, свершённый двадцать пятого ноября:

— И кое ж большее может быть великодушие, как сие: забыть деликатного своего полу, пойти в малой компании на очевидное здравия своего опасение, не жалеть за целость веры и отечества последней капли крови, быть вождём и кавалером воинства, собирать верное солдатство, заводить шеренги, идти грудью на неприятеля и сидящих в гнезде орла российского мощных сов и нетопырей, мыслящих злое государству, прочь выпужать, коварных разорителей отечества связать, побороть, и наследие Петра Великого из рук чужих вырвать, и сынов российских из неволи высвободить и до первого привесть благополучия — несть ли убо сие всему свету удивительно?

Москва праздновала, Москва чествовала наконец-то законную, во мнении народа, истинно русскую государыню. И Москва почти на целый семьсот сорок второй год затмила северную столицу.

Тысячи и тысячи жителей древнего русского города ликовали, радовались, поздравляли друг друга, ходили друг к другу в гости, в богатых домах устраивали собственные иллюминации и фейерверки, и почти круглый год Кремль и его соборы были наполнены людьми.

С какой радостью в день коронации встретил Пётр Шувалов в Кремле Татьяну свет Семёновну. Приехала она от Покровки в собственном экипаже и весь день пробыла в самом, что называется, центре торжеств.

— Тебя ли, красавица Татьяна, зрю я пред своими очами? — бросился к ней Шувалов, расцеловав, и недоумённо поглядел на рослого отрока, стоявшего с нею рядом.

Был отрок лицом бел и чист, с ясными голубыми глазами и румянцем во всю щёку, но несколько застенчив, отчего гляделся скромно, словно не парень, а красна девица.

— Ваня, Ванюша! — воскликнул Пётр, наконец сообразив, что перед ним сын Татьяны, а его двоюродный брат. — Господи, да как ты вырос и каким молодцом смотришься.

Он обнял Ванюшку и, слегка отстранив его от себя, вновь воскликнул:

— Как вырос и возмужал! Ну вылитый отец! Дай-ка я ещё тебя огляжу — не могу налюбоваться. Сколько ж тебе теперь — шестнадцать или все восемнадцать?

— Первого ноября исполнится пятнадцать, — ответила за сына мать. — Но ты, Пётр, прав: Ванюша у нас в своего отца — рослый. И по характеру, как он, добряк добряком. Только вот не ведаю, по какой стезе его направить. По военной линии, как отец, он сам не намерен. Всё к книгам да учёности льнёт.

— И много знает?

Теперь заместо матери ответил сам Иван.

— Знаю по-французски и по-немецки. А ещё учил латынь, но на ней только читаю, — преодолев смущение, произнёс Ванюша и всё ж заметно покраснел.

— Неплохие успехи, — похвалил старший брат. — Учился, конечно, дома?

— Двух гувернёров нанимали, — опять вставила Татьяна, — чтобы, значит, и по-французски и по-немецки мог учиться. Да они ж трое у меня — Ванюша и его сёстры Прасковьюшка да младшая, Елизавета. Вот их я одна, после смерти Ивана Ивановича моего, и тянула к свету. А уж потом Ванюшу другим наукам обучал специально нанятый учитель.

— И что постиг? — всерьёз заинтересовался Пётр, сам когда-то обучавшийся дома вместе с братом Александром.

— Знаю риторику, учился арифметике, географии, истории тож. Нас трое было у того учителя. Один так себе, не шибко успевал. Только мы на пару с Суворовым Александром получали хорошие баллы. Саша — сын генерала, ловкий, вёрткий такой и зело сообразительный, несмотря на то что ростом мал и на вид щуплый. Отец его уже в полк записал, а затем взял оттуда, чтобы дома, на Москве, наукам разным обучить. Саша тоже, как и отец, хочет быть генералом. А вот третий наш сотоварищ — ленив и совсем нелюбознателен. Учиться не любит, говорит, и так проживёт. Да разве ж можно прожить неучем?

— Люди разными бывают, — ответил Пётр. — Вот намедни встретил я отрока, ровесника твоего, так он едва по складам может слова прочитать. И это — на родном нашем языке, не говоря о наречиях иноземных, коих он вовсе не ведает. Впрочем, приехал отрок из глухих мест, да и сам, можно сказать, низкого звания.

— Бывает, что и самого подлого звания юноши выходят в люди, — возразил Иван. — Сколько было таких при Петре Великом, коих жадность к знаниям подвигла в самые знатные ряды. Даже и дворянин — кто он, коли необразован?

Пётр потрепал Ванюшу по плечу:

— Нет, ты все мои ожидания превзошёл. Таким наукам, коими ты овладел, у нас в Петербурге только в Шляхетском корпусе обучают.

— У вас в столице — я знаю — ещё академия и университет имеются. Вот при них, верно, самым главным наукам учат.

— А ты бы хотел ещё учиться? — неожиданно спросил Пётр.

— Да он ни на час с книгами не расстаётся, — опять встряла в разговор Татьяна Семёновна. — Всё, что было в доме, перечитал. Теперь во всех других знатных домах, куда мы вхожи, берёт одну книгу за другой. И читает хоть день напролёт, хоть всю ночь со свечою. Говорю я ему: так и зрения лишиться можно, кто ж тогда тебя на службу какую возьмёт?

«А к делу его уже надо определять. — Пётр как бы подхватил и продолжил про себя слова Татьяны. — Не взять ли его к себе, а?»

И сказал на прощание:

— Днями я к тебе, Татьяна, заеду. Страсть как хочу твою Прасковьюшку повидать. Скоро невестою станет?

— Да всё к тому идёт, — счастливо заулыбалась мать. — Красавицею растёт, да выдать бы надо за стоящего человека.

«Вот и о ней бы не грех загодя подумать, — продолжил свою мысль Пётр. — Но сперва с Ванюшею всё бы решить».

Дома ночью рассказал Мавре Егоровне о встрече с роднёй.

— Знаю я этих родственничков — завсегда норовят повесить себя на шею тем, кто сам вышел в люди, чтобы, значится, за наш счёт сделать свой карьер, — пробурчала она.

— Здесь не то, — попробовал оправдаться муж. — Парень больно пытлив и многое обещает.

— Ты мне зубы-то не заговаривай и не хвали, пока я сама его не повидаю. Вот мой сказ: привези его ко мне, я сама определю, как поступить.

А когда увидала Ванюшу, не могла скрыть удовлетворения:

— И вправду пригож. Ну чисто писаный красавчик. Такого бы к ней, к нашей ненаглядной, ко двору.

Муж пожал плечами:

— С тех пор как стала императрицею, подчас боязно к ней с чем-нибудь своим подходить.

— Только не мне! — бойко возразила жена. — Для меня, когда мы одни с нею в её опочивальне, она по-прежнему чуть ли не Лизка по обращению к ней, а не какое там ваше величество. Да и я при ней не только статс-дама, а опять же, как и была, подруга из самых первейших и закадычных. Мне доверься — всё сделаю как надо. Тут другое на ум пришло: коли выгорит, что я затеяла, нам, Шуваловым, твой Иван подкрепою станет. Родственники, они не только с тебя могут всё тянуть, но которые и сами тебя потом облагодетельствуют, коли всё удачно сложится.

А сложилось — удачнее некуда.

Однажды был на очередном докладе, и, когда окончил его, государыня задержала:

— Что, Пётр Иванович, слыхала я, брат у тебя объявился на Москве? Что ж прячешь, представь его мне.

Особо проницательным не следовало оказаться, чтобы не заметить: императрице Ванюша приглянулся. И не то чтобы взглянула на него попросту учтиво, как теперь ей, государыне-матушке, следовало смотреть на тех, с кем говорила. А как-то так заинтересованно, можно сказать, по-женски.

Но произнесла, стараясь не показать своего чувства:

— Значится, звать Иваном. И по отчеству, выходит, тож Иванович, так?

— Совершенно верно, ваше величество, — поспешил объясниться Шувалов Пётр. — Только мы двоюродные.

— Как? — заинтересовалась Елизавета Петровна. — Ваши отцы должны быть родными братьями, и оба Иваны?

— В некоторых семьях так случается: Иван старшой и Иван меньшой. Вот и с нашими родителями вышло такое, — продолжил объяснение Пётр. — Но отцы наши, оба, отменно служили твоему батюшке. Мой дослужился до генерал-майора, коменданта города Выборга, а затем и архангельского губернатора. Другой Иван, по прозванию меньшой, был капитаном гвардии и умер от ран, полученных в петровских баталиях, оставив вдову с двумя малолетними дочерьми и десятилетним отроком, что теперь представлен пред твоими, матушка государыня, очами.

— Пригож, пригож, Ванюша, — произнесла императрица, добавив: — Будет и отцовского, и твоего, Пётр Иванович, дела продолжатель. Одно слово — наследник. Как теперь у меня мой племянник. Кстати, тут ему уже посвятили оду, присланную из Петербурга. Зачти-ка вслух. Вот с этого места, где пиит видит меня вместе с внуком Петра.

Пётр Иванович взял протянутые ему листы и начал с указанных ему строк:

Я Деву в солнце зрю стоящу,

Рукою Отрока держащу

И все страны полночны с ним.

Украшена кругом звёздами,

Разит перуном вниз своим,

Гоня противности с бедами.

И вечность предстоит пред Нею,

Разгнувши книгу всех веков,

Клянётся небом и землёю

О счастье будущих родов,

Что Россам будет непременно

Петровой кровью утвержденно.

Отверзлась дверь, не виден край,

В пространстве заблуждает око;

Цветёт в России красный рай,

Простёрт во все страны широко.

Млеком и мёдом напоенны,

Тучнеют влажны берега,

И, ясным солнцем освещенны,

Смеются злачные луга.

С полудни веет дух смиренный

Чрез плод земли благословенный.

Утих свирепый вихрь в морях,

Владеет тишина полями,

Спокойство царствует в градах,

И мир простёрся над водами.

— Да, вот какой расцвет ждёт наше отечество в твоём царствовании, матушка, — закончил Пётр такими словами чтение виршей. — А кто сей пиит?

— Сказали, какой-то Ломоносов, — ответила императрица.

И тут раздался голос Ивана:

— Осмелюсь добавить, ваше императорское величество, Михайло Васильевич Ломоносов — то большой пиит, не менее чем Тредиаковский или кто иной. Я знаю его оду на взятие Хотина. Там есть такие чудные стихи, что звучат как настоящая музыка.

— И ты можешь их повторить? — заинтересовалась Елизавета Петровна.

— Если вашему величеству будет угодно услышать, я готов. — И Ванюша начал громко декламировать:

Восторг внезапный ум пленил,

Ведёт на верьх горы высокой,

Где ветр в лесах шуметь забыл;

В долине тишина глубокой.

Внимая нечто, ключ молчит,

Который завсегда журчит

И с шумом вниз с холмов стремится.

Лавровы вьются там венцы,

Там слух спешит во все концы;

Далече дым в полях курится.

— Обрадовал ты меня, Ванюша. Несказанно обласкал и мой слух, и мою душу, — произнесла императрица. — Не хотел бы ты послужить мне при моём дворе? Согласен? В таком случае жалую тебя званием камер-пажа.

Часть первая

ПРЕДСТАТЕЛЬ МУЗ

Уроки профессора Ломоносова

ихель! Там к тебе. Айн официр.

Полная, в белом фартуке и белом чепце на голове, настоящая немецкая фрау два раза осторожно постучала в дощатую дверь коморки.

— Сколько раз я тебе говорил, что ты уже не в Германии, а в России и что ты теперь не Елизавета Христина, а Елизавета Андреевна, а я вовсе никакой не Михель, а Михайло Васильевич!

Муж в раздражении бросил перо на стол, за которым что-то писал, и, поднявшись во весь свой исполинский рост, неловко задел за край столешницы, так что чернила из склянки, упавшей набок, залили исписанные листки.

— Какой офицер? Где он?

Но поручик уже входил в дверь:

— Здесь изволит жительствовать профессор химии господин Ломоносов?

— Он самый перед вами, господин поручик, — ответил великан, и на его круглом мужицком лице следы гнева уступили место щедрому добродушию. — Чем обязан?

— Повеление самой императрицы, — отчеканил поручик, бросив в приветственном жесте два пальца к треуголке, — доставить вам вознаграждение её величества. Коротко говоря, две тысячи рублёв!

— Эка штука! Лиза, Лизавета Андреевна, слышала, какое богатство к нам привалило? Ну, голубчик, давай отсчитывай сей фарт.

— Так деньги, господин профессор, на улице. На двух возах, кои мне велено было сопровождать и доставить по назначению. Счас дам команду солдатам, а вы прикажите, куда внести.

И впрямь внесены были мешки с серебряными и медными монетами.

Михаил Васильевич, точно балуясь, приподнял одною рукою тяжеленную ношу и качнул своею крупною головою:

— Никак в мешке полтора пуда.

— Так точно, господин профессор, в каждом мешке ровно по полтора пуда, а в пересчёте на рубли — по двадцать пять Рублёв. Итого мешков этих, сами изволите видеть, ровно на две тыщи. Ежели сумлеваетесь, прикажите пересчитать.

— Это как же, выходит, я беру под сомнение само её императорское величество? — неожиданно вскипел Ломоносов, и лицо его, до сего момента добродушное и рыхлое, стало суровым. — Эк чего изрёк: пересчитать! Да мне, братец, к тому же ещё и работать надо, а не тратить время попусту. Вот вам, господин офицер, передайте солдатам за труды.

Ломоносов быстро вспорол бечёвку, которою был упакован мешок, и, зачерпнув две или три горсти медяков, ссыпал их в подставленную офицером треуголку.

— Медные денежки! — вдруг тепло и раздумчиво проговорил он. — Вот на них и куплена вся моя учёность — на пятаки и копейки, которые сам, отроком ещё, учился отрабатывать. И все их — на книги, тетрадки да перья с чернильницами. Каждую монетку берег. Это ещё когда на Москве в Спасских школах учился, куда пешком пришёл из родных поморских мест, что у самого Белого моря. Убежал тогда из отцовского дома гол как сокол, в чём, считай, мать родила, — так томила меня жажда учения. А потом каждую такую монету, только уже не в копейках, а в талерах, скупясь, считал на чужбине, в Германии. В течение полпята года — сиречь четыре цельных года с половиною — учился на гроши сначала в Марбургском университете, а затем во Фрейберге, на руднике. Вот что для меня значат сии медные да серебряные кругляки. На них многое можно сделать. А вам, солдатам, от моих и императрицыных ныне щедрот — на веселие! Выпейте, ребятки, за моё и её императорского величества здоровье.

Он снова присел к столу, когда в дверь опять просунулся белый чепец Елизаветы Андреевны.

— Шуфалоф, Ифан Ифанович.

— A-а, проси! — вскочил со стула и встретил гостя, когда тот ещё стеснительно входил в прихожую, — Не ушибитесь об сии мешки, что загородили вход. Это — сокровища, а я как банкир отныне. А куда их, сии мешки, коли сами ведаете: две комнатки в моей квартире, и одна другой менее. Не повернуться. Но, как говорится, в тесноте, да не в обиде! А сия теснота, что образовалась нынче перед самым вашим прибытием, — на вес золота!

Шувалов стеснительно улыбнулся:

— Рад за вас, милейший Михаил Васильевич. Сия поклажа — от императрицы? Давеча слыхал, как она распорядилась: заплатить за оду пииту Ломоносову две тыщи из казны. Я, право, рад за вас. Да и как было не оценить сочинённое вами. Я ночью встаю, и на памяти у меня ваши прелестные слова:

Царей и царств земных отрада,

Возлюбленная тишина,

Блаженство сел, градов ограда,

Коль ты полезна и красна!

— Нравится? — спросил Ломоносов и сам подхватил далее:

Вокруг тебя цветы пестреют

И класы на полях желтеют;

Сокровищ полны корабли

Дерзают в море за тобою;

Ты сыплешь щедрою рукою

Своё богатство по земли.

Они стояли друг перед другом — чем-то похожие и в то же время разнящиеся один от другого. Оба — отменного роста, и у обоих — крупные черты лица. Только одного уже коснулись лета — счёт годков подкатил к сорока; другому едва успело исполниться два десятка. И первый к тому ж был взрывчат, резок, постоянно меняющийся на глазах; второй — спокоен, с виду даже робок и нежен, как девица.

— Доволен, не скрою. И не токмо дорогим для меня, сидящего и по сей день на скудном профессорском жалованье, подарком, сколь тем, что по душе пришлись мои стихи нашей дражайшей императрице. И Академии нашей президент, через коего я передал свою оду её величеству, мне уже изволил сообщить о её высочайшем одобрении. Потому он, граф Кирила Григорьевич Разумовский, отдал такое распоряжение: оду профессора химии господина Ломоносова «На день восшествия на всероссийский престол её величества государыни императрицы Елизаветы Петровны» отпечатать в одном экземпляре на александрийской бумаге и переплести в золото и муар, а внутри склеить тафтой. Сие — для самой императрицы. Две же другие книжки, для их императорского высочества, переплесть-де в тафте красной, внутри оклеить золотою бумагою. А остальные двести пятьдесят два экземпляра изготовить для знатных особ — не так роскошно, но в то же время и прилично.

— Великая для пиита честь сие внимание, — произнёс Шувалов. — Кажется, никого доселе так прекрасно не обряжали типографские мастера, даже самого Тредиаковского, хотя он, как и вы, — тоже профессор Академии.

Ломоносов заметно посуровел:

— Тредиаковский! Профессор! Нас с ним, Василием Кирилловичем, в один день, тому уже как три года, произвели в профессоры Академии Российской. И оба мы здесь, на Васильевском острову, в церкви Апостола Андрея, давали присягу. Но тож он, Тредиаковский, был избран в сей почётный сан лишь как пиит, а я — как предстатель науки из наук — химии! Да со стороны кому — так всё едино: и тот и этот — оба профессоры... Небось и её величеству я известен токмо как стихотворец, не так ли?

— То правда. Во всём объёме вашего, любезный Михаил Васильевич, гения её величество о вас не ведает, — деликатно вздохнул Иван Иванович, и румянец вдруг разгорелся у него на лице, как говорится, во всю щёку.

— Вот-вот! — подхватил Ломоносов. — Ещё за полгода до восшествия на престол нашей благодетельницы императрицы возвернулся я на родину из Германии и как рыба об лёд добивался, чтобы меня из студентов определили на должность.

Отчаялся, написал на её, матушки, высочайшее имя. Проклятый Шумахер и все немцы, заполонившие нашу Академию, созданную по воле Великого Петра, скрипя зубами нехотя определили меня в адъюнкты. Держали словно мальчика на побегушках: то лекции читать, когда другие ни русского, ни латыни не знают, то с их немецкой тарабарщины или с той же латыни или галантного французского, для их же личного, корыстного употребления, ты, Михайло Васильевич, изволь в короткие сроки перевесть... И профессором стал — негде опыты химические и физические весть. Для чего ж я там, в Германии, все эти науки отменно перенял, что в химии и физике, в горном деле и в металлургии могу не только других учить, но и к тем наукам принадлежащие полезные книги с новыми открытиями писать способен. Да где было ставить опыты? Только с приходом его сиятельства, нового президента Академии, кажись, дела переменились — построил я свою лабораторию! Вот что значит свой, русский, стал во главе наук наших.

Ломоносов вдруг прервал свою речь и, как-то по-мальчишески, с подмигом оглянувшись по сторонам, добавил:

— Между нами говоря, за год с небольшим ни в каких заграницах учёного не образуешь из неотёсанного отрока, каким был Кирила Разумовский по прибытии своём из малороссийских краёв. Но вернулся что-то повидавшим, перенявшим и французскую и немецкую речь, в меру даже пытливым.

Тут Михаил Васильевич усмехнулся, вспомнив про себя, как только что назначенный указом императрицы президентом девятнадцатилетний отрок изъявил желание посетить первую в России публичную лекцию, что решил Ломоносов читать для всех желающих в физической аудитории Академии наук. Его сиятельство граф сидел в первом ряду в глубоком кресле и внимал с интересом рассказу профессора.

Правда, уже к середине внимание президента стало рассеиваться, он почему-то переключил его на рассматривание присутствующих в зале господ из придворной знати, а затем откровенно задремал.

Меж тем в «Санкт-Петербургских ведомостях» от двадцать четвёртого июня 1746 года было напечатано: «Сего июня 20 дня, по определению Академии наук президента, её императорского величества действительного камергера и ордена Святой Анны кавалера его сиятельства Кирилы Григорьевича Разумовского, той же Академии профессор Ломоносов начал о физике экспериментальной на русском языке публичные лекции читать, причём сверх многочисленного собрания воинских и гражданских чинов слушателей и сам господин президент Академии с некоторыми придворными кавалерами и другими знатными персонами присутствовал».

И через какое-то время газета напечатала объявление о новых лекциях Ломоносова, которые решено было проводить еженедельно, по пятницам, с трёх до пяти часов дня.

Сейчас отрадно было вспомнить, что среди слушателей профессор два или три раза встретил и молодого Шувалова.

— Вижу, окромя словесности, вас, Иван Иванович, завлекают и естественные науки? — осведомился Ломоносов.

— Всё, что особенно пока мне неведомо, представляется мне предметом увлекательным, — признался камер-паж. — Ежели у меня было бы много свободного времени, часами бы просиживал у вас в кабинете или в вашей лаборатории, до тех пор пока бы вы меня не прогнали.

С самого переезда младшего Шувалова из Москвы в Санкт-Петербург судьба счастливо свела его с Ломоносовым, поэтические труды которого он уже хорошо знал. Но оказалось, сей пиит ещё и огромный знаток многих естественных наук, начиная с химии и физики и кончая астрономией. Брат, Пётр Иванович, который пригласил однажды к себе этого учёного-энциклопедиста, сказал:

— А мы с вами, любезный Михаил Васильевич, земляки — оба выросли в архангельских краях.

— Помню, помню, ваше превосходительство, как говорили о вашем батюшке, губернаторе архангельском, наши поморы: Пётр Великий знал, кого над нами поставить, — по своему образу и подобию выбрал, строг губернатор, да справедлив.

Тогда, при первой же встрече, юный Шувалов, уже зная оду Ломоносова на приезд в Санкт-Петербург внука Петра Великого, голштинского герцога, спросил пиита, намерен ли он сочинить такую же торжественную оду на возвращение императрицы, после её коронации, из Москвы в Петербург. Ломоносов ответил:

— Пиит Тредиаковский уже разразился стихами на день восшествия её величества на престол, но выпустил сии неумелые свои стихи иод моим именем. После чего мне совестно уже что-либо подлинно своё сочинить.

— Значит, вы не любите императрицу? — с юношеской непосредственностью сказал пятнадцатилетний отрок.

— Вы так полагаете? — не сдержался Ломоносов. — Так я вам докажу, что ваше предположение неверно. Многажды, поверьте, сумею доказать вам и всему люду, насколько безгранично моё восхищение дщерью Петра Великого.

Оказалось, что интерес к стихотворству Иван Шувалов проявил не случайно. Через несколько дней он упросил старшего брата ещё раз пригласить учёного-пиита, чтобы извиниться перед ним за свою запальчивость и показать ему для апробации свои собственные стихи.

Вирши оказались под стать творениям Тредиаковского, как сразу определил Ломоносов.

О Боже мой Господь, Создатель всего света,

Сей день твоею волей я стал быть человек:

Если жизнь моя полезна, продолжай ты мои лета;

Если ж та идёт превратно, сократи скорей мой век!

Нет, сие было лучше, чем многое у Василия Кирилловича, уже признанного поэтического мужа. Однако ж стих должен быть более простым, не столь громоздким, а скорее напевным, чем эти строки, кои юноша посвятил собственному дню рождения.

Когда-то сам Ломоносов, ещё пребывая в Германии и решив сочинить хвалебную оду на взятие Хотина, пришёл к убеждению, что более нельзя следовать в поэзии так называемому силлабическому канону. Этот способ, как известно, полагает в стихе определённое количество слогов, что делает стихи зарифмованной тяжеловесной прозою. А надо, чтобы стих был распевным, что наличествует, к примеру, в народном русском стихосложении. Для сего стих должен иметь меру стоп, приятную слуху, отчего он поётся и тем от спотыкливой прозы разнится.

К подобному выводу приходил и сам Тредиаковский, который, будучи во Франции, освоил тамошнее, более многообразное по своей форме стихосложение. Но метрическую систему он распространил на героический стих — тринадцатисложный российский эксаметр и одиннадцатисложный — российский пентаметр. Ломоносов же первым в русском стихосложении решил приспособить новый способ на все размеры, а не только на эксаметр и пентаметр. Он стал писать хореем и ямбом, причём предпочитал последний размер первому. Так, ямбом, была написана его первая ода на взятие Хотина, так он стал писать и последующие. Такого звонкого и распевного стиха ещё не знала русская поэзия.

— Вижу, что вам хотелось бы взять у меня несколько уроков, — сказал тогда Ломоносов начинающему стихотворцу. — Я с удовольствием поделюсь с вами тем, чего сам достиг.

Так начались первые уроки, которые переросли незаметно в большую дружбу. Юный камер-паж императорского двора стал приезжать в дом, что на Васильевском острове, на Второй его линии, где квартировал профессор химии, в удобное для них обоих время.

— Нынче я поделюсь с вами, любезный Иван Иванович, своею новою радостью: завершил наконец долгожданный и многострадальный труд — «Риторику».

Ещё четыре года назад, в 1744 году, он, казалось, закончил своё «Краткое руководство к красноречию», в которое включил огромное число примеров из древних и современных авторов всех времён и, наверное, многих народов. Однако учёные из числа немцев отнеслись с тупым непониманием к величайшему труду русского исследователя. Так, один из них, Миллер, зачитал в Академическом собрании свой следующий разбор сочинения коллеги:

«Написанное по-русски «Краткое руководство по риторике» адъюнкта Академии Михаила Ломоносова я просмотрел. Хотя ему нельзя отказать в похвальном отзыве ввиду старательности автора, проявленной им в выборе и переводе на русский язык риторических правил древних, однако краткость руководства может вызвать подозрение, что в нём опущено многое, включаемое обычно в курсы риторики. Такое руководство, если дополнить его, применяясь к вкусу нашего времени, материалом из современных риторов, могло бы служить для упражнений не только в русском, но и в латинском красноречии. Поэтому я полагаю, что следует написать автору свою книгу на латинском языке, расширить и украсить её материалом из учения новых риторов и, присоединив русский перевод, представить её Академии. Благодаря этому и прочие славнейшие академики получат возможность вынести заключение о ценности труда и о том, следует ли её напечатать для нужд Гимназии. Ведь если пренебречь этой целью и напечатать книгу для людей, занимающихся вне Академии, то едва ли можно надеяться на достаточное количество покупателей, которые возместили бы Академии издержки по печатанию. Не предвосхищаю суждения славнейших коллег, которое я не откажусь подписать, если оно наведёт меня на лучшую мысль».

Суждение сие было положено в основу решения: переработать сочинение, изложив его на латыни.

— Для чего я создавал свой труд? — поднялся с места автор. — Я мыслил о том, чтоб не токмо художества и науки размножались в стенах нашего сообщества, но и чтоб народ русский от того пользу имел. А зачем в этом случае латынь? Я вижу собственную работу именно как пособие, научающее о всякой предложенной материи красно говорить и писать любому в нашем великом и многочисленном народе.

Впрочем, как часто случается, толки в Академическом собрании натолкнули Ломоносова на то, о чём и не задумывались его коллеги. Он решил расширить число примеров, кои помогли бы устранить множество отживших церковно-книжных образцов русского языка и внести примеры живой, народной разговорной речи. То был невиданный доселе эксперимент, и канцелярия Академии была вынуждена принять решение: издать его труд.

— Язык, которым Российская держава великой части света повелевает, по её могуществу имеет природное изобилие, красоту и силу, чем ни одному европейскому языку не уступает, — объяснял теперь Ломоносов Шувалову замысел своей книги. — Потому нет и не может быть того сумнения, чтобы российское слово не могло приведено быть в такое совершенство, каковому в других удивляемся. Сим обнадежен, и предпринял я сочинение сего руководства. Но более — в таком намерении, чтобы и другие, увидев возможность, по сей стезе в украшении российского слова дерзновенно простирались.

Месть княжны Гагариной и гнев императрицы

«Назначаю тебя камер-пажом императорского двора» — так было сказано на словах, но служить пришлось не самой императрице, а скорее при дворе малом.

Что — остыло чувство, вдруг вспыхнувшее у тридцатилетней женщины, осталась она равнодушной и к ангельской красоте юноши, его чистоте и непорочности, к которым потянулась если не разумом, то своей любвеобильной душою?

Скажем так: тогда, когда отроку ещё исполнилось всего лишь пятнадцать лет, не могло быть и речи о каких-либо утехах, как ни был на сии забавы падок век осьмнадцатый. К тому же у Елизаветы Петровны ещё не остыла, не изжила себя сильная страсть к Разумовскому Алексею, с которым вслед за венчанием на царство она тайно обвенчалась в церкви села Перова как жена с мужем.

Правда, нет сему документальных доказательств, как не дошло до нас свидетельств о том, что в ту пору, о коей речь, иные заботы были на уме императрицы.

Ветреная, любвеобильная, охочая лишь до развлечений... О нет, думается, не совсем такою была эта женщина, обеспечившая великое царствование, которое лишь потому в сознании нашем не стало солнцем непревзойдённо ярким, что пришлось на промежуток между свершениями Петра Первого и Екатерины Второй, получивших прозвание Великих.

Елизавета Петровна безусловно унаследовала ум и характер отца и, скажем, другое: без свершений её двадцатилетнего правления не состоялось бы блистательное тридцатилетнее царствование Екатерины Второй.

Что же могло так сильно озаботить императрицу, получившую в одночасье всю полноту власти? То, что перед нею испытала другая по характеру и устремлениям своим императрица — Анна Иоанновна: кому затем передать власть?

Как мы уже сказали, не следовало быть особенно проницательным, чтобы убедиться в том, что родной племянник не только не готов к царствованию теперь, но вряд ли когда окажется способным к управлению страной. Дикий, совершенно не обученный по-настоящему ни наукам, ни какому-нибудь приличному поведению в обществе, он представлял из себя невзрослеющего ребёнка, несмотря на то что шёл год за годом.

Ещё с голштинской поры засело в его сознании влечение к вину и страсть какая тяга ко всему военному, однако на прусский манер, что крепло у него день ото дня.

Даже став супругом, он первую свою брачную ночь провёл с молодою женою в игре... с оловянными солдатиками.

Не возникла ли у Елизаветы мысль окружить своего племянника обществом его сверстников, чтобы, вместе с ними обучаясь и взрослея, он смог стать тем, кто был ей остро необходим как наследник престола? Благо, очень уж кстати оказались вдруг рядом почти одногодки: и Иван Шувалов, и брат Алексея Разумовского Кирилл. Сама на личном опыте знала, как ей не хватало образования, как нелегко складываться характеру, если рядом нет сверстников с высокими стремлениями.

Только разными оказались сии сверстники — и по уровню развития, и по своим душевным устремлениям.

Наверное, сам необразованный, но природно умный Алексей Разумовский сразу же определил, что, оставь он своего младшего брата при дворе, даже придав ему умелых учителей, не добился бы того, на что он рассчитывал: мог вырасти шалопай, для которого соблазны двора окажутся желаннее наук.

А век уже подавал примеры того, что на многие и статские и военные посты приходили образованные молодые люди, пред которыми сами собою меркли заслуги людей века прошлого. Таких, к примеру, готовил из молодых дворян Сухопутный шляхетский корпус, учреждённый в позапрошлое царствование.

Родного своего брата Разумовский видел на много ступенек выше, чем могли занять выпускники первого в стране специального учебного заведения. И потому он решил его обучить за границей, отправив туда с добропорядочным наставником, в кои был выбран адъюнкт Российской академии Григорий Тёплое.

Прицел был очень высок: коли ему самому, простому малороссийскому казаку Розуму, выпал невиданный фавор при императорском дворе, то брату он определил не менее высокую судьбу — не только стать вровень с родовитыми русскими вельможами, но и затмить их.

Достаточно обратить внимание на инструкцию, которой был снабжён в дорогу младший Разумовский, чтобы понять величие задач, перед ним определённых.

В инструкции той, составленной с помощью весьма образованных людей, предписывалось: «Крайнее попечение иметь об истинном и совершенном страхе Божии, во всём поступать благочинно и благопристойно и веру православного греческого исповедания, в котором вы родились и воспитаны, непоколебимо и нерушимо содержать, удерживая себя при том от всяких предерзостей, праздности, невоздержания и прочих, честному и добронравному человеку неприличных поступков и пристрастей. А понеже главное и единое токмо намерение при сем вашем отправлении в чужестранные государства состоит в том, чтобы вы себя к вящей службе её императорского величества по состоянию вашему способным учинили и фамилии бы вашей впредь собою и своими поступками принесли честь, того ради имеете вы о действительном исполнении оного намерения прилагать со своей стороны неусыпное попечение и оное за едино токмо средство всего вашего будущего благополучия признавать, оставя все другие рассуждения и пристрастия. Дабы вы, при сем уже довольно созревшем возрасте, пренебрежённое поныне время своим прилежанием в учении наградить и оставшуюся ещё, по вашим младым летам, в вас способность в собственную вашу пользу употребить могли, что к вашей рекомендации впредь тем наипаче служить имеет».

И Иван Шувалов не подходил никаким боком к уровню развития, а главное, к духовным устремлениям великого князя и наследника престола, будущего императора Петра Третьего. Был он всего лишь на год старше наследника, а знания его и душевные его качества были недосягаемы.

Сия разность обнаружилась вскоре. Но оказалось, что юный камер-паж пришёлся по душе супруге великого князя. Бывшая Ангальт-Цербстская принцесса София Фредерика Августа, ставшая после крещения в православную веру русской великой княгиней Екатериной Алексеевной, не в пример своему мужу, на глазах всего императорского двора быстро и весьма успешно совершала как бы своё новое рождение на русской почве.

Мало сказать, что она с невероятным упорством постигала быт, обычаи и язык недавно совершенно чуждого ей народа, она, немка по рождению, всё более становилась русскою по своему характеру и поведению, тогда как её молодой муж, по крови внук Петра, обращался в исконного пруссака по духу и образу жизни.

Он выписал для себя из родного Киля голштинскую родню и голштинских же солдат и офицеров, создал в подаренном ему тёткою Ораниенбауме и даже в Петербурге при своём дворе нечто подобное малому прусскому государству. Так что жизнь его самого и его жены шла как бы разными путями.

Что сблизило духовно великую княгиню Екатерину Алексеевну и камер-пажа, который был всего на два года её старше, так это любовь к чтению.

Молодая княгиня, по сути дела лишившаяся мужа, стала посвящать всё свободное время тому, что углубилась в мир книжный. Причём чтение на первых порах было самым беспорядочным — от лёгких французских романов до произведений философских, требующих немалого усилия ума для должного усвоения.

Трудными оказались первые страницы, но она всё же одолела «Жизнь знаменитых мужей» и «Цицерона» Плутарха[9], а следом «Причины величия и упадка Римской республики» Монтескьё[10]. Прочитанное заставило задуматься. Однако вскоре она совсем позабыла о прочитанном, обратившись к нарядам и увлёкшись охотой в ораниенбаумских лесах.

Что ж, и её, казалось бы, сильные от природы ум и характер соблазнились тем, что её повседневно окружало, тем, что составляло содержание жизни императорского двора.

Но одновременно вот кто поразил её в привычном дворцовом окружении — молодой, очень недурной собою, услужливый, вежливый и внимательный камер-паж, который никогда не расставался с книгой.

— Что это у вас в руках? — обратилась однажды к нему великая княгиня.

— Сочинение Плутарха, ваше высочество, — ответил Шувалов.

— Не «Жизнь ли знаменитых мужей»? Тогда это одна из тех книг, которые заставляют задуматься и почерпнуть из её страниц немало полезного, — произнесла она.

— О, выходит, вы её читали? — обрадовался паж.

— Я понимаю ваше удивление: не только среди женщин, но редко у кого из сильного пола можно заметить в руках книгу, — произнесла она. — Но я с детства любила много читать. Сначала, как вы догадываетесь, по-немецки, потом, как теперь, по-французски. Можете ли вы порекомендовать мне что-либо ещё из французских философов?

— Вольтера, например. О, это величайший ум и носитель совершеннейшего вкуса, — снова обрадованно произнёс паж. — Если ваше высочество соблаговолит, я непременно стану снабжать вас многими интересными и полезными книгами. Признаюсь вам, я тоже давно, с раннего детства, пристрастен к чтению. И тоже знаю по-немецки, но особенно пристрастен к литературе французской. И в то же время мне нравится многое из произведений русских авторов. К примеру, стихи.

— Да, мне сие особенно потребно, — перешла великая княгиня с французской на русскую речь. — Мне следует в совершенстве знать ваш язык, язык вашего народа. Я стану благодарна вам, ежели вы в сём предмете станете мне пастухом.

— Вы хотите сказать: пастырем, — вежливо поправил её Шувалов. — Вы только не смущайтесь, я сам хотел бы вам помочь.

— А я и не смушаюсь. Кстати, смушатся — я правильно произношу? Вы сами не смушатся меня, а поправить, — произнесла она и рассмеялась.

Разговоры о прочитанных книгах стали нередкими. Но у великой княгини было столько своих обязанностей и даже увлечений, что камер-паж мог не видеть её целыми днями.

Летом она так пристрастилась к верховой езде и охоте, что императрица, сама любительница погоняться за дичью по лесам и даже болотам, старалась свою невестку остепенить:

— Дело ли особе дамского полу сидеть по-солдатски в седле да рыскать по кустам с ружьём на плечах?

— А у меня имеется и оруженосец. Я, кстати, о нём забыла. Завтра же велю, чтобы он сопровождал меня в охотничьих странствиях, — неожиданно нашлась великая княгиня.

Так Иван Шувалов и в самом деле, нередко с большою даже охотою, стал сопровождать её в погонях за зверьем. И её ружьё с патронташем он с удовольствием нёс на плечах.

— Вы, по-моему, очень скрытны. А я тем не менее знаю вашу сердечную тайну, — сказала великая княгиня однажды своему спутнику.

— Вы — знаете? — выдал себя паж и густо покраснел. — Кто же вам мог сказать? Ведь я никогда... я никому... ни единым словом.

— Всё так, — согласилась Екатерина. — Мне никто ни о вас, ни о ней не говорил. Но разве у меня нет глаз и я не обладаю таким свойством, как женское чутьё? Но вы не смущайтесь.

Последнее слово она правильно произнесла по-русски, вспомнив давний с ним разговор, и доверчиво улыбнулась.

Речь между тем шла о княжне Анне Гагариной, фрейлине великой княгини, к которой, как уже было замечено окружающими, оказался неравнодушен юный паж.

Анна Гагарина была лет на десять старше Шувалова, но она выглядела настолько привлекательно и молодо, что ею нельзя было не увлечься. Кроме того, все знали, что она очень богата. За ней одного приданого было более тысячи душ. Как тут было не очароваться такою невестою, расчётливо считали те, кто оказался свидетелем их романа.

Собственно говоря, как заметили окружающие, это не паж, а сама фрейлина проявила расчётливость и очаровала ещё не искушённого в амурных делах юношу. Но так часто случается: в сети, умело расставленные уже зрелыми и опытными женщинами, охотнее всего попадают именно незрелые и неопытные юнцы.

Первым заявил о своём намерении жениться именно он, Иван Шувалов. И сказал не кому-нибудь, а своему двоюродному брату Петру.

К этому времени Пётр и Александр уже достигли положения, о котором совсем недавно не могли и мечтать. Оба были возведены в графское достоинство и получили чин генерал-аншефа, поскольку оказались заметными и надёжными столпами власти.

Пётр, не имея, казалось бы, определённой официальной должности, тем не менее собрал в своих руках все нити военного и финансового руководства, а также обрёл как бы первый и самый решающий голос в Сенате. Старший, Александр, получил начальство над Тайною канцелярией — стал главным стражем безопасности государства, и в первую очередь особы её императорского величества.

Как же посмел вознамериться загубить свою карьеру в самом её начале их меньший брат? Ту самую карьеру, которую, казалось, они, Шуваловы, так удачно ему обеспечили?

Признался он родичам о своих сердечных планах летом 1749 года, когда весь двор оказался в селе Знаменском-Данилове. Из этого села, принадлежащего Алексею Разумовскому, императрица намеревалась совершить паломничесво в Саввино-Сторожевский монастырь, а оттуда — в Новый Иерусалим.

Погостив какое-то время в Знаменском, государыня переправилась на другой берег Москвы-реки, где в селе Петровском должны были играть свадьбу Прасковьи Шуваловой с князем Николаем Фёдоровичем Голицыным.

Пётр Шувалов сдержал слово, данное себе и Татьяне: пристроить ко двору её дочь и сестру Ивана — Прасковью. Девушка пришлась по душе Елизавете Петровне, и она взяла её к себе фрейлиной. И вот настал черёд выдать её замуж. И жениха ей добропорядочного подыскала, и сама наряжала невесту к венцу, возила её в Казанскую церковь, где проходил обряд бракосочетания, а теперь вот пожаловала и сама к свадебному столу.

Тут и Иван Шувалов как бы заново попался на глаза императрице, и она, подивившись, каким статным и пригожим он стал, объявила, что желает отныне произвести брата невесты в звание камер-юнкера.

Не может быть сомнения в том, что не обошлось и на сей раз без стараний Петра и Мавры Шуваловых. Они даже заручились поддержкою добродушного Алексея Разумовского, чтобы ещё более приблизить к трону их младшего родственника.

Тотчас появился указ, и при дворе зашушукались: объявился новый фаворит, куда как непросто теперь с ним будет тягаться некоронованному супругу императрицы. Нешто он, мол, не знал, что покровительством своим готовит себе соперника?

Только предположения не оправдались. Предметом сердечного увлечения императрицы неожиданно стал действительно молодой претендент в фавориты, но пока что не Иван Шувалов, а вышедший недавно из Шляхетского кадетского корпуса Никита Бекетов.

Этого красавца Елизавета Петровна увидела на сцене, когда кадеты ставили трагедию Сумарокова «Хорев». До сего времени в корпусе играли пьесы Корнеля[11], Вольтера да Мольера — все французские сочинения, а тут первая трагедия «на русском диалекте», как было объявлено в афише, да ещё на императорской сцене.

Было это как раз после возвращения двора с богомолья, поздней осенью того же 1749 года. Императрица пригласила к себе автора пьесы Сумарокова, коего знала уже в качестве адъютанта Алексея Разумовского, чтобы подробно расспросить о его сочинении, а затем направилась в комнату, где одевались актёры.

Она внимательно рассмотрела юношей, кому выпало играть женские роли, и сама взялась их наряжать.

Дочь киевского князя Хорева должен был играть кадет Пётр Свистунов, и царица с особым увлечением, как недавно Прасковью к венцу, стала прихорашивать юного актёра. Но тут взор её остановился на молодом красавце, предназначенном на главную роль. Он был восхитителен и неотразим. Ей шепнули, что он в корпусе играл всегда первых любовников и публика награждала каждый его выход громкими рукоплесканиями. То был Никита Бекетов.

Императрица, презрев условности, и ему поправила костюм и помогла натянуть чулки и даже надеть башмаки.

Игра на сцене шла живо. И царица не отрывала глаз от лицедеев, особенно от того, кого сейчас только сама одевала. И вдруг она увидела, как посреди действия её избранник заснул. Да, он опустил голову и, усевшись в кресле, задремал. Но весь его вид был настолько прекрасен, что Елизавета Петровна умилённо прослезилась и тут же, обернувшись к Алексею Разумовскому, порекомендовала взять юношу к нему в адъютанты.

Неизвестно, чем бы закончилось это внезапно вспыхнувшее чувство к молодому актёру, если бы в дело не включился решительный Пётр Шувалов. Он быстро вошёл в доверие к новому адъютанту Разумовского и, выражая, казалось, неподдельное восхищение ослепительно белым цветом его лица, предложил ему пользоваться чудодейственным кремом, коий и сам, как сказал он, с недавнего времени стал употреблять.

Лицо Бекетова вскоре покрылось прыщами и даже угрями. И тут Мавра Шувалова шепнула императрице, что сие изменение наружности её любимца — следствие-де дурной и зело заразной болезни.

Брезгливая по отношению к человеческим недугам, Елизавета тут же повелела более Бекетова к ней не допускать и отлучила его от двора, наградив, правда, чином полковника.

Тогда и пришёл час Ивана Шувалова. Ему велено было занять дворцовые апартаменты, и сам он вскоре был удостоен высочайшего звания действительного камергера.

И малый и большой двор оцепенели от такой неожиданности. Но первой пришла в себя княжна Анна Гагарина. Великой княгине Екатерине Алексеевне как раз в это время подарили маленького щенка пуделя. Истопник Иван Ушаков, случившийся при сей сцене, взял собачку на руки и сказал, что он сам будет ходить за щенком.

— А как назовём его? — осведомилась великая княгиня.

— Можно Иваном, ваше высочество, — быстро, словно боясь, что её опередят, предложила княжна Гагарина. — А что — Иванова собачка, так пусть она станет Иваном Ивановичем.

Через несколько дней Елизавета Петровна, встретив княжну Гагарину, остановила её и сделала выговор по поводу платья, которое было на ней.

— Что это вы, милочка, меняете несколько платьев на дню? — недовольно произнесла она. — Может быть, вы хотите перещеголять меня, вашу императрицу? Это я могу позволить себе не надевать уже раз мною ношенного наряда. И потом, какую это моду вы завели у великой княжны — садить за стол какого-то пса?

И вправду, фрейлины не однажды уже забавлялись тем, что наряжали чёрненького пуделя в платьица светлых тонов и позволяли ему бродить по столу среди тарелок и блюд, лакомясь особо вкусными кушаньями.

— Как кличут-то пса? — неожиданно произнесла императрица, и её большие, навыкате, голубые глаза обдали ледяным холодом.

— Иваном... Иваном кличут собачку, ваше императорское величество, — едва смогла открыть рот фрейлина.

— Ты мне зубы не заговаривай, княжна. Полностью, полностью как прозвали? Ну-ну, говори!

— Иваном... Иваном Ивановичем.

— Позор!.. Чтоб отныне ни я, ни кто иной сего ни от тебя, ни от других более никогда не слышали!

Президент Академии на приёме у камергера

Августовское солнце пекло. В карете стояла такая духотища, что Кирила Разумовский выскочил из неё как ошпаренный, ещё не доезжая с полверсты до Царскосельского дворца.

Граф снял с шеи шёлковый платок и отёр им пот, градом катившийся со лба.

Сбросить бы сейчас башмаки с чулками да по траве-мураве босиком, как в былые дни! И кваску бы испить из погребца, холодненького, со льдом.

Не зайти ли куда на хозяйский двор по-простецки да жахнуть кружку-другую, а то во рту всё ссохлось, губ не разжать. Но тут же вспомнил своё теперешнее звание и снова запрыгнул в карету:

— Гони!

Ещё в парадной, скидывая шляпу, спросил у лакея, не повернув к тому головы:

— Кто у её величества нынче на дежурстве?

Но не успел лакей ответить, как услыхал позади себя голос Маврутки Шуваловой:

— Здрасьте, любезный граф! Вы на доклад к её величеству? Пойдёмте, я вас провожу.

— Да что вы, графинюшка! Статс-дама и вдруг — как бы это выразиться? — чичероне, как говорят итальянцы. К тому же мне не впервой — дорога известна.

— Вам теперь не туда — на другую половину, — усмехаясь, ответила ему Маврутка. — Извольте пройти вот в эти самые апартаменты.

У дверей никого из слуг не оказалось. Кирилл Григорьевич вошёл и остолбенело остановился:

— Прошу прощения, я, кажется не туда.

— Сюда, сюда! — раздался знакомый голос, и со стула, стоявшего посреди довольно большой комнаты с огромными зеркалами вдоль одной стены, поднялся не кто иной, как Иван Шувалов.

Француз-парикмахер, только что успев завершить его завивку, торопливо снял с него пудер-мантель и, поклонившись, поспешно вышел.

— Располагайтесь поудобнее, ваше сиятельство, — приятно улыбнулся Шувалов и, разгладив на рукавах кружевные парижские манжеты, оправил на себе французскую же, нежно-белых тонов блузу.

— Да я тороплюсь, любезный Иван Иванович. Мне с докладом к её величеству, — продолжал стоять у входа Разумовский.

— Так вам по сему поводу — именно ко мне, — произнёс Иван Иванович, делая ещё более приятным своё лицо, только что ухоженное парикмахером и слегка присыпанное пудрой. — Её императорское величество повелели мне принять ваше сиятельство и выслушать всё, что вы пожелали бы сказать императрице.

Президент Академии широко раскрыл глаза и, пытаясь произнести первые же слова, закашлялся.

— Такая, однако, жара, что в горле всё пересохло, — с трудом произнёс он.

Шувалов дотронулся до звонка и приказал вошедшему слуге:

— Его сиятельству — лимонаду. И — со льдом!

Присев на кресло и отпив несколько глотков приятного напитка, президент доложил положение дел, на что ушло не более пяти минут. Да о чём, собственно, было докладывать обстоятельнее, коли ничего из ряда вон выходящего во вверенном графу заведении не произошло? Может быть, матушке самой весьма подробно доложил бы о том, как идёт подготовка иллюминации к предстоящему здесь на будущей неделе маскараду, где и сколько кугелей в небе будет возжжено и какие стихотворные надписи уже приготовлены господином профессором Ломоносовым к сему торжеству. Не стоило так, через вторые руки, зачитывать предусмотрительно прихваченные для сего визита стишки, коли всё равно их так, на слух, этому петиметру не запомнить и матушке слово в слово не передать. Довольно и того, что на господина Ломоносова в сём важном поручении можно-де положиться.

— Ах, выходит, Ломоносову поручена литературная часть? — услышав лишь фамилию профессора, одобрительно улыбнулся Шувалов. — Кстати, о нём её величество поручило мне кое-что передать вашему сиятельству. Так сказать, своё изустное повеление. Рассуждая недавно о необходимости увеличения числа постановок на нашем отечественном, российском языке, однако не во вред уже процветающим у нас италианскому, французскому и немецкому театрам, императрица высказала пожелание, чтобы известные наши пииты, Тредиаковский и Ломоносов, привлечены были к сочинительству пиес. А поскольку сии стихотворцы находятся в вашем ведомстве, то вам, ваше сиятельство, следует передать сим мужам это высочайшее повеление. Разумеется, пиесы должны отражать наши, российские достославные события, коими полна история великой России. Конечно, её величество самого высокого мнения о сочинениях господина Сумарокова, но ежели каждый из названных мною профессоров Академии прибавит по одной своей пиесе, кадетам достанет игры на цельный год.

— Не извольте беспокоиться, любезный Иван Иванович, — привстал Разумовский, — в точности сей же час исполню высочайшее повеление. А уж вы, в свой черёд, обнадёжьте государыню: по части фейерверка и праздничных стихотворных выражений — всё будет исполнено!

— Да, вот ещё что, милейший граф, — произнёс, продолжая сидеть в своём кресле, Шувалов. — Передайте господину профессору химии Ломоносову повеление её величества быть здесь, у неё, завтра в полдень. Государыня повелела прислать за ним экипаж, так что вы не извольте беспокоиться.

— Что вы, что вы! — Теперь уже Разумовский совсем поднялся на ноги. — Сочту за честь... У меня экипажи, сами знаете, всегда на ходу и, так сказать, в лучшем виде. А уж по такому случаю — всегда рад услужить нашей государыне.

«А жара вроде бы спала, — подумал Кирилл Разумовский, подходя к своей карете. И вдруг вновь почувствовал, как лоб покрывается липким потом, и страшная мысль заставила вздрогнуть: — Неужто готовится отставка и сей петиметр, сей хлыщ, так обожающий всё французское — от белья, костюмов, мебели до умильного щебетания на галльском языке, — неужто это он готовится меня сменить? К чему бы, в самом деле, матушке императрице не принять меня, как делывала она всегда, вплоть до сегодняшнего злополучного дня. А может, здесь что иное, что касательно вовсе не меня, а моего брата? — всё более ужасаясь, подумал граф. — Ну да, пришёл конец его, Алексея, фавору! А новый счастливчик — вот этот самый юнец, сей новоявленный херувим. Только как же такое может произойти, ежели она, государыня, и мой брат — супруги, венчанные в церкви и поклявшиеся в верности друг другу пред самим Господом Богом? Ну да брак сей — секретный от людских глаз, может, потому как бы упрятанный и от самого Бога? А впрочем, разве мало примеров тому, что супружество супружеством, а блуд — не в счёт. Но тут-то, туточки все бачуть, что свершается, тут и очи особенно разувать не треба — новый фаворит вышиб старого! А я-то хвастал своим умом, да и брат не мог нахвалиться тем, как я быстро сделал свой карьер, куда другим до меня! Но вышло — есть и половчее, есть, которые и в заграницах не бывали, а сто очков любому дадут. А ведь с виду — тише воды и ниже травы. Однако верно в народе говорят: в тихом болоте черти водятся... Ба, да ведь ещё в прошлом годе о многом можно было догадаться, когда государыня вдруг ни с того ни с сего произвела сего младшего Шувалова из камер-пажей в камер-юнкеры. И я сам тогда чуть ли не удостоился высочайшего гнева...»

Прошлой осенью из дворцовой канцелярии ему, президенту Академии, поступил указ как раз об этом самом производстве Шувалова, дабы внесён он был в русские и немецкие «Ведомости». Указ он передал Григорию Теплову, а тот — по инстанции — Шумахеру для отдачи в академическую типографию. Но когда вышли газеты, многие, в первую очередь во дворце, заметили, что в указе отсутствует отчество Шувалова. Перепугались все — от Шумахера до корректоров. Но если последние в своё оправдание лепетали, что они сие неуважительное отношение и отсутствие учтивости к поименованному в указе лицу сразу же заметили и бросились справляться у учёных лиц, как Шувалова по отцу величают, то Шумахер сказал, что он ничуть не сомневался по поводу формы указа, что у них, у немцев, отчество вовсе отсутствует.

Что оставалось делать президенту? Он тотчас объявил Шумахеру строгий выговор, Теплова пожурил, а профессору Ломоносову, в дополнение ко всем его уже имеющимся обязанностям, поручил «над ведомственною экспедицею смотрение иметь». И о принятых мерах, не медля, доложил самой императрице, чьей высочайшей подписью был скреплён этот, как оказалось теперь, злополучный указ.

«Да-да, фавор, как всё великое, разумеется, готовился исподволь, но после того указа только набитые круглые дурни, каким оказался я сам, не могли догадаться о происходящем, — продолжал сокрушённо размышлять над случившимся Кирилл Григорьевич Разумовский. — И надо же, я не придал значения тому, что стали говорить о молодом Шувалове при дворе, — мало ли ходит там сплетен, одна невероятнее другой».

Но на реплику великой княгини Екатерины Алексеевны нельзя было не обратить внимания.

— А вы знаете, граф, у нас при дворе событие, и немалое, — сказала она. — Иван Иванович Шувалов, недавний камер-паж, попал в фавор.

«Что ж теперь брат Алексей? Его-то сие должно коснуться в первую очередь. Однако от него — ни жалобы, ни вздоха. Не ревнив, до крайности беспечен? А может, полагает: того, что принадлежит ему, не убудет. Похоже, весьма похоже. Ведь не только не возмутился, когда ещё ранее увидел, как императрица положила глаз на юного поручика Бекетова, но и сам тут же взял его в собственные адъютанты... Да, неисповедимы пути Господни и непроницаемы тайны не только мадридского двора. Но мне чего теперь-то тревожиться, когда подкоп — не под меня? У меня свой путь и свой карьер, можно сказать, с некоторых пор уже и независимые от родного брата. Да и он, хитрющий хохол, не даст обвести себя вокруг пальца. Нет, он своего не упустит. Так и я должен себя поставить. Недаром мы — от того казака, кто не уставал о себе говорить: «Что за ум у меня, что за разум!..»

Так говорил сам с собою, несясь в карете из Царского Села в Петербург, граф Разумовский. А там, в летней обители императрицы, жизнь продолжалась своим чередом.

Шувалов, проводив гостя, уже успел нагуляться по парку, когда, много уже за полдень, проходя мимо апартаментов её величества, решился в них заглянуть.

В спальне её не оказалось, в других комнатах — тоже. И тогда он, осторожно постучав, заглянул в ту, что звалась уборною и где императрица проводила немалую часть своего времени у зеркал.

— A-а, Ванюша, заходи, — первой увидела его Мавра Егоровна. — Её величество уже осведомлялась о тебе, сокол ты наш ненаглядный.

Тут он увидел и саму Елизавету, что сидела у огромного трельяжа в ночной сорочке, босиком, с распущенными волосами, которые старательно расчёсывала Мавра Егоровна.

— Вот видишь, Ванюша, Мавра не дала солгать — я уже час тому назад, как только встала, справлялась о тебе, — подзывая его к себе движением полной, но очень красивой обнажённой руки, проговорила императрица. — Ну как прошло твоё рандеву с графом Кирилою?

— А что ему, Ванюше, граф? — встряла Мавра, не дав своему родственнику открыть рта. — Небось всему внимал, как и положено, — твою ведь волю, матушка государыня, выражал Кириле наш Ванюша. Поди-ка ослушайся или, что уж совсем чёрт-те на что будет похоже, взбрыкни. Нет, Ванюша наш — умник-разумник, его ничему не след обучать — все науки и политесы сам превзошёл!

Шувалов покраснел.

— Ну уж — так ничему и не надо учить? — возразил он. — Нет, вы не правы, Мавра Егоровна, сей разговор с графом я вёл так, как меня и наставили вы, ваше императорское величество, и в точности передал его сиятельству все ваши изустные указания.

Елизавета, приподняв голову, посмотрела на своего нового любимца и обласкала его лишь улыбкою глаз, которая говорила, наверное, больше, чем обычная улыбка её привлекательного лица, коей она часто одаривала своих приближённых.

— Надеюсь, и граф остался доволен твоим с ним разговором, мой друг? — произнесла её величество. — А что он говорил о предстоящем маскараде, всё у них там, в Академии, готово, чтобы зажечь фейерверки, как я о том распорядилась?

— Так точно, матушка, у них всё в высокой готовности, — обрадованно сообщил Шувалов, будто не кто иной, а он сам исполнил это её повеление. — Стихи к торжеству готовит профессор господин Ломоносов. И я полагаю, что и сам граф, и я примем участие в предварительной их апробации, прежде чем вы выразите желание увидеть сии вирши.

— Господин Ломоносов, говоришь, привлечён к сему важнейшему делу? — повторила императрица. — Сие зело похвально. Не побоюсь сказать, что он — наш будущий Вольтер. Или что-то на него во многом похожее. Во всяком случае, оды, посвящённые мне и великому князю-наследнику, говорят о его бесспорном таланте стихотворца и хорошем штиле, коим он владеет.

— Совершенно верно, матушка государыня, — подхватил Шувалов. — Не случайно именно ему, господину Ломоносову, а также уже известному пииту Тредиаковскому вы, ваше величество, оказали честь — доверили сочинение новых трагедий на сюжеты русской истории.

Её ладонь нежно коснулась руки фаворита.

— Ах ты проказник! — мило произнесла она. — Говоришь о моём повелении, но разве не ты подсказал мне эту умную мысль? Так что ты, Мавра, права: Ванюшу не токмо самого не надобно учить уму-разуму, но и нам, старым бабам, есть чему поучиться у сего умника-разумника.

— Твоя правда, милушка моя, красавица писаная! — Мавра радостно чмокнула в обнажённое белое плечико свою давнюю товарку и подумала про себя: «Вот он, наступил сей час, коего я ждала и говорила своему дураку Петру, чтобы во всём руководствовался моим разумом. Тож, схватился было от отчаяния за голову, когда увидел, как матушка государыня, словно кошка, устремила свои зелёные глаза на мальчика-кадета. «Всё пропало, — запричитал он, дурень. — Возьмут, возьмут теперь всю власть при дворе эти выскочки Разумовские, а к ним ещё примкнёт Воронцов. И тогда нам — конец, тогда мы, Шуваловы, пропали, ототрут они нас от государыни, и мы лишимся её доверия». Так бы оно, может, и повернулось, кабы я, старая, не проявила всю свою былую прыть и не бросилась к давней своей знакомой знахарке. Да не заговорного зелья, в кою силу не верю, — мази для отбеливания лица выпросила. Только мази не простой и не для отбеливания вовсе — для порчи не только цвета, но и нанесения вреда всей коже. С того моего расчёта всё и обернулось по-другому, всё и пошло, как и мечталося нам всем, Шуваловым. А теперя что? Теперь на-кася, выкуси, Разумовские!»

Её же величество меж тем, не в силах оторвать глаз от приятного лица Ванюши, на котором тлел нежный румянец, ещё пуще разгоравшийся от частого смущения, испытывала двойное удовлетворение. И от недавней ночной близости с ним, ещё чистым и непорочным. И от того, что скоро здесь, в Царском Селе, будет иметь место грандиозный бал-маскарад, и она блеском своей, как ей казалось, всё ещё не увядшей молодости затмит всех присутствующих на том торжестве.

«Следует только Ванюшу предупредить, чтобы при апробации стихов господина Ломоносова он особое внимание уделил словам, где будет говориться о моей особе, — заметила про себя Елизавета Петровна. — Однако полагаю, что в том не будет особой надобности, — профессор и так в достаточной степени восхищен мною, дщерью Великого Петра, как он не перестаёт о том повторять в своих сочинениях. А штиль его право как хорош! Да вот он недавно, уже сюда, в Царское, переслал Ванюше стихи на наш с ним приезд в сию благословенную обитель. Так в сём стихотворении что ни слово, то восторг и восхищение».

— Ванюша, — произнесла она вслух следом за своими мыслями, — как там господин Ломоносов сочинил о моей монаршей персоне и о тебе? «Прекрасны летни дни». А дальше вот так? «Чертоги светлые оставив, на поля спешит Елизавет; ты следуешь за ней, любезный мой Шувалов». Так?

— О, матушка государыня, сии вирши достойны по своей красоте того, чтобы их твердить не уставая — так восторженно передано в них очарование природой и, главное, Царским Селом, зело любимым вашим величеством, — вдохновенно выразил фаворит нахлынувшие на него чувства. Если позволите, я продекламирую сии стихи — они сразу же, по первом почти прочтении отложились в моей памяти.

Прекрасны летни дни, сияя на исходе,

Богатство с красотой обильно сыплют в мир;

Надежда радостью кончается в народе;

Натура смертным всем открыла общий пир;

Созрелые плоды древа отягощают

И кажут солнечным румянец свой лучам!

И руку жадную пригожством привлекают:

Что снят своей рукой, тот слаще плод устам...

— И впрямь очаровательно! — не сдержала восхищения императрица. — Продли же, продли удовольствие, Ванюша, продолжай.

Чертоги светлые, блистание металлов

Оставив, на поля спешит Елизавет;

Ты следуешь за ней, любезный мой Шувалов,

Туда, где ей Цейлон и в севере цветёт,

Где хитрость мастерства, преодолев природу,

Осенним дням даст весны прекрасный вид

И принуждает вверх скакать высоко воду,

Хотя ей тягость вниз и жидкость течь велит.

Толь многи радости, толь разные утехи

Не могут от тебя Парнасских гор закрыть.

Тебе приятны коль Российских муз успехи,

То можно из твоей любви к ним заключить.

Ты, будучи в местах, где нежность обитает,

Как взглянешь на поля, как взглянешь на плоды,

Воспомяни, что мой покоя дух нс знает,

Воспомяни моё реченье и труды:

Меж стен и при огне лишь только обращаюсь;

Отрада вся, когда о лете я пишу;

О лете я пишу, а им не наслаждаюсь

И радости в одном мечтании ищу.

Однако лето мне с весною возвратится,

Я оных красотой и в зиму наслаждусь,

Когда мой дух твоим пригожством ободрится,

Которое взнести я на Парнас потщусь.

В зеркалах, что были пред нею в виде огромного трельяжа, Елизавета поймала задумчивое выражение своего лица. Сие выражение, несомненно, было навеяно стихами и делало черты её лица как бы более утончёнными и прекрасными. И потому она не могла удержаться от того, чтобы ещё раз не сказать;

— Ах, как всё прекрасно — и эти стихи, и то, какие чувства вызвали они в моей душе. Ведь, коли признаться, я страсть как любила сама складывать песни. Ты помнишь, Мавра, мои художества?

— Как же не помнить, наша красавица матушка, — тут же подобострастно отозвалась Шувалова, — ежели все девки в Покровском селе да в Александровской слободе распевали твои песни! Да вот хотя бы такую.

И Мавра Егоровна, отойдя от зеркал на несколько шагов и взявшись за бока своей тучной, бесформенной фигуры, пропела:

В селе — селе Покровском

Среди улицы большой

Разыгралась-расплясалась

Красна девица-душа —

Авдотьюшка хороша.

Разыгравшись, взговорила:

«Вы, подруженьки мои!

Поиграемте со мною,

Поиграемте теперь:

Я со радости — с веселья

Поиграть с вами хочу.

Приезжал ко мне детина

Из Санктпитера сюда.

Он меня, красну девицу,

Подговаривал с собой,

Серебром меня дарил.

Он и золото сулил:

«Поезжай со мной, Дуняша,

Поезжай, — он говорил. —

Подарю тебя парчою

И на шею жемчугом;

Ты в деревне здесь крестьянка,

А там будешь госпожа:

И во всём этом уборе

Будешь вдвое пригожа!»

Тут и Елизавета поднялась на ноги и, как была полуодета, ещё без чулок и башмаков, вышла как бы на середину круга, приняв на себя роль ведущей:

Я сказала, что поеду,

Да опомнилась опять:

«Нет, сударик, не поеду, —

Говорила я ему, —

Я крестьянкою родилась,

Так нельзя быть госпожой;

Я в деревне жить привыкла

А там надо привыкать!

Я советую тебе

Иметь равную себе,

В вашем городе обычаи —

Я слыхала ото всех:

Вы всех любите словами,

А на сердце никого.

А у нас-то ведь в деревне

Здесь прямая простота:

Словом, мы кого полюбим —

Тот и в сердце век у нас».

При последних словах Елизавета, точно лебедь белая, плавно подошла к Ванюше и, подав ему руку, закружила в танце. И закончила, обняв своего кавалера:

Вот чему я веселюся,

Чему радуюсь теперь:

Что осталась жить в деревне,

А в обман нс отдалась!

«Господи Боже, как же восхитительна и грациозна в пляске её величество! — едва переведя дыхание, весь зардевшись, проговорил про себя Иван Шувалов. — А слова-то, слова — истинная поэзия. Право, я и не догадывался о том, что она сама — пиит. Но разве всем своим существом — таким восторженно-отзывчивым, таким открытым, так любящим всё прекрасное — не говорит она всем и каждому о несравненных качествах своей души? И право, разве сердце моё могло бы отозваться на другое, пусть самое распрекрасное и самое наивысшее по своему положению существо, если бы я не почувствовал в ней всю глубину её необыкновенного сердца. И теперь дать сей душе расцвесть, не позволить ей остыть, огрубеть или, что, несомненно, ужаснее, ожесточиться при её неслыханной власти — моя главная забота. Не затем ли моя собственная душа постоянно устремлялась к прекрасному, что всегда искала, ждала найти в сердце другого чистый и сладостный отзвук. И не затем же я стремился к тому, чтобы и другому, поверившему мне и полюбившему меня, принести счастье? Да-да, я ошибался, был неопытен и неискусен в жизни, меня старались завлечь ради собственной корысти и собственной, может даже мимолётной, утехи. Здесь же — иное. Здесь — пир и моей и её души».

— А что, — прервала его размышления Елизавета, — ты не знаешь, как — в стихах или в прозе — вознамерится сочинять свою трагедию господин Ломоносов?

— Смею заметить, что его проза по силе воздействия, по выражению чувств не уступает поэзии, — тут же ответил Шувалов.

— То верно, — согласилась с ним императрица. — Достаточно вспомнить его «Слово похвальное», с коим он выступил на торжественном собрании в Академии в прошлом годе. Сей оттиск, мне поднесённый, я храню по сей день. И не только потому, что «Слово» посвящено моей особе, но оно — достойное восхваление свершений моего великого родителя.

Сия речь Ломоносова была произнесена ноября двадцать шестого дня прошлого, 1749 года и произвела величайшее впечатление на собравшихся в зале Академии учёных и знатных особ императорского двора. Произнесённая в годовщину начала нового царствования, речь эта с первых слов поразила своим чувством.

«Естьли бы в сей пресветлый праздник, Слушатели, в которой под благословенною державою всемилостивейшая Государыни нашея покоящиеся многочисленные народы торжествуют и веселятся о преславном Ея на Всероссийский престол восшествии, возможно было нам, радостию восхищенным, вознестись до высоты толикой, с которой бы могли мы обозреть обширность пространного Ея Владычества и слышать от восходящего до заходящего солнца беспрерывно простирающиеся восклицания и воздух наполняющий именованием Елисаветы, коль красное, коль великолепное, коль радостное позорище нам бы открылось!»

Слог был выбран высокоторжественный, словно и сам оратор, и все слушающие его прониклись вдруг музыкою самых высоких сфер и с сей космической высоты обозревают необъятные просторы великой Российской державы.

Но нынешняя гордость — это и гордость предшествующего великого царствования. Ибо свершения нынешние, в том числе и торжество наук, — это продолжение подвига Петра Великого.

«Нет ни единого места в просвещённой Петром России, — провозглашал оратор, — где бы плодов своих не могли принести науки, нет ни единого человека, который бы не мог себе ожидать от них пользы».

— Сие «Слово похвальное», — сказал Шувалов, — связывает воедино два царствования, коим надлежит в истории российской оставить самый великий след. И те, кто живёт теперь на земле, непременно должны знать и гордиться деяниями пращуров. А для этого следует тем, кто родился ещё во временах Петровых, собрать всё, что составляет нетленную память отца вашего и отца всего нашего народа — Великого Петра.

— Писать его историю? — догадалась Елизавета. — Так кому ж сие по плечу?

— Осмелюсь назвать имя истинного учёного и пытливого мужа. То, ваше величество, господин Ломоносов, — твёрдо произнёс Иван Шувалов. — Вы повелели ему сочинить трагедию, в чём не ошиблись. Полагаю, что и другое ваше высочайшее повеление — начать составление всей истории российской, даже с самых древнейших её времён, — он способен исполнить с большим вдохновением и прилежанием.

Императрица была уже полностью одета. Она опять внимательно оглядела себя во все зеркала и отошла от туалетного стола.

— В твоих, Ванюша, словах есть резон. — Её большие глаза излучали зеленовато-голубой свет. — Надо бы его пригласить. Но когда? Теперь я не тем занята — у меня на уме маскарад. Вот к зиме ближе, когда возвратимся в столицу...

— А ежели бы прямо в завтрашний день? — неожиданно спросил императрицу Шувалов. — Скажем, ближе ко второй половине дня ваше величество соизволили бы принять господина Ломоносова.

— Завтра? Но его надо о том уведомить. Говорил же ты нынче с Кирилой Разумовским, он над ним президент. Вот бы и повелеть ему доставить сюда, в Царское, означенного профессора.

Румянец залил щёки Шувалова — так он обрадовался только что услышанным словам.

— Я, ваше величество, словно прочитал ваши благосклонные мысли и осмелился повелеть графу от вашего всемилостивейшего имени назначить рандеву господину Ломоносову завтра, после полудня, — сказал и приложил свою руку к сердцу, то ли принося извинения за свой поступок, то ли подтверждая то, что его душа и её — одно целое.

— Ты воистину читаешь мои мысли, — Елизавета снова улыбнулась улыбкою одних глаз.

Обида и гордость графа Миниха

Здесь, в приполярной сибирской тайге, не токмо само лето, но каждый летний день были коротки, как воробьиный скок. Потому как, даже в нашем, российском, понимании, сей тёплой, напоенной солнцем поры в этих краях, считай, попросту не бывает. Вот уж где-то в июне сойдёт снег, потом вскроются реки и оттают болота, а через какой-нибудь месяц, уже в августе, на смену мошкаре и гнусу закружатся в холодном воздухе белые мухи.

Значит, тут каждый час отдавай делу. В этот воробьиный скок сумей управиться со своею работою, плодами коей тебе в этой непролазной глухомани жить всю зиму, аккурат до нового крохотульного времени года, когда можно опять наловить рыбы, собрать с гряд кое-какой недозрелый овощ, наломать в тайге веток зверобоя, черемши и других лекарственных растений и трав, кои созданы Господом человеческого здоровья для, да накосить сена, если имеется коровёнка или лошадка.

Рослый, в одной холщовой робе мужик, однако с редкими седыми волосами, мощно орудовал вилами во дворе, обнесённом высокою бревенчатою оградою. Другие мужики, кто совсем моложе его, ловко подносили навьюченные на спину пуки свежескошенной травы и сваливали их у подножья растущего на глазах стога.

— За тобой, Иван Богданыч, не успеть. Вон нас трое, а всё ж ты нас обгоняешь.

— Так все думали: Миних только шпагою махать горазд. А того многим неведомо, что мой род — то никакое не графское, а крестьянское сословие. Дед мой, а ещё раньше и его дед, и того деда дед — все трудились на полях да ещё занимались водяным делом.

— Это как же? — Мужики, поднёсшие последнее сено, сели в кружок.

— Земля наша, где Господь дал мне жизнь, лежит в далёкой Германии, у самого Немецкого моря. Как и у вас здесь — низина, болота, да ещё море набегает: всё ей, воде, мало своих просторов, так норовит ещё и нашу скудную пашню под себя забрать. Вот и строили мои предки спокон веков на землях тех плотины и каналы, чтобы, значит, морскую волну отвести, укротить её набеги. Так что я от деда и отца перенял сей тяжёлый труд. А это уже потом, когда батюшка мой, Антон, подался на военную службу, получил он чин подполковника. Но всё едино — от датского короля заимел звание главного надзирателя над плотинами и всеми водяными работами в графствах Ольденбургском и Дельменгорстском.

Да и я начал с того же, когда по отцовскому примеру пошёл по военной стезе. Царь Пётр Великий, когда я поступил к нему на службу, первое, что поручил мне, это строительство Ладожского канала, о чём я и по сей день с гордостью вспоминаю.

Миних слез со стога и, взглянув на небо, которое к вечеру стало меркнуть, перекрестился на свой, Лютеранский манер: не как православные, справа налево, а слева направо, осенив себя крестным знамением.

— Слава Господу, пособил управиться вовремя. А то, судя по моим старым ранам, не сегодня, так завтра упадёт снег. Да теперь нам ничего не страшно. Закроем пологом сенцо — будет твой малец, Акулина, с молоком.

— Да как мне, Иван Богданыч, вас благодарить — ума не приложу, — закраснелась молодайка, вышедшая из дома с бадейкой, чтобы вылить грязную воду — стирала. — Вы и девку наняли, чтобы только мне облегчение давала — за моим мальцом глядела. А вы ещё, окромя того что я убираюсь в доме, стираю, мне и деньги даёте.

— Да всем, кто мне служит, плачу, — согласился Миних. — Тебе вот в месяц по полтора рубля. Другим — за то, что варят и пекут, за доение коров тож.

Пошёл уже десятый год, как бывший фельдмаршал Иоганн Бурхард Христофор, коего здесь, в Сибири, стали звать Иваном Богдановичем, обосновался в маленьком городке Пелыме Тобольской губернии. Думал ли он в тот день, когда самолично начертал на листе бумаги рисунок острожного дома в Пелыме, коий. распорядился соорудить для осуждённого в ссылку герцога Бирона, что вскоре сам отправится жить именно в сию тюремную крепость?

Его недругу Бирону повезло: с воцарением Елизаветы её высочайшим распоряжением было — отправить регента из сибирских краёв поближе, в Ярославль. И одновременно с этим указом — назначение Миниху жить в Пелыме.

Судьба распорядилась так, что когда-то друзья, а с какого-то времени смертельные враги, встретились на дороге под Казанью, где их возницы меняли почтовых лошадей. Каждый из них приподнял лишь шляпу, слегка поклонился, но, не сказав ни слова, продолжил свой путь.

«Не след было рыть для меня яму — сам в неё и попался», — вероятно, не без злорадства подумал недавний регент о недавнем фельдмаршале и первом министре.

Другой же скорее всего перед лицом надвинувшихся на него лишений молил Бога, чтобы он дал ему силы перенести испытания, выпавшие вдруг на его долю.

На первый взгляд казалось, что Миних, уже несколько месяцев находящийся в отставке, в ночь елизаветинского переворота менее других особ заслуживал арестования, а затем сурового осуждения. Но вышло так, что в первые же минуты похода ко дворцу гренадеры взяли его в собственном доме и препроводили в крепость.

Судебное следствие началось на другой же день — так распорядилась новая императрица Елизавета Петровна. И она почти все дни, когда шли допросы, особенно когда на опросные листы должен был отвечать Миних, сидела за ширмами в том же следственном помещении и слышала каждое слово своих недругов.

«Вот он, кто готов был раздавать троны направо и налево, а сам хотел только одного — вертеть любым Божьим помазанником по своему усмотрению! Он и мною решил бы командовать, согласись я на его помощь, — отмечала про себя Елизавета, внимая допросу. — Ну-ка, признает ли он, что врал, когда вёл солдат арестовать Бирона, дабы посадить-де на трон меня, дщерь Петра?»

Почти слово в слово Миних повторил то, в чём недавно признавался Елизавете: он называл её имя, чтобы сильнее воспламенить дух гвардейцев.

«Какой же это негодяй и лжец! — распаляла себя императрица, скрываясь за перегородкой. — Вся его жизнь — сплошные увёртки и ложь, обман и корысть».

Однако выходило на самом деле так, что неправдою скорее были те вины, в коих его обвиняло следствие. Так, Миниху ставили в вину, что якобы он, находясь в должности фельдмаршала, умышленно выводил в чины своих соотчичей-немцев, не давая хода природным русским. Это обвинение не трудно было отвести. Не кто иной, как именно он, Миних, упразднил установленное Петром Первым правило давать служащим в войске иностранцам двойное жалованье против русских, носивших одинаковые с ними чины.

Далее его вознамерились обвинить в жестокости произносимых им приговоров, когда не обращалось внимания на высокую породу обвиняемого и люди родовитые подвергались одинаковой каре с людьми простого происхождения. И сие звучало как раз в пользу подследственного, выставляя его как человека справедливого, для которого не чины и бывшие заслуги были важны, а неукоснительное следование истине и законности.

Пример, собственно говоря, явился сам собою, когда князь Никита Трубецкой, назначенный председателем следственной комиссии, стал обвинять Миниха в казнокрадстве, что само по себе якобы говорило, что у самого фельдмаршала-де рыльце в пушку. И тогда подследственный напомнил членам комиссии, что не кто иной, как её председатель князь Трубецкой, быв назначен ответственным за подвоз провианта и боевых запасов в походах, срывал сии поставки, воруя сам и позволяя своим прихлебателям делать то же, когда войско голодало и оставалось без пороха и других боеприпасов.

— Не я ли тогда впервые и нарушил закон, — произнёс пред комиссиею Миних, — что не повесил тебя, князь, на первом же суку? Вот в сей вине, достославный генерал-кригскомиссар, я нравственно и справедливо обвиняю себя. Но вряд ли мои слова дойдут до совести моих нынешних судей. Иное оправдание — я в том убеждён — когда-нибудь будет принято пред иным судом — судом Всевышнего, пред коим моя совесть, в отличие от некоторых из вас, чиста.

Сих слов не могла вынести императрица, оставившая ширму, и не мог простить суд: Миних, как и другие арестованные с ним члены бывшего правительства, были приговорены к смертной казни.

Утро восемнадцатого января 1742 года выдалось туманное, с оттепелью. На Васильевском острове, против здания двенадцати коллегий, с ночи был воздвигнут эшафот высотою в шесть ступеней, на котором высились плаха и деревянный стул.

Вокруг выстроились войска, и солдаты, образуя каре, удерживали теснившуюся толпу. Осуждённых доставили в десять утра. На первых санях везли Остермана, на других — Миниха. Им приказали встать.

Бывший фельдмаршал вышел из саней сам — высокий, с гордою осанкою, чисто выбритый и одетый в свой парадный мундир, только без орденов.

Остермана же пришлось поднимать четырём солдатам — так он обезножел и был вконец подавлен. Он, в отличие от своего товарища по несчастью, был в затрапезе, с отросшей длинной и лохматой бородою.

На эшафоте ему подали стул, и Андрей Иванович опустился на него, как мешок, набитый трухой. Сенатский секретарь зачитал длинный приговор на пяти листах, во время чтения которого осуждённый должен был стоять на ногах. Его приговаривали к колесованию. Солдаты подступили к нему вновь и повалили навзничь. Тем временем палач, сорвав с него парик, схватил за волосы и притянул на плаху.

Остерман, совсем обессилев, вытянул вперёд руки. Кто-то из солдат сказал:

— Чего руки-то суёшь поперёд головы? Не их будут, чай, попервости рубить.

Другой, главный палач, медленно стал вынимать из кожаного мешка топор, потрогал руками его лезвие. Он встал подле плахи и медленно поднял топор над головой.

— Господь Бог и всемилостивейшая государыня даруют тебе жизнь! — в это время произнёс тот, кто минуту назад читал смертный приговор.

При этих словах главный палач опустил топор к своим ногам, а его подручный освободил волосы старика. Его вновь взяли под руки и, нахлобучив парик на озябшую на морозе голову, уже приготовившуюся к самому худшему, свели с эшафота.

В толпе, ожидавшей крови, возник ропот. Но кто-то выкрикнул:

— Отныне на Руси более не будет напрасного пролития крови — государыня императрица отменяет смертную казнь!

Тем не менее Миниху приказали подняться налобное место. Он сделал это легко, показав всем, в эту минуту глядевшим на него, свой бодрый, живой и бесстрашный взгляд. Он ещё в крепости говорил солдатам: «Вы и на плахе увидите меня таким же молодцом, каким видели в сражениях». Но теперь, взойдя на эшафот, он вдруг на какое-то время выразил на своём лице если не печаль, то явную досаду. Не позволили умереть так, как он на то уже решился: героем и мучеником. Однако он тут же воздел вверх руки и громко проговорил:

— Благослови, Боже, её величество и её царствование, в коем отныне на веки веков восторжествует справедливость и правда!

Тех, кому велено было готовить осуждённых к отправке в ссылку, поразило, как достойно держался бывший фельдмаршал и в тюрьме.

«Как превратно и суетно земное величие, — подумал князь Яков Петрович Шаховской, которому было вверено наблюдение за осуждёнными. — В таких смятенных моих размышлениях пришёл я к той казарме, где оный бывший герой, а ныне наизлосчастнейший находился, чая увидеть его горестью и смятением поражённого».

Однако этого не произошло. Когда Шаховской вошёл к Миниху, тот, стоя у окна, ко входу спиною, быстро поворотился, показав себя в том же храбром виде, в каком князь не раз наблюдал его в опасных сражениях с неприятелем. Он двинулся навстречу и, приближаясь, смело смотрел князю в лицо, спокойно ожидая его слов.

«Сии мною примеченные сего мужа геройские и против своего злосчастия оказуемые знаки возбуждали во мне желание, — вспоминал потом Шаховской, — оказать ему излишнее пред другими такими же почтение. Но как то было бы тогда неприлично и для меня бедственно, то я, сколько сумел, не переменяя своего вида, всё подлежащее ему в пристойном виде объявил и довольно приметил, что он более досаду, нежели печаль и страх, на лице своём являл. Он сказал: «Когда мне теперь ни желать, ни ожидать ничего иного не осталось, так я только принимаю смелость просить, дабы, для сохранения от вечной погибели души моей, отправлен был со мною пастор», — и, притом поклонясь с учтивым видом, смело глядя на меня, ожидал дальнейшего повеления... А как всё уже к отъезду его было в готовности, и супруга его, как бы в какой желаемый путь в дорожном платье и в капоре, держа в руке чайник с прибором, в постоянном виде скрывая смятение своего духа, была уже готова, то немедленно таким же образом, как и прежние, в путь свой они от меня были отправлены».

Дом в Пелыме, построенный для Бирона, сгорел ещё до приезда туда Миниха. Его поместили в воеводском доме, стоявшем посреди деревянного острога. С оного двора ссыльный не смел никуда выходить дальше острожной стены, которою его жилище было отделено от остального мира. Этим правом могли пользоваться лишь пастор Мартенс да немногочисленная прислуга, как привезённая с собою, так и нанятая уже здесь. Через них и ещё через солдат с офицером, стороживших узника, доставлялся провиант, привозимый лишь коротким летом по реке Тавде из Тобольска и из Ирбита, с тамошней богатой ярмарки.

Миних, как недавно в Петропавловской крепости, в Пелыме содержался, как в тюрьме. Стены острога были в длину от семидесяти до восьмидесяти шагов. И пространство между ними, кроме дома, отданного Миниху для его собственного проживания с семьёй, и избы, что он построил на собственные деньги для прислуги, это крошечное пространство означало место для постоянных прогулок заключённого. Но он и здесь не дал захватить себя врасплох унынию и праздности и побороть волю. Каждую минуту он посвящал делу: летом косил с мужиками траву, ловил удою рыбу на Тавде, что подходила к дому, ухаживал за огородом, что разбил под одною из стен, высаживал молодые кедры; зимою же вязал сети, коими следовало укрывать огородные гряды от птиц и кур, а также от кошек, что могли охотиться за полевыми мышами. А мышей и крыс в доме водилось такое множество, что их запросто ловили за хвосты и били головою о стены.

За обеденный стол садились все вместе — и хозяева и прислуга. Перед трапезою — молитва, которую читал пастор, а когда он умер — сам Миних. Вечерами он просиживал за богословскими книгами, по которым изучал латынь и на сём древнем языке сочинял хвалебные гимны Господу.

Днём, когда ворота были отворены, во двор, обнесённый высокою стеною и четырьмя башнями по углам, свободно могли входить люди. С ними охотно беседовал и сам бывший фельдмаршал, и даже его жена Элеонора, или Варвара, как её называли пелымцы. Она плохо говорила по-русски, но не стеснялась этого и охотно учила местных женщин шить и вышивать разные узоры.

По праздникам городок Пелым, потерявший к той поре своё былое торговое значение и насчитывающий не более двадцати дворов, варил пиво. Этому научили жителей солдатские жёны. Оно готовилось в больших горшках, которые ставились в печи, топившиеся в избах по-чёрному. Вода здесь была болотная, не чистая, и для питья её приходилось долго отстаивать.

Кроме пива, в доме Миниха варили мёд, а с ирбитской ярмарки иногда доставлялось и французское вино, которое подавалось лишь по большим праздникам. А чтобы вино и пиво не мёрзли в погребе, там всю зиму следовало держать горящие угли.

Пообвыкнув на новом месте, Миних решился написать императрице. Только не просьбу о том, что его, несправедливо-де осуждённого, следовало помиловать. Нет, он вспомнил о том, что когда-то не довёл до конца сооружение Ладожского канала, и теперь у него появились обширные планы, как свои знания можно было бы применить.

Так он в своём письме на имя императрицы рассказал о собственном проекте — построить на всём протяжении от Ораниенбаума до Петербурга и от Петербурга до Шлиссельбурга новые городки и селения с роскошными дворцами и фантанами, бассейнами и рощами. То был бы рай на земле, о котором не мог мечтать и сам Пётр Великий, по чьей воле когда-то впервые русские люди заселили сей пустынный и дикий край. Но кроме новых городков, Миних предлагал и другое чудо света — прорыть новый канал от Невы в Царское Село, дабы государыня могла, севши на буере у своего Летнего дворца близ Смольного двора, пристать прямо к крыльцу царскосельского дворца.

Письма, направленные императрице и важным государственным чиновникам, оставались без ответа. У него даже отобрали бумагу, что оставалась от пастора Мартенса после его смерти, чтобы он более не тревожил покой Санкт-Петербурга. Но сие не сломило дух приближающегося к восьмому десятку бывшего фельдмаршала и первого министра.

«Не о себе я тщусь, как может о том полагать государыня, — о возвышении державы, коей служу со дней своей молодости. И служу, не ведая страха, не боясь расстаться и с жизнью своею, — размышлял долгими тёмными ночами узник, игрою случая заброшенный в приполярные безлюдные края. — И худо не для меня, уже обречённого, худо ей, царице, что ни тогда, у себя в Смольном, ни теперь не хочет выслушать и призвать меня себе на помощь. Я что? Я за забором не по своей воле. А вот она, всемогущественная, она сама себя в узилище заперла. А то как же? Слуху не было, что малолетнего Иоанна Антоновича убили. Значит, он, как и я, в неволе. А это — знать каждую минуту, что соперник жив, что может всегда воскреснуть из небытия. И от сего страха — горе. Лучше, думаю, было бы для неё, чтобы его убили. Но нет, сама слово дала — не быть на Руси более смертной расправе. И нас потому всех помиловала. Но себя-то, себя, сердешная, она на всю свою жизнь приговорила к вечному страху! Где они теперь — те, кого она вывела под штыками солдат из царского дворца, куда запрятала от людских глаз?»

Последнее пристанище «известной персоны»

Вряд ли кому из тех, с кем в памятную ноябрьскую ночь цесаревна Елизавета ворвалась во дворец правительницы Анны Леопольдовны, заранее было ведано, как поступить с малолетним императором и с его родителями.

Это фельдмаршал Миних, отдавая приказание своему адъютанту подполковнику Манштейну арестовать регента Бирона, уже предвкушал, как тот вскоре окажется в местах, изрядно отдалённых от столицы.

— В Сибири морозы покрепче санкт-петербургских, ваша светлость. Так что привыкайте! — оглядев своего недруга, стоявшего на снегу в одном ночном шлафроке, бросил Миних, не скрывая ядовитой иронии.

А тут за радостию победы, казалось, позабыли о том, куда деть этих, бывших. Как, приобретая, положим, новое платье, модница ничуть не задумывается о том, что ей делать со старым, уже изрядно поношенным и к тому же вышедшим из моды.

Лишь на третий день, когда стали сочинять манифест о перемене власти, схватились за первое пришедшее на ум решение: выслать в немецкие земли, откуда-де она, брауншвейгская фамилия, и объявилась в России.

«Знаю, это не она, Анна, хотела, а проходимец Линар подбивал её объявить себя государыней, — размышляла Елизавета. — Сама же она безвольная и тихая — курёнка не обидит. С чего бы мне её теперь, поверженную, пинать? Пусть она и супруг её сложат с себя звания великой русской княгини и великого русского князя, а останутся со своими герцогскими прозваниями да за себя и за малолетку дадут присягу на верность мне, законной императрице. А за благодеяниями с моей стороны дело не станет».

И впрямь, положила на содержание брауншвейгского семейства сто пятьдесят тысяч рублей на год да ещё тридцать тысяч выдала на проезд.

И тронулся санный поезд к Риге, чтобы затем пересечь русскую границу и оставить путников где-нибудь в Мемеле или Кёнигсберге: дальше-де следуйте, куда пожелают ваши немецкие душеньки!

Но только проскрипели многочисленные сани поснежному насту за Нарвскою заставою, напало сомнение: что ж это мы сделали — обрядили волка в овечью шкуру и отпустили на волю, а он возьмёт да и объявится снова с алчными зубами в нашем дому? Разве не находка для чужестранных недругов, а в первую очередь для прусского короля, свергнутый российский император, дабы двинуть свои полки в российские пределы?

И понеслись гонцы вдогон: замедлить ход, не спешить в Ригу. А куда везти «известных персон», как отныне стали называть брауншвейгское семейство в тайных петербургских бумагах? Того окончательно не определили, но приказали остановиться в Динамюндской крепости, недалеко от Риги.

Предлог оказался кстати: Анна была беременна и там, в крепостном каземате, родила своего третьего ребёнка — Елизавету.

Имя, несомненно, выбрали с умыслом: надеемся на тебя, наша тётушка, помним тебя, и ты, родимая, нас не забудь, сжалься...

Та, к которой простирались мольбы уже терявших терпение узников, помнила о них, не забывала. Иначе зачем же было посылать к семейству своего двоюродного зятя майора гвардии Николая Корфа, уже с успехом отличившегося совсем недавно в одном секретном и сверхделикатном поручении. Это он был посылаем в германский город Киль, откуда привёз племянника Елизаветы, нынешнего наследника престола.

Теперь ему доверили новое и не менее ответственное поручение — увезти «известных персон» вглубь империи. Сперва в крепостцу Раненбург, имеющую быть в рязанских краях, а следом — в места, не менее отдалённые, чем Сибирь, — на Соловецкие острова, затерявшиеся посреди студёного Белого моря.

Приказ был настолько суров, что даже сердце барона, по-родственному преданного императрице, дрогнуло: надобно перед поездкою отлучить от родителей четырёхлетнего сына Иванушку, но это же, пардон, бесчеловечно, когда и так все они наказаны судьбою. Но делать было нечего — мальчонку вырвали из рук матери и, взяв в охапку, как какую-нибудь тряпичную куклу, сунули в зарешеченную кибитку.

— Сынок поедет первым, вы — за ним! — выкрикнул караульный офицер обезумевшей матери, вдруг понявшей, что своего первенца она никогда больше не увидит.

Однако и на том коварство не закончилось, — Анне не разрешили далее ехать вместе с верною подругою и бывшей фрейлиной Юлианою Менгден. Было приказано оставить её в Раненбурге до особого повеления.

Наступил конец сентября, когда повозки с Анною и её мужем да с двумя дочерьми добрались до Холмогор — некогда главного города земли Двинской, древнего владения Великого Новгорода. Меж тем стало очевидно: в Белом море уже показались льды, и проезд на Соловки оказался невозможным. И тогда местом заточения выбрали каменный двухэтажный дом на окраине Холмогор, рядом со Спасо-Преображенским собором, когда-то принадлежавший архиерею.

Только один старый монах оставался в тех хоромах, вроде смотрителя или караульного, когда глухою ночью его разбудил громкий стук в дверь. На крыльце стоял гвардии капитан, который прямо ошарашил старика монаха своим выкриком:

— Повеление её величества государыни императрицы!

И протянул бумагу, в которой заставил расписаться. То был приказ под страхом потери живота своего никогда и никому, ни при каких обстоятельствах не разглашать, чему окажется свидетелем.

На словах же гвардейский капитан разъяснил, что по повелению государыни в доме сем отныне должен будет он, офицер, разместиться с приданою ему командою, но перед тем здесь срочно будет проведена кое-какая перестройка.

С утра и началось. Прибыли неясно откуда плотники, навезли готового леса. В самом доме укрепили перегородки промеж комнат, но главную работу произвели снаружи. Заключалась та работа в том, что во дворе отмерили некоторое пространство и обнесли его высоким забором, в коем не оставили ни малейшей щёлочки, чтобы никто не мог увидеть, что же такое будет происходить на отгороженном месте.

Когда плотники уехали, свершив порученное им дело, глухою ночью в ворота въехало несколько повозок. Среди них оказалась кибитка с наглухо закрытыми окнами. Она-то одна и проехала за ту, спешно устроенную ограду.

Хотя старика монаха уже удалили и никто иной не мог оказаться вблизи дома, однако из повозок выскочили солдаты с ружьями и, оцепив весь дом и особливо бревенчатый забор, застыли на часах в строгом карауле.

Тогда из той, закрытой повозки вышел солдат, в руках которого оказался какой-то не то мешок, не то свёрток. Он внёс его в дом через отдельный вход, что тоже был заранее проделан, и у входа этого офицер поставил часового.

Дня через четыре во дворе архиерейского дома вновь раздался шум: то прибыло ещё несколько телег. С них сошли солдаты и приказали ехавшим с ними путникам выходить. Ими оказались молодая, но очень утомлённая женщина и такой же, точно в воду опущенный, молчаливый мужчина, тоже не старых ещё лет.

— Прошу сюда, — указал им на главный вход старший команды.

Они вошли в дом, за ними внесли их пожитки, и женщина, не сдержавшись, бросилась в рёв:

— Где же мой сыночек, где же Иванушка? Где моя Юлиана, с которою обещала меня не разлучать сама императрица Елизавета?

И, поняв по суровым, насупленным лицам офицеров и солдат, что она не добьётся от них ответа, бессильно опустилась на пол, прижав к груди двух своих девочек:

— Что ж, и этих крошек отнимаете у меня? Не отдам их! Своими руками решу их жизни и повешусь сама, только не позволю разлучить ни в чём не повинных детяток со мною, их многострадальною матерью.

Тут барон Корф, не в силах и далее молчать, успокоил плачущую Анну:

— Даю слово дворянина, никто вас не разлучит ни с дочерьми, ни с вашим мужем. А теперь прошу: располагайтесь, дом целиком в вашем распоряжении.

Дом, как все монастырские постройки, выглядел суровым и мрачным сооружением. Но внутри вместительным. Так, на половине, которая отводилась самой Анне Леопольдовне, имелась даже гостиная. Ею оказалась самая большая архиерейская палата с двумя окнами в глубоких амбразурах со вделанными в них железными решётками. Поэтому свет пробивался тусклый, едва позволявший разглядеть то, что было в сей палате. А был в ней простой диван, обитый кожею, и такие же, из кожи, четыре стула.

За деревянною перегородкой, которую здесь недавно поставили плотники, находилась спальня, предназначенная принцессе. В углу её висели старинные иконы.

В других комнатах, таких же убогих по своей обстановке и тоже мрачных, с толстенными стенами, поселились принц Антон, дочери Анны и прибывшая в помощь ссыльным сестра Юлианы — Вина Менгден, бывшая некогда фрейлиной двора, девица довольно строптивого нрава.

Утром, едва сквозь решётки на окнах пробился свет скупого северного осеннего дня, прибывшие на житье увидели из своих коморок места, которые их окружали.

Вдали виднелся небольшой пруд, несколько деревьев и какие-то сараи. А вокруг — каменная монастырская стена, за которою, далеко на горизонте, расстилались холмы и пригорки, а между ними вилась серая лента тракта, по которому они прибыли в своём печальном путешествии.

Что ж, пленники тяжёлой судьбы, так безжалостно выпавшей на их долю, поневоле должны были с нею смириться. В пути было намного хуже: спать приходилось в грязных курных избах, а то и не выходя из телег; тряская езда, казалось, отбила все внутренности.

По дороге сюда ехать надлежало споро, чтобы «мешкотности не учинять и поспеть к Архангельску в половине сентября, дабы доехать морем до указанного места» — так было начертано в тайной бумаге.

В больших городах ни под каким видом не было разрешено делать остановок, а проезжать их ночами или огибать вокруг. А ежели у каких-либо местных властей возникнет интерес к проезжим, отвечать, не входя ни в какие подробности, что едут они по высочайшему указу для осмотра соляных промыслов, а ближе к Архангельску говорить: направляются на богомолье в Соловецкий монастырь.

В секретной бумаге о содержании арестантов в пути говорилось следующее: «На пищу и на прочие нужды, что будет потребно, брать от архимандрита за деньги, а чего нет, то где сыскать можно, чтоб в потребной пище без излишеств нужды не было; токмо как в дороге, так и на месте стол не такой пространный держать, какой был прежде, но такой, чтобы человеку можно было сыту быть, и кормить тем, что там можно сыскать без лишних прихотей».

Более всех в дороге исстрадалась Анна: она вновь готовилась стать матерью, и девятнадцатого марта 1745 года она разрешилась от бремени сыном Петром. Обстоятельства его появления на свет были обставлены тайной. Барон майор Корф поехал в Архангельск и нанял там кормилицу будто бы для собственного семейства и пригласил повитуху-немку.

Нетрудно себе представить, какие муки, в довершение к родовым, испытывала Анна, производя на свет нового младенца, которому с первого же дня судьба уготовила планиду мученика.

Корф тем не менее стал восприемником новорождённого, а крестил его местный монах. С этого монаха, как и с повитухи, была взята строгая подписка. В ней говорилось: «Такого-то числа был призван к незнаемой персоне для отправления родительских молитв, которое ему, как ныне, так и во всё прочее время, иметь скрытно и ни с кем об оном, куда призываем был и зачем, не говорить, под опасением отнятия чести и живота».

Анне шёл двадцать восьмой год, но она так постарела и высохла, что стала напоминать старуху. Она никогда не отличалась особенною красотою, но была стройна, с гибкой и тонкой талией. Однако леность и безразличие, написанные на её лице, её большею частью задумчивый и печальный вид совсем портили и без того не очень притягательную внешность.

Её подруга и наперстница Юлиана, по весёлой и лёгкой своей натуре полная ей противоположность, когда-то с ужасом отмечала про себя, ловя печальный взгляд Анны: «Среди нас, немцев, живёт поверье: у кого на лице постоянно бытует такое постное выражение, значит, оно — предвестник бедственной впереди жизни. Неужто такая судьба ожидает и принцессу Анну?»

Поверье не соврало: каждый новый день приносил узнице новую печаль и неуклонно вёл её чрез мучительные — и телесные и душевные — страдания к уже не такому далёкому концу.

Ещё в Риге, даже в Раненбурге, особенно когда прибыл посланный лично императрицею барон Корф, Анну посещали проблески надежды: государыня смилуется и проявит великодушие, так свойственное её природе.

Она вспоминала те дни, когда в душевных разговорах они были, как сёстры, открыты друг другу и не таили обид. Неужто Елизавета была и тогда ловкой притворою и коварной обманщицею?

Уже здесь, в Холмогорах, лучик надежды, как лучик света из скупых окон, истончился и, можно сказать, совсем исчез.

— Это я, я, несчастная и глупая, — билась Анна в минуты отчаяния головою о стену, — надоумила тебя, моя тётушка Елизавета, своим примером силою завоевать трон, когда согласилась на арест Бирона. И поделом мне теперь! А надо бы, сокрушая тот могучий дуб, свести под корень и всё, что росло рядом. Да, ту нарядную красавицу берёзку, что до поры до времени пряталась в тени дуба... А что? Регента — в Сибирь, её бы, цесаревну, — в постриг. И не она бы теперь была на троне... А может, не всё ещё пропало? Миних — и сам теперь в Сибири. А Манштейн? А король прусский Фридрих? Нет, не должны они нас оставить в несчастье!

Следом же — молилась о здравии нынешней императрицы, взывала к её любвеобильному и щедрому сердцу.

Тоска и отчаяние иссушали её душу, лишали последних сил. Среди ночи вдруг вскакивала со страхом, припадая на колени, молилась, орошая грудь горькими слезами.

Нет, ни в ком, кроме Бога, она уже не видела своего заступника. Но и он, всемогущий, почему-то медлил, не посылал ей ни облегчения, ни помощи. А может, и хотел послать и даже въяве делал это, но какое же было то благодеяние, если посылал ей нового ребёнка, её собственное дитя, но оно, рождённое в неволе, никак не могло быть радостью!

Восьмого февраля, почти через год после рождения сына Петра, Господь даровал ей сына Алексея. Его там же, со всеми предосторожностями, окрестили, и он пополнил узилище новою жертвою, зачисленною на высочайший казённый кошт.

Роды были тяжёлыми — так принцесса была изнурена всеми своими скорбями. И, произведя на свет Божий дитё, оставалась в постели, впадая часто в совершенное забытье. Но когда к ней возвращалось сознание, она быстро обегала взглядом сидевшего у её постели мужа и торопливо, боясь, что вновь забудется, шептала ему:

— Прости, ради Бога, прости меня за то, что я часто была к тебе несправедлива... Ты оказался добр и более справедлив. А ведь это я принесла тебе все несчастья, я заставила тебя страдать рядом со мною, когда бы иная судьба могла принести тебе свободную и радостную жизнь у себя на родине... И зачем, зачем ты выбрал такую долю, когда даже дети наши не приносят нам счастья?

Лицо принца Антона тоже было в слезах. Он знал, что в эти минуты он прощается с той, которая не любила его, но всё же связала с ним свою жизнь. И эта жизнь соединила их в самом тяжёлом людском состоянии — в горе.

Как же теперь он мог думать о какой-либо обиде, даже о своём несчастье, когда вот сейчас на его глазах оканчивалась другая человеческая жизнь? Тем более жизнь той, что оставляла на его попечение судьбы четверых крошек. И он, вытирая ладонью слёзы, стараясь не опечалить жену своими рыданиями, говорил:

— Господь Бог соединил нас, и он никогда не разлучит нас с тобою.

— О нет, не успокаивай меня понапрасну. Я лучше тебя знаю, что разлучаюсь с вами, и хочу уйти праведницей, простившей всем и свои и их грехи.

— Ты о чём, Анна? — с тревогою спрашивал муж.

— Я прощаю её. Ту, по чьей воле мы оказались в этом гиблом месте, откуда только и можно уйти так, как теперь ухожу я одна. Ты так же, таким же путём, уйдёшь когда-нибудь следом за мною. Только не теперь: у детей не станет матери, но должен оставаться отец. — И вдруг, вскрикнув, забилась в рыданиях: — А где он, наш первенец, наш многострадальный Ванюша? Разузнай, заклинаю тебя, Антон, куда они спрятали нашего сына, жив ли он вообще?

А он, их родной сын и бывший император Иоанн Антонович, находился рядом — всего лишь за каменною кладкою, в том же самом доме, где умирала его мать.

Это его, завёрнутого в одеяла, за несколько дней до прибытия их поезда доставили первым в сию обитель и тайно поселили в глухой комнате, огородив вход к нему высоким частоколом и выставив дополнительную охрану.

Даже когда в редкие дни они сами спускались во двор на короткие прогулки, они не могли видеть того, что скрывали соседние окна, смотревшие вовнутрь ограды. Те окна, кроме железных решёток, имели ещё и ставни, сквозь которые ни малолетний узник, ни родители не могли видеть друг друга.

К мальчику допускался лишь один человек — майор Миллер. Он входил к нему и изредка с ним говорил, называя его по повелению, содержащемуся в инструкции, чужим именем — Григорий.

Нет, и в смертный её час к ней не допустили сына, хотя бы тайно, удалив, к примеру, из спальни всех других. Она, лишь слабо подняв руку, перекрестила всех остальных своих детей и забылась навек.

Это произошло седьмого марта 1746 года. Но ещё задолго до рокового дня в холмогорский дом был доставлен секретный груз — выдолбленная из дерева и просмолённая колода и бочонок спирту. Уезжая в Петербург и передавая дела Миллеру и другим находившимся тут офицерам, Корф вручил им и специальную инструкцию, как поступить с этим имуществом.

«Ежели, по воле Божией, — значилось в той бумаге, — случится иногда из известных персон смерть, особливо же принцессе Анне или принцу Иоанну, то, учиня над умершим телом анатомию и положа в спирт, тотчас то мёртвое тело к нам прислать с нарочным офицером, а с прочими чинить по тому же, токмо сюда не присылать, а доносить нам».

Засмолённую колоду с телом и бочонок, куда положили сердце и прочие внутренности усопшей, поместили в большой ящик, сколоченный из досок и набитый льдом. И скорбный груз направился в Санкт-Петербург спешным порядком в сопровождении офицера с командою.

Ящик привезли в Александро-Невскую лавру, где усопшую и похоронили. В лавре были только те, кого известили специальными повестками, в которых говорилось: «Принцесса Анна Люненбургская горячкою скончалась, и ежели кто пожелает, по христианскому обычаю, проститься, то бы к телу её ехали в Александро-Невский монастырь; и могут ездить и прощаться до дня погребения, т.е. до 22-го числа марта».

На погребении кроме нескольких придворных лиц присутствовали императрица и великая княгиня Екатерина Алексеевна.

Иван Зубарев бьёт челом

Этого последнего струга из Тобольска уже и не ждали. Сказывали: последним окажется тот, что доставил муку, соль и другие припасы от ирбитских купцов. Да в сём году осень, видать, задержалась, не спешила перейти в зиму, и потому вода не подёрнулась шугою даже в самых верховьях Тобола и Туры.

Пришельцев из главного сибирского города всегда ожидали с особенным чувством. Вместе с товарами приходила и почта — казённые бумаги от губернатора или — бери выше — из самого Санкт-Петербурга.

И на сей раз случилось такое. Миних, намеренно занявший наблюдательную позицию на верхотуре, видел, как снизу, от корабля, приставшего к берегу, поднимались в гору тобольские купцы с поклажею на спинах, а напереди их — офицер с казённою кожаною сумою о двух серебряных орлах по бокам.

Выдал свой интерес поспешностью, с коей спустился по лесенке и сел, будто уже равнодушно поглядывая по сторонам, на скамеечку у ворот.

Не перечесть, сколько раз он, фельдмаршал, принимал фельд-курьеров, вручавших ему прямо, можно сказать, на поле боя наиважнейшие депеши, скреплённые императорскою печатью. Сперва это были указы Петра Великого, затем — Екатерины Первой и за нею вослед — Анны Иоанновны. Вручались ему и конверты, на коих стояло имя Иоанна Шестого, того малолетнего, ещё находившегося в колыбели императора, судьба которого так нелепо оборвалась.

Ныне Миних был уже не главнокомандующий. Вообще никто. Но ночами, не в силах сразу заснуть от осаждавших его чёрных мыслей, представлял, как ему вручается пакет с оттиснутыми налепешке воска словами: «Её императорское величество императрица всероссийская Елизавета Первая». И только когда наступал рассвет, картина сия уходила прочь и появлялась простая и суровая, как приговор, мысль: «Не снизойдёт, не ответит. А ожидать можно худшего — выйдет запрещение писать и посылать бумаги кому бы то ни было в столицу».

Потому и теперь, предвкушая самое худшее, он заставил себя принять безразличное выражение лица, когда в ворота вошёл фельдъегерь с кожаным мешком через плечо, а навстречу ему выступил из дома караульный офицер и они оба скрылись за дверьми.

Меж тем во дворе уже объявились приплывшие на струге купцы. И самый старший из них, кряжистый и розовощёкий бородач, зычно скомандовал остальным:

— Скидывай кули тута, прямо наземь. Счас их у нас зачнут принимать.

Их было четверо — все, как на подбор, крепкие сибиряки-кержаки. Но особенно бросился в глаза один — молодой, с виду лет восемнадцати — двадцати парень ростом с версту, с русыми волосами, ражий — так и переливалась силушка под холщовою рубахою — парень.

Обратило внимание, что, не сняв со спины туго набитого мешка, он во все зенки уставился на сидевшего у ворот Миниха и даже приоткрыл от удивления рот. Затем, сняв всё же поклажу с плеч, подошёл к старшему и, толкнув того в бок, сдавленным голосом, должно быть изображавшим шёпот, спросил:

— Тять! Энтот вот самый и есть фельдмаршал? — И, получив от отца утвердительный ответ лишь кивком головы, уже не стараясь скрыть свой интерес, пробасил: — Силён!

Двери всей миг отворились, и караульный офицер подошёл к сидевшему на скамье. В руках у поручика был пакет, уже надорванный по краям.

«Как в воду глядел, — отметил про себя Миних, ничем, однако, не выражая своих чувств. — Обо мне. Хорошего не жду, а хуже того, что уже имею, не будет. Ну что там у вас, поручик? Эх, и заставил бы я тебя вытянуться предо мною в струнку, да строевым, строевым, чтоб знал, как выражать почтение старшим по чину...»

— Иван Богданович, — меж тем вразвалку подошёл офицер. — По высочайшему повелению, пришедшему из Санкт-Петербурга, я обязан изъять у вас бумагу и перья. Так что соизвольте пройти со мною...

Бывший фельдмаршал встал и, словно не замечая офицера, обвёл своим орлиным взглядом парня с русыми волосами.

— В гвардию не хотел бы? — неожиданно обратил к нему свой вопрос. — Вот с такими богатырями, как ты, я брал когда-то Данциг и Крым. Жаль, не довелось мне при императоре Иоанне Антоновиче совершить того, чем я прославил Россию при его бабке, Анне Иоанновне.

Поручик переменился в лице и подскочил к говорившему:

— Какой император? Разве неведомо вам, что императрица у нас Елизавета Петровна?! Да за такие речи!..

— Императрицу Елизавету Петровну я почитаю зело, — был ответ Миниха. — Каждый день, прежде чем сесть за трапезу, вслед за Господом воздаю ей здравицу в своих молитвах — Бог и ближние мои в том не дадут мне соврать. И сие ведаете вы, господин поручик. А то, что мне не дано и теперь послужить её императорскому величеству, как верой и правдой служил я её великому родителю, — не моя в том вина.

— Довольно! — приказал офицер. — Или я буду вынужден заявить «слово и дело». Фельдъегерь ещё не убывши, он здесь... Прошу пройти в дом, коли не хотите, чтобы вам приписали смуту...

Когда Миних с поручиком ушли и другой уже офицер принялся принимать товары, ражий парень, осторожно толкнув в бок отца, понизив голос, шепнул:

— Во — спелёнут по рукам и ногам, а взлетел коршуном. Знамо дело, такого и сама царица-матушка запужалась да подале от себя упекла. Да разве в Сибири не люди живут? Слыхал, как он обо мне: «Богатырь! С такими я всё б покорил...»

Когда-то, ещё в начале семнадцатого века, вот так же, сплавляясь по диким северным рекам, пришёл в сибирский город Тобольск из Устюга Великого молодой купец Лука Зубарев с такими же отчаянными, как он сам, сотоварищами. Что привело его в сей неблизкий край, раскинувшийся за Каменным поясом, как издревле назывались Уральские горы, — малый доход от кузни, рассказы бывалых людей о несметных богатствах Сибири или дух бродяжий? Наверное, и одно, и другое, и третье, вместе взятое. Только оставил он в Устюге свой двор пуст и двинул в Сибирь.

Осел на новом месте купец и сумел пустить корни. Уже к началу осьмнадцатого века сначала в Тюмени, а затем и в Тобольске Зубаревы значились в числе крепких посадских людей. Внук Луки, Василий сын Павлов, имел к той поре своего дворового человека, а дядя Пётр и вовсе выбился в первостепенные купцы.

По стезе дяди вскоре пошёл и Василий. Промышляя извозом, он сумел так разбогатеть, что к единственному дворовому человеку прикупил ещё двадцать восемь душ — иначе говоря, обзавёлся деревенькою на реке Пышме с пашенною землёй, сенными покосами, скотским выпуском, лесными угодьями и даже мельницею.

Тому, что быстро встал на ноги, способствовала женитьба на девице, которую взял из известного тобольского торгового дома Корнильевых. Одно было плохо: закон запрещал купцам, то есть людям недворянского звания, владеть дворовыми, сиречь крепостными, людьми. Но законы сии, как это вообще принято на Руси, умели обходить разными путями. В сём случае Василий Зубарев записал свою деревеньку на одного хорошо знакомого человека дворянского происхождения, взяв с того вексель на три тысячи рублей.

Кроме того, с этим дворянином, Андреем Андреевичем Карамышевым, Зубаревы скоро и породнились: Василий женил на средней карамышевской дочери своего сына Ивана.

Для Василия сей сплав на струге из Тобольска в Пелым был не первым — он уже года три как промышлял в навигаторское время года по дальним городкам, выгодно сбывая провиант и другие товары, что задешево покупал сам на ярмарке в Ирбите. Но сына Ивана в сей неблизкий путь взял в первый раз. Пускай привыкает: всё, что накоплено отцовским трудом, не сегодня, так завтра достанется ему. В том числе и деревня на Пышме, где расторопный Василий поставил даже собственную стекольную фабрику.

Только с тою деревенькою выходила незадача: Карамышев, на коего она была записана, слёг и, не дай Бог, вдруг душу отдаст. Тогда что ж, всё добро перейдёт другому его зятю, тоже по званию дворянину, а он, Василий, и его собственный наследник Иван останутся нищими?

Можно было выбиться в высокое сословие, коли определиться, положим, на государственную службу. Сибирским чиновникам при сем давались льготы. Племянник Василия по жене так и вышел во владельцы хрустальных и бумажных фабрик, получив в таможенной конторе, где служил, чин коллежского асессора, что давало право на дворянство.

Определили по-родственному и Ивана Зубарева в таможню. Но он сгоряча, думая о том, чтобы о его рвении скорее узнал сам тобольский губернатор, облыжно стал обвинять купцов во взятках, дабы уйти от высоких пошлин. Чуть не угодил под суд.

А зависть распаляла: вон торговый дом Корнильевых, к коему принадлежит и его родная мать, каким богатством владеет! Там и салотопленый завод, и стекольная мануфактура, и винные откупа, и подряды на перевозку казённых грузов...

— Только трудом и честностью достаются богатства. Служи, чтобы скорее выбиться в сословие дворян. Или обойди, как я, закон, только умело и по-надежному, — наставлял отец.

Может, и внял бы сын отцовским наставлениям, да только плавание на струге в Пелым перевернуло душу Ивана.

— Во куда след силу свою применить — на самый верх чтоб пробраться, как тот бывший фельдмаршал! — не мог успокоиться на обратном пути к дому Иван Зубарев. — Слышь, тятя, это как Меншиков, светлейший князь, что умер в наших же краях, в Березове. Был из самого что ни на есть подлого звания, а потом — правая рука самого Петра Великого, а при Екатерине Первой, говорят, правил заместо неё всей Россиею.

— А кончил в наших местах, — останавливал его отец. — Безвестным старцем. Даже некому было выкопать для него могилу — загодя, ещё до своей смерти, копал её для себя сам.

— Зато всласть пожил. В какой силе был! И он, Меншиков, и этот фельдмаршал. Как его — Миних? Слышал, о том царе говорил, что в малых летах нынешняя императрица, бают, в каземат заточила.

Старший Зубарев крутанул головой:

— И откель в твою дурную башку забрела сия крамола? Аль сорока на хвосте принесла?

— В Тобольске о том давно идёт молва. Что, сам не слыхал?

— Слыхал. Только за сии слухи «слово и дело» грозит. Захотел под казённый засов? — посмотрел со значением на сына. — Не таких, как ты, сломали.

— А может, я покрепче буду, чем сам князь Меншиков да этот самый Миних! — не обращая внимания на отцовские резоны, продолжил сын. — Ты вон о деревеньке своей болеешь, а можно ведь так, как они, — всю державу держать в руках! Вообрази, отец, вся жизнь — в богатстве, что хошь пред тобою. А конец — не всё ли равно какой? И где кости свои сложить — какая в том разница? По мне, хоть чуток такого житья, а потом, как и они, оба этих старца, — в острог и в ссылку, не страшась. Да и чего в их годы бояться — видел, как бывший фельдмаршал говорил с офицером? Глаз даже не опустил, «слова и дела» не испугался.

— Цыц, пострел! Твои речения не благом могут обернуться — несчастьем. Делом, говорю, займись, которое одно только и способно вывести человека в люди.

А дело — оно давно уже было на уме. Требовался только толчок как бы со стороны: ну, давай же, не мешкай — трус, как известно, в карты не играет!.. И сразу после той поездки бросился к своему крестному, подполковнику в отставке Угрюмову. Некогда он, будучи молодым офицером, по заданию тобольского губернатора проводил с командою съёмки по реке Уй, что в Башкирии.

— Дядь Мить... крестный, помнишь, ты мне, ещё мальцу, рассказывал, как шастали по горам, чтобы выискать золото, — присел в ногах больного старика Иван Зубарев. — Помнится, с вами тогда провожатым был какой-то башкирец по прозванию Чатыр.

— A-а, ты вон о чём! — Лицо крестного, иссушенное хворью, просветлело. — Было такое, искали золотишко. Только его не нашли. Но много другого чего разведали.

— Ну! — нетерпеливо выкрикнул крестник.

— А что — ну? — Улыбка сошла с лица отставного подполковника. — Разведали руду, в которой — чистое, считай, серебро. Да начальство мимо ушей пропустило наше сообщение.

— А теперь... Если самим снова, а? — Глаза Ивана загорелись влажным блеском.

— Стар я, разве не видишь, что вскоре мне в иной путь предстоит собираться... Вот ежели бы я был в твоих, крестник, летах — какие могли бы быть рассуждения?

— Вот-вот, — схватился Иван за последние слова. — Я к тому и клоню: мне собраться — что нищему подпоясаться. Раз-два — и я в тех местах. Только нарисуйте мне, где то место. А уж разыщу — доля ваша.

Что ж, попытка — не пытка, видно, решился старик. Как случается на излёте жизни, он и сам часто, вспоминая свою удалую молодость, возвращался памятью в то рисковое путешествие. Вдруг Ивану и впрямь повезёт. А коли не так — вернётся, расскажет о тех краях, потешит его душу воспоминаниями.

Отправляясь в башкирские края, Иван захватил с собою на всякий случай партию товаров — для отвода глаз. Но не добрался до указанных мест, вернулся с полпути. Скорее всего, знающие люди остудили его пыл: без разрешения властей рудознатство запрещено.

Тогда, уже тайком от крестного, Иван поехал в Москву и объявил в Сенатской конторе всё, что узнал от Угрюмова, на него меж тем не ссылаясь.

Москва произвела на таёжного кержака впечатление огромного человеческого муравейника. На первых порах он даже потерялся, как другой бы в его сибирской тайге. Особенно поразил его Китай-город — сплошные торговые ряды и людишек невпроворот, куда там ирбитской ярмарке! А лабазы и лари — на любой предмет: седельные, иконные, котельные, железные, бумажные, кружевные, красильные, шапочные, суконные — одним словом, чёрт ногу сломит. И все сидельцы норовят тебе своё всучить, все кричат, зазывают, хвалят свои товары. И тут же и далее если — на Охотном ряду, по Никольской улице и на самой Красной площади — вместе с товарами и обжорные ряды, кабаки, табашные лавки.

Держась стороною ото всех соблазнов, прохаживаясь по Москве лишь любопытства ради, Зубарев выждал, пока Сенатская контора выправит ему нужную бумагу. И, получив разрешение, поспешил домой, а оттуда — снова в башкирские края.

На сей раз снарядился основательнее, товаров с собою для продажи не взял — темнить было нечего, его охраняла сенатская бумага. А нанял и проводников и рудознатцев из русских людей, в первую очередь форлейтора Колывано-Воскресенских заводов Тихона Леврина.

Сколь дней добирались по горным борам — не счесть. Кругом — тишина, пахнет смолою, нет-нет да мелькнёт рыжим огненным хвостом промеж веток шустрая белка да хрустнет сухой валежник под ногами лошадей. А дорога всё уже и уже. Вот и совсем истончилась. Только одному Янгельды, что едет впереди, известна сия узкая тропка. Башкирец едет впереди, мурлыча себе под нос монотонную песню. За спиною у него — лук и колчан со стрелами, в ухе — большая серьга.

Он — проводник. Но место, где следует копать, определяет Леврин:

— Вот тута и зачнём. Гляди: чьи-то копи, кто-то уже искал до нас.

Соскочил с лошади — и прямо к обвалившейся уже ямине.

— Охра. Мягкая руда, — помял в пальцах желтоватую землю. — Быть здесь и золоту, и меди, и серебру. Только пройдём чуток далее, где наперёд нас никто не копал. Зачнём на новом, свежем месте.

На нетронутой поляне Зубарев распорядился поставить сарай — где жить и исследовать руду. А Леврин — уже в яме, что успели откопать нанятые рабочие. Бьёт кайлом, светит в глубине лучиной. Потом, через несколько часов труда, выбирается наружу.

— Тута — другая жила: голубого оттенка руда. Медь с серебром. И — навалом!..

Копали долго. Наворотили кучи породы. Леврин испытывал образцы. То радовался, как ребёнок, то сумрачно вздыхал:

— Чтой-то я не пойму: в одних пробах серебро имеется, в иных — пропадает.

— Бери новые образцы. Из глубины, — направлял его Зубарев, выдавая свой распалённый азарт. — Не зря же я ездил в Москву, клялся перед сенатскими чиновниками, что не обману, открою богатства. Что ж, с пустыми руками возвращаться?

Форлейтору тож не с руки было оканчивать сию экспедицию ничем. Имелось серебришко в пробах, не без того. Только не больно чтобы густо было его в тех голубоватых, похожих на глину глыбах, что выворачивали рабочие из глубины.

«Э, да чем чёрт не шутит!» — решился однажды Тихон Леврин и, сняв с шеи своей маленький серебряный крестик, растопил его вместе с пробою руды на костре.

— Вот тута жила богатая пошла! — радостно крича, зазвал в сарай Зубарева. — Теперя прямо езжай хоть в Санкт-Петербург, к самой государыне — и прямо в ноги ей. А мне уж, хозяин, не пожалей за труды.

Блескуче белели жилки, словно в потёмках зажгли какую лампаду.

— Ну и Тихон — с того света спихан! Ай да колдун! — забрал Иван Зубарев в охапку своего помощника-подельца. — Да за такую удачу — держи, от души. А сам я прям счас велю укладываться — и в Петербург.

Гнал лошадей сибиряк, спешил, а оказался в столице уже зимою. И, переночевав на постоялом дворе, с утра направился ко дворцу императрицы.

Ждать пришлось до полудня. Потом ещё часа два, не менее, когда наконец из дверей показалась она — дородная пава. А с нею — лощёный кавалер.

Зубарев бросился вперёд, но прямо перед ним сомкнулись штыки гвардейских солдат.

— Куда прёшь? — подскочил к нему офицер с перекошенным безусым лицом. — Назад!

— Да у меня к её императорскому величеству наиважнейшее дело. Руду я выискал в Сибири... Вот — чистое серебро. — И Зубарев опустил на снег аккуратный холщовый мешок, туго набитый до половины.

— Что это там у тебя? — подошёл к нему тот вальяжный кавалер, что объявился в дверях об руку с императрицей.

— Пробы, ваше... ваше высочество... не знаю, как вас величать, — бросился развязывать тесёмки Зубарев. — Говорю ведь — серебро. Чистое серебро!

Императрица уже садилась в карету, но обернулась. Лицо у неё было приветливое, даже ласковое.

— Прикажи, Ванюша, забрать у него то, что в руках. И вели направить в Академию. Пущай там апробируют, коли не врёт. А серебро зело потребно нашей державе.

— Да я — как на духу, ваше императорское... — снова бухнулся Зубарев всем прикладом на снег.

— Ладно, ладно, вставай да иди за нами, — приказал ему офицер, когда кони уже мчали карету по мосту через Мойку. — Где положено, там теперь с тобою разберутся. К Шуваловым в руки попал — то не шутка. Сам Иван Иванович — что. Братьев его берегись. Особенно Петра Ивановича. Уж тот в рудах — знаток! С ним не пошутишь, а особливо с его старшим братом. Слыхал, наверное, про Тайную канцелярию?

Прожекты Петра Шувалова

Любому губернатору российскому и любому иноземному посланнику в Петербурге было ведомо, кто стоит во главе елизаветинского правительства. Этим человеком с 1744 года значился Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.

Одни свидетельствуют, что свои способности крупного государственного мужа он проявил ещё в предыдущих царствованиях, начиная с самого Петра Великого; другие говорят о нём как о хитром и ловком интригане. Но служил он более по дипломатической части. Поскольку в своё время сблизился с Бироном, то поплатился ссылкою в деревню. По ходатайству же Лестока Елизавета Петровна, составляя свой кабинет, назначила его сначала вице-канцлером, а затем и канцлером, придав ему в качестве помощника Михаила Илларионовича Воронцова. Но чем дальше, тем определённее и яснее вырисовывалась такая картина. Чтобы наверняка провести какое-либо важное дело в жизнь, необходимо было заручиться сначала поддержкою графа Петра Ивановича Шувалова. Он значился лишь сенатором, как многие другие, но фактически являлся единственным подлинным руководителем всего правительства, и его голос в Сенате, все знали, оказывался самым решающим.

И не просто граф Пётр Шувалов считался этаким ходатаем, своеобразной пробивною силой, которая помогала кому-то обойти вдруг возникшее препятствие и выгодно обтяпать какое-либо дельце. Нет, он был именно главною заводною пружиною Сената и Кабинета её императорского величества и двигал всю финансовую, экономическую и военную политику державы. Причём двигал все эти отрасли российской жизни мощно, умея определить самое важное направление, чрез которое только и можно было произвести необходимые улучшения. Это во многом походило на то, как в своё время брался за дела сам император Пётр Великий.

Собственно говоря, каждый, кого Елизавета приставила к управлению государственным кораблём, мог сказать: «Это не моя политика, а политика вашего великого отца». Эту фразу, шёл слух, придумал канцлер Бестужев и её норовил с гордостью произнести, когда старался доказать государыне важность предпринимаемых им прожектов, не всегда, впрочем, идущих на пользу державы, а преследующих его личные выгоды.

Тень её великого отца постоянно как бы витала над короною Елизаветы Петровны. И дабы верно и безошибочно ей подольстить, многие клятвенно старались уверить её в том, что так, как предлагают они, поступил бы и сам Пётр Первый. Но ежели многие, в том числе и канцлер Бестужев, лишь старались укрыться в петровской тени, то Пётр Шувалов, как правило, проявлял себя недюжинным реформатором.

Да вот хотя бы одно из его главных предложений. В самом начале своего царствования Елизавета предложила Сенату пересмотреть указы послепетровского времени, чтобы отменить те, кои противоречили законодательству Петра Первого. Сенат принялся за сие нелёгкое дело, но работа шла медленно, а основная беда состояла в том, что указов было много, да не было самих законов, которые были бы всем ясны и понятны.

Первым сие усмотрел Пётр Шувалов и предложил не копаться в старье, а заняться выработкою нового Уложения, иначе — целого свода законов, соответствующих изменившимся жизненным обстоятельствам, для чего создать специальную комиссию.

Это был краеугольный камень, на коем должна была строиться вся внутренняя политика государства. Тот камень, который единственно и мог удержать весь фундамент державы.

Сведение всех важных законов в единое Уложение растянулось не только на всё царствование Елизаветы, но захватило и последующую пору. Однако начинание, предложенное Шуваловым, имело то достоинство, что он сам, не дожидаясь, когда на полный ход заработает комиссия, вносил смелые прожекты, коренным образом оздоровляющие положение дел в государстве.

Да вот извечная головоломка для правительств всех времён и всех народов — как собрать больше денег. В России одним из источников дохода издавна являлась продажа соли. Поставщики брали за сей важный продукт цену, которую сами хотели. В результате уменьшали число варниц, чтобы меньше отдавать налога в казну, а больше — в свой карман.

Шувалов представил в Сенат записку, которая предлагала ввести циркулярное, или скользящее, по мере надобности, повышение цены на соль и вино, как верный способ умножения казённого дохода.

Известно было, что соль в различных местах имела цену от трёх до двадцати копеек, а то и до сорока и пятидесяти копеек за пуд. А ежели не поставщикам, а государству дать право установить единую, скажем — на весь год, соляную цену в тридцать пять копеек?

В 1742 году, докладывал Шувалов Сенату, соли в России, к примеру, было продано 7 484 708 пудов, а денег собрано 1 587 111 рублей, из которых чистого дохода государству лишь 755 600 рублей. А если бы соль была продана всюду по тридцать пять копеек за каждый пуд, государство получило бы 1 028 815 рублей.

Цена, которую устанавливало государство, могла меняться, то есть циркулировать в зависимости от увеличения или уменьшения добычи соли. Предлагались и поблажки. Так, для Астрахани, возле которой находились одни из основных промыслов, продажная стоимость пуда снижалась до семнадцати с половиной копеек.

Такой скользящий принцип предлагался и для определения цен на вино — как ни прискорбно, но тоже в России товар первейшей необходимости.

Сенат принял сей прожект Шувалова, как следом за тем и предложенный им же закон об отмене внутренних таможенных пошлин. Что было до него? В каждой губернии, а то и в каждом уезде существовали собственные таможни, которые брали налог за провоз товаров. Получалось, что едущие на базар ещё с пустыми руками мужики оставляли что-либо в залог, шапку или рукавицы, и потом были вынуждены их выкупать. Это разоряло хозяйства, припятствовало созданию единого рынка. И главное, доход не попадал в государственную казну.

Новый закон, упразднявший внутренние таможни, оставлял лишь ввозные и вывозные пошлины через границы государства, которые соответственно увеличивались и полностью шли в державный доход. Но мало того, что росла казна, — закон клал конец средневековой раздробленности страны, когда каждый вотчинник был царьком на своей земле.

Отмена внутренних таможен была настолько решительною и желанной мерой, что Ломоносов для иллюминации, устроенной в честь сего события, специально написал такие стихи:

Россия, вознося главу на высоту,

Взирает на своих пределов красоту.

Чудится в радости обильному покою,

Что в оной утверждён, монархиня, тобою,

Считая многие довольства, говорит:

Коль сладкое меня блаженство веселит!

Противники к моим пределам не дерзают

И алчны мытари внутр торгу не смущают!

Однако мне, автору, воссоздающему картины прошлого, следует во всём оставаться справедливым, а главное, беспристрастным. Не забывал об интересах собственной персоны и канцлер Бестужев, исполняя свои государственные обязанности, но чем же достойнее и бескорыстнее супротив него смотрелся, положим, его соперник граф Пётр Шувалов? Да ничем, скажем со всею чистосердечностью. Ещё надобно скрупулёзно подсчитать, чей личный доход был большим — бестужевский или шуваловский, а то и воронцовский.

Бестужев, главным образом осуществляя внешнюю политику государства, не стесняясь брал огромные взятки с послов тех иностранных государств, к коим сам благоволил. Посему дом его, представлявший полную чашу, был местом, где канцлер позволял себе проигрывать в карты в течение недели по десяти тысяч рублей, предаваться беспробудному пьянству и разврату.

Не случайно однажды, чтобы иметь возможность сопровождать императрицу в Москву, он заложил все платья и драгоценности жены вплоть до часов. И всё же строил новые дворцы, ухитряясь одновременно тянуть из казны и из иностранных дипломатов беспошлинные барыши.

Дом Петра Шувалова мог по своему богатству успешно поспорить с бестужевским, а во многом его и опередить. Шувалов стал одним из первых вельмож России, живших открыто, на широкую ногу и всегда имевших нарядно сервированный стол в любое время дня. У него были оранжереи, где росли ананасы, и он первый стал запрягать в свои экипажи английских лошадей.

Впрочем, так, на широкую ногу, жил тот же Кирилл Разумовский, с кем Пётр Шувалов не раз оспаривал своё первенство по части размеров бриллиантовых пуговиц, украшавших его одежду французского покроя. Так подавал себя в свете и Воронцов, прямо говоривший о том, что он живёт бедняк бедняком потому, что очень трудно, не имея достаточного наследства, враз составить многомиллионное состояние. Но тем не менее все они, сподвижники Елизаветы, в сём успешно преуспевали.

Откуда же, точно на дрожжах, поднялось богатство Петра Шувалова? Приведём свидетельство современника, на наш взгляд рисующее одновременно как бы две стороны его, графа, бурной деятельности: «Графский дом наполнен был тогда весь писцами, которые списывали разные от графа прожекты. Некоторые из них были к преумножению казны государственной, которой на бумаге мильоны поставлено было цифрами, а другие прожекты были для собственного его графского верхнего доходу, как-то: сало, ворванье, мачтовый лес и проч., которые были на откупе во всей Архангельской губернии, всего умножило его доход до 400 000 рублей (кроме жалованья) в год».

Чуть расширим рамки сего свидетельства. В 1748 году Пётр Шувалов учредил Беломорскую коммерческую компанию, получившую на откуп промыслы на двадцать лет. Это были китоловный и тюлений промыслы. И морские промышленники, выходившие в море из Варзуги, Сумского Посада, Кеми, Мезенского и Кеврольского уездов, не имели права продавать тюленье сало и кожу никому, кроме шуваловской конторы. Его приказчики ходили на судах компании, кроме Белого, в Карское море, в Обский залив, строили по берегам магазины с хлебом и железными изделиями, которые продавали промысловикам и всему населению Севера по баснословным ценам.

Но мало того — Шувалов выхлопотал себе привилегию на заготовку казённого леса в Архангельской губернии по рекам, текущим в Лапландии и возле Пустозерского острога. Доверенность же он продал английскому купцу Вильяму Тому, за которым закрепил по контракту право рубить, сплавлять и продавать лес аж до 1790 года.

Гом, с попустительства Шувалова, который регулярно получал огромные доходы, истреблял лес хищнически. Он строил из русского леса суда на сооружённых им верфях по Онеге и Мезени, а также на Двине, у самого Архангельска. Только на одной Онежской верфи у него насчитывалось пятьдесят кораблей, экипажи которых состояли сплошь из иностранцев. За короткое время этот предприимчивый посредник Шувалова наводнил русским лесом рынки Голландии, Англии и Франции настолько плотно, что не смог продать и за три года и потому вынужден был сбывать его за бесценок.

Мало того, что Пётр Шувалов брал на откуп целые промышленные отрасли, он удосуживался ими спекулировать. Перепродажа русского леса английскому предпринимателю — ещё цветочки! Настоящую аферу граф провернул с гороблагодатскими заводами. Эти железоделательные заводы, а также и новый, ещё только строившийся на реке Туре, вместе с приписанными к заводам крестьянами он взял, как уж привык, в откуп. При этом он оттягал себе не только ещё не разработанные недра, но и сто тысяч пудов выделанного и привезённого в Санкт-Петербург железа, продав его англичанам.

Уплата денег за заводы была рассрочена на десять лет. Но, уплатив в общей сложности всего девяносто тысяч рублей, Шувалов потом ежегодно получал с них подвести тысяч. Когда же, в конце концов, истёк срок аренды и Шувалов вынужден был возвратить заводы и рудники, он исхитрился урвать из казны ещё семьсот тысяч рублей.

В тот самый день, когда Иван Зубарев подал челобитную императрице, он к вечеру уже был в доме Петра Шувалова.

Граф принял его в своём кабинете и велел выложить на стол всё, что тот имел при себе.

— Тут, в мешочках, пробы. А вот бумага, что выдала Сенатская комиссия.

— Оставь всё как есть у меня. И бумагу сию, — тоном, не допускавшим возражений, произнёс граф.

— Так мне же, ваше сиятельство, велено быть у профессора химии Ломоносова. И письмо к нему отписали его превосходительство, что были аккурат при её величестве императрице, когда я предстал перед нею. Так что не с руки мне ослушаться и не объявиться в срок на Васильевском острове.

Породистое лицо вельможи изобразило неудовольсгво.

— Порассуждай у меня... Отныне я, граф Шувалов, буду ведать сим делом. И мне вернее знать, как тебе поступать. Пойдёшь с моим человеком. Он тебе укажет, где переночевать, а к утру заявишься в академическую лабораторию химии с тем письмом, что тебе дадено, и вот сей образец прихватишь. — Граф Шувалов швырнул Зубареву один из свёртков, содержащих руду.

Зубарев помял в руках треух, собираясь напялить его на голову, когда вельможа era остановил:

— Вот бумага, перо. Садись к столу и опиши то место, где вёл поиск. Да абрис местности, коли сумеешь, зарисуй: где гора, где лес, где низина, и то место, где брали шурфы.

Когда Зубарев присел к уголку стола и стал корябать на бумаге то, что ему было велено, граф отошёл к окну, и мысли его обратились к сегодняшнему происшествию, о коем его уже к концу дня успел уведомить брат Иван.

Лет пятнадцать назад вот так же были обнаружены на Алтае серебряные руды заводчиком Демидовым. Правда, по первости Акинфий Никитич решился на невиданное — утаил находку. Но выдала алчность непомерная — стал из подпольно выплавленного серебра на своём Невьянском заводе изготовлять рубли. Знал ведь, что за такое — каторга, а то и лишение живота. Однако жадность затмила взор, затуманила совесть. А чтобы не попасться, производство фальшивых монет обставил тайною. Работные люди, занятые секретным ремеслом, были помещены глубоко под землёю. Сверху же подземелья — плотина. Знал ведь, чуял — государственные люди доберутся, нагрянут с проверкой, потому и готовился в случае чего открыть плотину. Так и сделал, потопив сотни мастеровых.

Уже задним числом, чтобы, значит, замолить свой грех пред новою императрицею Елизаветой, преподнёс ей якобы первую с того завода выплавку. Притом просил, чтобы серебро сие было употреблено на раку святого Александра Невского.

«Дай Бог, чтобы находка сибирского малого подтвердилась — развернусь не хуже уральского Демидова! — довольно ухмылялся про себя граф, предвкушая размах работ, которые он поведёт в башкирских местах, о которых только что поведал тобольский не промах парень из купеческого сословия. — Его не возьму в дело — откуплюсь. А рудники и заводы — всё возьму в собственные руки. Однако для верности надо бы надлежащим образом подстраховаться. Апробация у Ломоносова — хорошо. Только для пущей уверенности надо бы пробы ещё отослать в Монетную канцелярию и в Берг-коллегию».

Ошибка профессора химии

— Глашка! Не слышишь, что ли, меня? Ты где, негодница, вот ужо я тебя проучу! — кричала старая дама, выходя из своей комнаты. — Ты кому там открывала?

— Да это не к нам — к Михаилу Васильичу человек приходил, только дверью ошибся, — оправдывалась служанка.

— Это к какому такому Михаилу Васильичу? Не знаю таких.

— К Ломоносову, профессору.

— A-а, это к тому, непутёвому. — Дама удалилась снова к себе, на ходу завершая разговор: — Пустой человек. И прислуга в его доме такая же — все по соседям бегают. У кого кофейник одолжить, у кого скалку для белья. То ли дело Тредиаковский Василий Кириллович. Тоже академический профессор. Но в его доме порядок, потому как самостоятельный господин. И люди к нему редко захаживают — только нужные. А у энтого, считай, проходной двор с утра до вечера. Правда, и вельможи частенько заезжают, особенно один — Иван Иванович Шувалов! Главный, говорят, фаворит императрицы! Ну и водил бы с ним дружбу, коли подфартило. Так нет же — и людишки подлого звания, в зипунах да с котомками, обивают его порог. Тьфу ты, прости, Господи, душу грешную.

А в то время, когда ворчливая соседка выговаривала эти слова, человек с котомкою за плечами и в изрядно затерханном полушубке входил к Ломоносову.

Профессор встретил его в халате — плечистый, высокого роста, с усталым умным лицом и добрыми глазами, без парика — считай, совсем лысый. Руки — крупные, жилистые. В одной из них табакерка, в другой — перо.

— Вот ты какой Зубарев, — встал, прочитав протянутую ему записку. — Иван Иванович, его высокопревосходительство, мне уже успел о тебе поведать. Теперь и сам вижу: хорош! Что рост, что стать — наша, природно русская. А более обрадовал ты меня тем, что несть числа талантам в российском народе, как нет предела богатствам нашей земли.

Встал, заложил перо за ухо, обхватил за плечи сибиряка, ощутив под ладонями литые мускулы, пытливо вгляделся в открытое, оправленное аккуратно подстриженной русою бородёнкою лицо.

— Сие немцы придумали: «скудость недр российских». Дудки! Косогоры и подолы гор Рифейских, сиречь — Уральских, простираются по области Соли Камской, Уфимской, Оренбургской и Екатеринбургской. Сё — промеж рек Тобола, Исети, Чусовой, Белой, Яика и других. И земли те толь довольно уже показали свои сокровища, и на заводах выдано немало металла. А тут — такие, как ты: к открытым уже сундукам — новая прибавка! А неверующей немчуре не устаю изрекать: богатства России Сибирью прирастать будут. Пётр Великий открыл одного — Демидова. И нам завещал искать новых, быстрых и пытливых умом, с русскою природною упрямкой.

Зубарев, уже сбросив свой малахай, присел на стул супротив Ломоносова, опасливо оглядываясь вокруг на какие-то стеклянные кубы и реторты, что громоздились всюду на полках, — не задеть бы чего ненароком. Но освоился быстро — хозяин оказался настолько прост и приветлив, не в пример вчерашнему вельможе, что не вступить с ним в разговор было как-то даже непривычно разудалому сибиряку.

— Дома я не раз слыхал, будто Пётр Великий повелел: за объявление руд от государя будет жалованье, а за сокрытие — горькое битье батогами и яма.

— Ага, выходит, знаешь, — обрадованно подхватил Ломоносов. — То правда. И ещё в том указе значилось: каждый, какого бы чина и достоинства ни был, имеет право искать, плавить, варить и чистить всякие металлы: золото, серебро, олово, свинец, купорос и всякие краски, потребные земли и каменья — во всех местах, как на собственной, так и на чужих землях. Выходит, сказано когда было, а ты вот, родившись уже после Петра, внял его призыву.

— А как по-иному? Металлы и минералы, вестимо, сами на двор не придут. Для их розыска потребны ноги да руки, — сказал Зубарев.

Ломоносов поднялся из-за стола, сделал шаг-другой, отчего на столе, на полках и на полу зазвенела стеклянная и иная посуда, в которой виднелись разного цвета какие-то растворы и порошки.

— Руки и ноги, говоришь? — загремел во весь голос. — А к ним добавь: верный глаз и горячее сердце. Да-да, парень! Глаз — для того, чтобы узреть спрятанное природою, а пуще — дабы читать законы великой науки — химии. А кто она такая, сия наука — химия? В ней слились все иные, известные нам науки — физика и геометрия, даже алгебра и механика. Спросишь меня как? Отвечу: все названные мною науки — неразрывно связанные между собою сёстры, кои вместе и образуют химию.

На время вроде бы позабыв, что пред ним простой парень, должно быть всего-навсего едва научившийся читать по складам, Ломоносов сел на своего любимого конька:

— Химия, чтобы стать настоящей наукой, должна выспрашивать, к примеру, у осторожной и догадливой геометрии, когда она разделённые и рассеянные частицы из растворов в твёрдые части соединяет и показывает разные в них фигуры. В то же время химия должна советоваться с точною и замысловатою механикою. Сие для того, чтобы твёрдые тела на жидкие, жидкие на твёрдые переменять и разных родов материи разделять и соединять. В помощь химии — и оптика, чтоб чрез слитные жидкие материи разные цвета производить. Только тогда, когда натуры рачитель — сиречь исследователь природы — научится в химии чрез геометрию вымеривать, чрез механику развешивать и чрез оптику высматривать, тогда он и желаемых тайностей достигнет.

Зубарев аж взмок, внимая бурной речи учёного, и, не скрывая своего восхищения, не мог не воскликнуть:

— И сие творится вот здесь, в вашей каморке, ваше высокопревосходительство?

Домик, в коем шёл сей разговор, был химическою лабораториею Академии наук, которую несколько лет назад с большим трудом удалось построить профессору Ломоносову. В 1746 году президентом Разумовским было подписано распоряжение о создании лаборатории. Ещё год ушёл на утверждение проекта и сметы, и лишь в 1748-м, в августе месяце, состоялась закладка здания.

Ярославский крестьянин Михаил Иванов сын Горбунова победил в торгах, обязался со своею артелью исполнить работы за 1344 рубля и начал строительство под наблюдением Ломоносова, которому было поручено «над оным всем строением смотрение иметь».

Вышло здание в полтора этажа — с черепичною кровлей и окнами, заложенными с одной стороны красным кирпичом. На вид — невзрачный домишко, всего в шесть с половиною сажен в длину, пяти в ширину и около семи аршин в высоту. Всё внутреннее помещение состояло из одной большой комнаты с очагом и широким дымоходом и двух крошечных коморок. В одной из них Ломоносов читал лекции, в другой хранились химические материалы и запасная посуда. В большом же помещении в глаза бросался перегонный куб — медный сосуд цилиндрической формы и ёмкостью в одну треть ведра с навинчивающейся медною же крышкой, в которую была впаяна под углом медная трубка.

Меж тем, как о том могли судить петербургские и иностранные учёные, лаборатория сия была лучшею в Европе, и Ломоносов этим невиданно гордился.

— Да, вот здесь я и сопрягаю те науки, о коих только что говорил, в одну, милую моему сердцу химию, — ловко прошёлся он между бывшими в помещении хрупкими предметами. — Здесь, гляди: пробирные доски, иглы, муфели, тигли, изложницы, колбы, реторты, чашки, воронки, горшочки — всё, что потребно мне и моим ученикам, дабы проникнуть во все неведомые тайны природы.

— И вы с точностью покажете, что в моих рудах? — выдохнул Зубарев.

— Наука сие определит с уверенностью, — кивнул лысою головою Ломоносов и нахлобучил парик. — Но сим делом займёмся завтра. Теперь же пойдём ко мне в дом — соловья баснями не кормят. У меня всё запросто. Я ж тоже, как и ты, из простого люда. Это только сей год мне пожаловала государыня чин коллежского советника, что определило право занести моё имя во вторую часть «Гербовника». Иначе говоря, в ту часть его, где помещены персоны, возведённые в дворянство монаршею милостью.

Глаза Зубарева широко раскрылись.

— Выходит, ваше высокопревосходительство, чести сей вы добились своими трудами?

— Истинно так! И не угодливостью какой, не хитростью или обманом — всем делом собственной жизни, — пророкотал Ломоносов. — Но более я горжусь званием, в которое я сам себя возвёл и в котором себя возвеличил, — званием первого истинно учёного российского мужа. Но шёл я к сему званию путём нелёгким. Переростком уже сел за парту вместе с недорослями. В Москве, потом в Киеве грыз основы наук. Из Петербурга уже немало знающим студентом был направлен в числе самых успевающих в Германию. В двух тамошних городах всю практику по химии, физике и металлургии как есть во всех тонкостях постиг. И более того — в Германии женился и там же, в довершение ко всему, даже в прусское войско чуть ли не насовсем был забрит.

Сидели они теперь в чистой и опрятной горнице. Пенилось на столе пиво, парком исходили только что разлитые по тарелкам щи.

— Как в рекруты, спрашиваешь, угодил? — засмеялся Ломоносов. — А всё причиною мой прямой и неуёмный характер. Во Фрейберге определён я был для постижения практики в горном деле к некоему Генкелю. Всё, что требовалось мне узнать, постиг быстро и основательно. Однако мой наставник оказался лихоимцем, обирал нас, русских студентов. Высказал я всё, что о нём думал, и, дабы не терять времени зря, поскольку курс обучения был окончен, ушёл от него прочь, чтобы быстрее вернуться на родину. Силён я тогда был, как и ты. Да и годков мне в ту пору было столько же — двадцать девятый уже шёл.

К морю путь был не близкий. А только так он мог, сев на корабль, добраться до России. Но повстречавшиеся в Голландии земляки из Архангельска отсоветовали ехать в Петербург без особого на то разрешения.

Следовало обратиться к нашему посланнику для выправления бумаг, и Ломоносов решил вернуться в Германию. Но тут-то, на возвратном пути, и приключилось с ним несчастье, которое враз могло круто переменить всю его уже определившуюся судьбу, не окажись он человеком железной воли.

По Германии шёл пешком. А как было иначе, коли не было денег? Миновав город Дюссельдорф, заночевал однажды в небольшом селении на постоялом дворе. А в том дворе как раз остановился прусский офицер с командою солдат. И все они сидели за столом и вкусно ужинали.

Встав из-за стола, офицер подошёл к одиноко сидевшему рослому путнику и вежливо пригласил его к своему столу.

— Кто вы? Ах, бурш, бедный студент, тогда милости просим отведать с нами королевского харча. Я хоть и военный по своему ремеслу, но страсть люблю учёных людей и отношусь к ним с подобающим уважением, — сказал офицер.

Ломоносова не только вдоволь насытили, но и изрядно подпоили. А наутро, проснувшись, он обнаружил, что на нём зелёный солдатский мундир, в коем он провёл, оказывается, всю ночь.

Вошёл вчерашний офицер и, назвав его храбрым солдатом, поздравил со вступлением в армию прусского короля Фридриха Первого.

— Отныне вы, бывший господин студент, — наш брат, — подхватили столпившиеся вокруг солдаты.

— Как? — возмутился Ломоносов. — Какой такой я ваш брат, когда я россиянин, подданный другой державы?!

— Смотрите, он ещё нас дурачит! — вскричал офицер и, подскочив к Ломоносову, вывернул карманы его брюк, из которых на пол посыпались звонкие монеты. — Видишь, сколько ты вчера получил от меня за то, что согласился служить в прусской армии. Так что возьми себя в руки — и станешь настоящим солдатом. А детина ты крепкий и рослый, таких только мы и набираем в непобедимое прусское войско.

Дня через два он был отведён в крепость Вессель вместе с прочими рекрутами, завербованными по дороге, — кого обманом, как его самого, а кого по собственной охоте и желанию.

Хмель и конфуз давно прошли. Теперь лишь одна мысль не давала покоя: как извернуться, чтобы убежать? Главное, что определил для себя, как только оказался в казарме, — притвориться весёлым и неунывающим, чтобы показать, что он полностью смирился с солдатскою судьбой.

Каждый вечер ложился спать рано и просыпался уже тогда, когда другие ещё нежились на нарах. В такое время, перед самым рассветом, он и решил бежать.

Караульное помещение находилось близко к валу, которым была окружена крепость. И, чтобы не заметили часовые, Ломоносов вполз в потёмках на вал на четвереньках и опустился в ров, наполненный водою. Теперь ров надо было переплыть, что он и сделал.

После вала и рва следовало ещё вскарабкаться на контрэскарп и перелезть через частокол и палисадник. Но все препятствия, к счастью, новобранец успешно преодолел и очутился в открытом поле.

Тут и грянул с крепостной стены пушечный выстрел. Беглеца хватились. На Ломоносове шинель и мундир были промокшие до нитки. Но он что есть силы бросился вперёд, чтобы скрыться в лесу. Весь день он просидел в густой чаще, высушил одежду и лишь в сумерки двинулся дальше. Опасность ему более не грозила, — он оказался уже не в Пруссии, а в Вестфалии. Но всё же следовало проявлять осторожность. И он, переодевшись в цивильное, что удалось случайно купить, стал выдавать себя по-прежнему за бедного немецкого студента, снискав таким образом к себе милосердное отношение и так получая кое-какую пищу.

Вскоре же окончилась его одиссея на немецкой земле, и он снова, как и другие русские студенты, оказался дома, в Санкт-Петербурге.

Рассказ Ломоносова о его странствиях на чужбине, и особенно о невольной солдатчине, Зубарев слушал не переводя дыхания. Казалось, он не просто восхищался подвигом профессора, с которым так счастливо свела его судьба, но как бы примерял горькие испытания на себя: а он смог бы всё отважно преодолеть?

И он ощутил себя уж вполне удачливым и счастливым, когда, воротясь назавтра в ломоносовский дом, узнал, что апробация подтвердила высокое содержание серебра в доставленной им руде.

— Вот мой отчёт в кабинет: «Руды сии Академии советником и профессором Ломоносовым пробованы, а по пробе все содержат признаки серебра, а именно из пуда руды серебра от двух до пяти с половиной золотников... И тако по той пробе во оных названных рудах не токмо знатный серебряный признак показан, но некоторые из них, особливо род номер 29, и в плавку удостоены быть стали».

Но радоваться, оказалось, рано. Из Берг-коллегии и из Монетной канцелярии сведения пришли иные: порода пуста, без каких-либо значительных следов благородного металла. Ломоносов тотчас бросился к своим ретортам и тиглям, и его точно обожгло: а не добавил ли сам Зубарев или кто ещё из его подельников в пустую руду расплав какого-либо серебряного предмета?

— Прохиндеи, воры! А я-то, дурень, пред ним как на духу: Германия, в солдатчину чуть не угодил... — не мог прийти в себя Ломоносов. — Таких проходимцев — на правеж к Шувалову Александру Ивановичу. И — не жалко! Так и его высокопревосходительству Ивану Ивановичу Шувалову скажу: дескать, затмение нашло, подвоха от истины не отличил. А всё потому, что помышлял о благе. Токмо и те, кто учинил подлог, тож о благе пеклись. Да я — о богатстве российском, они же — о своём собственном. За себя я всегда готов держать ответ. То и с ворами соделать должно.

Тайная канцелярия

Поначалу и оба Шуваловых приведены были в немалое расстройство.

Иван Иванович более всего раздосадовался тем, что втянул в сомнительное дело Ломоносова. Но кто же ведал, что руда окажется не токмо пустою, но поддельною? И что те, обманные, пробы попадут не к кому-то другому, а к нему, известному профессору химии.

Однако ж не его, Михаила Васильевича, в том вина. Расчёт подлых людишек как раз в том и заключался, чтобы обмануть не какого-нибудь легковера или вовсе неграмотного апробатора, а самую главную столичную апробацию.

На одном злоумышленник только попался: не полагал, что поставят опыты сразу в нескольких местах.

Надо сказать, что Шувалов Пётр Иванович рассудительно расчёл: ошибки быть не должно в определении наличия металла. Он ведь в сём деле видел себя уже не со стороны, а безраздельным хозяином предприятия, что может образоваться вскоре. И потому, слов нет, расстроился — экий куш сорвался!

Собственно говоря, никакого завидного куша не оказалось, его вообще не существовало. Но это-то как раз и приводило в расстроенное самочувствие: мимо рук богатство ушло!

Что же до самого старшего Шувалова, он до поры до времени вёл себя так, словно совсем не был причастным к происшедшему.

Взятый под стражу и отправленный в крепость Зубарев сразу показал, что ни сном, ни чохом к сему злоумышлению прикосновения не имел, а вот тот, кого он нанял, Леврин, того следует допросить — он делал апробации проб и снабдил ими его, Зубарева, когда тот отправлялся в Санкт-Петербург.

Леврина схватили в Тобольске, и он, попав в острог, сознался в подлоге, сказав, что хотел с Зубарева получить хорошую плату. А что-де Зубарев решится дойти до самой императрицы, в то он, Леврин, никак не мог поверить.

На допросах Зубарев Иван был словоохотлив, много рассказывал о себе и о своей родне. Сознался, что главная мечта у него была, которая и подвигла на поиски рудных богатств, — получить дворянство.

— Ну ты, парень, загнул, — смеялись над ним те, кто вёл следствие. — Это же как — раз-два и оказался в благородном сословии? Так только в сказках случается. Ты бы ещё нам про Иванушку-дурака наплёл. Дескать, поскольку я по прозванию тож Иван, то, как в сказке, хочу жениться на царевне.

— Зачем смеяться? — недоумевал арестант. — Я не шутки шучу. Демидовых возьмите. Из самых низов вышли, а дворяне теперь!

— Дурак ты, Иван, и уши у тебя холодные, — продолжали хохотать над ним в остроге. — Что, в вашей Сибири все такие — мозги набекрень?

— У нас в Сибири есть и те, коих по уму да прошлым делам и у вас в столице не сыщешь!

— Постой, постой. Ты это о ком? — насторожились те, кто вели с ним разговор. — Не о государственных ли ты преступниках, что отправлены на жительство в ваши дальние края? Ты кого-нибудь из них видел, с кем-нибудь из них баял?

Зубарев опустил голову.

«Кой чёрт дёрнул меня за язык! Всё хорошо вроде бы шло, намекали, что скоро пинком под зад — и гуляй, Ваня. А тут вона как ухватились за то, что по всегдашней своей дурости вякнул. Говорил мне отец: «Держи язык за зубами, не то за дерзкие слова все зубы в застенке пересчитают».

— Не ведаю я о тех, на кого вы изволите говорить, — выдавил из себя и перекрестился.

— Э, нет, попался — теперь так просто от нас тебе не отвертеться. — Тот, кто вёл допрос, подошёл совсем близко и встряхнул за плечи: — Выкладывай как есть: с кем в ваших тобольских местах из врагов царского трона знался, не с Минихом ли самим? Отвечай!

Вот тут и случилось: увяз коготок — и всей птичке пропасть, как о том говорит народная мудрость. Перевезли Ивана в такое место, где ломают не только кости, но человеческие жизни — в застенок Тайной её величества канцелярии. Коротко говоря — в ведомство Александра Ивановича Шувалова.

Тут над ним не смеялись — всыпали несколько раз кнутом по голой спине и велели обо всём — как на духу.

Смотрители сего страшного места были люди неразговорчивые, угрюмые. А сам управитель сего заведения, граф Александр Шувалов, и вовсе одним своим видом наводил ужас. Лицо его — одутловатое, неподвижное — вдруг со щеки начинало подёргиваться и тогда вовсе походило на нечеловеческую маску.

— Значит, Миниха видел, с ним говорил. — Сидя насупротив за столом, Александр Иванович склонялся своим уродливым, заходившимся в нервном тике лицом ближе к арестанту. — Не хочешь признаться, к чему сей злоумышленник тебя склонял, прикажу взять на дыбу. Пойдём в помещение рядом, покажу, как на сём снаряде мы управляемся с теми, кто упирается, не хочет сознаться.

Тот, кто стоял рядом во время сего немногословного разговора, сдёрнул с Зубарева рубаху и, схватив ручищами поперёк туловища, не толкнул, а скорее занёс в соседнюю комнату.

— Тута у нас все, даже не умеющие говорить от рождения, обретают речь, — сказал палач, опуская Зубарева наземь. — Гляди, как других будем пытать, и мотай себе на ус, запираться далее или сразу во всём сознаться.

Помещение, в которое втолкнули Зубарева, было просторнее того, где вели с ним разговор. Сверху, с потолка, свешивалась верёвка, а под нею, на полу, застеленном рогожами с накиданной на них соломою, стоял низкий деревянный чурбан. Рядом с чурбаном — бревно с переброшенным через него другим бревном, в виде подвижного рычага.

Дрожь прошла по всем членам Зубарева.

«Так это и есть дыба, на коей пытают преступников!» — ахнул он и повалился на колени:

— За что меня так?! Клянусь Господом Богом, я ничего подлого не злоумышлял, я ни с кем не входил в сговор, особливо с теми, коих вы мне приплели.

— Ах, приплели! — вскричал тот, кто втолкнул его в сей застенок. — Тогда, может, его первого, ваше сиятельство?

— Погоди, придёт и его черёд, — остановил палача Александр Иванович. — Зачнёшь с того, с вчерашнего.

В дверь, что оказалась где-то в дальнем углу, ввели полуголую жертву. Был это мужик с виду постарше Зубарева, морда вся окровавленная. Тут же его подхватили палач и его помощник. Они повалили человека на пол, сбили с него кандалы, ноги связали сыромятным ремнём и подтащили к верёвке, свисавшей с блока под потолком. Тою верёвкою туго скрутили кисти рук, затем надели на них кожаный хомут, плотно стянув его ремнями.

— Готовы ещё что-либо нам сказать? — Граф Шувалов взглянул в лицо арестанту. — Что ж, коли молчишь, тогда я велю начинать.

Палач положил на промежуток ремня, связывающего ноги, конец бревна, что являлось рычагом, и, став одною ногою на это бревно, начал оттягивать его книзу. В это же время другой пытальщик с подошедшими ещё людьми принялись тянуть верёвку, проходившую по блоку. Связанные назад руки у жертвы стали заворачиваться на спину и постепенно приближаться к затылку. Человек глухо застонал.

— А ну — раз, два, три! — крикнул главный палач, что стоял на бревне, и при последнем счёте изо всех сил ударил ногою по бревну. Его же пособники сильно дёрнули верёвку.

В мгновение ока руки того, кто висел, очутились над его головою, и он со страшным криком повис на блоке.

Человек, у которого были враз вывихнуты все суставы, захрипел, изо рта его хлынула кровь. Далее Зубарев оказался не в силах смотреть и упал ниц, где стоял.

— Всё скажу, — пролепетал он, когда его окатили водою из бочонка, — не утаю. Говорил, говорил он, бывший фельдмаршал, об императоре Иоанне. Клялся, что готов его спасти.

— Ну а ты, что ты? — Нервный тик снова исказил лик начальника Тайной канцелярии. — Ты-то что ему, Миниху, обещал?

«Господи! Да что же такое нынче со мною? — испуганно спрашивал себя Иван. — Я ж на себя напраслину наговариваю! Не было и не могло быть у меня с тем бывшим фельдмаршалом никакого разговора, окромя того, что я ему приглянулся. Зачем же я себя под дыбу подвожу? Но, может, сие им зело необходимо, может, так они от меня разом отстанут?»

— Так что ты Миниху обещал?

— Я... я... пособить в деле освобождения малолетнего нашего законного государя, — едва слышно проговорил Зубарев.

— Давно бы так, — уже уходя, из дверей произнёс его сиятельство граф Шувалов-старший. — В каземат его, пускай приходит в себя.

Минул год, если не более. Пётр Шувалов о том сибирском проходимце вовсе бы забыл, коли однажды о нём не напомнил бы старший брат.

— А ловок оказался тот сибиряк, что серебряные горы сулил. Мне бы самому и в голову не пришло, что у него на уме, кабы не случайность, — уж оченно он на язык оказался невоздержан.

— Ах, ты о нём, Александр. А я-то полагал, всыплют ему с десяток ударов да отправят восвояси. Чего же его, шельму, держать на казённых харчах?

Нервный тик готов уже был проявиться, но его опередила ухмылка, заигравшая на губах Александра Ивановича.

— Кормить я его долго не намерен. Для сего есть другие столы, к коим он сам будет вынужден прибегнуть. А я только подам ему намёк — куда и зачем убечь. Люди у меня есть верные: оплетут его посулами и убедят в том, в чём вынужден был признаться в моей пыточной.

Пётр Иванович насторожился:

— Выбил у него признание, что похлеще, чем его первоначальный обман?

— То-то и оно, что настолько хлеще, что я сам, когда сия мысль пришла мне в голову, ужаснулся. И уж потом словно обдало меня жаром: сие дело окажется поважнее лопухинского!

Всего менее чем через два года после вступления на престол Елизаветы Петровны возникло это дело, названное ни больше ни меньше как злодейское государственное преступление. В манифесте, выпущенном за подписью императрицы, говорилось о тех, кто к сему делу был причастен: «Хотели возвести в здешнее правление по-прежнему принцессу Анну с сыном, которые к тому никакого законного права не имели и иметь не могут. Хотели привести нас в огорчение и в озлобление народу».

Виновными оказались: генерал-поручик Степан Лопухин, жена его Наталья, их сын Иван, графиня Анна Бестужева — сестра бывшего вице-канцлера Головкина, отправленного до этого в ссылку, и Софья Лилиенфельдт, фрейлина при Анне Леопольдовне, бывшей правительнице.

А началось, казалось, с малого — донесли, что в доме Лопухиных худое говорят об императрице. В том смысле, что рождена от родителей до их брака, посему и недостойна престола.

Приведённая к допросу Наталья Фёдоровна Лопухина, статс-дама, оговорила Анну Гавриловну, жену Михаила Бестужева, урождённую Головкину. Та, в свою очередь, во всём повинилась и заявила, что на неё наговорили те, кто сам более других повинен.

Тогда принялись за Лопухиных. Подвергли пытке на дыбе Степана Лопухина, жену его, сына Ивана и Бестужеву с ними за компанию. Приговор вынесли такой: всех троих Лопухиных колесовать, предварительно вырезав им языки. Других казнить отсечением головы.

Императрица смягчила тягость кары, определив: главных виновных, Лопухиных и Бестужеву, высечь кнутом и, урезав языки, сослать в ссылку; других — также высечь и сослать, а всё их имущество конфисковать.

Тревога охватила Елизавету Петровну, когда она прознала про сей заговор. Собственно, и заговора, строго говоря, никакого не было, а имела место пустая болтовня. Но тень уже взятых под стражу бывшей правительницы и её сына, бывшего императора, впервые нависла над новою императрицею. В те дни и стала она менять спальни, чтобы не оказаться ночью подряд в одной и той же постели. Засыпала только к рассвету, заставляя Мавру Шувалову приводить к ней тех, кто способен был рассказывать ей разные сказки, отвлекая от мрачных дум.

Но сия история заставила не на шутку задуматься тех, кто окружал трон, кто помогал его когда-то отвоевать: ладно, лопухинское дело не так страшно, как его раздули, но вдруг найдутся настоящие заговорщики? А что? Они-то сами, будучи вместе с Елизаветою в заговоре, скинули соперницу, почему бы кому-то ещё, освободив Иоанна Антоновича, не покуситься на тот же императорский трон? А тогда — что будет с ними, стоящими теперь рядом с императрицею?

Братья Шуваловы не раз вели промеж себя похожие разговоры. Им, окажись власть под угрозою, было что терять. Некогда худородные костромские дворяне, возведённые ныне в графское достоинство, овладевшие, можно сказать, невиданною властью, они могли в одночасье оказаться в ссылке, если не на эшафоте. Да одни ли только они — а братья Разумовские, а Воронцов?

Нельзя было ждать заговора — его следовало упредить. Иными словами, поступить так, чтобы тень Иоанна Антоновича более никогда не возникала.

Чаще других эта мысль приходила в голову Шувалову-старшему, поскольку ему, более чем другим, случалось каждый день иметь дело с разного рода преступниками — ворами, обманщиками, убийцами и лжецами. Испорченная, мерзкая человеческая природа, к коей он имел непосредственное касательство, убеждала его в том, что охочих до злоумышлений — пруд пруди. И глазом не успеешь моргнуть, как какой-нибудь проходимец, создав из себе подобных целую шайку, возьмётся совершить невообразимое — выкрасть бывшего императора и объявить его право на престол.

Как же сие упредить? Лишить того пленника живота? По закону — нельзя, государыня объявила: смертной казни не бывать. Подослать кого-либо с крамольною целью в Холмогоры? Боже упаси брать на себя такой грех!

А ежели заговор самим подготовить? Скажем, взять с поличным тех, кто не только болтает в своих домах недозволенные речи, но якобы связан с теми могущественными силами за границею, которые спят и во сне видят у власти брауншвейгскую фамилию.

Тогда у матушки государыни не окажется иных резонов, как только надёжнее упрятать известных особ. Да чтобы они находились не вдалеке, а, скажем, под надёжною охраною в главных царских крепостях — в Шлиссельбурге или в Петропавловке. Оно так надёжнее. А коли с умом устроить дело, можно и другой конец обмозговать — с кровью, но чужими руками.

Шувалов Пётр не нашёлся, что и ответить брату. Сидели они в особняке вдвоём, приказали никого, даже Ивана, к ним не впускать, коли бы он заехал.

Вернее, не то чтобы не впускать — такого нельзя было повелеть, — но чтоб успели им заранее доложить. Вот каким опасным им обоим виделся тот предмет, о коем старший брат решился заговорить.

— Выходит, надо дать тому сибирскому купцу возможность бежать из-под стражи. А зачем? Куда его соблазнят твои люди податься? — наконец спросил Пётр Иванович. — За кордон, так я понимаю?

— Не торопи меня с сею придумкою, — ответил брат. — Имеется у меня один прожект, коий ещё надо обмозговать с разных, как говорится, сторон. Но ход сей, смею тебя уверить, самый что ни на есть верный.

Заветы Петра Великого

В тот год весна выдалась не бурною, но и не затяжною. Однако Елизавете Петровне казалось, что ход природы остановился. А она не терпела никаких промедлений.

Движение и перемены для неё были всем. Расстояние от Петербурга до Москвы, на преодоление коего у обычных путешественников уходила чуть ли не неделя, она проезжала за трое суток. В молодости, не имея ни собственных дворцов, ни более или менее постоянных пристанищ, она охотно перекочёвывала из одного чужого дома в другой. А став императрицей, переезжая с одного места на другое, приказывала за одну ночь в чистом поле возводить терема, на худой конец ставить палатки и тащить за собою со старого места всю мебель.

Нынешнею весною, только окончилась зима, императрица мыслию уже перекинулась в зиму будущую:

— Хочу весь следующий год, с самого ледостава и открытия снежного пути, прожить на Москве. А для того велю к той поре многое в ней переменить. Да как теперь по распутице послать в белокаменную гонцов, чтобы дать знать, какую и где вести перестройку? Ванюша, твой Ломоносов, ты мне говорил, во всех науках горазд. Что бы ему поторопить весну-ленивицу!

— Куда бы с добром, матушка государыня, — мило улыбался в ответ Иван Шувалов. — А ежели на всём суриёзе, то Михаиле Васильевичу природа вскоре и впрямь станет покорна. Скольких напугала тогда электрическая машина, а она — свидетельство человеческого разума, коему нет предела во всей Вселенной. Он и в моём доме, что строится на углу Невского и Малой Садовой, взялся поставить тот же прибор.

— Побойся Бога, Ванюша! Не ровен час, и тебя та машина до смерти зашибёт. Мне Роман Воронцов говорил после того происшествия с профессором Рихманом[12] — то кара Господня была, — перекрестилась Елизавета Петровна.

— Невежество сие Романа Ларионыча. Вот их — два брата: Михаил и этот Роман — большой карман. Вице-канцлер, тот денег не жалеет, чтобы образовать и свою и его, братову, родную дочку. Отроковицам не более чем по десяти лет, а уже и языки знают, и по-французски подавай им не менее как самого Вольтера! А сей оракул, не ведающий в науках ни аза, горазд судить о них как невежественная старая простолюдинка. Вот как набить поболе свой карман — в этом учении он многих превзошёл. А тогда ведь трагедия произошла. Недаром мне Ломоносов туг же в письме своём отписал, боясь, что случай сей будет истолкован противу приращения наук. А так и выходит: не воздаём должное учёному мужу, кто умер прекрасною смертию, исполняя по своей профессии должность, а норовим всунуть русскому просвещению палки в колеса.

Тайна атмосферного электричества, а попросту молний и северных сияний, волновала учёных многих стран ещё с начала прошлого века. Как и откуда появляются в природе электрические разряды и может ли человек научиться ими управлять? Учёные Германии и Англии, в том числе великий Ньютон, уже научились добывать электричество путём натирания стекла, горного хрусталя, янтаря и даже шерсти животных. Но то были кабинетные опыты. Впервые же природу грозового электричества взялся исследовать самоучка из американского города Бостона Бенджамен Франклин. Он построил на высоком месте будку, из которой шёл наружу заострённый железный стержень, и, прикасаясь к нему концом заземлённой проволоки, высекал во время грозы электрические разряды. Опыты его стали повторять во многих странах, усовершенствуя способы исследования грозовых разрядов.

Ломоносов первым в России принялся за изучение грозовых явлений. Он построил у себя в доме и в химической лаборатории «громовую машину». Такие же приборы установил у себя и профессор физики, уроженец Эстляндии, Георг Рихман.

Об опытах Ломоносова и Рихмана с большой заинтересованностью рассказывали не раз «Санкт-Петербургские ведомости», о них шла речь на заседаниях Академии.

И ещё в ту пору Ломоносов увлёкся изучением возможностей стекла. «Письмо о пользе стекла» — так он назвал свою очередную поэму, которую посвятил Ивану Ивановичу Шувалову, также заинтересовавшемуся многообразными возможностями этого, казалось бы, простого материала. Но выходило иное — стекло таило в себе многоликие возможности. Поэма так и начиналась:

Неправо о вещах тс думают, Шувалов,

Которые Стекло чтут ниже Минералов,

Применчивым лучом, блистающим в глаза:

Не меньше пользы в нём, не меньше в нём краса...

Пою перед Тобой в восторге похвалу

Не камням дорогим, не злату, но Стеклу.

Поэма родилась, казалось, случайно. Не так давно на званый вечер к Шувалову Л омоносов явился в камзоле с большими стеклянными пуговицами. На многих присутствующих, особенно на Кирилле Разумовском и Петре Шувалове, одежда искрилась застёжками из драгоценных алмазов и бриллиантов. И некоторые готовы были посмеяться над Ломоносовым, дерзнувшим продемонстрировать гостям свой вызывающий поступок. Но он не смутился, а, напротив, стал вдохновенно говорить о том, какие многоцветные, не уступающие рубинам, превосходящие по виду драгоценные бриллианты стекла выделывает он в своей химической лаборатории.

Шувалов бывал уже не раз в сей храмине великой науки химии, и с восторгом поддержал слова учёного.

— Вы так вдохновенно говорите о пользе стекла, Михайло Васильевич, что слова ваши прямо просятся в поэму, — произнёс Иван Шувалов.

— А что, Иван Иванович, и сочиню гимн стеклу. И посвящу сей труд свой вашему высокопревосходительству как моему первому предстателю и защитнику, — пообещал Ломоносов.

В той поэме он отдал дань стеклу и как материалу, служащему инертною изоляциею в электрических опытах.

Внезапно чудный слух по всем странам течёт,

Что от громовых стрел опасности уж нет!

Что та же сила туч гремящих мрак наводит,

Котора от Стекла движением исходит,

Что, зная правила, изысканны Стеклом,

Мы можем отвратить от храмин наших гром.

Единство оных сил доказано стократно.

Мы лета ныне ждём приятного обратно:

Тогда о истине Стекло уверит нас,

Ужасный будет ли безбеден грома глас?

Европа ныне в то всю мысль свою вперила

И махины уже пристойны учредила.

Лето, которого ждали Ломоносов и Рихман, пришло. Оба учёных в тот июльский день явились в Академию к десяти утра — к тому самому часу, когда, по обыкновению, начинались заседания. Ближе к полудню оба профессора, участвуя в заседаниях, вдруг заметили в окно приближение большой грозовой тучи. Они тут же, попросив разрешения, покинули собрание и поспешили к своим установкам. Рихман при этом захватил с собою гравировального мастера Ивана Соколова, чтобы он смог зарисовать разряды молний.

Ломоносов жил совсем рядом с Академией и пришёл домой быстрее. Он сразу же направился к «громовой машине» осмотреть её пред опытом, а Елизавета Андреевна тут же стала распоряжаться насчёт обеда, сказав мужу, что на столе уже «шти стынут». Но Михаил Васильевич только отмахнулся рукою, сказав, что скоро будет.

Рихман жил подалее, но всё равно успел к часу пополудни, когда туча уже нависла почти над всем Васильевским островом и приближалась к его дому.

О том, как произошла трагедия в доме Георга Рихмана, спустя неделю поведали «Санкт-Петербургские ведомости»: «Когда г. профессор, посмотревши на указателя электрического, рассудил, что гром ещё далеко отстоит, то уверил он грыдыровального мастера Соколова, что теперь нет ещё никакой опасности, однако когда подойдёт очень близко, что-де может быть опасность. Вскоре после того как г. профессор, отстоя на фут от железного прута, смотрел на указателя электрического, увидел помянутый Соколов, что из прута, без всякого прикосновения, вышел бледно-синеватый огненный клуб, с кулак величиною, шёл прямо ко лбу г. профессора, который в самое то время, не издав ни малого голосу, упал назад на стоящий позади его у стены сундук. В самый же тот момент последовал такой удар, будто бы из малой пушки выпалено было, отчего и оный грыдыровальный мастер упал на земь и почувствовал на спине у себя некоторые удары, о которых после усмотрено, что оные произошли от изорванной проволоки, которая у него на кафтане с плеч до фалд оставила знатные горелые полосы».

В письме Ивану Шувалову Ломоносов подтвердил то, что произошло. Но более всего его обеспокоила судьба несчастной семьи, потерявшей кормильца, и судьба науки, коей честно до последнего своего часа служил истинный наук радетель. «Память его, — писал Михаил Васильевич, — никогда не умолкнет, но бедная его вдова, тёща, сын пяти лет, который добрую показал надежду, и две дочери, одна двух лет, другая около полугода, как об нём, так и о своём крайнем несчастий плачут. Того рады, ваше превосходительство, как истинный наук любитель и покровитель, будьте им милостивый помощник, чтобы бедная вдова лучшего профессора до смерти своей пропитание имела и сына своего, маленького Рихмана, могла воспитать, чтобы он такой же был наук любитель, как его отец. Ему жалованья было 860 рублей. Милостивый государь! испоходатайствуйте бедной вдове его или детям до смерти. За такое благодеяние Господь Бог вас наградит, и я буду больше почитать, нежели за своё. Между тем, чтобы сей случай не был протолкован противу приращения наук, всепокорнейше прошу миловать науки и вашего превосходительства всепокорнейшего слугу в слезах Михайло Ломоносова».

— Ты напомни мне о Рихмановой вдове днями, — сказала императрица, выслушав подробный, к случаю, рассказ Шувалова о недавнем происшествии. — Выходит, науки нелегко даются. А я-то полагала, глядючи на тучу немцев, заполонивших нашу Академию, что сии занятия — один мёд. Гляди, как облепили все места, — тут и природному русскому, Кириле Разумовскому, коего я поставила над ними строгость иметь, не просто управиться. И чего они к нам лезут и лезут, все эти немцы? Неужто родитель мой проглядел их алчность лютую, так хлебосольно отворив им дверь в Россию?

— Смею заметить, матушка государыня, родитель твой потому и был велик, что выбирал из иноземцев самых достойных, дабы они нас, ещё не во всём преуспевших, быстрее научили уму-разуму да полезным ремёслам, — не согласился Шувалов. — Это уж после иноземцы посыпались на наши головы как сор из дырявого мешка. Да в том, не гневайся на меня, природно русского, мы сами во многом виноваты.

— Как так? — изумилась императрица. — Грабят они нашу Россию, потому что для них в ней всё чужое. Потому гляди, как бедно мы живём.

— Твоя правда, матушка, прозябаем нищими. Но, прошу прощения, давай начистоту. У нас — просторы немереные, земли и недра — богаче не сыскать. У них там, в европах, сказывают, кругом камень. А живут они у себя богаче и довольнее, чем мы здесь.

— Вот и я говорю: у нас все воруют! — настаивала на своём Елизавета Петровна.

— Э, нет, матушка, — продолжил свою мысль Иван Шувалов. — Они богаты — от бедности, как мы бедны — от богатства.

— Это же как? Немцы, выходит, у себя всё — своими руками, по зёрнышку, на пустом месте? А мы — только крадём, а ничего не создаём вновь?

— Горько сие сознавать, но так и живём. Почему твой родитель первым взял в руки топор и молоток? Чтобы производить — строить корабли, дома знатные, целые города, как наша теперь столица.

— Ох, Господи, расстроил ты меня, Ванюша. — Глаза императрицы увлажнились, но она быстро провела по лицу ладонью, чтобы не показать слезу. — Но в твоих словах я завсегда вижу не жалобы, а иной смысл: подсказать мне, государыне, как искоренять в русском народе лень и невежество, с коими так усердно воевал мой великий отец. И разве не сие завещал он и мне, его кровной дочери? Вижу, и нынешний свой разговор ты, мил друг, клонишь всё к одному, к чему сам преклонен, — к наукам, к образованию народа. По-твоему, в темени людской — все наши беды. Однако не у нас ли открыта Академия с университетом, при нём — гимназия. А ещё — кадетский корпус. Мало разве, по-твоему?

Иван Иванович и теперь в душе корил себя за то, что, рассуждая о засилье невежества, назвал Романа Воронцова. Не в его обычае было судить о ком-либо за спиною, да и никогда ни с кем не хотел скрещивать шпаги. Зачем кого-то обижать, зачем слыть гонителем, особливо теперь, когда сам в таком величайшем фаворе? Нет, он был от рождения незлобив и независтен. Кроме того, речь теперь держал с глазу на глаз с тою, которая, знал, не использует его слова в ущерб тем, о ком пока речь. Ибо то, о чём говорил ей, императрице, и так было ведомо. Вернее, ведомы были лица. А вот существо дела — не всегда. Потому и решился назвать этих людей.

— Взять обожаемого тобою, матушка, Кирилу Разумовского. И мне он мил и приятен, мы с ним в добрых отношениях. Но ты вот давеча сама изрекла: не обороть немецкого засилья в Академии. А многое ли он сам хотел бы в ней изменить? Распоряжения издаёт знатные, вроде бы на пользу дела. Взять, к примеру, тот же университет при Академии в Петербурге. Сего учреждения главная задача, как и замышлял Пётр Великий, быть школою, рассадником знания. А в университете ничему не учат, никто из академиков в нём лекций не читает. Он — как бы пятая спица в колеснице у той же Академии, проходной двор. Зачисляют в него чохом, а потом оказываются без студентов — большая часть из них перебегает в кадеты. Там хотя учат чему-то. Но довольно ли одного сего Сухопутного шляхетского корпуса, чтобы подготовить и офицеров для войска, и чиновников, потребных для министерств и Сената, не говоря уже о губерниях?

— Ах, Ванюша, деньги, огромные деньги нужны, чтобы всё наладить, как ты советуешь. А казна — пуста.

— Она более ещё будет худеть, коли её станут растаскивать те, кто не в себе, а в науках видит зло для России.

— Ты о ком? Опять у тебя, Ванюша, на уме Роман — большой карман? А может, ты кого из очень уж близких себе на уме держишь? — поглядела на своего любимца Елизавета Петровна. — Но ведь ты не из тех, кто супротив персон держит зло.

— Зла ни на кого не держу — всяк живёт своим умом. Да и видеть надо, сколько в ином человеке добра, а сколь он приносит вреда. Так что и мои сродственники, о коих могут тебе, матушка, насудачить, имеют как бы две стороны. Возьми прожекты Петра Ивановича. Не наполнили ли они твою казну? Так что, прежде чем судить кого, следует измерить на весах добро и зло, уживающиеся подчас рядом. А измерив, стремиться способствовать тому, чтобы добро росло, а вреда становилось менее. Сие — тоже закон науки. Тем же Ломоносовым открытый.

— Это же какой закон, просвети, Ванюша, меня, тёмную? — засмеялась императрица.

— Закон, матушка, простой. Он каждому смертному вроде бы известный: коль одного чего-либо на столько убудет, на столь другого прибудет. Пустоты же природа не терпит.

— Значится, чем больше станет у нас людей просвещённых, тем менее будет темени и невежд? А посему сделаемся и мы, как Европа, на руки и ум спорыми, а отсель — и богатыми.

— И казна, о коей ты, матушка, упомянула, будет иметь влечение к наполнению.

Елизавета Петровна обняла своего любимца и поцеловала.

— Вижу, Ванюша, ты об истинном благе государства печёшься. С иного конца, чем твои братья, но ты прав: у каждого свой манер. Ты за добро всеобщее ратуешь и добро сие, всеобщее, а не своё собственное, ставишь на первое место. Вот за что ты мне особенно люб.

Краска смущения мгновенно выступила на лице Ивана Ивановича, но он, не скрывая радости, проговорил:

— Да разве я один такой, кто печётся об умножении духовного добра? Много таких, кто будущее своё, а значит, и будущее российского народа видят в умножении образования. Вот я давеча о Михаиле Воронцове говорил. Девицы у него — кровная дочь и те, что взял у брата. Хочет, чтобы выросли они развитыми и учёными. Да куда ни обрати взгляд, во многие порядочные дома нанимают учителей, чтобы с детства чад своих научить языкам, основам наук, манерам. Иногда даже до конфуза доходит. Один вельможа здесь у нас, в Петербурге, нанял для своих отпрысков учителя-француза. Да оказалось, что напал на шарлатана: за француза выдавал себя исконный чухонец. Так вот чухонец, понятное дело, научил деток говорить на финляндском наречии вместо галльского!

Елизавета Петровна расхохоталась:

— Знал бы сам сей родитель по-французски, не приключилось бы казуса. Но сей случай всё ж в его пользу говорит: сам бревно бревном, а детям решил свет открыть. Знаю, всё более молодых тянется к наукам.

— Ещё как! — подхватил Шувалов. — Канцелярия Академии, узнал я, выписала для себя восьмерых лакеев-французов. Так их всех в одночасье растащили по своим домам знатные вельможи: тож деток учить языку.

— Нет, не беспросветно тёмные мы, русские, — заключила императрица. — Думаешь, я сие не поняла? Тогда зачем, к примеру, в первый же год своего царствования отправила Разумовского Кирилу в заграничное обучение? Теперь не стыдно его на первых ролях держать. Мало президентства ему — гетманом малороссийским стал. И кто меня в том упрекнёт, что не столбовой-де дворянин? Он кого хочешь при дворе за пазуху заткнёт и с иностранными министрами говорит на их наречиях, — может, только в бойкости разговора и в знаниях книжных тебе, Ванюша, он и уступает. Так что разговор нынче у нас с тобою вышел зело полезный, сама не заметила, как ты меня на сии рассуждения свернул. Начала-то я его с Москвы. Поэтому, слышь, приедем в белокаменную, ты мне там всё, об чём теперь говорили, обстоятельно обскажи. Видать, в твоей голове многое уже сложилось. А сейчас вели отправить людей в первопрестольную. Дабы наперёд нас там многое привели в порядок. Мой отец затеял построить Петербург, а я хочу перестроить Москву, в которой родилась. Итак, запиши...

План, коий она изложила, был ею, должно быть, давно продуман. Так, она повелела начать с самой сердцевины города — с Кремля. Следовало непременно сломать временные палатки, что у Столбовой палаты, в коих сидят секретари и приказные служители Сенатской конторы, дабы не портить вид. Кроме того, переместить канцелярию Сената в Вотчинную коллегию, Вотчинную же — в департаменты Берги Мануфактур-коллегии. Но прежде всего — очистить Кремль, подготовив все его помещения к приёму двора. Ехать в первую столицу из второй будет приказано всем: Синоду, Сенату, Коллегии иностранных дел и Военной, Штате-конторе, Главной полицеймейстерской канцелярии, Дворцовой, Монетной, Ямской, Придворной и Конюшенной конторам.

Как всегда, у дщери и наследницы Петра Великого всё происходило вдруг и с размахом.

Как учёный сделался фабрикантом

Двор уже находился в Москве, когда следом туда же стал собираться и Ломоносов. Этого потребовали дела, связанные со стекольным производством.

Всё начиналось с опытов в химической лаборатории — как заставить обыкновенное стекло стать чудом, обрести все оттенки радуги. Не заметил, как поставил более четырёх тысяч опытов! Зато открыл рецепты получения рубина, коим владели, к примеру, ещё древние ассирийцы при царе Ашшурбанипале[13], но до потомков свой метод не донесли.

Однако настоящим открытием, удивившим Академию, стало получение смальты — непрозрачных разноцветных стёкол. Обедая как-то у Воронцова, Ломоносов углядел в его художественной коллекции несколько небольшого размера портретов, не написанных маслом, а изготовленных из наборов разноцветной стекольной массы.

— Бьюсь об заклад, — воскликнул он, — это смальта! Откуда она у вас, Михайло Ларивоныч?

— Привёз из Италии. Говорят, только там ещё владеют способом изготовления мусии, как они называют смальту.

— Ваша правда, — согласился Ломоносов. — Однако мне доподлинно известно, что смальту умели варить и у нас на Руси. Я сам, когда был в Киеве, видел там в нескольких соборах сие искусство. Только ни один монах не смог мне рассказать, каким образом выделывалось стекло, чтобы так играло множеством самых разных цветов.

— Я также попытался узнать секрет мусии у итальянцев, у коих купил сии картины, но они не раскрыли его, — произнёс Воронцов. — Может, вы, Михайло Васильич, подберётесь к сей тайне? Ваши опыты со стеклом, говорят, зело успешны.

И в самом деле, четыре тысячи опытов не прошли бесследно — секрет мозаики был открыт! И учёный направил в Канцелярию Академии свой «репорт»: «По учинённым мною опытам в химической лаборатории нашлось немало стёкол, которые в мусию годятся, а для лучшего оных виду должно их оточить и с одной стороны вышлифовать. Того ради Канцелярию Академии наук прошу оные приказать точить и шлифовать и в Лабораторию отдавать, чтобы я мог оных целый комплект предложить оной Канцелярии».

Как всегда случалось с Ломоносовым, его энергия прорывалась бурно. Открыв совершенно, казалось, безнадёжно утраченные способы производства смальты, он уже видел перед собою и способы её широкого использования. Так, взяв на время у Воронцова привезённые из Италии мозаичные шедевры, он в точности повторил их из своих стёкол.

— Видите? — взбудоражил Ломоносов всю Академию. — Была бы у меня фабрика, я стал бы изготовлять столько смальты, чтобы из неё складывать целые картины. Для чего? Чтобы украсить ими, например, стены нашей Академии, тож — стены Петропавловского собора. Сия смальтовская живопись, не в пример масляной или ещё какой, — на века. Её не разрушит время.

И прибавлял:

— Сия мозаика может положить основу целой Российской Академии художеств, ежели из стен лаборатории моей вывести производство цветных стёкол на широкий простор.

Он вспомнил подписанный рукою Петра Первого указ, разрешающий «всякого чина людям в России фабрики и мануфактуры заводить и распространять», и обратился в Сенат с прошением: «В уповании на такое высочайшее обнадёживание желаю я, нижайший, к пользе и славе Российской империи завести фабрику делания изобретённых мною разноцветных стёкол и из них бисеру, пронизок и стеклярусу и всяких других галантерейных вещей и уборов, чего ещё поныне в России не делают, но привозят из-за моря великое количество ценою на многие тысячи».

Провести бумагу через Сенат взялся Иван Иванович, коий и надоумил Ломоносова на это отважное предприятие.

— Для тех, кто вершит всеми делами в России, — обнадёжил Шувалов своего друга, — важны не какие-то открытия науки, кои руками нельзя потрогать. А скажи им: галантерейные изделия и женские украшения по своим, дешёвым ценам — тут они не удержатся, выдадут кредит.

И в самом деле, Мануфактур-контора выдала на устройство фабрики ссуду в четыре тысячи рублей со сроком погашения в пять лет. Из них пятьсот рублей Ломоносов получил сразу же, остальные, было сказано, решено выдавать, когда начнётся строительство и по наличию в казне свободных денежных средств.

Однако где и какими силами ставить ту фабрику, откуда взять для неё рабочие руки, то не было помечено в бумаге. Решить сие дело могла лишь императрица, которая более чем на год удалилась в Москву.

Терять целый год? Президент Академии тоже со всем двором находился в белокаменной, так что за разрешением на поездку следовало обратиться к давнему недоброжелателю Шумахеру, ведавшему делами Канцелярии.

С самых первых дней возвращения Ломоносова из Германии между ним и этим чиновником от науки возникли натянутые, если не сказать, неприязненные, отношения. Будучи сам скуден в науках, Иоганн Шумахер достиг своего положения в Академии лишь угодничеством к начальству. Ломоносова же невзлюбил за прямоту и нежелание заискивать. Он неприлично долго не давал ходу просьбе Ломоносова определить его после Германии на должность, тянул с назначением сначала адъюнктом, затем и профессором.

Но делать было нечего — пришлось обращаться к управителю Канцелярии, дабы получить разрешение на выезд в Москву сроком на двадцать девять дней без вычета жалованья по делам, связанным со строительством фабрики, как объяснил Михаил Васильевич в своём прошении. А в добавлении написал: «Сверх того надлежит мне для лучшего произведения мозаики при Академии художеств видеть в московских соборах и в других церквах, также и в Новгороде, старинные мозаичные образцы греческой работы, того ради Канцелярия Академии наук да благоволит послать Ямской канцелярии в контору о даче подвод требование».

Шумахер, как и следовало ожидать, ответил решительным отказом. У Ломоносова оставался лишь один путь — нарушая субординацию, обратиться в Сенат, откуда и получил разрешение на выезд в Москву сроком на один месяц.

— Ну, здравствуй, красавица матушка, здравствуй, златоглавая Москва! — Михаил Васильевич, проехав Тверскую заставу, снял шапку и перекрестился на сияющие на солнце купола. — Сколько же лет минуло с той поры, когда я в такой же зимний день, с обозом, впервые ступил на твои улицы и площади! И вот снова я здесь — в великом городе, в городе первого рангу во всей Европе.

А впервой оказался в белокаменной он в 1731 году, двадцатилетним юношей, решившим тайком от отца и мачехи уйти из родного Курострова, чтобы проторить свою дорогу к знаниям.

Первым толчком, наверное, оказались слова холмогорского дьячка, который когда-то упал перед пытливым отроком на колени:

— Более научить ничему тебя не в состоянии. Что сам знаю, тебе всё без остатку передал. Так что, коли имеешь к наукам жажду неодолимую, один путь тебе остаётся — и большой город, к примеру в Москву.

Из Курострова отправлялся как раз в Москву караван с мёрзлою рыбою. Всячески скрывая своё намерение, поутру юноша смотрел будто бы из одного простого любопытства на выезд сего каравана. Следующей же ночью, когда все в доме отца спали, погнался он за обозом вслед, взяв с собой любимые свои книги — грамматику и арифметику — и надев две рубашки и нагольный тулуп.

Настиг обоз на третий лишь день, уже в семидесяти вёрстах от дома. Караванный приказчик не хотел взять его с собою, но, убеждён быв просьбою со слезами на глазах, наконец согласился подвезти парня до Москвы.

Через три недели прибыли в столичный сей град. Первую ночь проспал в обшевнях в рыбном ряду. Назавтра проснулся так рано, что ещё все товарищи его спали. В Москве конечно же не имел ни одного знакомого человека. От рыбаков, с ним приехавших, не мог ожидать никакой помощи: они занимались только продажею своей рыбы, ни о чём другом не помышляя.

Какая же скорбь овладела душою двадцатилетнего уже верзилы, коли стал он рыдать и даже пал на колени, обратив глаза к ближней церкви! И начал усердно молить Господа Бога, чтобы его, несчастного и неприкаянного, призрел и помиловал.

Однажды пришёл какой-то господский приказчик покупать рыбу, коего лицо показалось знакомым. И вправду оказался земляк, из родного Беломорья! Взял сына рыбака Василия Дорофеевича Ломоносова, ему хорошо по прошлым годам известного, к себе в дом и отвёл для житья угол между слугами дома.

У караванного приказчика, как выяснилось далее, оказался знакомый монах в Заиконоспасском монастыре. Представляя ему молодого земляка, приказчик рассказал о его чрезмерной охоте к учению. Так и оказался Михаил Васильевич учеником в Заиконоспасском училище, или, иначе говоря, в Славяно-греко-латинской академии.

Теперь же, спустя более чем два десятка лет, Ломоносов в первый же день бросился бродить по знакомым местам. Ходил по Москве часа четыре, если не больше, до ломоты в ногах, которые были уже не те, что в молодые годы. Где-то их, наверное, застудил, может, даже в том рву, через который бежал однажды из прусской казармы.

Но ноги что — поедал глазами всё, что, оказывается, мало чем изменилось. У Китай-города, в Кузнецкой слободе, так же стояли закопчённые бревенчатые кузницы, подалее, со стороны Неглинки, вдоль улицы вытянулись вязы и липы, а ещё далее — блинные ряды, за ними — скотная площадка.

Улицы были вымощены брёвнами. Только в Кремле и Китай-городе имелись каменные уже мостовые. Тут и дома высились сплошь из камня и в линейном порядке.

А церквей, как и прежде, не счесть. Здесь и Рождество на Путинках, и Грузинской Богоматери, и Николы Мокрого, и на Ключах Богоявление...

К вечеру только оказался у Шувалова, в его кремлёвских апартаментах. Узнав, зачем Михаил Васильевич так спешно пожаловал в первопрестольную, Иван Иванович радостно заверил:

— Всё, что потребно, сделаю для вас. А с утра, коли не возражаете взять меня в свои попутчики по храмам Божьим, сочту за честь оказаться вашим сотоварищем, — предложил он, зная, как трудно будет Ломоносову с больными ногами ходить по Москве.

Двигались по улицам в роскошном экипаже Шувалова. Останавливались то у одного собора, то у другого, заходили вовнутрь.

Мозаики оказалось не много. Тут и вспомнились цветные витражи на здании Спасских школ, или Славяно-греко-латинской академии, что на Никольской улице.

Михаил Васильевич с нетерпением распахнул дверцу кареты, ещё лошади даже не вполне укротили свой бег, и стянул с головы треух вместе с пудреным париком.

— Моя альма-матер! Мой, можно сказать, самый первый университет, — медленно произнёс он, даже совсем не похоже на его обычную шумную и взрывчатую манеру. — Были потом университеты в Германии, в которых учился. Знаю Лейденский и в Лейпциге, где не раз бывал. А сей храм науки — первый.

И, поворотившись вдруг к Шувалову:

— Что ж не иметь здесь, в славном на всю Европу граде, свой, Московский университет? Возьмите в расчёт, любезный Иван Иванович, к тому же и расположение Москвы. Самая середина России, её сердцевина. Здесь сходятся все дороги — юг, север, восток и запад. Сколь удобно для будущих студентов собраться со всех краёв державы! А Петербург — он в углу, на большом отрыве от внутренних наших губерний.

— И решаюсь заметить вам, академику, — подхватил Шувалов, — наш Петербургский университет давно перестал быть школою, которая учит.

— Святая правда, милейший Иван Иванович, — согласился Ломоносов. — А кому там учить, коли Шумахер — сам неуч, Миллер и другие наши профессора по-русски ни слова не разумеют? Нет, уж коли иметь на Москве университет, то исконно российский, а не немецкий или какой иной, где лишь профессора знают один учёный язык — латынь. Я сам по-немецки говорю, на латыни пишу, по-французски отменно читаю. Но публику, коя посещает мои лекции в Академии, и студентов в своей химической лаборатории учу только на родном нашем языке — русском.

— Трогай! К Воскресенским воротам, — неожиданно приказал Шувалов кучеру.

— А что там решили показать? — осведомился Ломоносов.

— Дом там один стоит. Когда-то в нём находилась аптека, теперь, кажется, какой-то кабак на иноземный манер, — загадочно усмехнулся Шувалов.

— Э, ваше высокопревосходительство, ныне я при исполнении. Мне тверёзым надлежит быть все дни, чистым и ясным, как, к слову сказать, иные виды стекла, что готовлю я в своей лаборатории, — засмеялся Ломоносов.

— Да кто ж приглашает вас, Михайло Васильич, теперь прямо к столу? Обедать будем у меня. А остерию ту я хочу вам показать на предмет, скажем, размещения будущего университета. Дом тот, сказывают, выставлен на продажу. Вот для начала обзавестись бы этим строением в самом центре, а потом, с Божьей помощью, и расширить владения.

— А вы, ваше высокопревосходительство, и впрямь мои слова глубоко в душу свою заронили. Неужто, как и я, загорелись сею мечтою?

— Днями с её императорским величеством вёл речь о том, как дать ход просвещению на Руси, дабы духовное богатство общества прирастало науками, а не суевериями и темнотою. О гимназиях и школах начальных была моя речь с государыней. Только краеугольного камня в моём построении вроде бы ещё не виделось. Теперь обрадовался вашим словам, в коих увидел фундамент всей системы образования — университет, — произнёс Шувалов, несколько смущаясь.

— Да как же вы, милейший Иван Иванович, обрадовали меня, старика! Господи Милосердный, благодарю Тебя за то, что Ты послал мне такого предстателя и защитника, как ваше превосходительство! — воскликнул Ломоносов в порыве чувств. Но тут же остудил самого себя: — А средства, а денег откуда возьмём для воплощения сего прожекта? Я вот и на Москве теперь с просьбою нижайшей к её императорскому величеству по делам своей будущей фабрики объявился. А тут — ещё университет! Не получится, как бы мы с вами ни захотели, милейший Иван Иванович.

— А вы положитесь на меня, Михайло Васильич. Есть у меня мысли, как нашей общей с вами придумке дать надлежащий ход. А днями я обещаю вам встречу с её величеством по делу, ради которого вы оставили свои занятия в Санкт-Петербурге.

В Чудовом монастыре, где расположилась Елизавета Петровна, было жарко натоплено, воздух стоял сухой, так что на переходах кое-где были открыты форточки в окнах.

Императрица была одета в лёгкое палатье с глубоким вырезом, в руке же — веер, которым она изредка обмахивалась. На щеках как две розы — румянец. В краешках губ — затаённая улыбка.

— Здравствуйте, господин профессор. — Голос императрицы был приятен и по-домашнему мил. — Иван Иванович мне уже рассказал, с каким наслаждением вы осматривали Москву и любовались ею. Такое же чувство к первопрестольной и у меня. Как это говорится у нас: «Москва — горбатая старушка»? Это потому, добавляют, что стоит город сей на горах да крутых холмах.

— Но более всего, матушка государыня, — неожиданно услышал себя Ломоносов, подходя к императрице и целуя её руку, — смею заметить, о Москве больше такое говорят: «Славна Москва калачами да колоколами» — и потому желают каждому, приезжающему на Москву, «хлеба-соли откушать да красного звона послушать».

— Верно. Вы отменно знаете поговорки московские, — продолжала мило говорить государыня. — А вот о Петербурге сложили другое присловье: «Петербург стоит на болоте, ржи в нём не молотят, а больше деревенского едят».

— Тоже, ваше величество, метко подмечено, — согласился Ломоносов и поглядел на Ивана Ивановича, который сидел рядом с императрицей и как-то загадочно подмигивал Ломоносову.

«Ах да!» — вдруг покраснел Михаил Васильевич, вспомнив, что он внёс и поставил у стены подарок, с коим он шёл к императрице, чтобы тотчас его торжественно вручить.

— Ваше величество, — опустился он на колени, — простите меня, до сих пор не обвыкшего в придворном этикете. Летел на крыльях счастия к незабвенной своей монархине, чая одарить скромным плодом рук своих, да вот, простите великодушно, заговорился. Примите же от меня, слуги вашего, сей образ, созданный мною из мозаики, сиречь по-италийски — смальты.

И Ломоносов, сняв сверху лёгкое покрывало, протянул Елизавете Петровне образ Богоматери.

— О, какое восхитительное чудо! — произнесла императрица. — Иван Иванович, взгляни, голубчик, какие приятные тона, какие краски. Вы, господин Ломоносов, подлинный маг. Ну-ну, расскажите нам о вашем искусстве.

Ломоносову предложили стул, и её величество стала неторопливо расспрашивать его о том, как идут дела в его лаборатории и что уже удалось сделать из цветных стёкол, кроме этой восхитительной иконы Богоматери.

В сей момент как раз растворились двери, и неспешною походкою, выставляя вперёд широкую грудь, вошёл в залу Кирила Разумовский. Подойдя к императрице и поднеся её руку к своим губам, президент Академии, как бы отвечая на её вопрос, сказал:

— Любезный Михайло Васильич, полагаю, самою лучшею своею картиною из смальты должен счесть изображение вашего императорского величества. Образ Богоматери, что я вижу на вашем столе, государыня, прелестен. Но я представляю, каким истинным шедевром станет ваше изображение, созданное нашим уважаемым профессором.

— Благодарю, ваше сиятельство, — привстал со стула Ломоносов. — Вы верно угадали мои мысли: кому ещё, как не славной дщери Петра Великого, я могу посвящать все свои помыслы и таланты! Я сделаю ваш портрет, ваше величество, для украшения самого большого зала в вашей империи, на который вы сами укажете. Но у меня есть и другая, тоже первейшая мечта: я задумал целое полотно из мозаики — «Полтавскую битву».

— О, как сие будет чудесно и знаменательно! — произнесла Елизавета Петровна. — Я родилась именно в тот день семьсот девятого года, девятнадцатого декабря, когда мой великий родитель готовился отметить полтавскую победу, но, узнав о моём появлении на свет, отложил торжество, чтобы самолично прибыть в Москву и поцеловать свою только что появившуюся дочь.

«А ведь ей, матушке государыне, не дашь её сорока двух лет, — приятно подумал про себя Ломоносов. — Она выглядит куда как моложе. Не оттого ли, что рядом с нею воплощение молодости — камергер Иван Иванович? Что же, верно говорят о женщине, что она всегда выглядит на столько лет, сколько сама в душе пожелает. А о ней, нашей императрице, ещё говорят так: её величество тогда только весела, радостна и оживлённа, когда она пребывает в состоянии влюблённости».

— Я обсудила с Иван Ивановичем и с президентом нашей Академии наук графом Кирилой Григорьевичем положение ваших дел, господин Ломоносов, — произнесла Елизавета Петровна, на сей раз обмахиваясь листом плотной бумаги, оказавшимся у её руки. — Благоволите принять мой указ, по которому я отписываю вам для нахождения вашей фабрики в Капорском уезде деревню Усть-Рудицу с принадлежащими там работными людьми.

— Господи, как мне вас, ваше величество, благодарить за сей подарок! — воскликнул Михаил Васильевич. — Да теперь я стану настоящим фабрикантом, и всё, что произведу, будет только на пользу отечеству.

— Да, но вы, профессор, не забыли о нашем давнем уговоре — сочинить историю России? Кстати, как идут ваши занятия сим важным предметом? — спросила государыня.

— Ваше величество, — ответил Ломоносов, — я ни на один день не забываю о вашем монаршем мне доверии и занимаюсь историею в меру своих сил, дабы создать труд, достойный вашего славного царствования. Что же до других моих, в физике и в химии, упражнений, то они ни в коей мере не станут препятствием. Всяк человек, осмелюсь заметить, требует себе от трудов успокоения: для того, оставив настоящее дело, ищет себе с гостьми или домашними препровождения времени картами, шашками и другими забавами, а иные и табачным дымом, от чего я уже давно отказался... Посему уповаю, что и мне на успокоение от трудов, которые я на собрание и на сочинение российской истории и на украшение российского слова полагаю, позволено будет в день несколько часов времени, чтобы их вместо бильярду употребить на физические и химические опыты, которые мне служить имеют не токмо отменою материи вместо забавы, но и движением вместо лекарства. И сверх сего — пользу и честь отечеству принести могут едва ли меньше первой.

Беглец не по своей воле

— Колодник! А ну давай пошевеливайся, собирай-ка манатки!

Свет из полуоткрытой двери был настолько жидкий — должно быть, ночь не совсем ещё кончилась, и солнышко не взошло, — что Зубарев не разглядел, сколько человек вошло в острог. Но — не один. Потому что кто-то больно саданул ему сапогом под зад, другой потянул за руки, а двое или трое, приближаясь, загремели цепями.

Слева и справа от него на полу, а ещё выше — на нарах, над самою головою, спали такие же арестанты, как он. На некоторых были цепи и ножные кандалы, но он был вольный.

— Чего больно пихаетесь, — не сдержался Иван. — Нужен колодник, так и хватайте того, кто скован.

— Поговори мне ещё — не только ноги, но и руки обую цепями, — прозвучал густой, с хрипотцою бас, и арестант ощутил на своих щиколотках холод железа.

— За что, братцы? — завопил Зубарев. — Не было такого приказа, чтобы меня — в железа. Обознались вы в потёмках, не того вяжете.

— Того, — коротко отрезал тот, что пинал сапогом. — Вставай, да мешок — за плечи. Подвода уже ждёт. Путь не близкий.

«В Сибирь! Как пить дать — в Сибирь отсылают», — забыв обиду и боль, радостно подумал Зубарев и вслух повторил:

— Значит, домой!

— Ага, — прохрипел тот, кто надевал колодки. — Домой. Под бок жене-молодухе.

— И жена дома есть, — ответил Зубарев. — А что про дом сказал, так Сибирь — она и есть мой родной дом. Тобольский я. Так что для одних сей край — каторга и ссылка, для меня же — самые желанные места.

— Не велено разговоры с тобою говорить, — оборвал его другой, толкнув в спину. — Садись-ка на телегу и помалкивай. А то, не ровен час, завезём тебя в такие места, что не обрадуешься. А случится что в дороге — вовсе никуда не доедешь. У нас это просто: кажинный день таких, как ты, арестантов по десятку и более сволакиваем на погост. Тебе, дура, повезло — пока ещё жив.

Ехали неделю, если не более. Дорога была тряскою и пыльною, да ещё чуть не с самого утра припекало солнце — всё ж июнь, считай — макушка лета. Одно спасение, когда ночами спадал зной, и клок сена под боком казался пуховиком.

К вечеру седьмого или восьмого дня далеко впереди заиграли золотом купола. Да не два или три, а целое скопище их!

— Никак Москва! — ахнул Зубарев.

— Она, матушка, — ответил возница. — Да тебе какая радость? Всё едино — посадят на цепь и здесь, на Москве.

— А ну кончай разговоры говорить! — прикрикнул стражник с ружьём, сидевший рядом с кучером. — Правь прямо, в ихнюю Тайную канцелярию, как и написано в бумаге.

Сдали с рук на руки, как и было положено, и оказался Зубарев снова в большой бревенчатой избе с нарами и кислым и спёртым воздухом, что не продохнуть после раздольного, на воле, путешествия.

Кандалы сняли. «Счас на дыбу поволокут», — обожгла страшная догадка. Но никто не взял его под белы рученьки и не поволок в застенок, из-за которого нет-нет да доносились смертельные крики тех, кого пытали. Истерзанных, в крови, их потом заносили в избу и, как тюки, сбрасывали наземь, пока сами не оклемаются.

«И кто же придумал такие кары и послал их человеку, творению Божьему? — в который раз за эти полтора года неволи содрогалось сердце Зубарева. — И как Ты, Господь Всевышний, можешь такое допустить. Но, может, кара Твоя даётся людям как искупление, чтобы стали они чище и лучше? Сына Своего любимого Ты также послал на муки, чтобы потом вознёсся он на небо, к Тебе, в царство вечного рая. Только нет, не становятся и никогда не станут светлее сердца тех, кто выносит здесь ужасные страдания, и души тех, кто сии муки сотворяет несчастным. Все в равном грехе — и те, кто пытает, и те, что пытаемы. И пусть не радуются палачи, — и им пройти тою же кровавою тропкою, и им болтаться на дыбе, когда придёт их черёд. Для того она и существует, эта страшная Тайная канцелярия, чтобы всех держать в страхе — и тех, кто сегодня здесь, в крови и смрадных человеческих испражнениях, и тех, кто пока ещё в золоте и шелках на самом гребне власти. Приходит, ой как часто приходит и их черёд висеть на дыбе да класть голову свою на плаху!»

Когда же возникло на Руси сие страшное учреждение? Это можно было бы посчитать насмешкою, своеобразной иронией судьбы, но родилась Тайная канцелярия именно при тишайшем царе Алексее Михайловиче, который никого не казнил и ни с кем не враждовал.

Алексей Михайлович, отец Великого Петра, не душил бояр, подобно своему далёкому предшественнику Иоанну Грозному, не боялся их, как Борис Годунов, не заигрывал с ними, как сие делал Шуйский, а царствовал смело и открыто, умел быть правосудным, полюбил прощать и миловать. И если мы имеем в летописях описание времён Годунова, Дмитрия Самозванца, Шуйского, то мы обязаны тем спокойному веку великих первых Романовых. Это в их времена, пришедшие следом за смутою, добрые монахи, сменив оружие на кельи, снова обратились к мирным занятиям благочестивой жизни и к похвальной охоте своей быть историками.

Но точно: Тайная канцелярия была при нём, при Алексее Михайловиче. Однако «тайная» значило домашняя, приватная. В сию канцелярию входили экономические, чисто хозяйственные дела государства. Под её ведением находились сёла и деревни, которые царь считал собственными. И когда он хотел изъявить своё отменное благоволение к какому-нибудь монастырю, он подчинял его своей Тайной канцелярии.

Дьяк, который управлял сей канцелярией, всюду езжал с государем и писал личные царские указы. Канцелярия была кабинетом сугубо мирным и никогда не занималась наказанием ни разбойных людишек, ни тем более государственных преступников, а вела дела хозяйственные.

Лишь с Петра Первого кабинет этот превратился в то самое заведение, которое снискало себе кровавую славу. Первые застенки находились в небольшом каменном доме в селе Преображенском. Там российский император, преобразуя отечество и на каждом шагу встречая злые умыслы и заговоры, должен был основать сие устрашающее судилище — для собственной и государственной безопасности.

Однако теперь сюда, где был острог с избою и ямами, в которых содержались самые опасные арестанты, доставили и Ивана Зубарева. Вскоре же из сего пыточного заведения его перевели в Сыскной приказ, поместив в подвале какого-то дома, где сидели мелкие воришки. Но мало этого — через пару деньков он оказался в караульном помещении, предназначенном для содержания офицеров.

О колодках более и помину не было. Напротив, с ним обращались как с человеком, заслуживающим если не прощения, то, во всяком случае, уважения и снисходительности.

«С чего бы сие приключилось — так неожиданно переменилась ко мне планида? — терялся в догадках недавний колодник. — Того гляди, и вовсе отпустят на волю. И отправлюся я к себе на родину, под семейное надёжное крыло».

Но сия мысль, вдруг пришедшая в голову, не обрадовала вовсе, а привела, можно сказать, в новое расстройство. Нет, долгожданную волю никак нельзя было сравнить с острожным житьём. Только с чем он возвернётся домой, с каким таким успехом, ради которого более двух лет назад он покидал отцовский дом с гордо поднятой головою, полный мечтаний и надежд? Что он — шелудивый пёс, чтобы побитым возвращаться в собственную конуру и подобострастно лизать руки тем, кто его приголубит и пожалеет?

«А всё этот Леврин! — распалял себя несладкими думами Зубарев. — Коли знал, что с рудою не подфартило, зачем же только о себе было думать, о собственной шкуре, а товарища не просто покидать в беде, но ещё и подставлять? Не повезло — так тем, что сообразил для своей корысти, поделись с напарником. Я о том серебре, что распустил в пробах. Почему только в двух, как выяснилось уже в остроге? Коли уж идти на подлог, то иметь выгоду не только для себя, но и мне, старшему по компании. Все рудные пробы следовало обогатить, чтобы сорвать большой куш и потом улизнуть. Но вот же — скрыл ты, Леврин, свой подвох и сам не попользовался выгодою — попал в узилище, как и я по твоей вине. А сговорись мы заранее, ещё в башкирских степях, купались бы в богатстве, кои отвалила бы нам за находку Сенатская контора. Теперь-то что ожидает меня, коли даже выставят из каталажки на все четыре стороны?»

Но коли судьба в одночасье круто изменилась к арестанту, её благоволения стали сыпаться словно из рога изобилия.

— Зубарев! К вам пришли! Выходите.

Господи, в чистом помещении, куда его ввели, у окна не кто иной, как двоюродный брательник Фёдор Корнильев!

— Откуда да как? — еле выдохнул, оказавшись в объятиях человека из родного дома, с коим уже не чаял увидеться.

— Да вот, прознали про твою беду — и сразу сговорились послать к тебе, — объяснил брат. — Отец и мы подсобрали тебе деньжат. Не так чтобы очень — две сотни, — но попервости хватит. Да, сверх того, я сам, кому надо, передам, чтобы тебя, сам понимаешь, не очень...

Куда как мудро говорилось в народе: беда одна не ходит, а с другою-де бедою об руку. Но и радость с радостию, оказалось, ходят друг с дружкою, да в обнимку!

На другой же день отпустили Зубарева в город, на саму Красную площадь, в обжорные да иные ряды. Чтобы себе что надо купил, рубаху новую, скажем, порты и ещё чего пожелает. Да пропитания послаще, не острожного.

Однако отрядили с ним провожатого. С караулом ходил ещё несколько раз по Москве. А потом стали пускать и одного.

«Убечь! Всенепременно надобно убечь! Дать тягу и затеряться на Москве. Вон какой огромадный город — тут годами человека ищи и не найдёшь. Словно иголкой в стогу сена представишься, — однажды родился в голове Зубарева отчаянный план. — Только где сыскать тот стог, коий укроет? А к тому же ещё — не век в подполье жить. Когда-нибудь на свет Божий надо будет являться, а тут и схватят. А ещё, как только сбегу, всю родню мою перешерстят. Братана, Фёдора Корнильева, чай, они уже знают. Кто ж, как не острожное начальство, дало ему знать о моём месте подневольного жительства. He-а, тикать нельзя. Но как долго продлится сия полусвобода? А вдруг за нею снова захлопнется узенькая дверца — и подыхай тогда на нарах...»

Когда приходили такие мысли, голова раскалывалась. А главное — не с кем было обсудить, как далее жить. Не привык, чтобы жизнь сама тобою распоряжалась, а не ты ею.

Стал заглядывать в места, где скапливался народ. А лучше, чем кабак, такого места на Москве не сыскать. Прямо на Никольской углядел такое кружало. Сам кабак на острог похож: просторная закопчённая изба огорожена дубовым тыном. К избе прилажена клеть с подклетьем, под ним — погреб.

В кабаке на почерневшей стене висит сальный светец, в коем от людского дыхания колышется пламя. Справа в углу — широкая печь с чёрным зевом. У печки стоят рогачи. Над печью сушатся чьи-то прокисшие портянки.

На полке вдоль стены — питейная посуда: ендова, осьмуха, полуосьмуха. За прилавком — целовальник.

Хлестали там водку как воду. Многие же, сидя за столами, пили табак — вдыхали ртом из рога горький дым, отчего некоторые, не вытерпев, заходились кашлем.

Первый раз Зубарев заглянул в сие царское заведение из простого любопытства. Затем стал приглядываться к людям. Особенно обратил внимание на одного солдата. Средних лет, степенный, не пьянь какая-нибудь — брал по полстакана и сидел над ним чуть ли не целый час.

— Подсаживайся, парень, — пригласил как-то Зубарева. — Коль не пьёшь — и не надо, так побалакаем. А ты, вижу, на Москве одинок что перст. Не с товаром ли для продажи приехал откель?

— Угадал, дядя, — враз сбросил с себя робость Иван. — Мои там торгуют, а я вот смотрю на Москву. Велика деревня, поболе нашей будет!

— А ты шутник, — засмеялся солдат. — Знать, за словом в карман не лезешь. Таким легко по жизни идти. Не то что мне — подневольному.

— Э-э, не говори, служивый: в каждом домушке — свои игрушки, — отозвался Зубарев. — Это я к тому, что не по наружности одной человек познаётся.

— Ну, коли так, давай ради знакомства по малой...

Проснулся наутро в каком-то подвале. Темень, со стен капает вода.

— Где я?

— В надёжном месте, — прозвучал голос, и из темени на свет вылез вчерашний солдат. — С непривычки ты, Ваня, дюже захмелел. Куда тебе было в свой острог ворочаться, вот я и привёл тебя к себе.

Мурашки побежали по телу Зубарева — от самых пяток до темени, точно иголки кто всадил под кожу.

— Так, выходит, я всё о себе рассказал.

— Как в церкви попу, — засмеялся солдат. — Да ты не трусь: теперя у тебя, окромя меня, никого ближе нет на всей Москве. А вместе — две головы. Что-нибудь да удумаем, как тебе дальше быть.

— А что дальше? — подхватился Иван с соломы, которая была постелена на грязном полу. — В острог буду ворочаться. У меня путь один.

Солдат укоризненно повёл головою:

— То — прямой путь на дыбу: зачем и куда утёк, кто твои сообщники? А припомнят графа Миниха — выйдет «слово и дело», то есть государственное преступление. Нет, тут другое что следует предпринять. Давай собирайся-ка, я тебя счас к нужному человеку отведу. Накинь-ка вот мой старый кафтан — за солдата сойдёшь.

Шли через всю Москву. И когда она уже закончилась, в первой от неё деревне Замараев, как по дороге назвал себя солдат, зашёл во второй от околицы дом.

За столом, хлебая щи, сидел мужчина с вислыми усами, в халате.

— Вот, господин майор, просим прощения, тут с нами, стало быть, неувязка одна вышла, — снял шапку Замараев.

Доложил толково, да так, что Зубарев ахнул: «Неужто я всё ему обсказал? Не может того быть! А вдруг Замараев этот заранее всё обо мне выведал? Да и господин майор слушает, а по виду так всё давно обо мне знает. К кому же я попал?»

— Худо твоё дело, Зубарев. Назад дороги тебе нет. — Майор встал, разглаживая усы. — Теперь у тебя, беглого, один путь — за кордон.

— Это ж зачем? — задрожал ещё более.

— Чтоб волю добыть. А заодно и прощение императрицы. Ты же её императорское величество обманул с тем серебром. Теперь — побег. Так что раскинь мозгами — только она, императрица, может с тебя вины снять. Присядь-ка, поговорим.

С первых же слов майора Зубарева бросило в жар. Предлагал он ему через польские земли прийти в город Берлин и найти там, в королевском дворце, генерала Манштейна, к коему будет у него письмо. А в письме — слова нужных тутошних людей, как, изловчившись, освободить-де законного российского императора Иоанна Антоновича и вернуть его на трон.

Не дав майору договорить, Зубарев вскочил и закричал:

— «Слово и дело»! Измена! Счас донесу на вас, заговорщиков и смутьянов.

Солдат и майор переглянулись и заговорили в два горла:

— Да кто же тебе, беглому дурню, теперь поверит? Да и о каком смутьяне идёт речь! Тебе доверяют, дурья башка, государственную тайну, а ты вопишь: «Заговор! Не хочу!» То — государыне-матушке в услужнение. Известно тем, кто всё наперёд должен ведать, что король прусский Фридрих Второй спит и во сне видит, как бы выручить своих сородичей — брауншвейгское немецкое семейство и их сыночка, незаконного нашего императора. И связь у прусского короля с теми у нас, кои готовы сей безрассудный заговор привести в исполнение. Но кто они, эти злоумышленники, нам пока что неведомо. Вот ты, попав в прусское логово, и должен выведать сию тайну. И тогда только будет тебе прощение от государыни и её монаршие милости, о коих ты ещё там, в Тобольске своём, помышлял.

«Во как подцепили меня — со всею моей подноготною! — Снова жар объял беглеца. — Для того меня и отослали из Петербурга сюда, в первопрестольную, и стали здесь водить на длинном поводке, а затем и без поводка вовсё, чтобы я утёк, а на самом деле оказался у них на крючке. Но, выходит, коли такой оборот приняло моё дело, я теперя не преступник и не беглый?»

Последние слова Зубарев повторил вслух и услышал на них такой майоров ответ:

—  Нет, парень, всё ещё беглый и преступник. Пока сам не смоешь с себя пятно. А для тех, в Пруссии, ты — беглый солдат из лейб-кампании. Изменщик государыни. Так легче тебе будет попасть в доверие.

— А может, в ихнюю армию мне вступить? Слыхал, они любят набирать рослых и крепких, — сказал Зубарев, вспомнив рассказ Ломоносова.

— Это уж как у тебя там получится, — ответил майор. — Только до Кёнигсберга города ты пойдёшь под видом купца. А далее смекай, как получше извернуться, чтобы дело до ума довести. Только гляди не заиграйся. Задумаешь нас провести — на краю света сыщем живым или мёртвым.

— Ваше сиятельство... господин майор, — проговорил Замараев, — не извольте сумлеваться — он не подведёт. Я долго к нему приглядывался — парень не дурак. Ведь не утёк, когда без охраны его стали в город пущать. С разумом он, ваше сиятельство.

«Ого! — протянул про себя Зубарев. — То по первости был майор, а теперь открылось — князь или граф. Знать, речь и вправду о государственном деле. Так что теперь — пан или пропал!»

Благословение прусского короля

Нам уже известно, у кого первого возникла мысль о том, чтобы использовать арестанта Ивана Зубарева в фабрикации так называемого заговора супротив её императорского величества. И кто, таким образом, был его главным вершителем. Это сам начальник Тайной канцелярии генерал-аншеф граф Александр Иванович Шувалов.

Теперь пришла пора назвать и другое «его сиятельство», коему выпала роль привести замысел в движение, то есть отправить Зубарева за кордон. Этим сиятельством оказался не кто иной, как граф Иван Симонович Гендриков. Так начиналась и так заканчивалась цепочка секретно задуманного предприятия.

Осуществить крайне рискованное намерение графу Гендрикову было поручено не только потому, что он являлся близким родственником государыни — её двоюродным братом, а значит, всецело заинтересованным лицом, коее не могло допустить никакой оплошности. Но ещё и потому, что ему хорошо были известны места, через которые лежал тайный путь в Пруссию.

Без малого пять лет назад, когда в феврале 1750 года в городе Глухове были собраны казацкие полки, чтобы избрать гетмана Украины, к ним обратился специально подосланный из Санкт-Петербурга граф Гендриков и заявил, что главою обширнейшей области России — Малороссии матушка императрица пожелала видеть их сородича, графа Кирилу Разумовского. Гетман был избран единогласно. И этим Разумовский, безусловно, во многом был обязан графу Гендрикову, который, как его ближайший помощник по лейб-кампании, объездил многие украинские губернии вдоль и поперёк, склоняя в нужную сторону свободолюбивых казаков.

Город Глухов, в коем происходили выборы, а затем и Батурин, ставший стольным городом гетмана, располагались в той части Малороссии, которая называлась Северскою Украиною, то есть примыкала своею северною частью к Великороссии. И здесь, как раз вдоль своеобразной границы, шли густые Брянские леса, далее, к западу, переходившие в леса Полесья, а затем и в леса Литвы.

Брянские леса издавна привлекали всякого рода шалых людишек, беглецов от государева гнёта и раскольников, не согласных с государевой Церковью. Посылались целые воинские команды, чтобы изгнать, вывести на свет Божий сих неугодных и враждебных державе людей, но где это видано, чтобы лес переставал быть убежищем тех, кто не хотел жить по общепринятым законам, а жил по своим? Ещё в пору Владимира Мономаха пройти через Брянские леса, что как раз разделяли Киевскую Русь и земли будущей Московии, приравнивалось к подвигу ратному.

Разбойные люди ныне не интересовали графа Гендрикова. А вот тайные тропы через места, заселённые сторонниками раскола, ему очень теперь были нужны. Здесь и должен был пролечь путь Зубарева. И не просто потому, что тут легче было пересечь границу, а главным образом потому, что посланец Тайной канцелярии должен был явиться в Пруссию именно как посланец раскольников.

Известно было, раскольники уже обращались к прусскому королю, чтобы он помог им заиметь своего собственного епископа, независимого от московского патриарха. Теперь Зубареву следовало напомнить в Берлине об этой просьбе и одновременно вручить как бы от имени сих раскольников письмо королю, в котором они всю надежду на перемену в их собственной жизни возлагают на признание вновь всероссийским государем находящегося в ссылке Иоанна Антоновича.

Зубарев Иван не только немало дней провёл в подмосковных сёлах графа Гендрикова, но вместе с ним выезжал в раскольничьи слободы под городом Стародубом, через которые шла тайная дорога к Ветке — главной обители староверов у польской границы. С обозом купцов-раскольников он и прошёл по этим лесным местам, оказавшись через шесть недель уже на прусской земле, в городе Кёнигсберге.

Разбитной и весёлый парень, выдававший себя за беглого солдата, пришёлся по душе тем, кто и сами были противниками властей. Он бы и далее с ними мог пройти по немецким местам, но решил действовать, не теряя времени зря.

— Прощайте, братцы, — заявил Зубарев своим попутчикам в первый же день прибытия в Кёнигсберг. — Теперь наши дороги с вами должны разойтись. Я пошёл записываться в солдаты, поскольку у меня есть нужда попасть к самому королю.

Первый офицер, которому Зубарев рассказал свою выдуманную историю, заинтересовался русским богатырём.

— О, йя, гут, — обрадовался он. — Руссише зольдат — карош зольдат. Битте ин казерне!

— Найн, найн! Никст казарма, — запротестовал Зубарев, с трудом подбирая немецкие и польские слова, которые он усвоил за время пути. — Треба до пана Манштейна. Генерал Манштейн. Пан разуме?

Подошёл ещё один офицер, лучше понимавший по-польски и даже по-русски. С трудом уяснили, что беглый русский не просто солдат, а солдат гвардии, императорской лейб-кампании. И он не только хочет записаться в прусскую армию, но у него важное дело из Санкт-Петербурга к генерал-майору и адъютанту короля Манштейну.

Можно было тут же, заставив замолчать, всыпать ему несколько палочных ударов и бросить в гауптвахту перед тем, как зачислить в строй. Но чем чёрт не шутит, подумали ревностные служаки, вдруг этот беглый гренадер не врёт?

Коротко говоря, передавая с рук на руки по команде, довезли до города Берлина, а затем и в Потсдам, главную королевскую резиденцию.

Генерал-майор Христофор Герман Манштейн сначала тоже изумился рассказу беглого русского гренадера и уже почти что решил отдать команду взять его в палки, когда Зубарев вдруг вынул из-за пазухи несколько помятый в дороге пакет.

— Вам, господин генерал. От ваших русских друзей, — уверенно произнёс Зубарев.

Манштейн пробежал письмо и хмыкнул про себя: «Опять эта мешанина — арестованный бывший император Иоанн Антонович и русские раскольники. И — призывы о помощи со стороны прусского короля. Не ловушка ли сие? Какой может быть заговор, когда у трона в Петербурге ни одной сильной личности, могущей противостоять нынешней императрице? Такой, к примеру, персоны, каким был граф Миних. Да, в ту памятную ночь мы здорово провели операцию. Но кому она под силу теперь, когда в Петербурге уничтожен последний намёк на противоправительственный протест — Лопухины, а низложенный юный царь где-то далеко от столицы под надёжными замками? Нет, миновали те времена, когда вот этими самыми моими руками был низложен правитель России — Бирон. А впрочем, надо расспросить, с кем из людей, имена которых могли сами по себе что-то значить, встречался там, у себя, сей заговорщик?»

— В Сибири, в Пелыме, я видал и говорил с самим фельдмаршалом Минихом, герр генерал, — произнёс Зубарев в ответ на вопрос Манштейна.

— Вы видели самого Иоганна Бурхарда Миниха? Не сочиняете? — воскликнул Манштейн, показывая преотменное знание русского языка. — Ну-ка, давайте всё по порядку и как на духу.

«Пресвятые Отцы! И надо же такое — откуда весть через целых пятнадцать лет! — обрадованно подумал Христофор Герман. — Давно уже решил про себя: с Россией покончено навсегда. И вдруг она, моя первая, можно сказать, родина, вновь напомнила о себе!»

Здесь сразу надо сказать, что Манштейн не оговорился: Россия и впрямь была его первою родиною. Он родился в Санкт-Петербурге, поскольку отец его, Эрнст Себастиан, вступил в русскую службу при Петре Первом и дослужился до генерал-поручика. Но сына своего отец-генерал почему-то захотел определить в прусскую армию, где тот начал кадетом. Однако юноша вскоре вернулся в Россию и в качестве капитана принял участие в штурме Очакова на турецкой войне. С тех пор его судьба оказалась связанной с фельдмаршалом Минихом — героем всех славных ратных кампаний при Анне Иоанновне и главным героем той памятной ночи, когда они, можно сказать, вдвоём переменили правление.

— Что ж, так и сказал обо мне Иоганн, то бишь Иван Богданович: спешите к Манштейну и передайте, что дело ещё не сделано, так он сказал? — вслух произнёс Манштейн.

— Так точно, ваше превосходительство, такими точно словами.

— Выходит, фельдмаршал и там, в Сибири, не отрезанный ломоть? С кем-то он связан из тех, кто представляет немалую силу и в Петербурге.

— Сие непременно, господин генерал. Однако я, как сами понимаете, был прикосновенен к персонам не самого высокого пошиба, — проговорил Зубарев, намеренно усиливая загадочность петербургских связей. — Между тем вас, ваше превосходительство, помнят в полках. — И он назвал две-три фамилии бывших штаб-офицеров, кои ему наказывал запомнить граф Гендриков.

— Кажется, знавал их, — произнёс Манштейн. — Но более помню тех, кто после восшествия на престол Елизаветы подговаривал и меня, адъютанта фельдмаршала, осудить на эшафот.

Нет, он не избежал ареста и был конвоирован в крепость Святой Анны, за Оренбургом. Но когда осудили Миниха и других главных государственных преступников, то ли успокоились наверху, то ли кто-то решил, что адъютант фельдмаршала, арестовывая Бирона; лишь выполнял волю своего командира. А верность присяге — всегда и во всём превыше всего. И верность сия, как бы ни казалась со стороны предосудительною, всё же в первую очередь свидетельствует о том, что человек этот — настоящая военная косточка. Потому Манштейну вскоре доверили Второй Московский полк, что квартировал в Лифляндии.

Подал рапорт об отпуске — сказалось на здоровье сидение в крепости. Как знать, может быть, и не думал тогда покидать Россию. Но в отпуске отказали и намекнули при том, что-де пусть лучше скажет спасибо, что простили имевшее быть государственное преступление. Сие и решило: сел в Ревеле на корабль и в начале октября 1744 года высадился в Любеке, на немецком уже побережье.

В Берлине, через русского посланника, обратился с рапортом об отставке. Но не дали её, а, напротив, как дезертира, приговорили заочно к смертной казни. Тогда он, считая себя свободным от русской присяги, надел прусский мундир, заодно получив первый генеральский чин.

«Что ж, я не по своей воле переменил службу, — вспоминая теперь свои злоключения, подумал Манштейн. — Но если меня призывает теперь мой храбрый фельдмаршал и его единомышленники, я обязан буду послужить делу России. Когда-то я вместе с Минихом спас малолетнего императора Иоанна от унижения и козней, готовившихся против него регентом Бироном. Теперь пришёл черёд вновь подтвердить право сего русского царя на его законный престол. Нет сомнений в том, что этот акт получит всемерное одобрение его величества, моего короля. Именно он, великий король, станет гарантом тех изменений в России, коих ждут все лучшие русские люди и все те, кто здесь, в Пруссии, им сочувствует и готов им помогать».

Нельзя сказать, что Христофор Герман Манштейн совсем позабыл Россию и, если бы не эта неожиданная встреча с её посланцем, никогда бы о ней и не вспомнил. Нет, память о стране, в которой он провёл почти все свои молодые годы, жила в нём неотступно. И не было того дня, когда бы он о ней не вспоминал, поскольку изо дня в день, с врождённой немецкой пунктуальностью, он писал об этой стране свои записки, которые, как всякий мемуарист, в конечном счёте надеялся когда-нибудь издать.

Вот только на днях он остановил свои воспоминания на страницах, посвящённых времени царствования Анны Иоанновны, когда она, бывшая принцесса из прибалтийского захолустья, волей случая оказавшаяся на русском престоле, вознамерилась сделать свой петербургский двор самым блестящим в Европе. Но как же смешно и нелепо выглядело всё это общество, где изысканные, скажем французские, манеры повсеместно сталкивались с невыносимою русской расхлябанностью, неряшливостью и откровенною непорядочностью!

У придворного щёголя, с нескрываемым наслаждением вспоминал на страницах своих мемуаров генерал Манштейн, при богатейшем кафтане нередко можно было наблюдать парик, прескверно вычесанный слугами. К примеру, превосходную штофную материю неискусный крепостной портной мог испортить дурным покроем. Если же наряд был безукоризнен, то экипаж даже у знатного вельможи — плох. Сей вельможа в богатом французском костюме, в шёлку, в бархате и кружевах ехал в дрянной старой карете, которую еле волокли заморённые клячи, а на запятках стояли гайдуки в рваных ливреях и в дырявых сапогах.

В домах даже высшей петербургской знати, помнил Манштейн, можно было найти самую модную мебель из Парижа, золотую и серебряную посуду, шёлковые обои, великолепные гобелены, редкие картины, фарфор, бронзу и ковры, а вместе с тем — грязь и беспорядок. На один изящный женский туалет, даже во дворце, — с десяток безобразных.

Но Петербург изо всех сил тянулся к роскоши, не давая себе труда задуматься о том, что, прежде чем напяливать на себя дорогие вещи, надо изменить весь образ жизни. Ведь это оттого, что не было врождённой культуры, благоприобретенного вкуса, превосходные, к слову сказать, брюссельские и венецианские кружева нашивались на грубые полотняные роброны. Дорогой лионский бархат и шёлковая материя сшивались вместе с какою-нибудь простою домашнею тканью. А сами изысканные парижские фасоны в Санкт-Петербурге переделывались на уродливый лад.

Непостижимая, нелепая и в высшей степени загадочная страна! Немудрено, что там правят алчность и безрассудство, коварство и измена, обман и воровство. А главное, не мог не делать вывод Манштейн, не заезжим гостем оказавшийся в России, а родившийся в ней и родным своим языком, наряду с немецким, считавший и русский: как ни кичатся они, русские, но им никогда не стать истинными европейцами. И никогда по-настоящему не навести в своей жизни порядок, ежели в том им не помогут иноземцы.

И вот, словно в подтверждение его мыслей, — мольба и призыв о помощи, неожиданно пришедшие из России.

«Надо, чтобы сам великий Фридрих услыхал из уст русского гренадера всё, что он только что рассказал мне, — решил Манштейн, хорошенько обдумав сообщения Зубарева. — У него, моего короля, имеются свои собственные суждения насчёт России и её внутреннего положения. Елизавета вот-вот готова заключить союз с любезною её сердцу Францией в ущерб интересам Пруссии и её союзнице — Англии. Сии действия следует остановить во что бы то ни стало. Так не воспользоваться ли оказией, что сама пришла с востока?»

Прусский король Фридрих Вильгельм Первый несказанно обрадовался, когда его жена Софья Доротея, урождённая принцесса Ганноверская, принесла ему сына.

— Фриц будет солдатом, который покроет своё имя бессмертною славой! И к чёрту всех гувернёров и гувернанток. Учителей приставлю только таких, какие расскажут моему сыну о странах, которые он должен будет покорить, преподадут начала математики, чтобы мог сосчитать количество солдат, пушек и пороха, необходимых для войны. Всё остальное — для белоручек, коих он так или иначе забреет в солдаты и сам выбьет из них учёную дурь.

Но мальчик, казалось, с самых малых лет начал нарушать каноны отца. Он стал писать стихи, учиться играть на флейте, книги поглощал одну за другой. Когда разразился скандал и отец, топая ногами, закричал, что выгонит школяра из дома, Фридрих снял для себя отдельную квартиру, в которой завёл собственную библиотеку. В ней на самой любимой полке стояли «Государь» Макиавелли, «Утопии» Моруса[14], «Вечный мир» аббата де Сан-Пьера и «Республика» Бодяна.

Да, он, что называется, обманул отца. Он рос не неженкой и благодушным отроком, а готовил себя и впрямь к государственному правлению. Только для того, чтобы по-настоящему иметь могучую армию и великое государство, он стремился овладеть как можно большими знаниями для управления своими подданными. А армию, собрание умелых, ловких, до зубов вооружённых людей, он любил не меньше своего отца. Потому он сделал всё, чтобы прусское войско стало ещё грознее, чем было до него.

Все соседи — короли и принцы — терялись в догадках: как, этот мягкий в обращении с дамами, чудесно разбирающийся в музыке король — грубый капрал? Не может того быть!

Это его и радовало, заставляло крепить и крепить военную мощь, чтобы под личиною кротости и великодушия диктовать всем своим соседям правила игры.

Фридрих Второй помнил, как его отец заботился об армии — он копил войско, как копят деньги: талер к талеру и солдат к солдату. Так стал поступать и он, новый король.

Ах, как обманывался его отец, с ненавистью замечая в руках сына новую книгу! Но некому было объяснить, что книга великого Макиавелли — учебник, не менее нужный, чем полевой устав пехоты. Тот — о правилах ведения боя, этот — о правилах ведения дел в государстве, так чтобы оно день ото дня становилось сильнее.

Впрочем, и полевой устав пехоты Фридрих Второй знал так, как никто другой из его подданных. Поэтому сразу же, только вступив на престол, он переделал его. Он выбросил из него всё, что касалось фортификации, иначе — ведения оборонительного боя. Наступление, стремительность, внезапность — вот что стало основой его тактики.

Собственно говоря, и правление своё он начал, демонстрируя силу и натиск. Он ввёл свои войска в соседнюю Силезию, дав понять тем самым Австрии, что не кто другой, а только он отныне хозяин в Европе.

А кого он должен бояться? В своё время Австрия считала себя единственной наследницею Древнего Рима и потому так нагло расширяла собственные пределы. Но вот прусские войска, вступив в Силезию, покончили с этой бесцеремонностью тех, кто числил себя продолжателями дела Карла Великого.

Была ещё Франция, которой также хотелось раздвинуть свои пределы до Рейна, присоединив Фландрию и Брабант. Но следует ли принимать всерьёз дряхлое и безвольное правительство короля Людовика Пятнадцатого и кардинала Флери?

Единственная держава на всём континенте, которой следует опасаться, — это Россия. Она одна может выставить не менее миллиона семисот тысяч войска и флот, состоящий из двенадцати линейных кораблей, двадцати шести судов низшего разряда и сорока галер.

Доходы этой страны, если сравнивать её с Пруссиею, более всего лишь в два раза. Но там всё дешевле, чем где бы то ни было в Европе. Значит, неимоверно дёшев и солдат. Их можно набрать столько, сколько потребует война, разразись она против Пруссии.

А в бою этот неприхотливый воин, требующий на своё обмундирование, вооружение и пропитание скудные гроши, куда как умел, храбр и мужествен!

— Русского солдата мало убить — его ещё надо повалить, — не раз Фридрих Второй слышал от своего адъютанта Манштейна. А он не может соврать, поскольку сам долгие годы был тем самым русским солдатом.

Потому, начиная политику подчинения себе Европы, Фридрих Второй не спускал глаз с того, что происходило там, на востоке, где за его последним оплотом — Кёнигсбергом — простиралась эта загадочная страна — Россия.

И теперь, только услышав от своего адъютанта и главного советника по русским делам, что из России явился беглый гренадер, у которого имеется план, как совершить там, на русской земле, государственный переворот, король радостно воскликнул:

— Введите ко мне этого молодца. Я тут же облачу его в форму моих гренадеров. Но нет, лучше я сразу дам ему мундир лейтенанта, чтобы вдохновить его к дерзновенному действию.

— Однако, ваше королевское величество, следует сначала выслушать этого героя. Ведь он предлагает спасти брауншвейгское семейство, которое находится в заточении, что вам небезразлично, — упредил короля Манштейн.

— Ты прав, Христофор. Прежде чем кого-то сбросить с трона в чужой стране, надо уже иметь у себя того, кого можно будет на этот трон посадить. Немедленно вызвать ко мне брата принца Антона — принца Фердинанда Брауншвейгского! Этот принц-приживальщик где-то здесь, во дворце Сан-Суси[15], обивает пороги моих апартаментов. Речь пойдёт о его брате и его племяннике, не так ли, Манштейн?

Когда в зал вошёл Иван Зубарев, Фридрих Второй не скрыл удовлетворения:

— Рост два метра десять. Я не ошибся? А ширина плеч? Ну-ка: кру-гом, ать, два! Теперь вижу: герой. И не бахвалился перед моими офицерами, когда настаивал, чтобы непременно доставили тебя к королю. Итак, где теперь несчастная семейка?

— Есть, ваше королевское величество, на севере, ближе к Архангельску, такое место — Холмогоры, — безбоязненно начал Зубарев. — Так вот там русская императрица Елизавета содержит своих пленников. И между ними — законного российского императора Иоанна Антоновича, которого ждут не дождутся на престоле все русские люди. Да вот взять хотя бы челобитную к вашему величеству от раскольников, что я передал господину вашему адъютанту.

Пока Манштейн переводил речь Зубарева, а затем письмо, им привезённое, в залу вошёл принц Фердинанд Брауншвейгский.

— Так, значит, мой родной брат и племянник живы? — воскликнул он. — Когда же я их увижу и прижму к своей груди?

— Остынь, принц! Их надо ещё вызволить из заточения, на которое их обрекла в России безжалостная и коварная Елизавета, — оборвал его король. — И это должен совершить молодец, который стоит перед нами. Послушаем же, что он предлагает.

План Зубарева был до дерзости прост, но потому сразу показался успешным: подкупить стражу в том отдалённом от Петербурга и глухом лесном месте и вывезти пленников в большой морской город Архангельск.

— А пойдёт ли на подкуп охрана? — был поставлен вопрос.

Но тут же король и все окружающие сами ответили на свои сомнения: в тех диких местах, где содержится несчастное августейшее семейство, стражники сами находятся на положении заключённых и будут рады, если их избавят от сей беспросветной доли.

— Вот тебе, солдат, две медали. На них изображён не кто иной, как мой брат Антон. — Фердинанд вынул из кармана и передал Зубареву два золотых кружочка, напоминающих монеты. — Покажешь принцу при первом же свидании, и он полностью доверится тебе.

— Но, кроме медалей, нужна денежная сумма, и немалая, — тут же произнёс король. — Я уже решил, какой подарок сделаю нашему русскому герою, — зачислю его в свою армию с чином полковника. Да-да, нисколько не ниже, хотя первым моим решением было остановиться на лейтенанте. Однако в сём предприятии нельзя быть скупцом. Сколько червонцев выделишь ты, принц Фердинанд, на это святое дело?

Брат русского пленника попытался открыть рот, но его снова перебил король:

— Поройся в своих сундуках, Фердинанд, они, мне кажется, с двойным дном. Так что не скупись. Вызволишь брата — Россия непременно испугается и заплатит такого отступного, что ты с лихвою окупишь свои издержки и заодно поделишься со мною, королём. А если удастся поднять восстание среди недовольных Елизаветой раскольников и твоего племянника вновь посадить на русский трон, ты, знаю, оберёшь Россию до нитки. Так что не жмись, давай раскошеливайся. И ещё: подберите вместе с Манштейном капитана корабля, который не раз ходил в этот русский город Святого Архангела — так, что ли, он прозывается? Капитана надо показать сему молодцу заранее, чтобы они, когда встретятся там, в порту, сразу узнали один другого. Ну, желаю удачи! Хох! Хох! Хох!

И семена и пашня

Ивана Ивановича Шувалова нельзя было назвать красавцем в полном значении этого слова. Напротив, в его лице всё было непомерно крупно — нос, губы, широкий лоб. Но вместе с тем в его обличье, и в первую очередь в манере поведения, имелось нечто такое мягкое, что он оказывал впечатление воплощённой нежности и, можно сказать, даже женственности.

Во-первых, он всегда предпочитал в своей одежде светлые тона. И во-вторых, много времени уделял своим туалетам, подолгу мог просиживать перед зеркалом, придавая своему породистому лицу, с помощью белил и кремов, тот ореол утончённости, за который многие за глаза называли его презрительно франтом и фанфароном, а в его присутствии — душенькой и очаровашкою.

Однако его преувеличенное внимание к своей особе ничуть не носило характера самолюбования или желания лишний раз показать своё превосходство перед другими. Наоборот, он, будучи в большом свете, всячески старался уйти как бы на второй план, при этом постоянно неся на своём лице как бы кроткую извиняющуюся улыбку, а не выражение зазнайства и превосходства, что ему можно было приписать по его положению при дворе.

И внимание к своим костюмам, а также любование, как отмечали многие, своей персоною перед зеркалом было на самом-то деле опять же не выражением превосходства, а скорее стремлением как бы отъединиться от толпы, сохранить свой, присущий только ему облик, даже более того — проявлением особой, во многом врождённой стеснительности.

По этой же причине он предпочитал мир книжный всему тому, что окружало его в жизни, как бы оберегая своё существо от грубого и бесцеремонного влияния людского окружения, в котором он был вынужден существовать.

Так же, как книги, его уединению способствовало и то состояние, когда его внезапно настигало, скажем, лёгкое недомогание, когда вдруг разламывалась голова или ощущалась простуда.

Ах, как он любил тогда болеть! То есть иметь законную возможность никуда не выходить, нежиться в неубранной постели в течение всех дней и погружаться попеременно то в мир книг, то в не менее сладостный мир мечтаний и грёз.

Впрочем, и тут Иван Иванович был не оригинален в том смысле, что хотел как-то отличиться от других. Созерцательность, размягчение души, стремление сосредоточиться на своих внутренних моментах земного существования — разве всё это не широко распространённые черты чисто русского нашего характера?

Так что и в этом смысле младший Шувалов был, строго говоря, как все. Или, лучше сказать, как многие другие вокруг него. Но с тою лишь малою разницею, что он был более других скрытен и застенчив. И это, повторяем, являлось не выражением гордыни, а скорее проявлением благонравия и смирения, что считается главною чертою тех персон, кои со всею строгостью и критичностью относятся не к другим, а именно к своей собственной личности.

Этого-то и не могли понять те, кто впервые сталкивался с Иваном Ивановичем. Сделать сие прежде всего мешало достигнутое им высокое положение при дворе. Они-то знали, что во многих случаях путь наверх — это нескончаемое проявление интриг, подсиживаний, зависти, ревности к соперникам, науськивание одних на других, даже откровенная злоба, мщение и угрозы.

Однако никто, даже из самых откровенных завистников, не мог бы указать на жертву сего удачливого фаворита. Её не было и не могло существовать! Даже тот, кого, казалось, оттеснил с первых ролей новый любимец императрицы, её пред Господом Богом заявленный муж Алексей Григорьевич Разумовский, ни в коей мере не был настроен против Шувалова. Между ними — старшим и младшим — как однажды, при первом ещё знакомстве, возникло чувство приязни, так в сём состоянии они и пребывали всё время.

Более того, не кто иной, как Алексей Разумовский, бывший уже графом и даже получивший чин фельдмаршала, не раз выступал за то, чтобы Елизавета не забывала отличать вниманием своего пажа, потом камер-юнкера и, наконец, камергера.

Так было, когда на первых же порах Елизавета наградила тихого и славного своего пажа золотыми часами. Так было и тогда, когда Алексей Разумовский, ходивший уже в высшем воинском чине, подсказал императрице сделать Ивана Шувалова генерал-поручиком и генерал-адъютантом.

Знал бывший казак и пастух: не просто в чинах тут дело. По ним, этим чинам, кладётся и жалованье. А чтобы жить при дворе, будучи всегда на виду, надо иметь деньги, к тому же и немалые. А именьица, с которых жил Иван Иванович, были скудные, с трудом содержавшие его любимую матушку Татьяну Семёновну.

Тут бы всеми силами начать подкоп под соперника. Да не поднималась и не могла подняться у Алексея Григорьевича рука на того, кто, как и он сам, вошёл когда-то в случай не с корыстною целью, а, напротив, даря другому доброту и радость своей щедрой души.

Да, они оказались похожими, эти два разных на первый взгляд человека, два фаворита императрицы. И оба как бы предпочитали оставаться в тени, не заявляя претензий на свои, казалось, очевидные права. Ибо каждый, глубоко в душе, имел свой, удовлетворяющий собственные жизненные претензии и жизненное своё самолюбие, только ему свойственный мир.

На чужое — Боже упаси — ни тот, ни другой не покушались. И это говорило не только о незлобивости их характеров, но и об их цельности. И в определённой мере — о той нашей созерцательности и умиротворённости, которые многие чужеземцы да и мы сами промеж себя называем простым словом — ленью.

И в то лето, возвратившись вместе с императрицею из Москвы и остановившись в любимом ею Царском Селе, Иван Шувалов в конце концов ощутил себя в том состоянии спокойствия, умиротворения и даже своеобразной изнеженности духа, в коем так любил пребывать. Однако, проведя бесцельно неделю и другую, он вдруг лихорадочно потянулся к перу и бумаге, чтобы заняться делом, которое запало в его ум ещё там, в первопрестольной. И дело это было — забота о первом нашем университете, который он, Шувалов, дал себе слово открыть в Москве.

Как поступил бы какой-нибудь немец или человек, вообще привыкший к постоянной и систематической работе? Он долго, всесторонне размышлял бы о необходимом предмете, обложил себя со всех сторон учёными трудами, писал, перечёркивал и снова писал.

Не то свойственно нам, русским. Мы, уж коли вызрела в нас самих какая-либо мысль, — вынь да положь! — с маху, с ходу, не щадя ни себя, ни своих дневных и ночных часов, всё отдаём делу.

Так набросился на свои занятия и Шувалов. Он тоже обложился книгами, выписками, которые делал исподволь — не без того, не все мы, русские, щи лаптем хлебаем! И, изведя не менее пуда бумаги, произвёл наконец на свет Божий прожект будущего университета.

И тут же, торопя себя и курьера, приказал:

— К профессору Академии наук господину Ломоносову. В собственные руки!

Ломоносов тож являлся по характеру самым что ни на есть русским из русских. С начала весны как обосновался на своей фабрике в Усть-Рудице, так и пропал для всего Петербурга. Ни Шумахер, ни сам президент Академии не в силах были сыскать его и вернуть на академические заседания. А когда он вдруг заявился, дали ему такого нагоняя, что Михаил Васильевич, направляясь домой, заглянул в кабак и с тех пор запил дома на всю неделю.

Хорошо, что Елизавета Андреевна, жена, спрятала камзол и палку, с коей не расставался из-за больных ног и которою теперь грозился перебить в Академии всех паскуд немцев.

Посыльный вошёл в дом, неся перед собою плетёную корзину, издававшую сладкий лесной аромат.

— Михель! Никак клубника, да свежак и крупная какая — одна ягодка к другой, — принимая царскосельский дар, всполошилась Елизавета Андреевна. — Леночка, майн кинд, ты где?

Марья Васильна, пошли-ка, голубушка, к кому-нибудь за сливками. Это же вундершен, прелесть — клубника и коровьи сливки!

Ломоносов вышел из своего кабинета. Сумрачным взглядом обвёл жену и свою сестру, приехавшую в гости из Холмогор, и, зачерпнув пригоршню ягод, запихнул их в рот.

— От Ивана Ивановича? — зыркнул в сторону посыльного. — Удружил, право слово, удружил его превосходительство и мой сердечный друг! — И взгляд его потеплел.

— А это вам, господин профессор, велено в собственные руки, — протянул посыльный пакет, скреплённый личною печаткою Шувалова, кою Ломоносов сразу же опознал. — Сказывали, ответа в сей минут не ожидают. Так что я, с вашего позволения, сразу же назад. А вы кушайте, кушайте ягоду — прямо с грядки, ещё, должно быть, роса не высохла, свеженькие...

Присев у себя к столу, Михаил Васильевич нетерпеливо разорвал конверт и расправил перед собою листы, исписанные крупным канцелярским почерком переписчика. «Проект о учреждении Московского университета. Доношение Правительствующему Сенату», — прочёл по верху листа и отодвинул прочь, чуть не опрокинув початого штофа с анисовой.

— Не более и не менее как готовый уже доклад! Ну а мы-то здеся при чём, ваше превосходительство? Вы уж начали, вам и доводить сей почин до конца. Выходит, вам ни к чему советы тех, кто не токмо видали разные университеты, но и обучались в них и узаконенные порядки представляют в своём уме ясно и живо. Ну а мы — тогда тож сами по себе. — И, скосив взгляд на зелёный штоф, плеснул себе в пробирную склянку.

Однако, прежде чем поднести ко рту, вперился вновь в написанные строчки: «Направляю вам черновой набросок, дабы вы, уважаемый Михайло Васильевич, высказали своё просвещённое мнение, без коего в сём наиважнейшем предприятии никак не обойтись».

— Ну, чего закипятился, дурень? — пробурчал себе под нос и, резко отодвинув локтем склянку, взялся читать далее. — Чего заревновал, коли никто не отнимал у тебя невесту? Помнишь тот разговор на Москве, у Спасских школ? Вместе задумали, вдвоём и завершать. Постой, постой! А ведь зело разумно составлена сия бумага. Так и отпишу: «Полученным от вашего превосходительства черновым доношением, к великой моей радости, я уверился, что объявленное мне словесно предприятие подлинно в действо произвести намерились к приращению наук, следовательно, к истинной пользе и славе отечества». И далее: «При сём случае довольно я ведаю, сколь много природное ваше несравненное дарование служить может и многих книг чтение способствовать». А вот после сих слов следует и мне высказать своё мнение, дабы общими нашими усилиями составился чёткий план.

Ломоносов придвинул к себе чистые листы бумаги и стал быстро их исписывать своим чётким, округлым почерком.

«Допрежь всего — не торопиться, — пытался останавливать себя Ломоносов, — дабы потом нс переделывать уж раз определённое».

Но в голове так складно вдруг стало всё выстраиваться, что перо не поспевало за мыслию.

Получалось: вроде и не принуждал себя вплотную размышлять над будущим университетом, но мозг сам, будто помимо воли Ломоносова, исподволь откладывал и откладывал в какие-то потаённые ячейки памяти одну задумку за другою. Теперь же, когда возникла вдруг пора всё выложить на бумагу, оказалось, что и план готов — бери и претворяй его в дело.

«Ах, ежели бы собственною персоною объявился теперь Шувалов, дело куда как быстрее сладилось! Не поехать ли к нему в Царское? А что, я же не в гости к её величеству?»

Остановили жена и сестра:

— Ой, и накличешься ты, самоуправный, на новые беды! Над тобою хоть второго Шумахера ставь, хоть с полдюжины президентов — ты всё своё гнёшь.

— Цыц, дуры! Раскудахтались тут, — останавливал он их. — Я что же, о собственном благоденствии и богатстве пекусь, как иные и в Академии нашей, и даже при императорском дворе? На мне вон один камзол — и ладно. Да кружку пива к обеду. А он, обед, какой подадите — всё съем. Я об отечестве пекусь, о его благе. Тогда зимою в Москву полетел, дабы быстрее фабрику для нужд государства ставить. Теперь вот — университет. Чтобы Ломоносовых всё более и более становилось в России! А время на перепалки не токмо с Шумахером-канальей, но и с самим Господом Богом зазря сорить не желаю. Потому и хотел бы тотчас Шувалова за руку взять и, взяв, указать: «Тута, милейший Иван Иванович, вот так-то и так-то надо бы поступить».

Однако страстное желание всё довести до надлежащего вида двигало и Иваном Ивановичем. Императрица и та не узнавала его.

— Чего егозишь? Сказала же: согласная я. Хочешь университет на Москве — будет он у тебя. Просишь на него десять тыщ в год — подумаю и ещё, в случае надобности, набавлю. Сам знаешь, коли кто другой бы у меня на сие дело просил, фигу бы показала. А тебе, Ванюша, завсегда не будет отказа. Кстати, на ум мне пришло: пока через Сенат бумага пройдёт да я именной указ собственною рукою скреплю, дом под тот университет лучше загодя приготовить. Велю-ка я Ревизон-коллегию, Главный комиссариат и Провиантскую контору оттель выселить и отпустить подрядчику на исправление дома три тысячи рублёв.

Как тут было усидеть и не кинуться в Петербург?

Карета, запряжённая шестёркою английских лошадей, осадила у ломоносовского дома. Два гайдука в красных, шитых золотом ливреях соскочили с запяток и распахнули дверцу экипажа. Из него вышел улыбающийся во всё широкое лицо сам камергер двора её величества.

— Ой, как обрадуется вам Михайло Васильич! — выпорхнула из дверей Мария Васильевна. — Ну, словно чувствовал он — вы прибудете. Так что милости просим. Вы ведь всегда к нам запросто... Дай Господь вам, доброму боярину, доброго здоровья...

— Не утерпел. Не усидел, ожидая вашего, милейший Михайло Васильич, мнения по моему первому наброску мыслей, посвящённому предмету нашей общей заботы, — переступил Шувалов порог ломоносовской светёлки.

Стол был завален ворохом бумаг.

— И я, ваше превосходительство, кое-что тут набросал. И тож — в нетерпении вам прочесть. Итак, главное моё основание, которое хочу сообщить вашему превосходительству, состоит в том, чтобы план университета служил во все будущие годы.

— Вы правильно поняли мою мысль, — согласился Шувалов. — Но тут вот какая незадача может произойти попервости: не окажется в довольном количестве людей учёных, кои в состоянии занять профессорские места.

— И я о том пишу, — подхватил Ломоносов. — Сначала можно будет обойтись теми, сколько их найдётся. Но штаты сразу и в полную меру определить, дабы потом не выспрашивать у казны дополнительные деньги. Полезнее употребить оставшиеся свободными суммы, скажем, на собирание университетской библиотеки. Всё будет добро для нашего храма учёности. Затем же обязательно возрастёт число профессоров.

— Так сколько профессоров вы полагаете иметь в университете? — спросил Шувалов. — И каких?

— Сначала определим количество факультетов, — предложил Ломоносов.

Он доказал, по примеру иноземных университетов, в том числе немецких, которые хорошо знал сам, что следует иметь три факультета: юридических наук, медицины и философский, объединяющий такие науки, как собственно философию и историю.

— Так в лучших высших учебных заведениях Европы. Правда, у них с добавлением факультета теософского, — пояснил Ломоносов. — Но сие подразделение нам не требуется — богословию можно обучать в семинариях. Так что по числу кафедр следует иметь не менее двенадцати профессоров. Вот взгляните на мой список.

Шувалов внимательно прочитал набросок Ломоносова и предложил сократить число кафедр с двенадцати до десяти.

— Вы не будете возражать, ежели кафедру поэзии объединить с кафедрою красноречия, а кафедру древностей — с историческою? — предложил Иван Иванович. — Это поможет только углубить изучение каждого предмета.

— А вы, ваше превосходительство, правы, — согласился учёный. — Мне лестно предположить, что вы в своё время основательно проштудировали мою «Риторику». Именно в том своём труде я как раз и объединяю ораторское искусство с искусством стихотворным. Как же иначе, как не на примерах стихотворства, показать образцы риторики? Но вот подходим к другому важному вопросу: где готовить будущих студентов? Ведь университет без гимназий — что пашня без семян. Вы согласны со мною, ваше превосходительство?

— Вполне. И я намерен включить гимназию именно в состав оного университета.

Тень пробежала по лицу Михаила Васильевича, и он не удержался:

— Так почему всего одну? Я понимаю: для дворян. А как же другие сословия? В них не сыщутся разве яркие и самородные таланты? Среди крестьян, к примеру, откуда вышел и ваш покорный слуга.

— Помиримся на серединке? — улыбнулся собеседник. — Давайте так: впишем гимназию для дворянского сословия и для разночинцев. Но у меня к тому же зреет и другой прожект: университет будет в Москве, а гимназии под его началом открыть ещё, скажем, в Казани и в других наших больших городах. В других губернских городах создавать гимназии самостоятельные, подчинённые, скажем, Сенату. В уездных городах — начальные школы. Окажется сразу: и обширная пашня, и вдоволь семян!

— Превосходная мысль, любезный Иван Иванович. Но позвольте мне, коли время терпит, самым подробным образом составить проект регламента московских гимназий. Я уже успел кое-что набросать касательно сего предмета. Не сочтите за труд взглянуть хотя бы краешком глаза.

Шувалов пробежал взглядом листок и другой, протянутые ему Ломоносовым.

— Занятно! — заметил он. — Здесь у вас, кроме полного расписания преподавателей, инспекторов и набора дисциплин, предлагаемых к изучению, ещё и целый перечень так называемых хозяйственных предметов. Вот, например...

И будущий попечитель Московского университета зачитал вслух:

— «Кафтан с камзолом суконный и с лосиными штанами — восемь рублей, шуба баранья, покрытая крашеною льняною матернею, — два рубля, две шляпы по тридцати копеек, восемь пар башмаков по двадцать пять копеек, сапоги, две подушки, одеяло... Итого — пятнадцать рублёв в год каждому школьнику».

Ломоносов сидел насупротив, и лицо его светилось.

— Вспомнил, — сказал он, — как дома бегал в одном кафтане цельный год к дьячку, коий приохотил меня к наукам. Так вот за неимением чистых тетрадок исписал на уроках весь подклад кафтана. Так что ничто за мелочи счесть не должно, когда речь идёт об отроках, многие из которых надолго будут оторваны от семей. Тут ни тетрадок не забудь, ни чернил. И копеек на баню и на прачку не экономь!

Татьянин день

Тем не менее всё самое трудное оказалось впереди. И оно заключалось в том, как претворить в жизнь задуманное, как бы оно ни выходило всесторонне предусмотренным и хорошо изложенным на бумаге.

Девятнадцатого июля 1754 года, когда Пётр Иванович Шувалов предложил Сенату доношение действительного камергера и кавалера Ивана Ивановича Шувалова и притом учинённые им, господином камергером, «Проект и штат о учреждении в Москве университета и двух гимназий при нём», тут же особо охочие до всяческих пересудов некие знатные персоны, в том числе и члены Сената, высказались в таком вот духе:

— Ещё один жирный кусок отрезала сия всесильная семейка от державного пирога. Эти браты ничего не упустят, всё приберут к рукам.

— Не скажи, — возражали те, кто умел пренебречь завистью и проникнуть умом в суть затеянного. — На школярах и студентах чтобы наварить капитал — да ни в одном государстве сие никогда не считалось делом прибыльным, а, насупротив, только разорительным. Одно лишь возьми на ум: на голом месте созидается храм науки. И чтобы предприятие сие поставить на ноги, скорее пуп себе надорвёшь, да к тому же лишишься имени суриёзного человека. А уж о получении барышей — о том и речи не может быть!

На что был горяч Ломоносов, но и тот, когда уж обозначился контур всего предприятия и Сенат утвердил представленный ему проект, только тут впервые, наверное, поскрёб в затылке: да как же это всё осилить, можно сказать, в считанные месяцы, если не в недели?

Изведал уже на собственном горбу, как далась ему фабрика, коя как раз в эти самые летние дни 1754 года наконец была запущена на полную мощность. То, что года два, если не более, добивался одного лишь разрешения на открытие производства, да потом, получив бумагу, но без средств, полетел в Москву выспрашивать эти средства, это оказалось только цветочками. Да и правду сказать, не видать ему, профессору, а не знатному вельможе, сих привилегий, коли бы не предстательство Ивана Ивановича.

Но вот получены деньги, отведена земля в Капорском уезде, близ Ораниенбаума. Тут же, бросив другие дела, Ломоносов вместе со своим управителем Иваном Цылгом, братом собственной жены, выехал на место, чтобы изучить, где удобнее всего ставить своё заведение. Остановились на деревне Усть-Рудица. Здесь как раз сливались две речушки — Рудица и Чёрная, на которых удобнее всего было построить водяные механизмы. Но сразу образовалось непредвиденное: а крестьян куда? Переселить в другие деревни. Однако дело это потребовало и лишних трат, и лишнего времени. Для сорока душ надо было поставить на новых местах и дома, и прочие хозяйственные постройки.

Главное же строительство, потребовавшее вдруг привлечения не просто рабочей силы, но и опытных петербургских мастеров, развернулось именно на слиянии двух рек. Здесь первым делом вырос «двор для приезду» — двухэтажный дом с мезонином, ставленный на фундаменте из красного кирпича. Сюда переселился и сам хозяин фабрики Ломоносов. Но к дому надо было пристроить сразу поварское помещение, людскую и чёрную избы, погреб, баню, конюшню, хлев и «прочие надобности».

По одну сторону от дома следом поднялась лаборатория. Супротив неё — мельница в три колеса: «первое для двух рам пильных, чтобы пилить доски к фабричному строению и впредь для пристроек, починок и ящиков под материалы; второе колесо — для машин, которыми молоть, толочь и мешать материалы, в стекле потребные, и шлифовать мозаику, для которых кругов в мельнице два покоя особливые; третьим колесом ходят жернова для молотья хлеба, на которых содержат фабричных людей».

По другую сторону от дома надо было предусмотреть мастерскую для починок всех механизмов и сооружений. И в довершение всего, дабы поселение выглядело подобающим образом, решено было разбить сад, который, кстати сказать, высаживался вместе со стройкою.

И всё ж эти труды, как бы они ни казались поначалу неподъёмными, на самом деле нельзя было сравнить с теми тяготами, когда дело коснулось тех, кому следовало работать на самой фабрике.

Елизавета Петровна, следуя настоятельным просьбам Ивана Ивановича Шувалова, отписала Ломоносову вместе с деревушками двести одиннадцать душ крестьян. Из них по крайней мере человек сорок следовало занять непосредственно на производстве, но для этого — загодя обучить их мастерству.

Из рапорта Ломоносова в Мануфактур-коллегию, помеченным двадцатым апреля 1754 года, видно, как он заботливо готовил тех, с кем ему предстояло вести производство: «Из данных мне крестьян молодые люди обучались на здешних стеклянных заводах: двое — стеклянной работе, а особливо вытягивать стеклянные стволики к поспешному деланию бисера, пронизок и стекляруса, третий — горшечному делу, чему они и обучались; для изучения жжению осиновой золы, которая в состав стекла потребна, посылай был особливый в Новгородский уезд, что, переняв уже на заводах, в действие производит и золу приготовляет; живописному мастерству для делания мозаики, также слесарному и столярному мастерству, без чего при заводах обойтись нельзя, как здесь, гак и на заводах у мастеров обучаются. Бисер и пронизы делать трое нарочито обучились, чего прилагаю при сем некоторый опыт бисеру и пронизок, деланных ими из здешних материалов в малых печках, когда в большой печи и горшках составленная и доспелая материя прежде в стволики, а потом в бисер и пронизки переделываться будет, что Божиею помощью в приближающемся майе месяце в действие произведено быть имеет».

Самых способных молодых крестьян Ломоносов отбирал для обучения более сложному делу. Так было, к примеру, с Игнатом Петровым. О нём Михаил Васильевич подал специальное доношение в Академическую канцелярию такого вот содержания: «Желаю я человека моего Игната Петрова обучить при Академии барометренному и термометренному художеству, которое потребно для дела разных касающихся до того художества на моей бисерной фабрике вещей. Того ради Канцелярия Академии наук да благоволит указать объявленного человека моего Игната Петрова подмастерью Ивану Беляеву тому художеству обучать на моём коште».

Игнат оправдал надежды Ломоносова. И тогда Михаил Васильевич вновь направил его, опять же за свой счёт, в Рисовальную палату к живописному мастеру Академии Иоганну Гриммелю для обучения «рисовальному художеству».

Позже, когда во всю ширь развернётся работа над знаменитой «Полтавской баталией», Петров станет одним из лучших специалистов ломоносовской мастерской, который, по свидетельству Михаила Васильевича, «мозаичный набор лучше исправлял», чем все другие мастеровые.

О том, скольким людям Ломоносов дал специальности, свидетельствует, кстати, ведомость, которую он обязан был подавать в Мануфактур-коллегию: «Мастеровым людям прилагается следующий реестр: 1) Яким Михайлов, подмастерье выдувального стеклянного дела, 2) старшие ученики: Ефим Мельников да Матвей Васильев, 3) у разных стеклянных работ:

Игнат Петров, Григорий Ефимов, Михайло Филиппов, Андрей Никитин, Кирило Матвеев, Тимофей Григорьев, Юрье Томасов, Пётр Андреев, Андрей Яковлев, Михайло Семёнов, 4) да у кузнечного, слесарного, плотничного и столярного дела: Михайло Филиппов другой, Дмитрий Иванов, Андрей Матфеев — всего 16 человек, да для разных фабричных нужд, как-то: для рубления дров и других грубых работ имеются при фабрике от 15 до 20 человек по переменам».

Крепостные люди, указанные в третьем и четвёртом пунктах реестра, разумеется, не были специально обученными людьми. Однако и о них Ломоносов обязан был проявлять необходимую заботу. Не находясь на регулярном жалованье, и им «денежное награждение бывает для одобрения кто лучше в научении успех имеет, по рассмотрению», указывал в ведомости Ломоносов. Этих людей, ко всему прочему, он одевал, обувал и кормил, как подобает рачительному хозяину.

Однако забота о высоком качестве продукции обязывала иметь на фабрике и высококвалифицированных мастеровых, коих нельзя было получить из крестьян на первых порах. Потому Ломоносов упросил Академическую канцелярию перевести на его фабрику сроком на три года учеников Академической рисовальной школы Матвея Васильева и Ефима Мельникова для руководства младшими мозаичистами из крепостных. Михаил Васильевич вдвое увеличил им годовой оклад жалованья по сравнению с академическим: вместо восемнадцати рублей из канцелярской казны они стали получать по тридцати шести рублей из ломоносовских средств, кроме того, ещё и бесплатный хлеб. В дальнейшем эти живописцы так и остались в его мастерской, год от года совершенствуя своё искусство. Росли и их оклады. За работу над «Полтавской баталией», например, они получили в расчёте на год более чем по ста рублей каждый.

И всё-таки Ломоносову не удалось стать преуспевающим фабрикантом. Становилось всё труднее погашать задолженности по ссуде и выпрашивать отсрочки у казны. Отчаявшись, он подал прошение на высочайшее имя о разрешении открыть в Петербурге специальную лавку для продажи изделий своей фабрики. «Заводы мои, — писал он в прошении, — состоят от Санкт-Петербурга в отдалении, и товары суть разных родов, которых всех оптом купцы не покупают, отчего в продаже чинится крайняя остановка».

Весьма вероятно, если бы Ломоносов, оставив все иные свои научные занятия, целиком отдался фабричному делу, он, с присущей ему упрямкою и доскональным знанием производственных процессов, мог бы стать одним из видных предпринимателей. И не разориться, как фактически получилось, а баснословно разбогатеть.

Вот как произошло с одною лишь фабрикою. Что ж говорить о том, какого размаха, каких сил и какой дальновидности в принятии решений требовало такое невиданное начинание, как целый учебный комплекс в самом центре российской державы — Московский университет и при нём две гимназии! И — повторим ещё — на голом месте. Не в притворе, к слову сказать, к уже существующей в Петербурге Академии наук, а в другой российской столице, в которой и намёка не было на рассадник наук, если не считать Спасские школы.

Как же было возможно создать сию совершенно новую махину, по сути дела, из ничего? Иными словами — сразу и пашню и семена? Так могло произойти только в сказке. Но сие предприятие объявлено было делом наипервейшей государственной важности. И главное — как продолжение великих преобразований Петра.

В указе, подписанном его дочерью, императрицею Елизаветой Петровной, так и говорилось: «Когда бессмертный славы в Бозе почивающий любезнейший наш родитель и государь Пётр Первый, император великий и обновитель отечества своего, погруженного в глубине невежеств и ослабевшую в силах Россию к познанию истинного благополучия роду человеческому приводил, какие и коликие во всё время дражайшей своей жизни монаршеские в том труды полагал, не токмо Россия чувствует, но и большая часть света тому свидетель; и хотя во время жизни столь высокославного монарха Бесполезнейшие его предприятия к совершенству и не достигли, но мы со вступления нашего на всероссийский престол всечасное имеем попечение и труд как о исполнении всех славных предприятий, так и о произведении всего, что только к пользе и благополучию всего отечества служить может... Но как всякое добро происходит от просвещённого разума, а, напротив того, зло искореняется, то, следовательно, нужда необходимая в том стараться, чтоб способом пристойных наук возрастало в пространной нашей империи всякое полезное знание, чему подражая для общей отечеству славы и признавая за весьма полезное к общенародному благополучию, Сенат всеподданнейше нам доносил, что действительный наш камергер и кавалер Шувалов поданным в Сенат доношением с приложением проекта и штата о учреждении в Москве одного университета и двух гимназий следующее представлял: как наука везде нужна и полезна и как способом той просвещённые народы превознесены и прославлены над живущими во тьме неведения людьми, в чём свидетельство видим нашего века, от Бога дарованного к благополучию нашей империи родителя нашего императора Петра Великого доказывает, который Божественным своим предприятиям исполнение имел через науки, бессмертная его слава оставила в вечные времена разум превосходящие дела, в столь короткое время перемена нравов и обычаев и невежеств, долгим временем утверждённых, строение градов и крепостей, учреждение армии, заведение флота, исправление необитаемых земель, установление водяных путей, всё к пользе общего житья человеческого... Учреждённая родителем нашим Академия хотя и славою иностранною и с пользою здешнею плоды свои и производит, но одним оным учёным корпусом довольствоваться не можем в рассуждении, что за дальностью дворяне и разночинцы к приезду в Санкт-Петербург многие имеют препятствия, хотя ж первые к надлежащему воспитанию и научению к службе нашей кроме Академии в Сухопутном и Морском Кадетском корпусах и в инженерство и артиллерию открытый путь имеют, но для учения вышним наукам желающим дворянам или тем, которые в вышеописанные места для каких-либо причин не записаны и для генерального обучения разночинцам упомянутый наш действительный камергер и кавалер Шувалов о учреждении в Москве университета изъяснял для таковых обстоятельств, что установление оного университета в Москве тем способнее будет: 1) великое число в ней живущих дворян и разночинцев; 2) положение оной среди Российского государства, куда из округ лежащих мест способнее приехать можно; 3) содержание всякого не стоит многого иждивения; 4) почти всякий у себя имеет родственников и знакомых, где себя пищею и квартирою содержать может; 5) великое число в Москве у помещиков на дорогом содержании учителей, из которых большая часть не только учить науки не могут, но и сами к тому никакого начала не имеют, и только через то младые лета учеников и лучшее время к учению пропадает, а за ученье оным бесполезно высокая плата даётся; всё же почти помещики имеют старание о воспитании детей своих, не щадя иные по бедности великой части своего имения и ласкаясь надеждою произвести из детей своих достойных людей в службу нашу, а иные, не имея знания в науках или по необходимости, не сыскав лучших учителей, принимают таких, которые лакеями, парикмахерами и другими подобными ремёслами всю жизнь свою препровождали... Такие в учениях недостатки речённым установлением исправлены будут и желаемая польза надёжно чрез скорое время плоды свои произведёт, паче же когда довольно будет национальных достойных людей в науках, которых требует пространная наша империя к разным изобретениям сокровенных в ней вещей, и ко исполнению начатых предприятиев, и ко учреждению впредь по знатным российским городам российскими профессорами училищ, от которых и в отдалённом простом народе суеверия, расколы и тому подобные от невежества ереси истребятся».

Казалось, скромное, всего в один этаж зданьице в самом начале Красной площади, у Воскресенских, а как они звались ещё и по-другому — Куретных ворот, а от него, сего наспех приготовленного под учение дома, — такая всеохватывающая, обширная программа переустройства на новый лад целой страны!

На новый, просвещённый лад переустройства всей жизни в необъятной империи.

С чего же следовало начать, как к сему приступиться?

Хотелось, очень желалось открыть университет сразу же после принятия Сенатом о том решения. И уже была выбита памятная медаль к предполагаемому торжеству с изображением императрицы Елизаветы Петровны и датою «1754». Но уже двадцать четвёртого ноября генерал-прокурор Сената князь Никита Юрьевич Трубецкой, коий по высочайшему повелению обязан был лично следить за подготовкою дома у Воскресенских ворот, в своём очередном ордере сообщил: «Наикрепчайше подтверждаю, чтоб в покастанном бывшем аптекарском доме строение происходило с поспешностью и неотменно в такое состояние привести, чтоб генваря с 1 числа 1755 году в тот дом все училища и со учениками немедленно ввести и в нём то, всей истории полезное дело... неотменно начать можно было».

А загвоздка была в том, что примыкавшее к аптекарскому дому здание «австерии», или попросту харчевни, оказалось в таком состоянии, что отремонтировать его было совершенно невозможно. Обнаружили сие лишь после того, как «австерия» была очищена от накопившегося в ней огромного количества мусора и нечистот. Оказалось, что стены сгнили, своды подвалов покрыты расщелинами. Тогда было решено его разобрать и «построить до Никольского мосту зал с внешними и внутренними украшениями». Что ж, ломать — не строить! Всё так и вышло по русскому присловью: харчевню снесли, а зала так и не начали.

Однако, с грехом пополам, к началу декабря основные работы в верхнем этаже аптекарского дома были закончены, и началась просушка помещения и устранение недоделок, коих оказалась уйма. И тут обнаружилось, что дом всё же будет тесен и для университета, и для двух гимназий. Тут же возникла мысль обменять сей дом на принадлежащий Медицинской коллегии особняк, что на Моховой. Но сие отложили, как и мысль о покупке у князя Репнина второго для университета дома тут же, на углу Моховой и Никитской улиц. Надо было открывать университет во что бы то ни стало!

Меж тем заботы росли как снежный ком. Обучение невозможно без библиотеки. Утверждая смету Московского университета, Сенат ассигновал пять тысяч рублей «для покупки книг и прочего».

Тут надо отдать должное первому директору университета, коллежскому советнику Алексею Михайловичу Аргамакову, человеку по своему времени весьма образованному и с передовыми взглядами. Приняв к управлению существовавшее только на бумаге заведение, он сразу привлёк к составлению библиотеки учёных Академии наук. Каждый из академиков по его просьбе составил список необходимейшей литературы по своему разделу. Посему через каких-нибудь полгода библиотека была укомплектована «знатным числом книг на всех почти европейских языках» и по всем отраслям знаний. И если, по выражению Ломоносова, книжное собрание Академии наук служило «более для декорации», университетская библиотека в Москве с первых своих дней стала публичною.

Одновременно с библиотекою шло создание физического кабинета, намечалось открытие кабинета минералогического, химической лаборатории и типографии.

Любопытно, что Аргамаков воспринял своё служебное место как родной дом. Заняв должность директора, он привёл с собою семь своих крепостных, кои были им приписаны в «университетскую службу и дано на них от оного Аргамакова отпускное письмо, в котором сказано, что... ему, Аргамакову, до оных его людей дела нет и детям и наследникам его не вступаться». Часть отпущенных Аргамаковым крепостных продолжали и после его кончины служить при университете, часть, как Алексей и Тимофей Грязевы, получили от университета паспорта и жили в других городах. Сын одного из бывших крепостных Николай Грязев успешно учился в гимназии Московского университета. Кроме того, в числе студентов был Гаврила Журавлев, «бывшего директора Аргамакова крепостной человек, определён по данному ему вечно на волю отпускному письму».

А что же Иван Иванович Шувалов, в чём проявилась его роль главного куратора, а по существу, и создателя Московского университета? Нам уже известно, как Ломоносов, создавая свою фабрику, с головою окунулся в её заботы и даже чуть ли не оставил Санкт-Петербург, чтобы поселиться в Усть-Рудице.

Объективности ради признаем, что надолго оставить Академию он не мог. Вспомним, какой разнос учинил ему Шумахер, а затем и сам президент Разумовский, когда обнаружилось, что он нарушил приказание и, по сути, на свой страх и риск уехал по делам фабрики в Москву. Поездки в Усть-Рудицу, по существу, не требовали специальных отпусков, — Ораниенбаум находится, как известно, невдалеке от Петербурга. И к тому же стекольное и мозаичное дело входило в план работ Ломоносова как члена Академии.

Университет создавался в Москве. Но предприятие это сразу, как о том свидетельствует указ императрицы, было означено делом вседержавным, общероссийским. Потому только смотрение за приведением в порядок учебного корпуса было поручено не какому-то обычному, как бы мы сказали теперь, прорабу или даже московскому губернатору, а самому генерал-прокурору Сената! И широчайшими правами сразу же был наделён директор Аргамаков, коий по любой нужде — покупка ли книг для библиотеки или физических приборов — тут же самолично сносился с Сенатом. Имелась при этом необходимость, чтобы ещё и императорская власть неотрывно присутствовала на стройке возле Куретных ворот, они же ещё, как помним, и Воскресенские?

Высшая власть, в руках которой собирались все нити того огромного дела, находилась там, где ей и следовало располагаться, — в столице. И её выразителем в создании Московского университета, как следом за тем и во многих иных делах, являлся Иван Иванович Шувалов. И находился он именно в самом главном тогда месте — у вершины власти, которая одна только своим авторитетом и могуществом была в состоянии успешно довести до конца начатое дело.

Михаил Васильевич Ломоносов определил университет как пашню, а тех, кто будет на пашне сей произрастать и давать урожаи, — как семена. Пашня, как видим, худо-бедно, но взрыхлялась. Но семена! Откуда их было взять, если только через три или четыре года гимназии могли обеспечить университет студентами?

Единственным источником, откуда университет мог почерпнуть первых студентов, являлась Славяно-греко-латинская академия в Москве и семинарии в нескольких городах России. Слов нет, вся система преподавания в этих учебных заведениях была проникнута средневековой схоластикою. Однако учащиеся неплохо знали славянский и латинский языки, греческую и римскую литературу. Именно сии основы наук из Славяно-греко-латинской академии взял с собою в дорогу к большой науке Ломоносов.

Необходимо было высочайшее обращение светской власти к иерархам власти духовной, чтобы она, исходя из нужд и блага всея России, поделилась взращёнными ею семенами знаний. И Шувалов направляет доношение в Синод, в коем говорится: «Учреждающему императорскому Московскому университету потребно некоторое число учеников, которые в латинском языке и в знаниях классических авторов имели искусство: чтоб тем скорее приступить к наукам можно было. А как известно, что в Новгороде, в Троицкой лавре, в Александро-Невском и Иконоспасском монастырях старанием духовных властей при семинариях находится их довольное число: того ради не угодно ли будет... для общей пользы повелеть из всех вышепоказанных мест достойных учеников для скорейших и полезнейших успехов императорского Московского университета уволить, сколько рассудить изволит».

Следовало составить подробную ведомость всех подвластных Синоду учеников, коих набралось около восьмисот. Требовалось отобрать для начала не более трёх или четырёх десятков наилучших, и Синод вынес своё решение: «Для надлежащего в оный университет определения отослать из Московской Академии из обучающихся ныне в риторике и философии студентов жития и состояния доброго и к наукам понятных и способных — шесть, да из семинарий, из таковых же в риторике и философии обучающихся и такого же жития и состояния доброго и понятных и способных... из Новгородской — трёх, из Псковской и из Крутицкой — по два, из Белгородской — двух, из Нижегородской — двух, из Смоленской — двух, из Вологодской — трёх, из Тверской — двух, из Святотроицкой Сергиевой лавры — шесть. Всего тридцать человек... без всякой отмены и без замедления и притом дать им надлежащее число подвод и на дорожной, смотря по расстоянию от того места до Москвы, проезд без излишества и без оскудения... на щет вышеупомянутого Университета».

Указ Синода был немедленно разослан на места, и Славяно-греко-латинская академия направила в Московский университет шесть своих учеников: сыновей московских священников Семёна Герасимова (будущего профессора С. Г.Зыбелина), Петра Семёнова и Василия Троепольского, сыновей умерших дьяконов Данилу Яковлева и Петра Дмитриева (будущего профессора П. Д. Вениаминова) и сына пономаря Ивана Алексеева.

Со всех сторон в Петербург, к Шувалову, стекались рапорты. Крутицкая семинария сообщила о направлении в университет своих воспитанников Иллариона Мусатова и Ивана Ильина, новгородская консистория — о выделении в студенты Вукола Петрова, Ильи Федулова и Ивана Артемьева, нижегородский архиерей доносил, что поехали в Москву сын дьячка Сергей Фёдоров и сын попа Фёдор Иванов...

Итак — со всех концов России сошлось в первопрестольной без малого три десятка вчерашних семинаристов, а ныне первых студентов. Но следовало ещё найти тех, кто станет учить. Первые профессора сыскались тут же, под боком, в столичной Академии — Николай Никитич Поповский и Антон Алексеевич Барсов. Особенно Шувалов обрадовался Поповскому. Он был очень молод — ещё не исполнилось тридцати, но уже подавал большие надежды в поэзии как ученик Ломоносова. Он сам писал стихи, и очень недурные, как уже не раз убеждался Иван Иванович. И было приятно, что этот одарённый человек станет первым, по сути дела, русским профессором первого русского университета. Его утвердили на должность руководителя кафедры элоквенции, как именовался предмет русской словесности, но Николай Никитич открыл своё поприще в Москве чтением блестящей философской лекции.

Где брать остальных? Сомнений быть не могло — кафедры следовало занять отечественными преподавателями. Но таковых, знающих кроме родного языка ещё и научный предмет, пока что не оказалось. Учить же следовало настоящим наукам, дабы семена показывали на пашне отменные всходы.

Пришлось обратиться к светилам иноземным, коих пристрастно отбирал самолично Иван Шувалов и коим самолично же послал приглашения. Так, из Тюбингенского университета был приглашён Иоганн Матиас Шаден, венгр по происхождению, магистр философии, из Штутгарта — профессор Иоганн Генрих Фроманн. Ему было поручено чтение лекций по логике. Рассматривались и московские учителя, в основном на преподавание языков — современных и древних, благо и Славяно-греко-латинская академия уже имела их сложившийся подбор. Каждого кандидата Шувалов апробировал лично, так сказать, с подачи, или лучше — по рекомендации директора университета Аргамакова.

Наконец настал черёд подписать указ.

— Пометим указ сей первым днём нового, одна тысяча семьсот пятьдесят пятого года — сиречь первым генваря месяца? — Елизавета взяла в пальцы перо и обмакнула его в склянку с чернилами. — Тебе, Ванюша, как куратору сего храма учения пристало в этом деле руководить мною, даром что я — государыня.

И, не пряча воодушевления, отразившегося в живых серо-зелёных глазах, посмотрела на Ивана Шувалова, склонившегося над листами уже давно заготовленного указа.

— Элиз, — вспыхнуло разом его лицо так идущим к нему румянцем, — коли ты доверяешь мне право назначить сей знаменательный день, пометь свой указ двенадцатым днём января месяца.

— Что так, Ванюша? Какое-нибудь действо, тебе особенно дорогое, значится под сей датой?

— Ты правильно угадала. То день Святой Великомученицы Татьяны. Моей матушки, как тебе ведомо, Татьяны Семёновны именинный день. Так пусть дорогой моему сердцу указ твоего императорского величества станет подарком той, что, оставшись рано без опоры мужа, помогла мне получить знания, так сгодившиеся в моей жизни. Знания, как следует из твоего, Элиз, указа, — это свет. Так пусть он озарит своим сиянием и ту, коей я за всё её доброе тож хочу ответить добром.

— И верно, Ванюша! Обрадовал ты меня. В сём указе первые слова — о деяниях родителя моего, кои я силюсь умножить, — сказала Елизавета. — Одно усилие к другому — вот могущество державы. А коли ты вспомнил о родительнице своей, свершая своё великое деяние, — то и твоё дело не на пустом месте. Пущай в назидание всем, кто будет обучаться в Московском университете, станет святою заповедью: придя на службу государственную, трудом и знаниями своими неустанно множить то, чему отдавали свои силы и ум их достославные предки.

Указ об учреждении Московского университета императрица Елизавета Петровна подписала двенадцатого января 1755 года. С тех пор Татьянин день отмечается как праздник всех российских студентов.

Русский Расин и Расин поневоле

В последнюю неделю перед постом в Петербурге только и говорили о предстоящем празднике в новом доме Ивана Ивановича Шувалова. Вырос тот роскошный особняк — оглянуться не успели — в самом центре столицы, на углу Малой Садовой улицы и Невской першпективы. По ту сторону Невского проспекта построился Михаил Воронцов, вице-канцлер, заняв сразу несколько кварталов, а здесь — действительный камергер Шувалов.

По замыслу Петра Первого, центром новой столицы определён был Васильевский остров. Потому там выстроили предлинную анфиладу Двенадцати коллегий, выбрали место для Академии наук, в первые же годы стали строиться вдоль Невы самые видные Петровы соратники, начиная со светлейшего князя Меншикова, богатейшие вельможи и иностранцы. Но как-то само по себе, уже после основателя второй российской столицы, знать стала перебираться по ту сторону Невы, селясь вокруг Адмиралтейства и вдоль Невской першпективы, которая всё более становилась обжитым и нарядным центральным проспектом. И былой центр — Васильевский остров — вскоре превратился чуть ли не в захолустье: зимой и по ранней весне, когда снимали понтонный мост, попасть отсюда в адмиралтейскую часть или, напротив, из адмиралтейской части сюда, на остров, было делом нелёгким. Долго ждали ледостава, когда можно было и лошадьми, а то и пешком перейти водную преграду. Однако, несмотря на бурную застройку новой центральной части, Петербург и при Елизавете оставался в основном бревенчатым на две, наверное, трети, небольшим чухонско-немецким городом. Да ему и было-то от рождения всего каких-нибудь пять десятков лет, не в пример многовековой Москве или иным европейским столицам. Потому каждое новое петербургское строительство привлекало внимание, о нём говорили кто с завистью и порицанием, а кто и с подлинным восхищением.

О новом шуваловском доме, с лёгкой руки великой княгини Екатерины Алексеевны, особы нередко язвительной, которая ещё до полного окончания отделки как-то была приглашена хозяином осмотреть новостройку, о соружении говорилось при дворе как о предмете, лишённом всяческого вкуса.

— Снаружи особняк напоминает причудливые алансонские кружева, весь в резьбе и завитушках, — презрительно поджимала великая княгиня свои и без того узкие губы. — А что внутри, то и вовсе ни на что не похоже! Кабинет, к примеру, в доме отделан чинарой и покрыт до самого потолка лаком. Но, однако, владельцу не понравился цвет, и он велел покрыть дерево безвкусной резьбой, тою, что и снаружи.

Иные, напротив, отмечали на фасадах отсутствие пышного барокко и считали, что особняк выгодно тяготеет к строгим и чётким формам классицизма, что было новым веянием в архитектуре молодой столицы. Другим нравились в нём высокие венецианские окна аванзалы, коими дом смотрел на Гостиный двор, а внутри — богатая картинная галерея, явившаяся свидетельством подлинного вкуса владельца. Естественно, что многим хотелось побывать на торжестве, коим отмечалось новоселье.

Генеральс-адъютант Разумовского полковник Сумароков, получив приглашение Шувалова на имя графа и на своё собственное, предстал перед шефом:

— Надеюсь, что буду сопровождать ваше сиятельство на сие празднество.

— Уволь, голуба. Це не для мени, — добродушно пробурчал граф. — Ну як я пиду к сему вельможе, когда у него буде его братан Петро? А я вчерась, сам знаешь, у себя в Гостилицах перебрал и чуть ли не проехался дубиною по спине Петра Ивановича.

Вот же водилась такая скверная манера у Алексея Григорьевича: когда был во хмелю, брался за палку. И тогда кто бы ты ни был, а не подходи к нему и не перечь. Вчера собрал он у себя на охоту, считай, пол-Петербурга и, захмелев и заспорив о чём-то, съездил палкою по спине старого фельдмаршала Петра Семёновича Салтыкова. Шувалов Пётр бросился мирить и чуть не попал под новый удар разошедшегося Алексея Григорьевича. К утру хмель прошёл, и добрая душа графа разболелась с досады: «Ну як же я так, опять натворил Бог знает чего...»

Меж тем Сумароков знал, что отказ быть у младшего Шувалова вызван не столько ссорою с его братом, сколько тем, что на празднестве обещала быть императрица. Как будет выглядеть он, как бы уже отставленный фаворит, по сравнению со своим молодым и удачливым соперником? Ревности он не испытывал, можно сказать, никакой. Но зачем давать повод охочим перемывать чужие кости?

— Езжай, Александр Петрович, без меня. Так тебе самому сподручнее буде, — сказал Разумовский. — Сам же мне говорил: тебе треба со своими комедиантами определиться — будет ли зимою русский театр. Вот и побалакай там по душам с Иваном Ивановичем. Окромя его, никто тебе в твоём интересе не помощник. Сам ведаешь: и театр, и университет, и всякие там балы и маскарады — его, Ивана Ивановича, епархия. Слава Богу, что до моих бандуристов ещё касательства не имеет, а то и мне — изволь к нему на поклон.

— Так ведь, милейший Алексей Григорьевич, ваше сиятельство, Шувалов уже и до ваших малороссийских певчих руку свою дотянул: всех их, говорят, распорядился перевести в комедианты!

Разумовский подошёл к столу и налил в чашку рассолу.

Выпил и поскрёб пальцами под распахнутою рубахой.

— Ты вот что... Трохи осади. Тут не ковы Ивана Ивановича супротив меня. Те певчие с голосу сдали. Сломался у них голос. Вот как и у меня самого. С чего сие случается, неведомо. У меня, может статься, от лишних возлияний, у них, можа, с возраста. Так вот Шувалов правильно и решил: перестали петь, нехай теперя со сцены обычными голосами говорят. Не возвертаться же им на свои хутора — какое там для них житье после Петербурга? А ты, Александр Петрович, коли императрица повелела тебе ведать кадетскими комедиантами, присмотрись к этим хлопцам. Чует серденько, получатся кое из кого потребные тебе лицедеи.

— Мне бы теперь, ваше сиятельство, все театральные дела — да в свои руки, — отважился Сумароков на откровенность. — Не токмо затем, что более к лейб-кампанству у меня душа не лежит, — верой и правдой буду и далее при вашем сиятельстве службу нести. Да только вот тута, в душе, свербит: я первый сочинитель пиес для театра, а, глядишь, скоро меня обойдут.

— Это кто же твои супротивники? Ломоносов и Тредиаковский? — засмеялся Алексей Григорьевич. — Последний — косноязычен и стар. А у Михайлы Васильича своих дел по науке — сверх головы. Выбрось сию блажь из башки — не соперники они тебе. Иди каждый своею стезёю. Как я вот сам. А что касаемо до театра, не стану тебя держать боле в адъютантах, когда облечёт тебя государыня директорскими правами. Выхлопочу тебе чин бригадира — и валяй к своим музам. Но с предстателем сих муз не задирайся. Коль удумал менять хозяина, будь с ним ласка. И Ломоносова не дразни. Он не чета Василью Кирилычу, коего в своё время Волынский избил. Михайло Васильич, слыхал, трёх убивцев в лесу однажды так отходил, что на всю жизнь калеками сделал.

Сумароков знал и одну и другую истории. С Тредиаковским конфуз случился в самом конце царствования Анны Иоанновны. Кабинет-министр Волынский тогда решил императрице угодить — к балу в Ледяном дворце, её очередной причуде, он приказал Тредиаковскому написать стихи. Но когда тот стал отнекиваться, так отмутузил его кулаками, что бедный пиит чуть ли не отдал Господу душу.

Про Михаила же Васильевича история была с другим концом, в его, так сказать, пользу. Гулял он однажды поздним вечером в лесу, за своим домом на Васильевском острове. Вдруг навстречу ему трое верзил-матросов. «Скидавай, — потребовали, — одежонку». Он сгрёб одного, другого. Стукнул их лбами, повалил и, сев на них верхом, подмял третьего. «А теперя вы скидавайте с себя всё, что имеется на вас». Так и заявился домой с их одежонкой.

Однако у Сумарокова была своя схватка с тем же Василием Кирилловичем и торжество своей собственной победы. И схватка не на кулаках, а в споре за первенство в российской словесности.

Уже первая сумароковская трагедия «Хорев», что была поставлена на сцене и которую учила публика наизусть, вдруг вызвала неодобрение у Тредиаковского, профессора элоквенции Академии наук, где она тогда печаталась. Его не устроило то, что трагедия оканчивалась гибелью добродетельных героев. Это, по мнению критика, было противно нравственности. Вторая трагедия — «Гамлет» — тож пришлась не по вкусу. Хотя Сумароков учёл замечания Тредиаковского и не повторил погрешности первой своей пиесы, Тредиаковский на сей раз указал на неровности стиля: «Инде весьма по-словенски сверх театра, а инде очень по-площадному ниже трагедии». Этого оказалось достаточно, чтобы Сумароков затаил обиду и вывел Тредиаковского в качестве педанта Тресотиниуса в своей новой язвительной комедии.

Пьеса прямо начиналась с того, что невеста, за которую сватается Тресотиниус, говорит отцу: «Нет, батюшка, воля ваша, лучше мне век быть в девках, нежели за Тресотиниусом. С чего вы взяли, что он учен? Никто этого об нём не говорит, кроме его самого, и хотя он и клянётся, что он человек учёный, однако в этом никто ему не верит».

Одного укола оказалось мало. Следом появилась ещё одна комедия, на сей раз под совершенно откровенным названием «Чудовищи». И с содержанием, не составляющим никакого сомнения, супротив кого она направлена. В главном герое Критициондиусе легко было узнать Тредиаковского, поскольку тот в сей сумароковской пьесе открыто говорит о «Хореве»: «Немного получше можно бы было написать. Кию подали стул, Бог знает на что, будто как бы он в таком был состоянии, что уже и стоять не мог. Отчего? я не знаю... На песнь «Прости, мой свет» я сочинил критику в двенадцати томах... На трагедию «Хорева» сложил я шесть дюжин эпиграмм, а некоторые из них и на греческий язык перевёл; против тех господ, которые русские представляли трагедии, написал я на сирском языке девяносто девять сатир. Когда его спрашивают, что ему в том прибыли, он отвечает: «Я хочу вывесть из заблуждения любезное моё отечество, которое то похваляет, что похуления достойно, и отнять честь у автора, которую он получает неправедно; а паче всего для того я на него вооружаюсь, что он думает обо мне, будто я всё, что ни есть, пишу нескладно. Да то мне всего злее, что он в том на весь народ ссылается, а весь народ за нескладного писца меня и почитает; однако я против всего русского народу сделаю Ювеналовым вкусом сатиру... Этот же автор сделал комедию на учёных людей. Хорошо ли это, что на учёных людей делать комедии?»

Кроме учёных-педантов в комедиях Сумарокова являются и другие персонажи, коих он выставляет на осмеяние. Да вот герой в пиесе «Чудовищи» Делюж, этакий петиметр, как назывались в русском обществе щёголи, падкие до всего французского. Сей Делюж произносит такую речь: «Я не только не хочу знать русские права, я бы русского и языка знать не хотел. Скаредный язык!.. Для чего я родился русским? о натура! не стыдно ль тебе, что ты, произведя меня прямым человеком, произвела меня от русского отца?»

Сей намёк оказался не таким уж безобидным — язвительный автор целил не в кого-нибудь, а в действительного камергера двора её величества! Но где был хотя бы намёк на правду? Как можно было приписывать Шувалову такое поношение даже русской натуры, когда именно он, одевавшийся, бесспорно, по французской моде, был первым поборником всего русского, начиная с покровительства Ломоносова и кончая созданием русского университета?

Но, как часто случается, впавший в ярость лишается зрения. Всесильный фаворит, что называется, попал под горячую руку, когда — все знали — это он надоумил государыню повелеть Тредиаковскому и Ломоносову написать по пьесе. Как осмелиться на такое, когда только одного можно назвать русским Расином — это его, Сумарокова!

И совсем померк свет в очах первостатейного и единственного на Руси драматурга, когда на императорской сцене была поставлена трагедия Ломоносова на древнерусский сюжет — «Тамира и Селим». Тут уж Сумароков и его поклонники дали волю открытым насмешкам, составив пародийную афишку, исполненную издёвками надЛомоносовым. В ней «Расин поневоле» был высмеян не только как пиит, якобы покусившийся на сумароковскую славу, но и как учёный. «Актриса, изображающая Тамиру, — говорилось в афише, — будет убрана драгоценным бисером и мусиею. В сей бисер и в сию мусию через химию превращены Пиндаровы лирические стихи собственными руками сего великого стихотворца».

Но мало оказалось этого наскока. Покончив, как думалось Сумарокову, навсегда с Тредиаковским, он решил уже до конца повергнуть ниц и более сильного своего противника.

Когда-то, в самом начале сороковых годов, только что выйдя из Сухопутного корпуса и счастливо определившись адъютантом в канцелярию фельдмаршала Миниха, Сумароков сам сделал первый шаг, дабы познакомиться с автором нашумевшей оды на взятие Хотина. Сам он тоже слагал стихи, но в основном душещипательные песенки, пользующиеся горячею признательностью и девиц и кавалеров. Но сочинять оды — ему и в голову не приходило. И, как подобает коллеге по ремеслу, он прямо в глаза сказал недавнему студенту, что завидует ему белою завистью.

Только зависть сия вскоре обернулась как нельзя чёрною, словно непроницаемая тьма.

— Никак невозможно, чтобы была ода и великолепна и ясна, — вскоре стал Сумароков говорить о новых одических сочинениях Ломоносова. — По моему мнению, пропади такое великолепие, в котором нет ясности.

Вскоре же и великолепие языка, коим восторгались все вокруг, он принялся ставить под сомнение.

— «Градов ограда», — повторял он выражение Ломоносова и тут же категорически утверждал: — Так сказать не можно. Можно молвить «селения ограда», а не «ограда града». Град оттого и имя своё имеет, что он ограждён. Я думаю, что ограда града — это войско и оружие. Или ещё перл сего пиита: «Летит корма меж водных недр». Летит средь волн, разумеется, не одна корма, но весь корабль.

Происходил конфуз: поэт сам лишал себя понимания того, что есть главного в стихах, — поэтического образа. Сам, увы, незаметно оборачивался тем карикатурным педантом, коих зло высмеивал в собственных же комедиях. Но какой рассудок можно было принять в качестве беспристрастного судии, коли на первый план выходила ревность?

Да и теперь сия сестра слепого соперничества — ревность — никак не могла утихомириться в душе Сумарокова, когда он уже подъехал к дому Шувалова, празднично разукрашенному десятками, если не сотнями всевозможных ламп и свечей, и, слегка тушуясь от сего торжественного великолепия, поднялся по лестнице вверх, чтобы попасть в залу.

На самом верху мраморной лестницы, убранной ковровой дорожкой малинового цвета, перехваченной на каждой ступеньке золотистым стержнем-держалкой, чтобы дорожка не соскользнула, стоял сам хозяин, встречая гостей.

— Любезнейший Александр Петрович, милости просим! — Иван Иванович мило улыбнулся и протянул руку. — Вы — один из моих самых первых гостей.

Это приветствие, на первый взгляд самое обыкновенное, Сумарокову, уже по дороге распалившему себя подозрительною ревностью, показалось обидным и даже оскорбительным.

«Ишь как кольнул, — подумал он. — «Один из первых»! Выходит, нахал и подхалим, дал он мне понять. Но надобно держать себя в руках и поступать так, как будто я и не заметил обиды».

— И большой нынче затеяли вы бал, ваше высокопревосходительство? — спросил он хозяина дома.

— Приглашены шесть сотен персон. А вы никак о сём вечере хотите что-либо сочинить, любезнейший Александр Петрович? — Улыбка не сходила с лица Шувалова.

— Э-э... — протянул Сумароков, застигнутый врасплох, и потому ещё более проникся подозрительностью. — Приму вашу подсказку, милостивый государь мой Иван Иванович, за приказание, которое, не скрою, мне очень приятно будет исполнить. В таком случае хотелось бы узнать, намечен ли фейерверк?

— Непременно, — ответил Шувалов. — В полночь в саду будут зажжены огненные фонтаны, огненные же колеса и всё такое прочее. Однако вы, верно, уже обратили внимание на три больших щита у входа, на коих аллегорическое изображение муз с пояснительными стихами, которые специально для этого вечера сочинил Ломоносов? Прекрасные, должен сказать вам, стихи. А вот и сам он, Михайло Васильевич, собственною персоною.

Ломоносов остановился, тяжело дыша. Должно быть, нелегко дался ему подъем на больных ногах. Слегка склонил голову в поклоне.

Шувалов подошёл к нему и обнял за плечи:

— А мы с Александром Петровичем только что говорили о ваших аллегориях.

— И Александру Петровичу сии мои творения пришлись по сердцу? — Преодолевая одышку, Ломоносов метнул взгляд в сторону Сумарокова.

— Я... я ещё не видел ваших, уважаемый Михаил Васильевич, виршей, — также холодно возразил Сумароков. — Но непременно выскажусь о них. И, как всегда, без утайки.

— Навряд ли меня расстроит, даже ежели ваше благородие пожелает доставить мне неприятности. — Ещё раз Ломоносов обдал собеседника холодным взглядом и обратился к хозяину дома: — А вот на вас, любезный моей душе Иван Иванович, я, признаться, до сих пор серчаю. И знаете из-за чего? Из-за того, что вы не послушались моего совета и не настояли на открытии при Московском университете третьей гимназии.

— Той, что для детей податных крестьян? — отозвался Шувалов. — Однако о сём предмете мы не раз с вами сходились в споре, и всякий раз выходило: я прав. Кто же из тех, кто владеет живыми душами, захочет отдать их в учение, лишив тем самым себя рабочих рук?

— А Аргамаков? — не сдержался Ломоносов. — Это же он, директор университета, привёл во вверенный ему храм науки своих крепостных и дал им волю.

— Как вам, Михайло Васильевич, хорошо известно, сей поступок вызвал разные суждения, — произнёс Шувалов. — Я его, несомненно, одобрил. А вот иные восприняли шаг Аргамакова как вызов себе: что ж, теперь и нам всем распустить собственные имения и отдать в учение подлое сословие? Так мы-де наплодим бездельников, а кто ж будет пахать и засевать поля, сбирать урожаи?

Ломоносов хотел вновь что-то привести в своё несогласие, но его перебил Сумароков:

— Смею заметить, все члены рода человеческого достойны почтения. Презренны лишь те люди, кои есть подлинные тунеядцы. И несмотря на то что сам я из столбовых дворян, однако не питаю уважения к тем, кто возносится своим титулом, но помышляет на деле о собственном изобилии. Но тут вот о чём я хотел бы напомнить Михаилу Васильевичу: наша Россия суть земледельческая страна, и таковой она и должна оставаться.

— Выходит, Богу — Богово, а кесарю — кесарево, — не сдержал себя Ломоносов. — Проще говоря, коли родился в мужицкой избе — век горбись на земле-матушке, да ещё не только на себя, но и на чужого дядю с титлом?

— Вы не так изволили меня понять, — не отступил Сумароков. — В моде нынче заводить разные заводы и фабрики. Суконные там и прочие. Но полезны ли они земледелию? Взять хотя бы отличную от нашей России такую страну, как Франция. Существует в ней, как известно, лионское производство шёлковых тканей. Но сия отрасль, по мнению отличных рассмотрителей Франции, приносит доходы менее, нежели даже их скудное земледелие. Что ж говорить о наших краях? Лишь тамо полезны заводы, где мало земли и много землепашцев, коих негде занять. Мы же, ставя какие ни попадя заводы, срываем мужиков с земли и тем не только наносим урон хозяйству, но делаем и самих бывших землепашцев несчастными.

Кровь бросилась ко лбу Ломоносова, и он, содрав с головы парик, провёл им по лицу, стирая обильно выступившие капельки пота.

— Камешек, смею заметить, в мой огород, — прохрипел он. — Да что там камешек — настоящий валун! Мало того что моя фабрика — никчёмная, мол, затея, но ещё и науки простому люду вредны. Что же, по-вашему, прославленный наш пиит, получается: мне на роду написано — всю жизнь треску да селёдку ловить в студёном море, вам же — услаждать слух утончённых барышень и их ухажёров?

На нервном лице Сумарокова появились явные следы растерянности. Но он решил не сдаваться.

— Я вашего происхождения, милостивый государь, не задевал! — воскликнул он высоким фальцетом. — И вы не касайтесь моего... Тут уж мы ничего сами переделать не в силах. Тут верно будет, как вы только что изволили сами выразиться: Богу — Богово...

Неизвестно, чем бы могла закончиться перепалка, если бы снизу, от дверей, не раздался возглас ворвавшегося скорохода:

— Карета её императорского величества государыни императрицы Елизаветы Петровны изволила вступить на Невскую першпективу. И с ними — экипаж её высочества великой княгини Екатерины Алексеевны. Должно быть, они теперь уже у ворот.

«Лазутчик» Фридриха Великого

Леса и хляби. Взгорки и снова болота... Где на попутной подводе, где и пешим по десятку вёрст.

Редко когда выпадала возможность обсушиться у печки. Большей частью — костерок и чуткий сон в чащобе. Не хотелось тратиться на постоялые дворы и на корчму. И денег было жаль, и опасался чужих глаз. Атак, Христа ради, выходило проще: и одежонка рваная, и весь заросший вид выдавали в нём странника, промышляющего Божьим подаянием.

Одного страсть как хотелось к концу каждого дня — снять с ног узкие, с тесным подъёмом немецкие башмаки да переобуться в удобную обужу российских странников — лапти. Да не было их здесь, в чужих немецких, а потом уже и польских краях. А ещё потому нельзя, оказалось, бросить неудобные башмаки, что в них, за стельками, были схоронены те тайные медали, что вручил ему в Потсдаме принц Фердинанд.

Но вот и окончились чужеземные края. Леса побежали сбочь дороги вроде те же самые, но уже, врёшь, свои, не чужие. И ноги сами стали сноровистее устремляться вперёд, к тому затерявшемуся в полесских дебрях хутору, откуда начал он свой путь к Кёнигсбергу-городу и далее, через Варшаву, под самый Берлин.

Отоспался за все недели. Однажды, уже середь дня, открыл глаза: кто-то стоит над ним и трясёт за плечо:

— Эй, странник, вставай да натягивай-ка порты. К начальству велено тебя доставить.

— Это же как, по какому праву? — сбросил с себя повидавший виды, изношенный кафтанишко, которым укрывался на ночь.

— А по такому, голубь, что ты — вор.

— Вор? Да ты, дяденька, окрестись, прежде чем возводить такую напраслину. У кого и что я украл?

В хату набилось уже трое или четверо здоровенных мужиков-стражников. Тот, который объявил Зубарева вором, не сдержался и что есть мочи саданул его кулаком в голову:

— Я те поговорю! Ты у меня счас кровью умоешься. «Не вор я...» А кто вчерашним днём из ночного увёл двух лошадей и продал их на большаке у корчмы?

«Никак меня приняли за кого-то другого, — на мгновение отлегло от сердца, хотя висок, по которому пришёлся удар, саднило и ломило. — Да кто видел-то меня в ночном? Хозяин хаты может подтвердить: всю ночь дрыхнул я как убитый».

— Где хозяин? Эй, кто в хате живой? — подхватился с лавки, на которой лежал, но другой тяжёлый удар, будто пудовым мешком с зерном, повалил его на пол.

— Вяжи вору руки и на подводу его! — услышал он приказ старшего стражника.

Только когда пришёл в себя уже в новом чьём-то дому, решился:

— Поклёп на меня. Я не тот, кем меня обзываете. Я с той стороны, — показал рукою на заход солнца. — И дело у меня важнейшее к таким знатным боярам, каких вы, подлые, ни разу в глаза не видели. Развяжите мне руки!

В горнице, кроме старшего стражника, коий вёз его с хутора, было ещё двое — тоже, видать, начальство.

— Ах, ты ещё над нами вздумал куражиться? — закричали оба враз. — За дураков нас принимать взялся? А ну, сдирайте с него порты. Всыпать ему с десяток горячих!

Повалили навзничь, стали сдирать порты. И тут из карманов посыпались золотые монеты.

— А ещё говорит: не вор. Да ты, голубь, убивец, наверное. Признавайся, сколько и кого из купеческого сословия порешил по дороге? Колодки на него, живо!

Однако, пока волтузили Зубарева на полу, толи развязалась, толи перетёрлась верёвка, скручивавшая руки. Он вывернулся из-под толстого конвоира, усевшегося уже верхом на его спине, и вскочил на ноги.

— А ну, кто из вас смелый — подходи. Мигом порешу. Не купцов, а вас возьму грехом на душу, коли поклёп на меня такой учинили!

Мигом отпрянули к двери. Но кто-то схватил ружьё и щёлкнул курком. И тогда Зубарев что есть силы завопил:

— Слово и дело! Везите меня в Тайную канцелярию. Не к вам, подлые, а к властям имею что сказать. Дело важнеющее, государственное!..

Верно, никто не входил в следственную избу столичной Тайной канцелярии с таким облегчённым чувством, как Иван Зубарев после непростой своей одиссеи.

«Счас всё разом образуется, — твердил он себе, даже не чувствуя на сей раз боли, причиняемой ножными колодками. — Вот счас введут в избу, присяду к столу и — всё кончится так, как и следует моему делу завершиться. А потом уж придёт и обещанное — императрицын указ о моём производстве в офицерский чин, а значит, и в благородное дворянское сословие. Только одно имя стоит назвать — его сиятельство граф Гендриков Иван Симонович. Там-то, в Полесье, мне ни к чему было бахвалиться и выдавать чужие секреты. А тут — в самый раз. Тута и начался как раз поворот в моей судьбе. Однако поначалу и здеся не сразу, видно, надо графа называть. Пусть направляют в Москву, где мы попервости с ним свиделись — в его подмосковной. А лучше-ка я сразу того, к кому меня приведут, огорошу — выну секретные медали».

Как и два года назад, в предбаннике пыточной Зубарева встретил полумрак, в нос шибанул кислый запах мокрой овчины, людского пота и крови. Кого-то, видно, пытали на дыбе аккурат до того, как и пред ним открылась дверь в сию преисподнюю.

— Кто таков? — встретил его хриплый окрик.

Говорившего нельзя было разглядеть — фонарь со свечою был повернут к вошедшему, чтобы его можно было хорошо рассмотреть.

— Слово и дело! — прокричал Зубарев и назвался по имени. — Велите меня ослобонить от оков и развязать руки. Имею что до вас довести.

Когда он выложил вынутые из-под стелек две золотые медали с изображением горбоносого лика и вкруг него на чужом, немецком наречии некоторыми словами, тот, кто сидел в потёмках за столом, жадно пригрёб к себе сии золотые кружки.

— Чио сие означает и откуда оне? — Хрип был сухой и колючий.

— То образ принца Антона Брауншвейгского, отца всероссийского императора Иоанна Антоновича, — поспешно проговорил Зубарев. — А они у меня — евонного брата, то есть принца Брауншвейгского тож, Фердинанда.

Казалось, обрушилась сама изба — так грохнул кулаком по столу тот, что сидел в тёмном углу.

— Что? Так ты был там, за кордоном? Это они, вороги, тебя к нам заслали? Отвечай!

«Господи! Да что же это такое? И тут недоверие, и тут ковы супротив меня, — вновь испугался и задрожал Зубарев. — Да как же мне им всё объяснить?»

— У Фридриха я был. У ихнего, значится, короля. А посылали меня к нему их сиятельство граф Иван Симонович Гендриков. Но сие — превеликая тайна. Я вам — как на духу. Но чтобы вы дали знать ему, графу. — Голос Зубарева сдал.

— На дыбу его! Мигом! — прохрипел уже пришедший в себя тот, за столом.

Среди ночи, снятого с верёвок на бревенчатой перекладине под потолком, его окатили из ушата ледяною водой и бросили в угол.

Что говорил он на дыбе, в чём велено было ему признаться, он не помнил. Только вспоминал, как тот, кто допрашивал, кричал:

— Подвысь! Ещё подвысь. А теперь давай угли к пяткам.

В голове всё туманилось. Но когда совсем открыл глаза, увидел вновь ту следственную избу и ощутил себя сидящим на лавке возле неструганого дубового стола с фонарём.

Насупротив — уже не один, а двое. И свету от фонаря поболее, особенно на фигуре и лике одного, с краю.

«Ба, да это же он, граф Иван Симонович! Вот оказия-то. А думалось — не выживу. Как же он про меня прознал, как здесь оказался?»

— Ваше сиятельство, не узнали? — еле разжал окровавленный рот пленник. — А меня тута того...

— Знаю, — проговорил граф. — Сам всё слышал, все твои слова с дыбы. Теперь уверен: всё, что ты говорил, правда.

— Так, выходит, меня... при вас? За что? И как вы не сказали обо мне, о том, что сами же?..

Граф Гендриков встал и сделал два или три шага вдоль стены.

— Ишь как ты просто рассуждаешь! Поручись-де за тебя. А почему мне ведомо, что ты правду баешь? Что тебя там, в Пруссии, не перекупили? Дело, брат, зело государственное, в коем ты теперь замешан. Так что ни мне, ни его сиятельству графу Шувалову особенно в тебе нельзя ни на гран усомниться. Вот почему — и крайняя мера.

«Шувалову, графу? Это тому, кто главный начальник над всею Тайною канцеляриею? Но где же он сам, почему ему сразу не донесли о таком важном случае? — пронеслось в голове Зубарева, и тут же его самого как обожгло: — Да вот же он, второй, предо мною, кто снимал с меня следствие в первый же день и кто повелел меня ночью — на дыбу... Ну и дела!..»

А дела и впрямь развернулись такие, что не приведи Господи. Чрез неделю-другую — Зубарев, пока приходил в себя, потерял счёт дням — его усадили в коляску и повезли в дальний что ни на есть путь. К студёному Белому морю, к городу Архангельску.

Поселили в каком-то дому, недалеко от стоянки кораблей, и каждый день стали водить к причалам, чтобы опознать немецкого капитана, что обязан был приплыть за бывшим малолетним императором. Но немецких судов давно уже не было в Архангельске, а новые не приходили.

Все сроки, о которых уговаривались там, в Потсдаме, истекли. И Зубарева повезли назад, в Петербург.

В Петербурге же в ту пору происходили другие дела. Совсем вроде бы непохожие на те, что шли в Архангельске, но в то же время прямо с ними связанные.

Каждую неделю граф и генерал-аншеф Александр Иванович Шувалов обязан был докладывать её императорскому величеству о том, что происходило по его тайному ведомству.

Петербург веселился, плясал на балах и кружился на маскарадах, и никому в голову не приходило, что можно жить как-то по-иному — в заботах или страхе. Откуда и почему? — удивился бы, наверное, каждый, кого вздумалось бы огорошить подобным вопросом. И только той, кто более всех, не ведая ни усталости, ни разочарования, до упаду плясала в своём дворце, нет-нет да приходили в голову чёрные мысли: а что, если вдруг...

О заговорах давно уже ничего не было слышно. И если бы кто-то что-то и удумал, старший из Шуваловых тут же бы непременно вывел на чистую воду злоумышленников и они бы, как, к примеру, Лопухины, оканчивали свой век в глухих и безлюдных местах.

Так что некого и нечего было опасаться. И всё же чёрные мысли приходили в голову, особенно когда, уже под утро, отплясав или отыграв среди весёлой компании в карты, она уходила в свои апартаменты и готовилась соснуть уже в наступающем, чуть брезжущем утре.

Что мнилось ей, императрице Елизавете, весёлой и с виду такой беззаботной и всецело довольной собственной жизнью и жизнью её окружающих самых близких персон? Ужас и мрак? Наверное, сие будет слишком сильно сказано. Подкатывала вдруг, ни с того ни с сего, какая-то неясная тоска, а за нею уже и это чувство, сначала отдалённо напоминающее страх, а потом уже — и саму обречённость.

А начиналось всякий раз с одного и того же видения. Она на руках с младенцем в спальне её высочества, бывшей правительницы российской. Младенец тих, он даже улыбается, и на глазах его — ни слезинки. Но она-то знает, что с этого мгновения он обречён. Как и что с ним и его родителями произойдёт, она ещё не ведает. Но чувство подсказывает ей: это она — виновница его и их несчастий. Только разве она виновата в том, что именно у неё украли когда-то престол, ей от рождения предназначенный.

Даже в сером свете утра, когда ночные тени уже отступали прочь, она всё-таки не могла оставаться одна в четырёх стенах. Маврутка и другие статс-дамы и фрейлины вместе с горничными её раздевали, без умолку с ней говорили, рассказывая всяческие небылицы, но сон всё не шёл. Тогда на смену статс-дамам приходили те, кого в эти часы она особенно любила видеть вкруг себя, — те, кто нежно гладил её ноги и, что было особенно приятно, почёсывал пятки, вызывая сладостное ощущение. И при этом те, кто её нежил и чесал, рассказывали ей сказки, что она особенно любила слушать ещё с детства.

Под мурлыканье старух-сказочниц она забывалась и засыпала. А у дверей её спальни, свернувшись калачиком на специально приносимом каждую ночь матрасе, задрёмывал истопник Василий Иванович Чулков, давний страж её беспокойных снов.

Только после полудня она приходила в себя, звала себя одевать, прибирать, причёсывать и накладывать налицо белила и румяна. И тогда лишь приходили к ней на доклады вельможи, уже толпившиеся в приёмной.

Иных, как Шувалова-старшего, да и среднего тож, она принимала, ещё полуодетая, в будуаре. Чего было жеманиться и стесняться, коли знакомы ещё с давней поры, когда она, цесаревна, жила запросто, ни с кем не чинясь.

И сейчас он, старший Шувалов, объявился, когда Мавра заканчивала взбивать императрицыну причёску — пышною волною надо лбом и валиком на затылке, как она любила носить в последние годы.

— Чего толчёшься у порога, Сань, проходи ближе, к свету, — повелела Елизавета, слегка подмигивая Мавре. — Уж больно твой деверь стал сановитым, важным. Забыл, как в салки когда-то гонялись друг за дружкою.

— Служба, ваше величество, — отозвалась Мавра. — Твой покой охраняет, вот и суровость напустил на себя.

— Мой покой Чулков оберегает, — засмеялась Елизавета. — Вот уж ума не приложу, когда он сам-то спит. Признается: а я, матушка, вполглаза сплю, а вполглаза — тебя стерегу. И ты так — чтобы вполглаза?

— Нет уж, государыня, уволь — всеми зенками стерегу тебя, — ответствовал Александр Иванович. — Затем к тебе сегодня ранёхонько и явился, что по этой части новость есть.

— Ай споймал кого, кто злоумышлялся? — насторожилась государыня.

— Как в воду глядела, матушка, — выдохнул Шувалов, радуясь, что помогла, сама не ведая, запросто приступить к нелёгкому делу. — Стой, немецкой стороны схвачен моими людьми один перебежчик. И прямо — от короля Фридриха. Вот кто, ваше величество, супротив тебя ковы заумышляет!

— Что, войною сбирается супротив моей державы? — произнесла, не пряча усмешки.

— Хуже, государыня. Прислал человека, чтобы вызволить из Холмогор известных тебе персон. И в первую очередь — его, того бывшего младенца.

Голубизна императрицыных глаз вмиг загустела до синевы, веки чуть заметно дрогнули.

— Это же как такое он, король, удумал свершить? Пытал того человека, всё у него выведал? — встала она со стула. — Иль всё это враки?

— Под присягою, матушка... на дыбе то есть... во всём как на духу сознался. Заговор. В том никакого сомнения. Я уж надёжных людей к Архангельску-городу посылал, дабы они выведали, если покажется за известными особами немецкий корабль. А в Холмогорах усилил караулы, — доложил Шувалов.

Императрица нервно закусила губу, лицо её побледнело.

— Тут одними караулами не обойтись. Коли, говоришь, сам Фридрих человека заслал, опасность немалая. Тут надо самую крайнюю и решительную меру взять.

— Вот и я так полагаю, да поперёк тебя, матушка, не решился, — произнёс Шувалов. — Надо бы Ивашке, того... головку снять. И — все дела.

Мавра молчала в продолжение всего разговора и только при последних словах не сдержалась.

— От него... Все твои печали от него, моя милая, — сказала и прослезилась. — Пока он жив, покоя тебе не видать.

— Цыц, душегубы! Куды меня толкаете, к какому греху? — Обернулась к иконам и осенила себя крестным знамением. — Я самому Господу Богу слово дала: ни капли не пролить ничьей крови... А что до моего покоя — в Шлиссельбург его, бывшего! Да одного, ночью, секретно. А те пусть остаются тамо, где и теперь. И чтобы с него, как окажется в крепости Шлиссельбург, ты, Александр Иваныч, не спускал глаз. С тебя и спрос мой будет за него — чтобы ни один волос, разумеешь?

— Так точно, государыня. Всё исполню, как повелели, — произнёс Шувалов, и лицо его вдруг задёргалось привычным тиком. — Я ведь о том, о головушке его, только ради тебя, матушка.

— Ладно, знаю тебя, глазом бы не моргнул, а башку бы снял, — уже взяла себя в руки Елизавета. — А что касаемо Фридриха, то я объявлю ему войну.

«Хватит мне сего безбожника терпеть, — подумала она. — Говорят, с женою в браке не живёт, аферистами себя окружил. С Силезиею в войне. Пусть-ка теперь от моих солдатушек попляшет. Не ко мне будет своих шпионов засылать, а мои войска придут к нему в Берлин».

Первый публичный театр

В императорском театре итальянская оперно-балетная труппа давала спектакль из древнегреческой жизни — «Митридата». В ложе голубого бархата, как всегда, появились её императорское величество, а с нею её высочество великая княгиня Екатерина Алексеевна, граф Алексей Григорьевич Разумовский и камергер Шувалов.

Занавес поднялся, и хор, выстроившийся в глубине сцены, грянул величественную ораторию. И в тот же момент из-за кулис показались стройные и гибкие танцовщицы, изображающие собою посланниц древних богов.

Голоса настолько были явственно слышны, что нетрудно оказалось разобраться, что поют хористы по-русски и безо всякого акцента. Особенно выделялся глубокий бархатистый баритон и нежный тенор.

— Так это же братья Волковы[16], — обратилась к своим спутникам Елизавета Петровна. — Я тотчас их узнала, Фёдора и Григория. Сколько раз я уже видела их в спектаклях. Однако ни разу не довелось слышать их пения.

— Гарно спивают бисовы дети! — не удержался, чтобы не выразить свой восторг, Разумовский. — Эх, не потерял бы своего голоса, я всех бы их, чертей, перепел!

— А ведь и вправду хорошо вышло, что Франческо Арайи стал занимать в своих итальянских спектаклях русский хор и русских же девок-танцорок, — согласилась с Алексеем Григорьевичем великая княгиня, стараясь чисто произнести каждое русское слово. — Наши отечественные актёры и актёрки, кои выступают в сценах иноземных, делают их зело понятными и нам оченно близкими по духу.

— С вашим высочеством нельзя не согласиться, — произнёс Шувалов. — В афишке так и указано: «Спектакль итальянской труппы, а в балете заняты Аграфена и Аксинья, Елизавета, Авдотья да ещё танцоры Андрей и Андрюшка». Сие только лишний раз служит подтверждением тому, что пора нам здесь, в Петербурге, иметь и свой русский театр, на коем давать и драму нашу отечественную, а затем — и наш балет с оперою.

— Ну, до оперы, Ванюша, нам ещё далеко, — возразила императрица. — Свои Расины да Мольеры с Вольтерами уже, можно сказать, проклюнулись. А вот своего Арайи, чтобы сочинил музыку, поди-ка сыщи.

— Да наши, взять хотя бы малороссийские, песни в сто раз напевнее ихних, итальянских да галльских, — не согласился Разумовский. — Ты, матушка государыня, только прикажи, я на одной своей бандуре таких песен наиграю, скажем, к любой пиесе моего генеральс-адъютанта Сумарокова, — чем будет не опера!

— В словах Алексея Григорьевича — немалый смысл, — сказал Иван Иванович. — И в самом деле — не боги горшки обжигают! Припомните, какими неловкими приехали, скажем, четыре года назад к нам ярославские комедианты. Читали свои роли напыщенно, без явного умения напевно произносить стихи. А смотрите теперь, кем стал тот же Фёдор Волков за какой-нибудь год-другой учения в Шляхетском корпусе! Знает риторику, через фехтование обрёл изысканную манеру в движениях, а уж по-французски и по-итальянски тож — одно удовольствие с ним говорить.

Великая княгиня Екатерина Алексеевна чуть заметно нахмурилась.

— Жаль, что я не преуспела в итальянском языке, — сказала она несколько обидчивым тоном. — Однако разве нам успеть в науках за вами, Иван Иванович? Недаром вас кое-кто так и величает: министр по делам просвещения. Это — после того как вы взяли кураторство над Московским университетом.

Теперь же, надо надеяться, заделаетесь и директором будущего русского театра?

— Коли в директора кого прочить, — вставил Разумовский, — его и искать не надо. Отдам Сумарокова. От него, сочинителя, более пользы будет на сцене, чем в моей канцелярии лейб-кампанской. А вот кураторство и над театром следует взять нашему милейшему Ивану Ивановичу. Об этом, очаровательная великая княгиня Екатерина Алексеевна, вы совершенно верно изволили высказаться.

— Да, театру русскому пора бы быть в нашей русской столице, — согласилась императрица. — Волков и его комедианты из Ярославля, коих я повелела доставить в Москву, тому верная порука. Русский же народ охоч до всяких игрищ и искусств уже по самой натуре своей. Алёша, разве не в моём дому и ты покорил всех своим пением? А не у меня ли был и свой собственный театр. Да и указ мой, один из первых, был о том, чтобы разрешать во всех знатных домах давать представления и играть в своих спектаклях всем, кто этого пожелает. Токмо по городу не ходить ряжеными да с ручными медведями на цепи.

Императрица мило улыбнулась, и все засмеялись.

— Что, антракт ещё не окончился? — вдруг спросила она. — А то мы разговорились, забыв о спектакле. Но, чтобы закончить наш разговор, велю тебе, Ванюша, составить прожект, дабы выпросить у Сената деньжат на первый российский театр. Ты верно всех нас надоумил: есть и актёры, и пиесы свои, доколе представления будут вести одни лишь кадеты? Сегодня он — на сцене, а завтра, глядишь, уж в полку. Потребен нам театр постоянный. С директором Сумароковым во главе — он того заслужил своими для театра сочинениями — и под твоим, Ванюша, смотрением.

Заезжие комедианты из Европы не раз оказывались гостями российских городов и в прежние царствования. Давно уже, к примеру, прижилась в России, как она сама называла себя, немецкая банда актёра Сигмунда. В 1749 году её содержателем стал Пантолон Гильфердинг, и Сенат дал ему разрешение давать представления комедий и опер в Москве, Петербурге, Нарве, Ревеле, Риге и Выборге.

Но один немецкий театр не мог уже удовлетворить потребности смотрельщиков, коих становилось всё более не только в столицах, но и в провинции. Образовалась труппа французская, которая стала знакомить русских с трагедиями и драмами не только Расина и Мольера, но и Шекспира. Появилась опера итальянская, где «пели девки-итальянки и кастрат». Все эти труппы вскоре получили статус придворных.

На природном же российском языке впервые стали профессионально играть на сцене кадеты Шляхетского корпуса, ставившие свои спектакли при дворе. Но русского театра для широкой публики, причём постоянно действующего, в России всё ещё не было, несмотря на всё возрастающее желание видеть действа на родном, понятном всем наречии и несмотря на то что знатные вельможи увлекались постановкою картин у себя дома.

Ещё будучи цесаревной, Елизавета поставила в своём дому действо о восшествии на престол некой принцессы Лавры. Сочинила сию комедию, как потом выяснилось, Мавра Егоровна, урождённая Шепелева, которая стала вскоре женою Петра Шувалова.

В спектакле играли все, кто жил с цесаревною вместе, в том числе и она сама, будущая императрица. Но царствующая тогда Анна Иоанновна, прознав о сём действе, велела дознаться, о какой такой Лавре идёт речь в комедии и не намёк ли здесь на то, чтобы занять её царский престол.

Приказ был дан генералу Ушакову, ведавшему в ту пору Тайной канцеляриею, и в её застенки был доставлен некто Петров, исполнявший обязанности регента елизаветинского домашнего хора. Его допросили, тетрадку же с пиесою, отобранную у него при аресте, передали новгородскому архиепископу Феофану на предмет определения крамолы. Однако, не найдя призыва к заговору в том спектакле, регента отпустили и дело замяли.

Но права Елизавета Петровна: любовь к лицедейству, наверное, в самой крови русского человека. Жила и в ней сия страсть. Потому, узнав однажды от генерал-прокурора князя Никиты Юрьевича Трубецкого о том, что в Ярославле объявилась труппа комедиантов, состоящая из молодых парней купеческого и разночинного сословий, повелела сих комедиантов привезти в Петербург.

Везли их зимою, срочным порядком, на множестве саней — со всем домашним скарбом и принадлежностями для сцены. Ярославские комедианты, оказывается, ставили свои спектакли в костюмах, среди ими же написанных внушительных декораций, сначала в огромном амбаре, где приходило их смотреть до тысячи человек, потом в специально построенном для зрелищ помещении.

Главному их закопёрщику было всего двадцать лет. И был он, Фёдор Волков, вместе со своими братьями Григорием и Гаврилою, наследником серных и купоросных заводов. Но так уж произошло: побывал ещё отроком в Москве на представлении итальянских комедиантов и заболел желанием и самому податься в актёры.

Заводы, поскольку братья ими не занимались, у них вскоре отсудила родня. Но они, комедианты, и в ус не дули, чтобы уцепиться за наследство. Они и во сне видели себя актёрами, несущими со сцены радость людям.

Под охраною офицеров и солдатской команды ярославцев доставили в Царское Село, где тогда пребывала Елизавета Петровна. И она повелела им сыграть, что они захотят сами.

Поставили «Хорева», на коий приехал и сам автор Сумароков, сопровождавший по службе, как старший адъютант, фельдмаршала графа Разумовского. Однако то, чем без ума восхищались смотрельщики в Ярославле, при дворе не произвело ожидаемого впечатления.

— Игра актёров слишком природная, без школы, — вынес свой приговор Александр Петрович.

Елизавета Петровна с Сумароковым согласилась как бы наполовину:

— Да, действо выглядит весьма ходульно. Однако подкупает именно сия природная страсть к комедиантству. С ними бы позаниматься чуток, научить, как надо вести себя на сцене.

— А как, позволю спросить ваше величество? — несколько свысока заявил первый русский Расин. — Мне, кроме обязанностей по службе в канцелярии лейб-кампании, едва есть время и возможности управляться с актёрами из кадет.

— А что, ежели и самых способных ярославцев определить в Шляхетский Кадетский корпус? — предложил Иван Шувалов.

— Это же как — купеческих сынов вместе с теми, кто составляет самое главное наше сословие? — даже с некоторою обидою произнёс Сумароков. — Может быть, вы, ваше превосходительство, вмените им в обычай быть при шпагах?

— Шпаги можно пока отставить, — улыбнулся Иван Иванович. — А вот языкам — французскому и немецкому, рисованию, скажем, риторике да манерам обучить их должно. А сверх занятий в классах пущай ещё и репетируют, как другие актёры-кадеты.

— Чем не дельный совет? — произнесла императрица.

А вскоре появился указ её величества, коим она, государыня, «соизволила взятых из Ярославля актёров — заводчика Фёдора Волкова, пищиков Ивана Дмитревского, Алексея Попова — определить для обучения в кадетский корпус, а жалование на содержание их производить в год Фёдору Волкову по сто рублёв...»

Но тут уж и Сумароков, присмотревшись к ярославцам, настоял, чтобы малороссиянин канцелярист Яков Шуйский, а также младший Волков — Григорий — тоже остались в корпусе.

Не узнали себя ярославские юнцы. На каждом из них — камзолы и короткие штаны из сукна, в обтяжку. Вороты белых рубашек стягивают чёрные галстуки-банты, на ногах гарусные чулки и тупоносые башмаки с томпаковыми пряжками.

Науки в корпусе оказались такими: немецкое и латинское письмо, немецкий и французский языки, география и история на немецком языке, геометрия и арифметика, рисование, танцы, музыка, фехтование. Правда, всему учиться необязательно: «кто к какой науке охоту обязывать будет».

И ещё: ярославцев и певчих из придворного хора, спавших с голоса и также зачисленных в корпус для актёрства, стали тож «обучать для представления тражедий».

Капитан-поручик Пётр Мелисино вместе с офицерами Остервальдом и Свистуновым стали готовить с юными комедиантами «Синава и Трувора». Из певчих вышел толк только из Евстафия Григорьева да Петра Власьева. С ними Иван Дмитревский и Алексей Попов приготовили трагедию за неделю, к Святкам.

Фёдор Волков ещё с детства по-немецки говорил хорошо, знал и латынь. Теперь налегал на французский. В корпусе не учили итальянскому, но он, посещая театр, хорошо на нём изъяснялся и понимал всё, что ставилось итальянцами на сцене. В корпусе открылись и другие его таланты. Он прекрасно рисовал, резал по дереву, ваял. Танцевал Менуэты, польские танцы. Играл на клавикордах и пел итальянские арии из опер. И фехтовал, отлично владея телом.

Была у него и ещё одна страсть — к книгам. Обещанное жалованье не торопились выдавать исправно. А почти каждая книга — рубль. Чтобы их обрести, закладывал вещи, вплоть до суконного плаща и лисьей епанчи.

Суровый воинский распорядок не тяготил Фёдора. Напротив, помогал употреблять на пользу каждый час и каждую минуту. После завтрака у кадетов — военные экзерциции, у них — сценическое искусство. После обеда у всех — классы. Но у актёров ещё три раза в неделю посещение немецкого театра.

Не жаловался, но и не хотел лишаться того, что ему было положено. «В бытность мою до определения в оный корпус, — писал Фёдор Волков в своём рапорте в канцелярию корпуса, — близ года без жалованья заложил я на моё содержание некоторые вещи, которые мною уже и выкуплены, а осталось токмо ещё в закладе в девяти рублях несколько книг, которые необходимо надлежит мне, нижайшему, выкупить же, да сверх того как мне, так и брату моему Григорию Волкову для научения трагедии надлежит ходить на немецкую комедию в каждой неделе по три раза с заплатою за каждый раз по двадцати пяти копеек с человека. Того ради канцелярию Кадетского корпуса просим выдать нам на выкуп объявленных книг девять рублей, и для хождения на комедию на весь будущий месяц три рубли, да на содержание служителей на оной же месяц три рубли — итого пятнадцать рублёв...»

Сумароков торжествовал: отныне он добился от власти всего, чего хотел.

В самом деле, какая же это была справедливость — он первый сочинитель русских трагедий и драм, а упрятан в какой-то канцелярии среди многих других офицеров, коим грош цена. Ну чем он от них отличается? У них у всех, как и у него, такая же шпага на боку, такой же на голове парик, прикрытый треуголкой. И по городу он разъезжает в обыкновенных дрожках, а не в карете, запряжённой четвёркой сытых и холёных лошадей. Одно лишь название: генеральс-адъютант. Иными словами, главный среди таких же прислужников его сиятельства фельдмаршала русских войск графа Разумовского.

«Оставим графский титул сего вельможи, — с ехидцей говорил сам себе, когда оставался один. — Ладно, титулом сим можно, скажем, прикрыть и вчерашний казацкий кафтан. Но — фельдмаршал, не только никогда не бывавший в боях, но даже не шагавший ни разу на плацу в строю! Говорили, что, когда императрица произвела его в столь высокое военное звание, он будто сказал ей: «Лизанька, ты меня можешь назвать кем угодно. Но я-то знаю, что и ротой не смог бы командовать, не то чтобы целым войском».

Александр Петрович помнил настоящего фельдмаршала и служил ему с рвением, когда был определён к нему адъютантом по выходе из корпуса. То был прославивший Россию и себя во многих войсках граф Миних. Но и тогда он, адъютант, мечтал о собственной славе и поприще, которое не уступит громким боевым подвигам.

Но жизнь оказывалась несправедливою.

«Вон Ломоносов. Кто он — какой-то стеклодув и пиит, коего и поставить нельзя рядом со мною, автором не одной пиесы, что на устах почти каждого петербуржца! А поди ж ты — ему, Ломоносову, и деревни, и дом, и фабрику, и доходы с неё, говорят, невиданные. А что я? Уже сорок стукнуло. В службе из них двадцать шесть лет, труды в словесных науках ничьих не менее. А я даже не член Академии наук, подобно этому пигмею Тредиаковскому и тому же Ломоносову. Разве же это справедливость?»

Правда, был момент, когда Александр Петрович уже обрадованно потирал руки — оказался представленным на одном из балов супруге наследника престола великой княгине Екатерине Алексеевне. Оказалось, что эта начитанная и далеко не глупая женщина, хотя по рождению немка, тонко разбирается в его трагедиях. Она каждую из них видела на сцене по нескольку раз и потом с не меньшим любопытством их перечитывала.

Только после уже открылось: её высочество удачно сплавила замуж за него свою, можно сказать, подругу, с коей приехала когда-то из Германии, — Иоганну Христину Балк.

Соединила их страстная любовь? Ничуть не бывало. Просто жених надеялся, что брак сей поможет стать ближе ко двору. При дворе он и так был довольно известен, а вот жизнь семейная вышла как промеж кошки и собаки. Ну да что ж теперь о сём вспоминать, когда и в сорок лет подфартило — получил он под своё управление первый в России наш, русский театр.

В бумаге, которую ему вручили, так и сказано: «Правительствующий Сенат во исполнение её императорского величества за подписанием собственный её императорского величества руки августа 30 дня сего 1756 году указу поведено учредить русской для представления трагедии и комедии театр. И для того об отдаче Головкинского каменного дому, что на Васильевском острову, близ Кадетского дому, и о набрании актёров и актрис, актёров из обучающихся певчих и ярославцев в Кадетском корпусе, которые к тому будут надобны, а в дополнение ещё к ним актёров из других не служащих людей, так же на содержание оного театра определить, считая от сего времени, в год денежной суммы по пяти тысяч рублёв... и о поручении того театра в дирекцию бригадиру Александру Сумарокову...»

Приятственно было, что ему, директору, тем указом, сверх бригадирского жалованья, столовых и денщицких денег, назначалась из театральной суммы тысяча рублей, и его из военных списков велено было не выключать.

Одно сразу же показалось обидным: французская труппа Сериньи, играющая также в Петербурге, получает в год денег впятеро больше. Да ещё Придворная контора готовит для неё декорации, присылает музыкантов. А уж итальянскому театру выдают из казны в год по сорока тысяч! Однако лиха беда начало — как-нибудь дело наладится!

Обрадовал дом — просторный, годный и для постановок, и для того, чтобы поселить в нём актёров. Вольготно жил в нём когда-то вице-канцлер Головкин, отправленный вместе с Минихом и Остерманом в сибирские дальние места. Теперь в его особняке, вместе с комедиантами, разместится и он, директор. Для сего можно использовать целое крыло из нескольких комнат. Это весьма кстати: можно днями не наведываться в опостылевшую семью, где всем ворочает неумная и алчная мотовка Иоганна.

Впрочем, даже если ей и предложить переехать с той стороны Невы, она не решится покинуть уже обжитой дом. Зачем ей надо удаляться от своих подруг и друзей, партнёров по карточному столу куда-то на остров с мужем, с коим, почитай, более полугола связь аховая?

Меж тем отдалённость, лучше сказать, оторванность от центральных кварталов сразу больно ударила и по новому театру. Залы французского, немецкого и итальянского театров — полны, а здесь едва ли заполнены и на треть.

Почему же так получилось? Новый театр открыл свои двери для всех, а смотрельщиков оказался в нём совершенный мизер.

За вход в русском театре брали рубль, ложа стоила два рубля. Но на Васильевском острове жили, как правило, ремесленники, огородники да мелкий чиновный люд. Кому придёт в голову отрывать рубль, а то два или три, чтобы отправиться в театр всей семьёй?

Откуда же собрать деньги, чтобы часть их отдавать в казну, заплатить актёрам и директору да ещё оставить на декорации и костюмы? Кроме комедиантов и директора, надо было платить ещё двум подьячим и надзирателю. Да на одни свечи, считай, уходил весь доход, что театр выручал за спектакли!

Сумароков в панике написал Шувалову: «Вместо моей труппы ныне интересуются подьячие, собирая за мои трагедии по два рубля или по рублю с человека, а я сижу, не имея платья актёрам, будто бы театра не было. Сделайте милость, милостивый государь, окончайте ваше предстательство; ибо я без оного дирекцию иметь над театром почту себе в несчастие... Помилуйте меня и сделайте конец, милостивый государь, или постарайтесь меня от моего места освободить».

Иван Иванович добился, чтобы русская труппа получила возможность играть по четвергам в оперном доме, когда французские артисты отдыхали. В те дни — распорядилась сама же императрица — русские актёры будут пользоваться столом от её двора. А в дни, когда её величество сама будет удостаивать русские спектакли своим присутствием, то и свечи сальные и плошки также должны отпускаться из Придворной конторы.

Кроме того, Елизавета Петровна указала всем знатным господам в обязательном порядке посещать театр, когда он играет в оперном доме. А с тех, кто не сочтёт нужным там объявиться, брать в качестве штрафа по пятидесяти рублей.

И ещё её величество наказала: открыть доступ в оперный дом и «знатному тако же купечеству, только бы одеты они были не гнусно».

Казалось, немало сделано в пользу театра. Шувалов, кроме всего, взял на себя смелость и предоставил Сумарокову право оставлять все денежные сборы в пользу театра. Подьячие были устранены от театральных денег, сие было предоставлено самому директору. Но это опять не устроило Сумарокова.

«Всего прибытка нет и пятисот рублей, не считая, что от начала театра на платья больше двух тысяч истрачено, — снова писал он Шувалову. — Словом сказать, милостивый государь, мне сбирать деньги, вместо дирекции над актёрами и сочинения, и неприбыльно и непристойно; толь и паче, что я и актёры обретаемся в службе и жалованье её величества, да и с чином моим, милостивый государь, быть сборщиком не гораздо сходно...

Сборы столь противны мне и не сродственны, что я сам себя стыжусь, я не антрепренёр — дворянин и офицер, и стихотворец сверх того. И я, и все комедианты, припадая к стопам её величества, всенижайше просим, чтобы русские комедии играть безденежно и умножить им жалованье».

И вновь Шувалов добился того, чтобы русская труппа получила дополнительные возможности для своих постановок. Ей дозволено было играть везде, где была сцена: в новом театре в Зимнем деревянном дворце, при дворе в комнатном театре, в том же оперном театре, когда он свободен. Играли и для людей всякого звания, и для знатных смотрельщиков, за деньги и бесплатно. Ставили на русском языке, кроме трагедий Сумарокова, ещё Мольера и Руссо, Гольберга и Данкура, Корнеля и Легрена, Детуша и Вольтера.

Только Сумароков не успокаивался, по-прежнему слал Шувалову жалобы: «Подумайте, милостивый государь, сколько теперь ещё дела: нанимать музыкантов, покупать и разливать воск в плошки, делать публикации в афишах и газете, делать репетиции... Все говорят, что русский театр партикулярный; ежели партикулярный, так лутче ничего не представлять. Мне в етом, милостивый государь, нужды нет никакой, и лутче всего разрушить театр, а меня отпустить куда-нибудь на воеводство или посадить в какую коллегию... В таких обстоятельствах, в каких я теперь, получить хороших мыслей никак неудобно, чтобы творить...»

Только Фёдор Волков думал и жил по-другому. Он сам рисовал эскизы костюмов. Кроил их и шил вместе с другими актёрами, писал декорации, заменял не раз на сцене машиниста. И любил повторять слова преподобного Франциска Ланга: «Просты и грубы те, кои не умеют ни гвоздя вбить в стенку, ни брус распилить».

Он, актёр, не хотел того, к чему стремился в своих помыслах Сумароков: превратить вседоступный театр в придворный, чтобы в конце концов угождать лишь изнеженным и избалованным вкусам знати. Потому он брал всё на себя — даже репетиции и занятия с артистами. А те, кто разделял его устремления — Иван Дмитревский, брат Григорий, Алёша Попов, Шумский Яша, — были рядом.

Однажды Сумароков явился в залу Головкинского дома, когда Фёдор Волков с товарищами репетировали Мольера. Сел в темноте в заднем ряду. Был зол: дома поругался с Иоганной, чуть не пришиб камердинера.

Александр Петрович мрачно обвёл глазами сцену, понял: это репетируют не его, а Мольера, и, встав, быстрым шагом направился к выходу.

— Куда вы, Александр Петрович? — окликнул его Фёдор.

Сумароков остановился и, обернувшись к актёрам, отстегнул с пояса свою шпагу.

— Я вижу, — он насупил брови, — что вы можете обойтись и без меня, своего наставника. Посему прошу принять мою отставку.

— Позвольте, — возразил ему Волков, стараясь всё свести к шутке, — здесь же не Сенат — кому отдавать шпагу?

Лицо Александра Петровича побагровело, руки затряслись.

— В возрасте я уже, чтобы надо мною и здесь и там, — он показал шпагою верх, на потолок, — измывались. А вам, много чего уже умеющим, я не нянька. Я — первый на Руси стихотворец... Впрочем, чего это я перед вами бисер мечу? Небось каждый из вас в душе полагает, что и сам вскоре трагедии начнёт сочинять. Поглядим!

«О вы, которых ожидает Отечество!..»

— Ур-ра! Мы едем в Петербург! — Бухнув дверью, Денис, а за ним и брат его Павел ворвались в дом как оглашённые. — Нас везут туда уже на той неделе!

— В Петербург — и уже на той неделе? — Охнула старая няня, когда отроки, взяв её за руки, завертели, словно в каком танце. — Да что ж это такое деется? Хоть бы папенька ваш утром мне что сказал: какие вещи укладывать, как всех в дорогу собирать. Шутка ли — всем домом враз подняться да и тронуться трактом в столицу. Побегу наверх к вашей маменьке. Может, она даст мне какой приказ.

— Да постой ты, нянюшка. — На широком, толстогубом лице Дениса озорно блестели карие, в щёлочку, глаза. — Это нас с Павлом посылают двоих, а родители остаются в Москве. Теперь-то тебе понятно, отчего такая у нас радость?

Старая няня с недоумением уставилась на двух отроков-погодков и перекрестилась:

— Да разве можно меня так пужать? При ваших первых же словах меня ажно в жар какой бросило: ни я, ни дворня не управится со сборами, коли весь дом поднимется так поспешно!.. А кто ж вас, таких малых, одних в Петербург повезёт и за какой такой надобностью?

— Иван Иванович Мелиссино, директор нашего университета, решил нас среди других самых лучших учеников представить куратору, а может, даже и самой императрице, — хором высказались братья.

Концом головного платка нянюшка смахнула с глаз слезинки:

— Надо же, за то, что вы по-книжному разумеете, — вас пред самые очи государыни! А я-то век прожила и ничего в книжках не смыслю. Да что там книжки! Вот с вами, отроками, говорю иной раз, а больше половины речей ваших не разумею. Да я что — я уж, считайте, век свой прожила и без книжек. Их ведь, прежде чем читать, ещё купить надобно было. А где мне в малые мои лета денег было взять? Тятя с матушкою так и говорили: купят иные даже баре какую умную книжку, а выучатся ли по ней, один Бог знает. А деньги уже вложены. Нет, мне Господь другую уготовил судьбу — к вам, вашему батюшке Ивану Андреевичу, меня с двенадцати, считай, годков пристроили добрые люди. На два годка тебя, Денис, теперешнего аккурат я была помладше и натри — твоих, Павел, годков. А теперь мне пошёл уже седьмой десяток. И, слава Богу, без грамоты много добра вам содеяла. Да люди, слышала сама не раз, говорят: нынче другой век, и особенно вам, барам, без грамоты ни в какую службу не вступить...

Не успели братья Фонвизины оглянуться, как пролетели сборы, провожания и прощания, и вот они в числе четырнадцати гимназистов Московского университета зимней накатанною дорогою мчат в Петербург.

Ах, как весело пуститься в поездку одним, без строгого надзора батюшки, не говоря уже о матушкином пристальном радении! Бывало, и в подмосковную поездка с таким строгим надзором, что приходилось прибегать к различным уловкам, чтобы оказаться в деревне одним, побегать с местными ребятишками по таким местам, куда с родителями никогда бы не попали.

Впрочем, кроме подмосковной, в летние месяцы братья Фонвизины никуда более и не ездили. Не то что, скажем, Григорий Потёмкин. Он, правда, на два года постарше Дениса. Но уже годков так с пяти был привезён к дяде в Москву из-под Смоленска и после не раз ездил туда, к матушке, а от неё — опять назад, в белокаменную.

Вот и теперь он сидит в возке рядом с другими, выказывая своё бесспорное превосходство бывалого человека.

— Счас будет остановка, — говорит он. — Станем менять лошадей. Я по верстовым столбам определил, сколь расстояния уже проехали.

— Ух ты! — восхищённо произнёс Борис Салтыков, тоже из старших учеников. — Ты, Гриш, обязательно мне расскажи, как это следует — определять расстояния.

— А ты книжку такую возьми, где версты от города до города указаны. И выучи всю ту цифирь, — ответил Потёмкин под дружный смех гимназистов.

— Во поддел! — загалдели весело. — Тут и науки никакой не надо — имей только память!

Только память, чтобы, к примеру, целую страницу с первого раза запомнить и повторить назубок, не каждому дана. Вот Денис Фонвизин. Он самые трудные латинские слова, а заодно и правила латинской грамматики запоминает прямо с ходу! Только посмотрит в книжку — и назубок!

— А ну-ка, Денис, скажи, какого спряжения будет глагол «веди»? — слышится чей-то вопрос.

— О, сие проще простого. — Увалень Денис чуть привстаёт с места и распахивает кафтан. — Милостивые государи! — говорит он уже чужим голосом. — Обратите внимание на мои пуговицы. Их на кафтане пять, а на камзоле четыре. Пять на кафтане означают пять склонений, а четыре камзоловых — четыре спряжения глагольных. Когда станут вас спрашивать о каком-нибудь имени, какого склонения, тогда примечайте, за какую пуговицу я возьмусь. Если за вторую, то смело отвечайте: второго склонения. Со спряжениями поступайте, смотря на мои камзольные пуговицы, и никогда ошибки не сделаете.

Ай да Денис, ай да лицедей! Это же он изобразил преподавателя латинского языка, коий, дабы заручиться отменной рекомендацией от начальства, изобрёл сей хитроумный способ обеспечить хорошие оценки всем ученикам.

Весёлый хохот сотрясает возок, когда поезд гимназистов подъезжает к почтовой станции. Иван Иванович Мелиссино быстрым военным шагом подходит к развеселившейся ватаге:

— Господа, что за шум? Уж не случилось ли чего?

— Всё в полном порядке, ваше благородие, — отвечает за всех Григорий Потёмкин. — Это Денис Фонвизин так нас рассмешил.

— Слава Богу! — подошла и жена директора. — А то у меня прямо-таки душа не на месте: не произошло ли чего? Я ведь теперь за вас, господа, в ответе перед вашими родителями, доверившими мне и господину директору попечение о ваших персонах.

И за столом в станционном помещении она — как хлопотливая и заботливая мать:

— Все выбрали себе довольно кушаний? Смотрите, дорога впереди предлинная, не проголодайтесь... Денис Фонвизин! А вы, на мой взгляд, позаботились о себе чересчур. Не много ли будет к супу пять пирожков?

На лице Дениса — ни намёка на усмешку. Но то, что он произносит, вновь вовлекает его сотоварищей в дружное веселье.

— Прошу прощения, мадам, но так я борюсь с постоянно навещающими меня головными болями. Должно быть, это у меня благоприобретенное. Матушка моя также страдает сим недугом. А когда я плотно поем, кровь устремляется к желудку от головы, чтобы переварить обильную пищу, и голова моя чувствует облегчение от недуга.

После обеда — отдых. Все, особенно Михаил Загряжский, Дмитрий Бабарыкин, Григорий Потёмкин и даже князь Василий Хованский, — в новенькой, с иголочки, форме. И на ногах новые башмаки. Их переодели по случаю сей поездки.

— А я уж и не чаял, что когда-нибудь сменю старую обужу. Правый сапог у меня уже давно просил каши, — сказал Потёмкин. — А правда, что это из-за того нас держат в обносках, что заворовались чиновники канцелярии?

— Господа! Только между нами. Уговор? — Денис отозвал друзей в дальний угол. — Подьячие умудрились, получая деньги на наше содержание из казны, тут же ссужать их под большие проценты частным лицам. И вот сии суммы, уже нам начисленные, — подчас тю-тю!

— Как же сие возможно? — фыркнул князь Хованский. — Это же... это же воровство! Куда же смотрит господин директор?

В отличие от брата молчаливый и застенчивый, Павел Фонвизин подал голос:

— Об этом нам как-то проговорился наш папенька. Он ведь служит в Ревизион-коллегии. Стяжателей сих наказали. А промышляли они этим ремеслом ещё до того, как Мелиссино принял свой нынешний пост. Он — будьте уверены — спуску проходимцам не даст!

— Э-э, братец, стяжатели найдут иной выход, чтобы обогащаться! — остановил брата Денис.

— Но тогда же никаких денег не хватит, господа! И казна разорится, — вступил в спор Леон Грузинский, тож по своему происхождению из князей, недавно поступивший в гимназию.

— А денег и так всегда не хватает. Что же касается казны, то она пуста потому, что из неё тащат все кому не лень, — произнёс Денис.

— Говорят, наш куратор, Иван Иванович Шувалов, из своих средств высылает немалые суммы университету, — то ли утвердительно, то ли с долею сомнения проговорил Потёмкин и тут же неожиданно умолк.

Все оглянулись. К ним шёл их директор.

— Верно, господа, его превосходительство проявляет о нашем университете попечение, заслуживающее самой высокой нашей благодарности. Вот и теперь мы направляемся в столицу исключительно на его счёт. Так что ответим же на такое попечение глубокими познаниями в науках. Я надеюсь, что вы убедите господина куратора в том, с каким прилежанием вы обретаете знания в храме науки, основанном и продолжающем существовать благодаря заботам любезной нашей государыни Елизаветы Петровны и предстательству и попечительству его превосходительства куратора.

Едва отдохнув после более чем недельного пути, всё ж утомившего юных путешественников, несмотря на их молодость, гимназисты отправились в дом того, о ком так вдохновенно говорил им в дороге директор.

Петербург поразил тем, что ничуть не был похож на Москву. Улицы были прямые, словно расчерченные под линейку, и во всех частях города — вода, текущая каналами. А многие дома выглядели настоящими дворцами. Фасады их были с огромными окнами и увенчаны разными изваяниями, что никак не напоминало приземистые московские палаты. Да и встречные прохожие отличались своим видом — всё больше военные.

По дому куратора шли гуськом, друг за дружкою, только что не держась за руки. И головы поворачивались, словно были на шарнирах — то к одной стенке, то к другой. Потому что и слева и справа на них глядели из позолоченных массивных рам картины, одна другой роскошнее и красивее.

Шувалов... Тож, как и их директор, по прозванию Иван Иванович. Это они знали. И знали ещё, что он самый, должно быть, влиятельный и всесильный человек при дворе. Как не раз слышали они, московские гимназисты, от родителей своих, близких родственников и просто знакомых, самое важное лицо при государыне императрице, принимающее важные решения самолично, даже ей подчас о них якобы вовсе не докладывая. Но каков он из себя, этот важный вельможа?

Братья Фонвизины, как и другие гимназисты, помнили праздничный день, когда происходило торжественное открытие университета. Поначалу их повели в Казанскую церковь, где у иконы Казанской Богоматери был отслужен молебен. Затем в университетском доме состоялось чтение лекций видными профессорами. Первая была по-латыни, другие две — на немецком и французском языках и только одна — на русском наречии.

Для почётных гостей накрыли столы с угощениями, а они, будущие студенты и гимназисты, высыпали на улицу, где во всю ширь неба была возжжена иллюминация.

В огнях был изображён Парнас, на котором Минерва восхваляла императрицу российскую, а купидоны писали в небесах имя основателя университета Шувалова. Тут же изображались пальмовые ветви и лавровые венцы, долженствующие изображать награды будущим университетским питомцам за их успехи в науках.

В большой комнате о семи венецианских высоких окнах вереница гимназистов остановилась. Директор их быстро направился к дальней стене, где за столиком сидели двое. Оба высокие ростом. Только один из них ещё стройный и статный, другой — несколько грузноватый и годами постарше.

Тот, что был помоложе, лет так тридцати, наверное, с небольшим, быстро встал и пошёл навстречу Мелиссино.

— Ваше превосходительство, любезнейший Иван Иванович, честь имею доложить вам, что я и мои воспитанники по вашему вызову прибыли, — проговорил, точно отрапортовал, директор университета, по званию офицер, сам бывший воспитанник Кадетского корпуса.

«Шувалов! — пронеслось у каждого из гимназистов в голове. — Так вот он каков: красив и представителен, лицом добрый и ласковый».

И точно: голосом приятным Шувалов произнёс:

— Милости прошу и вас, Иван Иванович, с вашею дражайшею супругою, и питомцев ваших быть моими гостями. Не устали, не застудились в дороге? Нуте-ка представьте мне лучших ваших учеников.

Каждому, кого называл директор, куратор подал руку. И представил как раз в это время подошедшего от стола грузного, в распахнутом кафтане господина с широким и тоже добрым лицом.

«Ломоносов», — повторил каждый про себя названную фамилию и ахнул от восторга: это же он, первый наш учёный!

Подошли все к столу, на котором — яблоки, груши и даже ананасы, коих никто до этого не только не едал, но и не видел.

— Угощайтесь! — Хозяин дома обвёл рукой стол со снедью и, взяв тонкий ломтик ананаса, показал, как надо кушать сей диковинный фрукт.

Денис откусил от ломтика и не сдержался:

— До чего вкусен и нежен! Наверное, сии ананасы ели патриции в Древнем Риме.

— Вы, верно, учитесь по-латыни? — живо оборотился к отроку Ломоносов.

— Да, я учусь читать и писать по-латыни, — ответил Фонвизин.

— О, латынь — это язык науки, язык всех учёных Европы! Без неё невозможно развитие никакой теории и даже практики, — с восторгом произнёс Ломоносов. — А возьмите классическую поэзию Древнего Рима, — что за чеканный, словно отлитый из чистого золота, звучный и ясный язык! Ну-ка, ответьте мне, чьи это слова, чьё выражение? — И Ломоносов произнёс: — « Дурате, эт восмет ребус сервате секундис».

— А! — обрадованно воскликнул Фонвизин. — Это Вергилий[17]. И слова его означают: «Имейте терпение и готовьтесь к благим делам».

— Верно. Ну-с, а вот это? — продолжал Ломоносов. — «Аткве интер сильвас академи кверере верум».

— «Ищите истину под сенью академии». — Юноша стал пунцовым от удовольствия. — Сии слова сказал когда-то Гораций[18].

— Похвально, весьма похвально! Однако оставим экзамен, — засмеялся Ломоносов. — Я, чаю, вам и в гимназии надоела зубрёжка. Давайте-ка лучше налегайте на угощения. По себе ведаю, каков бывает аппетит у отроков, у коих не всегда еды вдосталь. И всё ж добавлю от себя вам пищи для ума: «Арс лонга, вита бревис».

— Вы, надеюсь, поняли, мои юные друзья, мудрость сего высказывания Гиппократа[19]: «Жизнь коротка, а учиться надо так долго», — вступил в разговор Шувалов. — Гиппократ был грек. Но оставил нам свой завет, который всегда приводится по-латыни.

— Неужто теперь перейдём и к грекам? — пошутил Ломоносов. — Ведь тот же римлянин Гораций наставлял нас: «Обращайтесь к страницам греков и днём и ночью».

— Полагаю, Михайло Васильич, что каждый из наших с вами сегодняшних гостей весьма преуспел в какой-либо отрасли человеческих знаний, коли все они аттестованы директором как в высшей степени преуспевающие ученики, — произнёс Шувалов. — Надеюсь, что её императорское величество останется довольна вами, мои юные друзья. Государыня нынче же соизволила принять вас в своём дворце. Сия высокая честь, несомненно, свидетельствует о том, как высоко императрица оценивает плоды просвещения и как её величество уповает на ваши знания и таланты, кои так необходимы нашему отечеству. Не так ли, любезный Михайла Васильич?

— В науках — будущее России. В таких сынах её, как вы, вступивших на стезю знания, — произнёс Ломоносов. — Однако поскольку я не токмо учёный муж, но и пиит, стремящийся силою слова прославлять могущество нашей державы, то позволю адресовать вам, первым семенам, взошедшим на университетской пашне, следующее стихотворное моё приветствие:

О вы, которых ожидает

Отечество от недр своих

И видеть таковых желает,

Каких зовёт от стран чужих,

О, ваши дни благословенны!

Дерзайте, ныне ободренны

Раченьем вашим показать,

Что может собственных Платонов

И быстрых разумом Невтонов

Российская земля рождать...

Во дворец императрицы пришли уже окрылённые и воодушевлённые. Но всё равно роскошь и прелесть распахнувшегося пред ними вновь поразили. И вновь в головах возникло: «А она, государыня, как примет нас?»

Но здесь прежде всего бросились в глаза доброта и приветливость, отобразившиеся на лице государыни. Каждого, кого подводили к её руке, Елизавета Петровна встречала улыбкой и говорила несколько приятных слов.

У Дениса было спрошено, кем он намерен стать, когда выйдет из университета.

— Меня влечёт сочинительство. Пробую переводить иностранных авторов, ваше императорское величество, — просто высказал Денис то, что до сих пор, наверное, не говорил никому и дома.

— Ну а ты? — обратилась государыня к следующему. — По фамилии Потёмкин? Так чему мечтаешь посвятить себя, отрок Потёмкин Григорий?

— Люблю читать церковные книги. Знаю греческий, — опустил он голову. — Разве сие предосудительно, ваше величество?

— Господь с тобою! Служение Господу так же почётно и необходимо, как поприще военное или статское, — перекрестилась императрица. — Однако выбор стези служебной у каждого из вас впереди. А дабы поднять престиж университета Московского и его гимназии, я повелела уже ныне пожаловать каждого из вас военным чином.

Так, самый старший из гимназистов — Борис Салтыков был произведён в армейские прапорщики, в капралы конной гвардии — Григорий Потёмкин, а Денис и Павел Фонвизины — в сержанты Семёновского полка.

Что ж, не каждый из них воспользуется сией привилегией. Одни, как Фонвизин, и вправду проявят себя в сочинительстве, оставив выдающийся след в отечественной словесности. Другие, борясь промеж духовным своим призванием и выпавшей неожиданно военной стезей, обретут и высшие воинские чины. Речь здесь конечно же о фельдмаршале и светлейшем князе Григории Потёмкине, ныне же пока ученике университетской гимназии...

Нераскаявшаяся грешница

Ещё не вступив в соприкосновение с прусскими войсками, фельдмаршал Степан Фёдорович Апраксин вдруг почувствовал, что попал в положение, из коего путь лежал лишь к полной конфузии.

И дело было не в той войне, в которую он должен был вступить здесь, на полях Восточной Пруссии, а в том невидимом сражении, что велось там, в Петербурге.

Степан Фёдорович, коему шёл пятьдесят пятый год, хотя и казался с виду воинственным мужем, но был таким же мирным фельдмаршалом, не выигравшим до сих пор ни одной битвы, как и другие никогда не воевавшие фельдмаршалы — Разумовский и Трубецкой. Однако для канцлера Бестужева он являлся единственною опорою и надеждою.

Окружённый сильными и торжествующими врагами — партией Петра Шувалова и Воронцова, канцлер, ни в коей мере не желавший войны против Фридриха Второго, в то же время знал, что единственное, что его спасёт, это успех русской армии на поле битвы. Неуспех же Апраксина станет и его сокрушительным поражением, поскольку поражение сие объяснят тайным сговором с главнокомандующим, который был его близким другом.

Меж тем от директив, которые поступали из Петербурга в армию, только что вступившую в Литву, можно было сойти с ума. Так, Иван Иванович Шувалов, выражавший намерения императрицы, советовал Апраксину не торопиться, а хорошо подготовиться к предстоящим схваткам. Бестужев, напротив, настойчиво толкал вперёд. Кому было верить, коли он, главнокомандующий, знал, что сии директивы прямо противоположны истинным отношениям к прусскому королю тех, кто сии указания составлял.

С тех пор как Бестужев возглавил правительство Елизаветы, он, по сути дела находившийся на денежном довольствии англичан, всячески подталкивал императрицу к заключению союза с Англиею и Пруссией против Франции и Австрии. Вице-канцлер Воронцов и Шуваловы, особенно их младший брат Иван Иванович, всячески одобряли дружбу с Францией. Но случилось так, что Фридрих Второй, наращивая невиданную военную мощь у границ России, подписал тайный договор с англичанами. И тогда, само как бы собою, Елизавете ничего не оставалось другого, как вступить в оборонительный сговор с французами. Так рухнули все усилия Бестужева одержать верх над противящимися ему силами внутри державы. И теперь, чтобы удержать в руках ускользающую власть, он должен был преуспеть в политике, которая была не его, но которая отныне проводилась в жизнь именем государыни.

Хитрая и осторожная лиса, Бестужев меж тем терял терпение. «Должность истинно преданного друга, — писал он в послании к фельдмаршалу, кое отправлял с надёжным человеком, — требует от меня вашему превосходительству хотя с крайним сожалением и в такой же конфиденции не скрыть, что, несмотря на всю строгость изданного в народе в вашу пользу запретительного указа, медлительство вашего марша, следовательно и военных операций, начинает здесь уже по всему городу вашему превосходительству весьма предосудительные рассуждения производить, кои даже до того простираются, что награждение обещают, кто бы русскую пропавшую армию нашёл. Правда, подобные превратные толкования чинятся от незнания встречающимся вашему превосходительству в том затруднений. Но как со всем тем они вашему превосходительству всегда вредят и вредить могут, то я советовал бы, несмотря на подаваемые вам иногда с какой другой стороны в том успокоения, преодолевая по возможности случающиеся трудности, вашим маршем и операциями ускорять и тем самым выше изображённые толкования пресечь и всем рот запереть».

Однако армии для того и создаются, чтобы когда-нибудь да вступать в сражения. И, коли того пожелает Господь Бог, одерживать победы. Так в конце августа 1757 года жители Петербурга были разбужены в четыре часа утра пушечною пальбою. То был салют в честь одержанной накануне виктории на берегах Прегеля, возле деревни Грос-Егерсдорф[20], где в кровопролитнейшем сражении русские войска наголову разгромили войска прусские.

Путь к столице Восточнопрусского королевства — Кёнигсбергу — был открыт. Однако произошло никем не предвиденное: русская армия стала отходить. Да так поспешно, теряя обозы и пушки, словно по её следам шёл неприятель. Однако никакого усилия со стороны противника не было, чтобы русские стремительно ретировались. В чём же состояла истинная причина?

В правительственном указе, направленном в Коллегию иностранных дел для пересылки иностранным посольствам, говорилось: «Мы имели причину надеяться, что генерал-фельдмаршал Апраксин, конечно, не замедлит возобновить свои операции; но мы тогда ж наикратчайше подтвердили ему ускорить оными. Но, к крайнему нашему сожалению, получили мы новое от него доношение, что армия наша, прибыв к Тильзиту, хотя и снабдила себя двухнедельным провиантом, однако ж упомянутый наш фельдмаршал тем не менее принуждённым себя видел через реку Неман переправиться, дабы от таких мест ближе быть, где армию удобнее б на зимние квартиры расположить можно было. Причины, побудившие к сему новому намерению, так важны, что непризнаваемы быть не могут».

Казалось бы, резон налицо. Случаются и с победоносными армиями вынужденные ретирады, когда, дабы сберечь людские жизни от недостатка снабжения и надвигающихся непогод, следует заблаговременно отойти на более удобное месторасположение. Однако тут дело было в другом: затихла настоящая война, но следом за нею с новой силой разгорелась та, что шла в Петербурге, казалось, в тихих и мирных государственных кабинетах. И жертвою этой вроде бы бескровной войны оказался фельдмаршал Апраксин.

То верно: Степан Фёдорович слыл близким и, лучше сказать, конфиденциальным другом канцлера Бестужева. Но, с другой стороны, сей военачальник был и весьма близким человеком Петру Ивановичу Шувалову: его родная дочь, княгиня Елена Куракина, являлась шуваловскою любовницею. И Пётр Иванович уже из одних этих, можно сказать, родственных отношений не мог позволить замарать вроде бы ни в чём не повинного человека.

— Фельдмаршал никакой не самоуправщик и тем более не предатель, лишивший нас победы. — Шувалов встал грудью на защиту отца своей пассии. — Он действовал только лишь с соизволения императрицы и её военного совета.

Сие объяснение дало карты в руки Бестужеву:

— Сей распоясавшийся государственный муж так усиленно защищает Апраксина потому, что не боится никакой ответственности и делает то, что ему лично выгодно.

Ход был, что называется, ва-банк. Потому что иностранные союзники, уже мечтавшие видеть Фридриха Второго поверженным, были в крайнем раздражении по поводу провала русского наступления.

Только хитроумный лис Бестужев не до конца рассчитал свой манёвр. Он не учёл, что императрица ни в коем случае не примет по своему адресу неудовольствие союзников и оскорблённое патриотическое чувство россиян. Она непременно возьмёт сторону тех, кто причину недовольства увидел в злом умысле Апраксина и в интригах не кого иного, как самого Бестужева.

Да, как бы рассудила императрица, Апраксина следует отстранить от командования войском. Но он действовал не сам по себе, а за ним стоит фигура, которая всячески противилась нашему выбору истинных союзников и, на словах говоря одно, на деле вершила другое, прямо противоположное.

Прийти к такому выводу было не трудно. И её императорское величество, и Шуваловы с Воронцовым не раз имели возможность убедиться в том, что малый двор, иначе говоря наследник престола, её родной племянник с женою, не одобряет войны с Пруссией. А у Бестужева с сими персонами были отношения в высшей степени дружеские. Не сговор ли был у канцлера с малым двором, дабы поставить палки в колеса официальной политики её императорского величества?

Догадка вскоре подтвердилась самым решительным образом. Когда у отставленного от должности Апраксина отобрали все имеющиеся у него бумаги, то обнаружили письма к нему Бестужева и великой княгини Екатерины Алексеевны. Содержание их, впрочем, не носило крамолы. Но сам факт сношения этих двух лиц с главнокомандующим за спиною императрицы говорил о том, что дело сие нечисто.

К Апраксину, содержавшемуся в Нарве под домашним арестом, срочно выехал Александр Иванович Шувалов, чтобы убедить его сознаться в том, не было ли от канцлера или от её высочества к нему корреспонденции, предлагавшей ему немедленно свернуть наступление после Грос-Егерсдорфа. Но подобные письма, как выяснилось позже, фельдмаршалом были предусмотрительно уничтожены, и Апраксин на время был оставлен в покое.

Зато её величество велела приняться за самого канцлера. Тут не важны были прямые улики. Играли роль подозрения. Как когда-то, вскоре после её восшествия на престол, в деле, состряпанном самим Бестужевым против Лестока. Став канцлером и войдя в силу, Бестужев решил убрать со своей дороги предельно преданного, но невоздержанного на язык человека и добился своей цели. Лесток, тот самый Лесток, кому Елизавета, можно сказать, была обязана троном, по наущению Бестужева был сослан в далёкий Устюг Великий.

Теперь пришла очередь и самому канцлеру поплатиться уже не просто за слова, а за тайные злоумышления супротив власти, кои только после его ареста Елизавета Петровна и братья Шуваловы рассчитывали бесспорно доказать. Как? А принудив к признанию не кого иного, как её высочество великую княгиню Екатерину Алексеевну.

Повод подозревать супругу и самого наследника престола не просто в симпатиях к прусскому королю, но и в предполагаемом ему определённом пособничестве был явным. Его высочество великий князь Пётр откровенно говорил о том, что почитает Фридриха Великого своим божеством и почёл бы честью быть у него адъютантом. Но сие можно было объяснить его дурашливостью, недостатком ума, к коим государыня уже привыкла, но кои её постоянно заставляли с печалью задумываться о том, на кого же она оставит трон.

С Екатериною было сложнее. Елизавета Петровна знала, что именно прусскому королю первому пришла в голову мысль соединить в браке внука Петра Первого и Ангальт-Цербстскую принцессу Фике. Это входило в его грандиозные планы подчинить своей власти не только многие страны Европы, но и Россию. Да более того, сама мамаша Екатерины, принцесса Иоганна, находившаяся в дружеских отношениях с Фридрихом Вторым, была его платной шпионкой.

При тонком и остром уме великой княгини ей ничего не стоило, оставаясь внешне преданной Елизавете, в действительности стать пособницею Бестужева. В этом она преследовала свои далеко идущие цели: добиться того, чтобы власть после кончины Елизаветы перешла не к постылому мужу, а к ней самой.

Но неожиданный арест Бестужева и обнаружение её связей с Апраксиным грозили ей серьёзными неприятностями. Собственно говоря, она и сама вслед за канцлером оказалась как бы под домашним арестом. Все сношения с императрицей ей предлагалось вести только через Александра Ивановича Шувалова. А это означало, что недалеко до разговора с ним в ином, более привычном для его должности месте — Тайной канцелярии.

Собственно говоря, Апраксин так и скончался внезапно от удара, когда всего лишь вообразил себе, что его будут пытать в тайных застенках. Случилось же сие так. Елизавета уже вознамерилась фельдмаршала освободить и поручила Александру Ивановичу сие передать содержащемуся под стражею. Шувалов приехал и, ещё раз поговорив с фельдмаршалом, сказал ему: — Ну что ж, Степан Фёдорович, коли вы считаете себя невиновным, остаётся одно лишь средство...

Он не успел сказать: «...по повелению её величества вас отпустить», как тот, недослушав конец его слов, упал замертво.

Канцлеру Бестужеву грозила кара настоящая — смертная казнь, не менее того. Потому что ему настойчиво вменяли в вину противодействие высочайшим указам и распоряжениям, что само по себе уже было преступлением государственным. А кроме всего прочего, готовилось обвинение и в том, что он, канцлер, старался вооружить великого князя и великую княгиню против императрицы.

Екатерина Алексеевна понимала, что ежели ей самой не предъявляют никаких прямых обвинений, выходит, Бестужев не раскрыл следствию самых серьёзных между ними договорённостей — как получить власть. И потому ей теперь следовало действовать, и действовать наверняка, вызвав сочувствие у императрицы.

Великая княгиня знала: против неё все, особенно братья Шуваловы. Их нельзя было в данном случае обойти. Но всё же она решила их переиграть. Особенно Ивана Ивановича, казавшегося ей, в силу врождённой доброты, слабым и не совсем дальновидным.

— Что же мне делать, любезный Иван Иванович? — обратилась она к нему однажды, сознательно вызвав на глазах слёзы. — Как убедить мне её величество в том, что я невиновна?

— Покайтесь, ваше высочество. Это непременно вызовет сочувствие у императрицы и вернёт вам её былое расположение.

— Но как к сему приступить, если её величество не желает меня видеть и даже не соизволила ответить на моё письмо?

— Если вы не будете ссылаться на меня, я мог бы указать вам верный путь — обратиться к духовнику её величества, — посоветовал Иван Иванович, со своей стороны также искавший повод для свидания великой княгини с императрицей, чтобы доказать последней, как хитра и опасна эта будущая претендентка на российский престол.

Александр Иванович Шувалов, который в ту пору был специально приставлен к великой княгине, ввёл её в продолговатую комнату, где уже находились императрица и великий князь.

Подойдя к государыне, великая княгиня тут же припала к её ногам и со слезами на глазах произнесла:

— Ваше величество, вы одна только можете прекратить мои мучения. Я так издёргалась за все эти долгие дни, не нахожу себе места.

— Мне приятно видеть, что ты искренна, — произнесла императрица и также не скрыла своих слёз. — Покаяние всегда очищает душу и делает человека открытым по отношению к тем, с кем он поступил несправедливо, хотя и не по злой воле. В тебе же я всегда видела открытую душу.

— Верьте мне, ваше величество, и теперь, может быть, даже более, чем когда-либо. Я ни в чём не виновата пред вами. Разве лишь в том, что доставила вам, того нисколько не желая, несколько мгновений неудовольствия и сердечного расстройства. Но, зная вашу добрую и справедливую душу, прошу оказать мне последнее благодеяние: отпустите меня из России.

— Как ты сказала? — спросила императрица, и Иван Иванович Шувалов, оставшийся в комнате за ширмой по просьбе императрицы, представил, как в недоумении, должно быть, вытянулось её лицо.

«Вот то коварство, коего я ожидал от великой княгини, — обожгла его догадка. — Теперь она — уже не обвиняемая, кою надобно осуждать и порицать, а несчастная жертва, требующая к себе лишь снисхождения и жалости. Как же ловко она выкрутилась, не только не пожелав выразить раскаяние, а, напротив, став, по сути дела, в позу обвинителя: да, это-де по вашей вине вокруг меня сложились такие условия, в которых я не могу долее находиться, и прошу разрешения меня отпустить. Да, теперь она из жертвы превратилась в хищницу и примется нападать. Готова ли будет государыня отразить её броски?»

— Как... как мне отпустить тебя? — стараясь обороть растерянность, спросила императрица. — У тебя ведь здесь дети!

— Дети мои у вас на руках. И им нигде не может быть лучше. Я надеюсь, что вы, ваше величество, их не оставите.

— Да, но что же в таком случае я буду должна сказать обществу: по какой причине я тебя удалила?

«Что же она ответит? — напрягся Шувалов. — Чем объяснит такое решение? Неужто переложит свою вину на других, в том числе на саму императрицу?»

Он чуть ли не выдал себя громким восклицанием, готовым вырваться из его уст, когда услышал её ответные слова:

— Ваше императорское величество можете объявить, если найдёте приличным, каким образом я навлекла вашу немилость и ненависть ко мне великого князя, моего мужа.

— Чем же ты будешь жить? — спросила Елизавета, стараясь переменить разговор.

— Тем же, чем жила прежде, пока не имела чести оказаться здесь, — коротко ответила великая княгиня.

Теперь, должно быть, Елизавета полностью оправилась от невольной растерянности и ответила ударом на удар:

— Твоя мать в бегах. Она принуждена была удалиться из дома и отправилась в Париж. Она, как тебе известно, сама содержанка.

— Дело не в её нравственности и чересчур лёгком отношении к жизни, как, вероятно, ваше величество были намерены подчеркнуть, — отозвалась Екатерина. — Король прусский преследует её за излишнюю приверженность к русским интересам.

«Гм! Это она-то, которую я выставила вон из России, привержена моим интересам!» — чуть ли не рассмеялась императрица, окончательно поняв, что пора перенять инициативу из рук этой наглой и ни перед чем не останавливающейся особы.

— Встань с колен. Не ровен час — простудишься, — велела императрица и сама сделала шаг или два к ней навстречу. — Бог мне свидетель, как я о тебе плакала, когда ты была больна и была при смерти вскоре по приезде твоём в Россию. Если бы я тебя не любила, я тогда же отпустила б тебя.

— Я знаю об этом. И потому сожалею, что навлекла на себя немилость вашего императорского величества.

— Ладно, заладила одну и ту же песнь, — прервала её Елизавета. — Подойдём в тот конец, где разговаривает граф Алексей Иванович с великим князем. Мне, признаться, уже надоели твои ссоры и размолвки с мужем. Что живете как кошка с собакой?

Последние слова государыня повторила ещё раз, обращая их теперь к своему племяннику, когда подошла к говорившим и прервала их негромкую беседу.

— Она зла и чересчур много о себе думает! — повернувшись в сторону жены, выкрикнул великий князь.

— Если вы говорите обо мне, — Екатерина постаралась не ответить резкостью на резкость, — то я очень рада сказать вам в присутствии её величества, что я действительно зла против тех, которые советуют вам делать несправедливости. И стала к вам высокомерна, потому что ласковым обращением с вами ничего не сделаешь, а только пуще навлечёшь на себя вашу неприязнь.

Елизавета заметила племяннику, что в самом деле уже слыхала от великой княгини о его дурных советчиках по голштинским делам.

— И это всё — у меня за спиною! Вмешиваться в иностранные дела чрез мою голову, — повысила голос императрица и, повернувшись к великой княгине: — А ты, милочка, зачем это ты сама мешаешься в государственные дела, кои тебя нисколько не касаются? Я никогда не смела делать сего во времена императрицы Анны. Ты же осмеливалась посылать приказания фельдмаршалу Апраксину, как ему надо вести военные действия: наступать или, напротив, играть ретираду. И к какому конфузу сие твоё самоуправство привело? Мы, можно сказать, уже сломили хребет хвалёному стратегу Фридриху, могли его совсем добить ещё одним, окончательным ударом, а теперича стоим пред своими друзьями-союзниками и моргаем зенками, оказавшись с ног до головы в дерьме.

— Никогда мне даже в голову не приходило посылать свои приказания, — пробормотала Екатерина.

Уловив её несколько смущённый тон, императрица воскликнула:

— Да как ты можешь запираться насчёт переписки с главнокомандующим? Все они, твои письма, там, на туалетном столе!

Екатерина машинально повернула голову в ту сторону, в которую указала императрица, и, заметно побледнев, спала с голоса:

— Правда ваша: я писала ему без вашего позволения, и за это прошу меня простить. Но так как мои письма здесь, у вас, то из этих трёх писем, ваше величество можете видеть, что я никогда не посылала фельдмаршалу никаких приказаний. Лишь в одном письме передавала ему то, о чём говорили здесь все — о его нерешительности в ведении военных действий.

— И зачем тебе, милочка, надобно было сие делать? Ты что — военный совет али поставленное мною над моим генералом верховное начальство?

— Осмелюсь возразить — ни то и ни другое. Но разве я, просто как человек, по-доброму относящаяся к Степану Фёдоровичу, не имела права принять в нём участие? В этом письме я не раз просила его твёрдо исполнять именно ваши приказания как государыни. Из двух же остальных писем... в одном я поздравляю его с рождением дочери, в другом — с Новым годом.

— Это я знаю, — твёрдо произнесла Елизавета. — Однако Бестужев сознался, что было много и других от тебя писем.

— Коли он, Бестужев, это говорит, то он просто лжёт! — не замедлила сказать Екатерина и гордо вскинула голову.

— Хорошо же! Но коли он возводит на тебя, как ты утверждаешь, напраслину, я велю его пытать, — решительно заявила императрица.

— Что ж, по своей самодержавной власти, ваше величество можете делать всё, что найдёте нужным. А я всё же утверждаю, что писала Апраксину только три письма.

«Вот почему она держится так самоуверенно и гордо, — отметил про себя Иван Иванович, продолжая вслушиваться в разговор из своего надёжного укрытия. — Кто-то из верных Бестужеву лиц успел сообщить ей, что у Апраксина при обыске найдено именно три её письма. Остальные же, по всей вероятности, сожжены. Но тому, что они были и что в них было выражено пожелание остановить наступление после Грос-Егерсдорфа, есть косвенное подтверждение. Апраксин чистосердечно признался в разговоре с Александром Ивановичем, что его всё время мучили раздоры между большим и малым двором. И часто мнения малого двора не совпадали с повелениями императрицы. Более он ничего не сказал. Но Тайной канцелярии уже были известны слова Фридриха Второго, кои он сказал в присутствии иностранных послов: «Слава Господу, нашим друзьям в Петербурге удалось убедить фельдмаршала Апраксина под благовидным предлогом остановить своё продвижение вперёд. Теперь мы спасены!» Кто мог сие сделать, если не великая княгиня? Сейчас же она уверенно держится потому, что знает: будь у нас вся корреспонденция, императрица тут бы предъявила ей письма Апраксину с прямым подстрекательством совершить измену. Но их приказано было сжечь. И приказал сие, несомненно, бывший канцлер. Как же поведёт себя государыня?»

По голосу Елизаветы Иван Иванович понял, что в её душе гнев уже уступил место озабоченности, когда Екатерина вновь повторила просьбу позволить ей удалиться из России.

— Хочешь, чтобы твой муженёк взял вместо тебя в жёны Лизку Воронцову? — Императрица отвела в сторону великую княгиню. — Нет уж, оставайся ты на своём законном месте. Я к тебе уже привыкла. А говорить с тобою у меня ещё есть о чём. Но теперь не могу, поскольку не желаю, чтобы ты и твой муж ещё более рассорились. Ступайте оба к себе. Уж поздно — три часа ночи.

Когда великий князь и великая княгиня ушли, Иван Иванович вышел из укрытия.

— Ну что, Ванюша, слыхал, как раскаялась сия грешница? Ты был прав: изворотлива, что змея. Но теперь жало её вырвано. Вернее, оно меня не столь пугает, сколь моя родная кровинушка — мой племянник. Какой из него, к шуту, оказался наследник русского престола, если слаб умом, а более того — тот слабый ум весь повернут в немецкую сторону?

— Так что же, матушка, прикажешь с ним поделать? — осторожно осведомился Александр Шувалов.

— A-а, иди ты, Александр Иванович, к себе со своими вопросами. «Что поделать?» — передразнила его государыня, когда он скрылся за дверью. — С одним уже содеяли такое, что ночами приходит ко мне как страшное видение! А этому что ж? Только царствовать после меня. Однако что же я — вражина своему народу и отцовскому трону? Иного же выхода не вижу. Или он есть? А, Ванюша, может, ты ведаешь? Может, сей разговор тебя на что-либо надоумил, что облегчило бы мои сомнения?

Сундук в изголовье

После временного замешательства русское войско вновь двинулось в наступление, да ещё с какой прытью. Пал Кёнигсберг, и Восточная Пруссия присягнула на верность русской императрице, став, по существу, новой российской губернией.

А сам доселе считавшийся непобедимым Фридрих Великий едва унёс ноги, потеряв чуть ли не всю свою армию в битве при Кунерсдорфе. И чуть ли не следом русские вошли в Берлин.

Пришли в порядок и внутренние дела, кои были, вместе с международными, вверены теперь новому канцлеру — Михаилу Илларионовичу Воронцову. Бывший же глава кабинета был отправлен в бессрочную ссылку.

— Ванюша, скажи Мишке, пущай принимает портфель этого пройдохи Бестужева. Мне что-то недужится в последнее время, сам видишь.

Императрица сильно сдала. Однажды летним тёплым днём пошла одна в церковь. А выйдя из неё, вдруг рухнула наземь всем прикладом. Падучая, знать, настигла её, как когда-то посещала и её родителя.

И опять, как в начале войны, все при дворе пришло в движение. На сей раз пошли чуть ли не в открытую разговоры: неужто государыня скоро преставится, в таком разе — кто же после неё?

В те дни, когда императрице особенно недужилось, к ней никто, кроме Ивана Ивановича, не мог войти, независимо от того, какой важности было дело. Всё — только через него, фаворита. И ширились слухи: теперь не она сама, государыня, а всё решает он, её любимец.

Так ли полагал Михаил Воронцов, но однажды уловил момент и осторожно пригласил Ивана Ивановича к себе. Подошёл к бюро и вынул из него лист гербовой бумаги.

— Прожект указа её императорского величества о возведении тебя, любезный Иван Иванович, в графское Российской империи достоинство. А то как-то не совсем понятно: Шувалов — и не граф.

Иван Иванович, заложив руки за спину, прошёлся по кабинету и после длительной паузы произнёс, подойдя вплотную к канцлеру:

— Уволь меня, Михайло Ларионыч, от сей высокой чести. Знаю, ты от чистого сердца. Но сие, Бог тому свидетель, не по мне. С меня довольно и того, что уже мне дала императрица. Большего — не приму. И — не проси. Не надейся меня уговорить. Моя заслуга пред отечеством, коли такую найдут потомки, будет означена не титулами. Буду благодарен Господу, если он распорядится так, чтобы хотя бы одна светлая душа на земле помнила о том, что я хотел сделать людям.

— Да, но разве я... разве, любезный Жан, твои кузены... — Воронцов перешёл на французский, как часто делал, когда они оставались вдвоём. — Разве все мы были удостоены подобной чести не за то, что стремились честно служить России?

— Прости, Мишель, я так не говорил. Просто у меня — как бы это получше выразить? — свои принципы. И они — поверь мне — нисколько не умаляют ни твоих достоинств, ни достоинств моих братьев, коих я всей душою люблю.

— Однако твои, Жан, любимые братья не поймут тебя. И — боюсь — осудят, — возразил Воронцов. — Представь, что скажут они, узнав о нашем с тобою разговоре.

Шувалов вновь сделал несколько шагов вдоль кабинета и проговорил уже из дальнего угла:

— Сказать тебе честно, Мишель? Я никогда не сравнивал то, что делаю сам, с тем, что свершает, положим, брат Пётр. Или брат Александр. С государственной точки зрения, мои усилия вряд ли могут сравниться с их деяниями. Вот потому я, даже приняв титул, вряд ли смогу с ними сравняться. Посему поставим вопрос по-другому: что скажут они, мои кузены, коли я, младший отпрыск нашего рода, самонадеянно стану претендовать на равенство с мужами, коих заслуги перед нашим отечеством бесценны?

Канцлер едва заметно усмехнулся, подумав при этом: «Как он, Иван Шувалов, умеет, никого не обидев, всё ж сделать так, как он считает нужным. Однако странно, весьма странно его поведение именно теперь, когда все мы — Шуваловы и я — должны быть вместе. Как одно монолитное целое. И среди нас — он, как стержень, основа всей связки. Почему же он — как бы сбочь, как в первые свои годы, когда только входил в силу, — не коренник, а пристяжная? Однако сие сравнение вряд ли сможет теперь к нему подойти. Он давно уже коренник в сей упряжке. Только что — сбочь, вроде сам по себе, это тоже правда».

— Прости, Жан, — вслух произнёс Воронцов. — Я ведь хотел как лучше... Однако я уважаю твои принципы. Но сам я, как высоко ни ставлю собственную независимость от общепринятых норм поведения, так бы не поступил.

— Что же, Мишель, это — тоже принцип... Однако позволь перейти к тому, что не терпит отлагательства. Где бумаги, подготовленные для её величества? Я как раз направляюсь к ней, Элиз...

— Всё это Мишка опять прислал ко мне? Господи, спаси меня от этих канцелярских крыс. Что был один, что теперь другой... Хоть умирай, а поставь свою роспись на бумагах. В коих я и за цельный год не разберусь. Что, разве мир перевернётся, ежели я, императрица, сих депеш иль указов не подпишу? Слава Господу, всё и так, само по себе, идёт, как ему, Отцу нашему, угодно. Вон как Фридриха разделали мои солдатушки — любо-дорого. А то бахвалился, нехристь: «Я живо расправлюсь с этими тремя юбками!» Это он про меня, российскую императрицу, про австрийскую Марию Терезию да про мадам Помпадур во Франции[21]. Дудки! С самого с него я сняла штаны да всыпала по первое число. А ещё, подлый, вознамерился мне угрожать: посадит вновь на престол того, кто теперь мною в Шлиссельбурге заперт.

И только последние слова произнесла, схватилась за рукав шуваловского камзола:

— Ванюша, родненький мой, и как это я опять сорвалась и всуе упомянула того, несчастного? Неужто тень его, заточенного, по мою душу приходит, как когда-то за покойной Анной Иоанновной её привидение?

— Побойся Бога, Элиз! О чём ты? Гляди, как всё вновь вернулось к тебе: и белизна лица, и румянец на нём, — успокоил её Иван Иванович.

— Знаю, ты льстить и изворачиваться в свою пользу нисколь не способен, — отозвалась Елизавета Петровна. — Но ради меня ты таких комплиментов можешь наговорить, что никакому самому галантному французскому кавалеру не уступишь. Спасибо тебе, Ванюша, на добром слове. Но давай помыслим всерьёз. Помнишь тот мой разговор с малым двором? Знать, маху я дала в своё время с племянником моим. А с другой стороны, как было по-иному поступить? Ведь народ с тем условием и ставил меня на престол, что за мною наследник был. Продолжение царствования. Ныне же кому я власть передаю — дураку? Прости меня, Царица Небесная, за то, что так непристойно о том, в ком кровь и моего родителя, а значит, и моя собственная.

— Матушка государыня, а не рано ли о передаче власти заговорила? — нарочито бодро возразил Шувалов. — Тебе жить и жить. Бьюсь об заклад, сегодня же созовёшь куртаг и за карты засядешь на весь вечер, а то и бросишься плясать до утра.

— Твоя правда, Ванюша. С утра почувствовала, как силушка вновь по жилушкам переливается. Вели, милый, и в самом деле съезд гостей назначить... А всё ж давай вернёмся к тому разговору с Катькой и моим оболтусом.

Шувалов сел рядом, с радостью отметив про себя, как Элиз и впрямь изменилась со дня последнего припадка. Вот и теперь поглядела на себя в туалетное зеркало, поначалу вроде взгляд показался неодобрительным и даже нахмуренным. Но взяла со столика карандаш, наложила пуфиком пудры, прошлась по губкам палочкою помады и, облизнув их, озорно подмигнула своему отражению:

— А я ещё и впрямь хоть куда! Знаю, Катька так дерзко со мною тогда вела речь, потому как зла на меня была: я ей в матери гожусь, а с виду ни одного годка ей, молодице, не уступаю!

— В том никто и не сомневается. — Шуваловское лицо расцвело от слов Елизаветы. Но он тут же сказал и другое, о чём начала сама государыня: — Злости у великой княгини — хоть отбавляй. Но сия злоба — во многом от её ума. Как и ты, она видит никчёмность великого князя, а поделать ничего не может.

— Э-хе-хе, — вздохнула императрица. — Я её, Ванюша, за её ум и люблю. А за то, что его у неё слишком много — порой, вот как тогда, в разговоре с нею, — простить не могу. И особливо за вмешательство в дела, коими лишь я, всероссийская императрица, призвана заниматься.

— Тут и не может быть иного к ней отношения, — согласился Шувалов. — Но уж коли, дорогая Элиз, тебе выбирать, то остановись лучше на ней: ум всегда полезнее дури.

— Это как же — её регентшею при несовершеннолетнем Павле? — выдохнула Елизавета. — Изменить завещание? Нет, уж коли не мой племянник, то — тот, кого допреж императрица Анна определила. Виною новой дворцовой смуты я более не стану!

Она вдруг сдвинула локтем на туалетном столе все баночки с кремами, пудрами и всяческими притираниями и резко встала. Отошла к окну и, растворив его, с жадностью вдохнула тёплый, наполненный запахом цветов летний воздух.

— Вели запрягать, Ванюша, — произнесла тускло, словно в сомнении. — Поедем к нему.

— Куда? К кому, дорогая Элиз? — подошёл он сзади и обнял за плечи, сквозь ночную сорочку ощущая тепло её уже чуть рыхловатого тела.

— К нему, Иоанну! — резко оборотилась она к Ивану Ивановичу и, уронив голову ему на грудь, зарыдала: — Это я стала виною его несчастий. Я одна, и никто более. Я явилась его палачом. И ежели я его верну, Бог простит меня за моё прегрешение. Да, я — законная государыня. И я же — беззаконная. Вот так получается, Ванюша, так, мой родненький. Потому он, Господь, и насылает на меня болезни и гнев свой. Так едем же к нему туда, в Шлиссельбург.

Ничего другого не оставалось, как подвести её к креслу и поднести нюхательную соль.

— Успокойся, Элиз. Я всё сделаю так, как ты просишь, — сказал Шувалов. — Только я велю Александру Ивановичу привести его... сию означенную персону... в мой дом. И там ты его увидишь, коли такое твоё желание.

Через несколько дней карета императрицы доставила её к дому на углу Невского проспекта и Садовой, который она не раз посещала, даже оставаясь в нём на несколько дней. Шувалов провёл её в одну из просторных своих комнат и усадил насупротив двери, что вела в другое помещение.

— Опусти вуаль, Элиз, — шепнул он ей и тут же сам открыл маленькое окошечко, прорезанное в двери.

В глубине пустой, но хорошо освещённой комнаты ходил взад-вперёд худощавый молодой человек. На нём была старая, заношенная куртка, грубая белая посконная рубаха, синие холщовые шаровары и надетые на босу ногу башмаки.

В глаза бросился поразительно белый цвет его лица, никогда не видевшего солнца. И если бы не этот неестественный цвет кожи, лицо его можно было бы назвать даже приятным. Нос его был прямым, несколько даже удлинённым, нижняя челюсть слегка выдавалась вперёд, а глаза были большими, светло-голубого колера. Длинные белокурые и пушистые волосы свисали до плеч.

По мере того как он расхаживал взад и вперёд, бледные губы его, по-детски недоумённо полуоткрытые, что-то шептали.

— Кто вы? — послышался из угла его комнаты голос, в котором императрица узнала Александра Ивановича Шувалова.

— Я? — неожиданно вздрогнул и остановился несчастный. — Я — дух! Бесплотный дух святого Григория. Я — душа принца Иоанна...

Оцепенение охватывало императрицу по мере того, как в комнате за дверью раздавались шаги пленника, а затем его прерывистый, похожий на лай, хриплый голос.

— Довольно! Затвори фортку. Я более не могу этого перенести. Вези меня, Ванюша, домой, — произнесла она, смахнув перчаткою невольно хлынувшие слёзы.

В карете она молчала и только, когда оказалась у себя, сказала:

— Простит ли меня когда-нибудь Господь, но тому, кого я только сейчас видела, не бывать на троне. Он повредился умом. Сколь ему годков — двадцать, должно быть?

— Родился в августе одна тысяча семьсот сорокового года. Теперь так же август года уже шестьдесят первого. Так что аккурат двадцать один, — подтвердил Иван Иванович. — Ежели бы я тебя, святую, не любил всей душою, вовек не позволил состояться сему свиданию. В чём убедила тебя сия встреча?

— Избавила от надежды, коя иногда брезжила в моём уме: а вдруг он способен, вдруг здрав? — прошептала Елизавета. — Теперь надо возвращаться мыслию к тому, что остаётся в жизни: кому — Петру или Павлу — оставить трон? Знаю: не одна я занята сею мыслию. Ты сам мне не раз говорил, Никита Панин, воспитатель Павла, сим также озабочен. Вот и встренься ты с ним да потолкуйте душевно. Он, Никита Иванович, к тебе с доверием относится. Только чтобы всё — конфиденциально, чтобы ни одна сторонняя душа о сём не прознала. А там буду я сама решать. Умирать мне и вправду рано. Вели сегодня же объявить бал — плясать буду! Иначе чёрная тоска меня совсем сгложет, Ванюша...

Казалось, Елизавета вновь вернулась к делам. Однако к началу зимы болезнь с новою силою обрушилась на неё. За два дня до кончины, двадцать третьего декабря, императрица исповедовалась, а на другой день соборовалась и велела дважды читать отходные молитвы.

Все эти дни у постели умирающей неотлучно находились Иван Шувалов, великий князь и великая княгиня.

Когда она почувствовала, что сил остаётся уже совсем немного, знаком попросила племянника и его жену удалиться.

— Не успела я объявить свою волю, — с трудом произнесла она. — А тебе не приказала составить бумагу о том, что хотела бы тебя оставить правителем при несовершеннолетнем Павле Петровиче, потому как ты сам этого бы не принял. Как отказался — я знаю от Воронцова — от графского достоинства. Выполни же в таком случае мою последнюю волю — возьми из-под подушки ключ. Он — от сундука, что в моём изголовье. Там — на миллион золотом. Это — тебе.

— Никак... никоим образом, Элиз, я на сие не пойду! Разве я был рядом с тобою из-за богатства и власти? Не совершай того, что я не в силах принять. — И слёзы полились у него из глаз. — Одно то, что ты, моя государыня и благодетельница, удостоила меня чести быть рядом с тобою, будет до конца моих дней самой большою наградой, коей ты в состоянии меня одарить и осчастливить.

— Нет, Ванюша, ты дашь мне слово, что ключ окажется у тебя. А там поступай, как тебе велит совесть. Но ежели не к тебе попадёт сей ключ, а, прости меня, скажем, к брату твоему Петру или иной алчной до наживы персоне, душа моя будет неспокойна, — с трудом проговорила Елизавета. — И ещё... Тебе могу лишь доверить. Когда меня не станет, езжай за границу. И разыщи. Ты знаешь кого. Обереги её от несчастья, коли над нею нависнет беда. А всякое может случиться: прознает кто, что она кровинка моя, и подобьёт её получить трон. Но ты знаешь, что произойти может, — беда и пагуба жизни. Никто её не сможет так остановить и направить на стезю праведной жизни, как ты со своим добрым сердцем. Обещай мне...

— Где, где теперь она? Слышишь же, Элиз, ответь мне! Я обещаю сделать всё так, как ты велишь. Только укажи, где её искать.

Но она уже ничего не могла сказать. В Рождество, в начале второй половины дня, её не стало.

Часть вторая

МЕЖДУ ДВУМЯ ЦАРСТВОВАНИЯМИ

Милости нового государя

удович, ко мне никого не впускать!

Пошёл уже второй час, как великий князь Пётр Фёдорович стал всероссийским императором.

Выбежав из покоев почившей государыни, он, высоко вскинув голову, прошёл упругим деревянным шагом мимо склонившихся в трауре вельмож и направился на свою половину.

С чего-то очень важного и необычного должно начаться его царствование. Но как определить сей главный акт, знаменующий начало эры его, Петра Третьего?

Он подошёл к зеркалу, занимавшему весь промежуток стены от пола до потолка, и оглядел себя с ног до головы. Узкий голштинский мундир. Высокие, блестящие чёрным лаком сапоги. На голове — завитой, с буклями парик. Однако взгляд был почему-то беспокойный, блуждающий.

Нет, так не должен выглядеть тот, кто облечён властью. И, повернувшись к противоположной стене, новоиспечённый император сорвал с крюка огромный, не по его тщедушной фигуре, палаш и, став в позу, вновь бросил взгляд на зеркало.

— Теперь зер гут, теперь ка-ра-шо! — произнёс он вслух и рубанул воздух стальным клинком.

«Кончились маскарады и балы, — принял он в зеркале гордую позу. — Императора отныне будут видеть там, где и положено быть тому, у кого в руках судьба огромной державы, — на плацу. Да, первым моим делом станет армия и гвардия. И первыми указами — указы о производстве верных мне людей в самые высшие чины Российской империи».

— Гудович! Шнель, быстро перо и бумагу.

В два прыжка император оказался у конторки, и перо быстро побежало по бумаге:

«Срочно вызвать в Петербург из Ревеля губернатора Эстляндии принца Петра Августа Фридриха Голштейн-Бека и, возведя его в генерал-фельдмаршалы, назначить петербургским генерал-губернатором. Генералу же прусской службы принцу Георгу Людвигу Голштейн-Готторпскому, тако же возведя его в генерал-фельдмаршалы, присвоить чин полковника конногвардейского полка...»

«Гм, — опять подскочил к зеркалу и недовольно сморщил нос император. — Это все мои родственники. Притом должность полковника конной гвардии до сего момента была должностью, занимаемой самой императрицей. Тётка не обидится — она мертва. Но что скажет гвардия? Что ж, я кину этим русским свиньям подачку. Есть Корф, Николай Андреевич. Он когда-то привёз меня из Киля, и я наконец его отблагодарю. Я назначу его на собственное место полковника лейб-кирасирского полка и сделаю главным директором над всеми полициями с указанием состоять единственно под моим ведением. Мало для них, русских? Вновь скажут, что жалую одних немцев? Впрочем, мне на это начхать! Однако, чтобы заткнуть недовольным рты, кину им ещё одну подачку — фельдмаршала князя Никиту Трубецкого произведу в подполковники Преображенского полка. На своё, кстати, место. Себя же переведу в этом полку в полковники. Далее...»

— Эй, кто там у двери? Гудович, что я тебе приказал?

— Ваше императорское величество, к вам их превосходительство Иван Иванович Шувалов. Говорит, по неотложному делу.

«Ага, главный тётушкин фаворит! Не довольно ли он поцарствовал её именем? — пронеслось в голове государя. — Был слух: сей Ванька с братьями готовились будто выслать меня вон из России и стать вместе с ненавистной моей жёнушкой правителями при моём сыне. С чем же он явился теперь? Коли с оправданиями — не время. Однако слухи слухами, но я приказал у тётки перерыть все бумаги, никакого намёка на регентство не нашли. Может, это она, ядовитая змея, моя супруга, пустила сию сплетню? Послушаю самого, с чем пожаловал».

— Ваше величество, знаю: теперь, может быть, и не время — горе какое у вас. Да и безмерное — у меня самого. — Лицо у Шувалова было мокро от слёз. — Но коли не исполню теперь того, что возложила на меня только что отошедшая от нас наша благодетельница, государыня императрица, потом окажется поздно.

— Ну что там у тебя, Иван Иванович, не тяни. Доложи, как и положено генерал-поручику.

— Ключ, — произнёс Шувалов и протянул императору брелок. — По велению её величества — вам в собственные руки. А ларец — лучше сказать, сундук — за дверьми. Я велел его тотчас доставить к вашему кабинету.

Опоясанный железными коваными полосами, древний, величиною до полутора аршин сундук внесли и поставили пред императором. И он, не долго думая, вставил поданный ему ключ и, щёлкнув замком, приподнял крышку.

— Золото! — не сдержал голоса и вперил взгляд в Ивана Ивановича. — Сколь здесь?

— Сказано было мне — на миллион рублей. И велено было, чтобы всё употреблено было во благо. Значится, вам, ваше императорское величество, от щедрот нашей усопшей благодетельницы.

— Только тебе она и могла сие богатство доверить. Твоему бескорыстию и полному отсутствию алчбы, — произнёс император и обнял Шувалова. — Ну-ну, не реви. Довольно ребячиться. Я начинаю новое царствование и рад, что ты с первого моего шага — со мною. Говори, чего бы хотел, какой должности при особе императора?

Круглые, серого цвета глаза Петра Фёдоровича вперились в залитое слезами лицо недавнего фаворита. Прямой длинный носик, постоянно красный от безмерного употребления шнапса и пива, вскинулся вверх.

— Ваше величество, коли вы знаете меня, тогда вам ведомо, что я рождён без самолюбия безмерного и без желания к богатству, честям и знатностям, — произнёс Иван Иванович. — Государыня удостоила меня всем, о чём я и не мог помышлять. Не довольно ли мне всего того, что она мне дала? Об одном я осмелился бы вас просить: отставить меня от службы и отпустить в чужеземные края для пополнения моего образования, о чём я не осмелился просить мою государыню, служа ей бескорыстно.

— Нет! — резко воскликнул Пётр Фёдорович и, повернувшись на высоких каблуках своих ботфортов, быстро зашагал вдоль стены. — Такие, как ты, преданные и честные люди, отныне будут составлять моё окружение. И я... я, император всероссийский, жалую тебя на место, кое я сам до сих пор занимал. Я вверяю тебе управление всеми военно-учебными корпусами — Сухопутным, Морским и Артиллерийским.

— Но, ваше величество... — попытался возразить Иван Иванович, однако император быстро подскочил к нему и тронул за плечи:

— Выбрось из головы, чем была для тебя императрица, и будь уверен, что ты, ради её памяти, найдёшь и во мне друга!

Пётр Фёдорович подбежал к конторке, где лежал начатый им указ, и что-то быстро написал.

— Завтра, до развода, прошу тебя, Иван Иванович, быть в помещении Сухопутного корпуса, где будет объявлен указ о твоём назначении. А братьев твоих — Петра и Александра — имею честь видеть на разводе. Сие — также мой приказ!

Дом Петра Ивановича Шувалова на Мойке находился почти рядом с императорским дворцом, и Иван Иванович быстро к нему подъехал.

— Граф-с занедужился, — встретил его внизу, у самых дверей, камердинер. — А вас ждал-с, оченно ждал-с.

И впрямь, не успел кузен подойти к креслу, в котором полулежал больной, как он попытался привстать, но тут же безвольно опустился на кожаные подушки. Только голос выдал нетерпение:

— Рассказывай: был у него?

Иван Иванович опустился в кресло рядом и рассказал о том, как с огромным ларцом, что передала ему умирающая императрица, явился к новому государю и вручил ему ключ от сокровищ.

— Как? — встрепенулся Пётр Иванович. — Прямо вот так, даже до него не открыв сундука? Да ты, браг, что — ты подумал хорошенько иль прямо в слезах так и кинулся к этому чёртушке на его половину?

— Теперь не будет «его половины», — с ударением на последних словах произнёс младший Шувалов. — Ведь дворец отныне его — и этот, старый Зимний, и Зимний новый, что оканчивается стройкою, — всё теперь его, государя.

— Вона как заговорил! — не скрывая досады, произнёс Пётр Шувалов. — Так ты, выходит, доволен, что на троне — он? Потому всё, чем наградила тебя государыня, — ему. Эх, Вань, взялся я тебя когда-то уму-разуму учить, но, видать, недоучил.

— Нет, Пётр, всё нужное, всё, что во благо государства, я от тебя перенял. И ведаю, что значит полная иль худая казна для державы. Она ж нынче — дырявый мешок. И тебе то, как и мне, досконально известно. Давай считать вместе. Войско русское дошло до Берлина, а цельный год не получало жалованья. Далее — долг государыни той же пустой казне. Он — совестно даже произнесть! — перевалил за восемь миллионов! Я сам писал голландским купцам от имени государыни, просил хотя бы два миллиона в долг. Дудки! Не дали. И это — нам, России, победившей Фридриха, удивившей всю Европу своей мощью и силой. Так кем же я стал бы в собственных моих глазах, не говоря о стороннем мнении, коли в сей трудный для отечества час взял бы для себя из того сундука хотя бы один червонец?

— Эх, Вань! Ближе тебя у кормила никто не стоял. И более, чем ты, окромя, конечно, меня, никто о бедах державы нашей не ведал. Тогда и знать тебе было надобно, что пользуются общим котлом все кому не лень. И чем ближе к котлу, тем больше. Разве святой оказалась матушка государыня, задолжав государству восемь миллионов, кои пустила на платья, шпильки да духи из Парижа? А сама тем временем из тех же восьми миллионов один отложила «на чёрный день». Так ты вздумал один быть честнее десятка, а то и сотни тех, кто своим умишком раскидывает всю жизнь: как лучше... То-то!

— Но только я, как сии умники, — не могу. Могу понять Элиз: она женщина, со слабостями. Да пусть и на миллионы брала — не мне её судить. Знаю лишь о себе: из тех восьми я сам от неё не взял ни гроша. Хотя все, кто был ей близок, — озолотились. Но моя совесть была покойна — в алчбе никто меня не упрекнёт!

Пётр Иванович намерился переменить позу — затекло, видно, тело от длительного сидения. Но хотел опереться правою рукою о подлокотник, а рука словно занемела. Стиснул зубы, помог себе другою рукою и угнездился в подушках поудобнее.

— А я вот тоже горжусь тем, как сберегал державную копейку! — произнёс он. — Оттого что надоумил упразднить внутренние таможни, казна получила более двадцати миллионов. Зачти сюда, что я учредил на Руси первые банки, в том числе купеческий, как главную нашу копилку. А войну как мы выиграли? Я перестроил войско на военный, а не токмо парадный лад, да изобрёл гаубицы, коих скорострельная и убойная сила суть небывалая в сравнении со всей артиллерией других стран. Так что мои заслуги пред её величеством — русской копейкой — немалые. А ежели ко мне сия копейка склонилась в силу, скажем, некоей благодарности за мною содеянное, то — мне упрёк?

Последнее сорвалось невольно: уже год, если не более, государыня косо стала поглядывать на графа Петра Шувалова, коий без зазрения совести стал чуть ли не каждую общую копейку считать своею собственной.

Одно дело — она, государыня. Иль те, кого она сама одарила деревнями с тысячами душ иль такой мелочью, как осыпанные алмазами золотые табакерки, тож возникавшие не из воздуха. И другое дело — как бы без спросу, ей в обход.

Жалобы и доносы посыпались с разных сторон. «Защити!» — кинулся к кузену.

Слов нет — одна семья, одна, как говорится, кровушка. И честь каждого — честь всей фамилии. Ну а если ту честь ты нарушаешь, не сберегая своей собственной?

И всё ж жили они в сознании, эти законы семьи единой: малый да слушается во всём старшего.

Не всегда сие было с руки — во всех случаях принять сторону семейную лишь потому, что она — и твоя сторона. Но и в глаза высказать, что не согласен, не станет защищать неправое дело из одного лишь кровного принципа, — на то не всегда можно было решиться. К тому ж такой афронт — не в его, Ивана, характере. Тут, как во всём, он старался сгладить острые углы, не предав семейной чести, всё ж принять сторону истины и справедливости.

Стоит припомнить хотя бы нередкие столкновения Петра Ивановича с генерал-прокурором Яковом Петровичем Шаховским. Разных они были представлений о жизни, а главное — о добре. Так вот в разгар войны сей князь Шаховской, будучи ещё на должности генерал-кригскомиссара, прибыл по делам снабжения армии в Москву.

«В одно время в исходе зимы, — вспоминал он потом, — на половине моего пути к госпиталю встретились мне несколько дровней, наполненных лежащими солдатами и рекрутами. Я остановился и спрашивал: куда их везут? Бывший при них унтер-офицер сказал мне, что для излечения от тяжких болезней отправлены оные были в генеральный госпиталь, но что их в оный за опасностью не приняли, и обратно велено ему отвезти их в команду; я, увидя жалкое тех несчастных состояние, в числе коих несколько уже полумёртвыми казались, приказал обратно везти за собою в госпиталь, обнадежа, что их там помещу. Но как приехал вместе с теми страдальцами в дом госпитальный, то у большого крыльца увидел ещё несколько на дровнях лежащих больных. И как я только из моей кареты выходить стал, то доктор и комиссар оба вдруг спешно говорили мне, чтоб я далее крыльца не ходил, ибо чрез три дни, как я в последний раз у них был, чрезвычайное множество из разных команд солдат и рекрут навезли больных, а по большей части в жёстких лихорадках и прилипчивых горячках, и что уже более 900 человек у них в ведомстве больны, и теми не токмо все покои в нижнем и верхнем этаже, но и сени наполнены, и от тесноты сделалась великая духота, а для холодного времени отворять всегда окна не можно; итак, не токмо они один от другого заражаются, но и здоровые, призрение и услужение им дающие, от того впадают в болезни...»

Как можно было помочь сей беде? Глаз остановился на близлежащих строениях, в коих жили служащие госпиталя, и Шаховской велел их перевести в наёмные квартиры, а в освободившихся помещениях разместить больных. Нашёл он также несколько удобных помещений неподалёку от конюшенного ведомства и на берегу Яузы немалое строение, в котором, как оказалось, размещался пивоваренный завод. Завод тот был пуст, поскольку он готовил пиво только для императрицы, а её в тот год не было в Москве.

В тот завод кригскомиссар и решил переместить на время госпитальных служащих, о чём и написал в письме Ивану Ивановичу Шувалову. Тот ответил, что одобряет человеколюбивый поступок, и обнадёжил своею защитою. Но какой скандал поднял тогда Шувалов Пётр Иванович вместе с братом Александром, не зная, что разрешение уже дал их более сведущий в сём деле брат!

Сколько же такта, мягкости и человеколюбия пришлось выказать Ивану Ивановичу, чтобы остановить дело, кое братья уже направили в Сенат, дабы обвинить Шаховского в том, что тот якобы поднял руку на имущество её величества. Горячность проявил Пётр Иванович? Не только. Сказался его напористый нрав, привыкший действовать во всём, считаясь лишь с собственною выгодою, но не с пользою общею. И теперь он не мог не выказать того, что он считал личною выгодою, которая так нелепо, с его точки зрения, обошла их фамилию.

— Ладно, — всё ещё не расставаясь с досадою, пробурчал Пётр Иванович. — Одарил государя миллионом — он тут же промотает сей фарт на своих голштинцев.

— А вот сие — не моя вина. Я поступил так с думою о всеобщей пользе. И полагаю, что так распорядится деньгами и он, император. Зачем же заранее видеть в нём поступки, им ещё не проявленные? — стоял на своём Иван Иванович.

— Чересчур ты, Вань, добр. Это тебе и мешает: был первым лицом в государстве, опричь самой императрицы, а остался ты с тем, с чем пришёл ко двору, — махнул здоровою рукою кузен. — Надеешься на ласку нового государя? Подставляй карман шире — он тебя отблагодарит, как же! Кстати, что он сказал о нас с Александром?

— Как мне показалось, в вас он немало заинтересован. Полагаю, милость его коснётся и вас.

— Ты так думаешь? — встрепенулся Пётр Иванович и неожиданно весь преобразился. — А как же иначе? Такие, как я, на дороге не валяются, чтобы чрез них перешагивать, не глядя. Вот как я ещё новому государю пригожусь, ты ещё, Вань, увидишь! Ему теперь, особенно попервоначалу, будут зело нужны советники с государственным умом и твёрдою хваткою. А я — таков. Завтра же поутру, как он приказал, буду пред его очами. Вот только правая сторона будто чужая временами. Иль, полагаешь, продуло где? Только бы не паралич. Такие времена настали — тут, брат, не до хвори.

Поутру, как и было наказано, Иван Иванович приехал на Васильевский остров, в Кадетский корпус. Вошёл в залу и не поверил своим глазам: кадеты в строю, а пред ними с эспантоном[22] в руке — сам император.

Узрел вошедшего Шувалова и, подав команду всем обратить взоры свои на нового директора корпуса, отдал ему сим эспантоном честь и самолично пред фрунтом отдал ему рапорт. Как бывший директор — вновь назначенному.

Сие так смутило Шувалова, никогда не бывшего в строю, что он потерялся. Но всё же взял себя в руки и принял от императора новую должность со всеми знаками, подобающими этому важному моменту.

Вскоре поехали на плац. Там уже экипаж за экипажем — целая вереница карет. А подле них — их владельцы.

Вот в первом ряду граф Алексей Григорьевич Разумовский, тут же голштинские принцы — дяди императора, где-то Никита Иванович Панин, воспитатель великого князя Павла Петровича. И конечно же — братья Шуваловы, Пётр и Александр.

Государь, выскочив из своей кареты с резвостью корнета, запрыгнул на коня, коего ему тут же подвели.

Все, кто прибыл в своих каретах, тут же построились в шеренгу. Впереди — фельдмаршалы, далее — по старшинству — генералы.

Император вынул из-за обшлага своего кирасирского мундира бумагу, которую составил сам вчерашним днём, и зачитал её своим звонким молодым голосом.

Иван Иванович, также стоявший в строю среди других генерал-поручиков, вдруг услышал: генерал-аншефы Александр и Пётр Шуваловы возведены в генерал-фельдмаршалы.

Прозвучали и другие назначения. В том числе Никита Иванович Панин был пожалован в генерал-аншефы.

Шеренга стала перестраиваться в соответствии с новыми званиями: фельдмаршалы — к фельдмаршалам, генералы — по своему ранжиру.

— А теперь, господа, все в седло! — скомандовал молодой — тридцатитрёхлетний — император.

И когда многие стали садиться на лошадей, государь вместе со своим генерал-адъютантом Гудовичем подъехал к графу Разумовскому.

— А вы, фельдмаршал, почему не исполнили моего приказа? — Государь остановил своего коня перед Алексеем Григорьевичем.

— Увольте, ваше величество. У меня и коня нет, — попробовал отшутиться граф.

— Ну, это пустяки! Гудович, предоставь фельдмаршалу своего. На время. Надеюсь, завтра граф приведёт с собою такого коня, что всем нам станет завидно. — Государь попытался свести к шутке не покидавшую его настойчивость.

Однако и Разумовский упёрся:

— Я, ваше величество, уже много лет не был в седле. Неужели вам станет приятно видеть фельдмаршала упавшим в какую-нибудь канаву?

Узкие глазки Петра Фёдоровича вдруг стали круглыми, точно две пуговицы.

— Кто ещё не привык скакать в седле? Вы, генерал Никита Панин? Так знайте, через неделю все вы, фельдмаршалы и генералы, станете у меня настоящими всадниками. Что, привыкли к маскарадам? Любо-дорого было видеть вас в бабьих нарядах, как приказывала одеваться вам, мужикам, моя тётушка-императрица. А самой ей шли костюмы мужские, и она лихо скакала по полям и перелескам. Так вот я выбью из всех вас этот маскарадный дух! Всем — в сёдла!

Занеся ногу в стремя, Иван Иванович неуклюже ухватился за луку седла, но всё же перенёс своё довольно-таки грузное тело через круп лошади. Был он по годам почти ровесником с государем, но ни разу до сего дня не оказывался во фрунте.

А как они, братья? Только посмотрел в их сторону, как увидел: Пётр, ещё не приняв стремя из рук подошедшего к нему офицера, вдруг повалился на землю.

— Что с фельдмаршалом Петром Шуваловым? — подскакал к упавшему государь.

— Никак удар, ваше величество. Вон правая половина — рука и нога волочатся, видно, отнялись...

Немка жаждет стать русской

То, чего так опасался Пётр Иванович Шувалов, случилось: его разбил паралич. Однако, лишившись возможности самостоятельно передвигаться, он велел перенести себя в дом своего помощника Глебова, чтобы прямо там, в доме, передавать свои приказания и заодно, как он того хотел, — советы молодому государю.

Отсюда, словно из штаба, он рассылал во все концы Петербурга необходимые указания подчинённым ему службам. Для их передачи он использовал своего адъютанта Григория Орлова, которого не так давно выбрал из наиболее отличившихся на войне офицеров.

Капитан Григорий Орлов и впрямь оказался героем. Раненный в руку и ногу в жесточайшем сражении при Цорндорфе, он не оставил поля боя и, став к орудию, громил пруссаков артиллерийским огнём. За этот подвиг командование вознаградило его почётным правом сопровождать в Петербург взятого в плен флигель-адъютанта прусского короля — графа фон Шверина. Тут-то граф Шувалов, бывший, ко всему прочему, и главным артиллерийским начальником, так называемым генерал-фельдцейхмейстером, взял его в свои адъютанты.

Красавец, силач, обладатель гигантского роста, Орлов теперь стал не только грозою, но и предметом страстного вожделения всего женского населения Петербурга. От него не могла уйти ни одна встретившаяся на пути ни гувернантка и прачка, ни даже весьма почтенная дама из высшего круга.

Чуть ли ни в первый же день службы у Шувалова он покорил его давнюю любовницу Ленку Куракину. Знать, тогда Пётр Иванович, узнав о коварной измене своей пассии с его же собственным адъютантом, почувствовал первые признаки удара.

— Я ему, вертихвосту, покажу, как переходить дорогу старшим! — пригрозил Пётр Иванович, но выполнить сию угрозу уже не смог.

Да и что можно было сделать с этим бретёром и отважным сердцеедом, когда рогоносцем оказался не кто иной, как сам император? Если к княгине Ленке Куракиной Орлов заезжал поутру, то ночью он был уже в постели великой княгини Екатерины Алексеевны.

Впрочем, государь, даже если бы и вызнал досконально всё о ночных авантюрах своего соперника, рогоносцем себя бы не счёл. Они давно уже жили порознь — великая княгиня и великий князь. А заместо законной жены у него была Елизавета Романовна Воронцова, на коей он собирался жениться. У великой княгини, уже ставшей императрицей, на Григория Орлова были свои взгляды.

— Ты только скажи, моя радость, и мы, братья Орловы, мигом расправимся с твоим деспотом муженьком, а тебя возведём на престол, — вырывалось у него не раз в минуты тайных свиданий.

— Это меня, бабу? — жеманно втягивала она его в разговор.

— А что, разве Елизавету не мы, офицеры, посадили на трон? У неё же из тех, кто ею обладал тогда, был только один Алёшка Разумовский — он, кроме как вертеть воловьи хвосты, ничего другого не умел. Я же у тебя... Мне сам чёрт не брат! Боевой офицер. И такие же мы остальные Орловы — Алёшка, Фёдор и Володька.

Она кокетливо пожимала плечами:

— Сравнил: дочь Петра Великого — и я, чужестранка. Окромя вас, Орловых, за меня никто и не вступится, даже если муженёк мой решится постричь меня в монастырь.

— Ха! Да за тебя я всю гвардию подыму! Только дай срок.

— Опоишь каждого? Знаю, у тебя дома на Малой Морской чуть ли не каждый день — дым коромыслом. Сборища таких, как ты, кобелей. Ай изменяешь мне?

— Катя! Да побойся Бога... Я лучше израненную свою руку дам отрубить, чем изменщиком тебе содеяться. Потому и собираемся под видом пирушек, чтобы сговориться в твою пользу.

— А деньги откуда?

— Разве не ты хитро намекнула своему муженьку-императору, чтобы он дал мне чин цальмейстера при Артиллерийском управлении? А сия должность — главная при денежной кассе. Посадим же тебя императрицею на трон — чай, не позволишь, чтобы меня, твоего верного слугу, засудили, и покроешь долги.

«Ловок! С виду задира и хвастун, а, выходит, всё заранее расчёл. Значит, и вправду любит меня, — пронеслось у неё в голове. — А ежели в придачу к амурным делам ещё и голый расчёт, не беда. Но, кроме сего, он мне потребен теперь и для того, чтобы выполнить мою мечту — получить власть. Однако я и вправду чужеземка в этой стране. Меня не только с Елизаветой, родной дочерью Петра, не сравнить, а нельзя и рядом поставить бы с Анной Леопольдовной. В этой, брауншвейгской принцессе, и то была русская кровь. Я ж — немка. И мне, коли идти на задуманное, одною гвардиею не обойтись. Всё общество русское я должна за собой повести, чтобы сочли меня всяк — и дворяне и чернь — своею матушкой государыней. А для того я должна отныне самой русской из русских быть, дабы мне родного внука Петра одолеть».

А внук тот словно начисто забыл, от кого он ведёт своё происхождение. Повесил у себя в кабинете наряду с портретом великого своего деда ещё и портрет деда второго — шведского короля Карла Двенадцатого. В спальне же — и лик Фридриха Второго. Кто ж он, чью Линию ведёт, императором какой державы является?

В церквах православных отныне повелел все иконостасы убрать, а иметь в каждом храме лишь два лика — Божьей Матери и Христа. Да и священники чтобы одевались строго, как во всей Европе, — в чёрные сутаны со стоячим белым воротником и были бы все без бород.

Что ж это значило — перемена всей веры, коей уже чуть не тысяча лет? Значит, под корень при новом государе те святые основы, на которых испокон веков стоит вся держава и её великий народ.

Но мало ему, новому государю, такого немыслимого унижения. Он, поправший законы веры, ещё растоптал и гордость народную, только что обретённую победу над басурманами-пруссаками.

Сколько же крови русской было пролито на немецкой земле, чтобы сокрушить прусское могущество Фридриха Второго, угрожавшего всей мирной Европе, в том числе и государству Российскому? Вконец, можно сказать, сокрушили его армию, сам он, король, чудом вырвался из казацких рук, уже чуть не схвативших его на поле боя за шиворот. Шляпу свою, убегая, уронил. И когда отгремела война, он, убежав из оставленного им Потсдама, отсиделся где-то в затишке, готовый уже заключить мир на любых условиях.

— Пусть они, русские, забирают у меня всю Восточную Пруссию, — напутствовал он тех своих людей, кого уполномочил вести переговоры с победителями. — Только бы уцелела моя собственная голова.

Но Боже, надо же было совершиться такому обороту дела, что российский император повелел все земли, отнятые у врага, до последнего вершка, ему же, поверженному, и вернуть!

Не захватчиками шло русское войско в Восточную Пруссию, а дабы восстановить справедливость. Когда-то прусские поля за Неманом, по обе стороны реки Прегель, были славянскими и владели ими ляхи. Но вот поляки, теснимые немецкими рыцарями, ушли с тех земель и заняли правобережье Днепра, издавна принадлежащее русским.

Чтобы окончить распри и восстановить нарушенную справедливость, Россия в результате Семилетней изнурительной войны решила передать ляхам восточные прусские земли, а земли по правую сторону Днепра получить назад.

И вот за пролитую кровь, за годы жестокой, унёсшей тысячи жизней войны — оплеуха! И от кого же, от какого-либо чужого властителя? Да нет же, от своего собственного государя!

Однако и на этом не конец его, государеву, сумасбродству. Всенародно объявил, что те войска, что находятся теперь в германских просторах, обязаны будут идти воевать с Данией, чтобы отнять у неё какое-то герцогство Голштейн.

Зачем, почему, какие счёты у русских людей с датчанами, с коими ни разу, можно сказать, не скрещивали копий, и где они, сии датчане, проживают, не каждому ведомо. Зато та Голштиния — родная земля российского государя, горячо любимая родина его предков со стороны отца — Голштейнских герцогов. И сам он, оказывается, мало того что император великой Российской империи, но ещё и владетельный Голштейнский герцог.

Датчане тож предложили Петру Фёдоровичу без кровавых стычек обменять Голштейн на датские владения в Германии — Ольденбург и Дельменгорст. И переговоры уже были начаты в царствование Елизаветы Петровны, но тогда ещё «его высочество внезапно изволил декларировать, что сие дело пресечено быть имеет, и он более о том слышать не хочет».

— Итак, что же, теперь снова война, уже не за русские, а за голштинские интересы? — спросила однажды Екатерина Алексеевна воспитателя своего сына — Никиту Ивановича Панина.

— И не говорите, ваше величество! Государь в нас, русских, и людей не видит. Что в безрассудную бойню послать, что в шута горохового превратить.

— Это как же, Никита Иванович, — в шута?

— А очень даже просто. Я, видите ли, пожалован в полные генералы, но мало того — должен каждый теперь день надевать ботфорты, дурацкий кафтан на немецкий манер, брать в руки палаш и маршировать на плацу. И это — в мои-то годы. И при моей нынешней должности при дворе — быть воспитателем наследника престола, учить его уму-разуму и взращивать в нём добро и любовь к истине. А как сие в глазах вашего августейшего сына совместить — моё отвращение с детства к военной службе и принуждение к ней со стороны императора? Где же моя честь, где высшие представления о правде и справедливости, кои я тщусь посеять в чистом сердце наследника престола? Попрание достоинства человеческого и унижение личности — вот чем обернулось для русского человека воцарение великого князя.

— Что же делать? — выговорила Екатерина Алексеевна. — Я сочувствую вам всем сердцем. Однако ваши генеральские мучения — ничто по сравнению с предательством интересов России.

— Вы о так называемом мирном договоре? Позор, позор и ещё раз позор! Одному я рад из всех указов нового государя — закону о вольности дворянской. Попрошу отставки и, бросив всё, что мне мило и дорого, уеду за границу, доживать свой век.

Императрица промолчала, словно решая, длить далее разговор или благоразумно закончить его, поскольку подошёл он к опасной уже черте. Но её колебания были, конечно, искусственные. Она сама давно продумала всё до конца и знала, с кем может и должна о сём непростом предмете говорить.

— Так, выходит, Никита Иванович, кроме отъезда за границу, иной меры нет? — открыто взглянула она в глаза собеседнику. — Так-то ничего нельзя здесь, в России, предпринять?

— Можно! — произнёс Панин, также вдруг поняв, что другого момента может и не быть и следует сказать обо всём, что у него на душе, открыто и без обиняков. — Можно предпринять иные меры. И они заключаются в том, чтобы коренным образом нынешнее правление переменить.

Панин подошёл к двери, словно желая убедиться, плотно ли она затворена, затем вновь вернулся к стулу, на котором до этого сидел.

— Я знаю ваш образ мыслей, — сказал он, — и посему буду говорить, ничего не утаивая. Государыня пред своею кончиною говорила мне со слезами на глазах, что опасается того правления, что может наступить после неё. О том же, с её согласия, говорил со мною и Иван Иванович.

При упоминании имени Шувалова Екатерина Алексеевна, как искусно ни владела собою, всё же не скрыла неудовольствия.

— Я знаю: Шуваловы, и в том числе Иван Иванович, наставляли императрицу на то, чтобы выпроводить меня за границу, разлучив с сыном, — резко произнесла она. — Кому-то из них захотелось стать регентом.

— Видите ли, это ваши, так сказать, ощущения, — произнёс Панин. — Не знаю, что было на уме у старших Шуваловых, но Иван Иванович такие речи со мною не вёл. Мы говорили с ним именно о вас... Вернее, в том числе и о вас. Потому что, как я пришёл к твёрдому убеждению, регентство одного человека неминуемо должно привести к бироновщине. И тогда вновь не избежать переворота. А вот регентский совет, состоящий из людей достойных, — иное дело... Но что ж теперь говорить, коли тогда не сладилось, о чём императрица не успела или, зная её изболевшееся сердце, не могла подписать.

— А разве теперь к сей институции нельзя вернуться? — прямо задала вопрос императрица. — Я даже вижу фигуру того, кто мог бы стать председателем сего регентского совета. Это — вы, уважаемый Никита Иванович.

«Вот я и попался, старый дурень, — сказал себе на что уже тёртый и ловкий царедворец. — Так она теперь и уступит мне своё право! Нет, мил человек, теперь она — императрица. А хочет стать правящей. Полновластною государыней. Зачем же она водит свои амуры с гвардиею? И во мне ищет другую подкрепу — чтобы я перевёл на её сторону многих честных русских людей. Вот зачем со мною сегодня весь этот разговор. Она непроста, эта немочка, вознамерившаяся ещё с первого своего приезду в Россию непременно по всем статьям стать русскою. Русскою не только по имени, но и по духу. И что же? Надо прямо сознаться, что в сём она зело преуспела. Но только о троне нельзя ей помышлять! Провозгласить императором правнука Петра Великого и её, по рождению всё ж чужеземку, — суть не одно и то же».

— Вы и вправду, ваше величество, имеете в виду меня в роли регента? — едва заметно усмехнулся он.

— Именно вас, милейший Никита Иванович! Кто же ещё, если не человек, который доказал, как велика и искренна его любовь к наследнику. Однако надобно, чтобы и другие, такие же преданные отечеству мужи, прониклись до конца сею мыслию: так далее быть не должно. Надо всеми силами стараться добиться перемен. Вот граф Кирила Разумовский. Не знаю, говорили ли вы с ним о сём предмете. Меж тем и он сам, и те, кто вокруг него, — достойные люди.

— Дело сие тонкое. Не сразу всем откроешься, — уклончиво произнёс Панин, а сам подумал: «Не со мною одним ведёт разговоры. Это — точно, как пить дать. К чему бы она тогда упомянула графа Кирилу, сослалась на иных из его окружения? Люди уже кругом говорят: императрица нынешняя сблизилась с юною княгиней Дашковой Екатериной, моей племянницею. К чему бы такой союз? А прицел выверенный: Катерина — младшая сестра Елизаветы, нынешней пассии императора. Выходит, общество русское, как в самой той ворон цовской семье, — надвое. Одна, худшая часть, — за императора нынешнего, сумасброда и врага всего нашего, отечественного. А другая половина, кою олицетворяет юная и пылкая княгиня Екатерина Романовна, — с нею, обиженною и страдающей государыней. Чья, мол, возьмёт?»

То была правда: ловко, хитро и умело плела сети заговора вчерашняя великая княгиня.

Действо у Казанского собора

Встав в девятом часу утра и напившись кофею, Иван Иванович всё ещё не торопился одеваться. И, как был, в дорогом шёлковом шлафроке, подошёл к окну, что выходило на Садовую.

В сей ранний час улица была светла и пустынна, и только на углу, где она пересекалась с Невскою першпективою, вовсю уже шла жизнь. Открывались лавки в Гостином дворе. Лабазники в белых фартуках и пронырливые мальчишки сновали в дверях, внося в магазины товары и раскладывая их по полкам. А в воздухе, со стороны Садовой, плыл сладковатый запах только что начавших цвести лип.

«Господи! И это всё вскоре я должен покинуть кто знает на какое время и оказаться в чужих, неведомых мне краях. И главное — не по своей воле!» — с грустью подумал Иван Иванович и, присев на софу, охватил голову руками.

Нет, не так он представлял свой отъезд на границу — не подневольным в свите нового царя, а свободным путешественником, по своему желанию и прихоти устанавливающим собственный маршрут, намечающим манящие своими красотами и древностями города и делающим остановки там, где покажется всего удобнее и разумнее. Теперь же надо будет скакать среди многочисленной и шумной кавалькады, не ведая, куда несут тебя кони и что ожидает впереди, не в состоянии по своему вкусу и желанию выбрать для себя место стоянки и ночлега, корчмы или ресторации, чтобы без спешки насладиться аппетитными кушаньями, коих никогда не едал. Всего этого он будет лишён. Он станет отныне сотой, а может статься, и тысячной песчинкою в том всеохватывающем движении, кое подчинено лишь одной команде: «Марш! Марш вперёд!», отданной государем. И цель этого похода будет далёкая и никому не нужная Дания, на войну против которой решился теперь император.

Минуло ровно полгода, как отошла в мир иной его благодетельница и госпожа, а за нею и брат двоюродный Пётр Иванович. Его похоронили, когда тело государыни ещё не было предано земле и всё ещё бесконечно продолжалось с нею прощание. Но пришёл черёд и её погребению. Как и положено, под сводами Петропавловского собора.

Кем же была она для него — только ли благодетельницею? Теперь, когда её не стало, он мог сказать себе, что она была для него и женщиною, которая впервые открыла ему то, что многие называют таинством любви. И он видел в ней женщину, которой нельзя было не отдать своего сердца. Даже более того — всего себя без остатка. И только теперь, потеряв её, он понял, что расстался с чем-то очень важным в своей судьбе.

Эти воспоминания и теперь ни на миг не отпускали его, вызывая слёзы и стеснение сердца.

Думал, что забытье принесёт дирекция над Кадетскими корпусами. Надо признаться, что взялся ревностно, как когда-то и за дела Московского университета. Но надо же было случиться такому — тот, кто вверил ему сие занятие, он же и отбил навсегда только что зародившуюся охоту.

Фрунт, а не упражнения в науках, ружейные приёмы, а не латынь должны быть на первом месте в сих заведениях — дал понять император.

А и верно: в кабинете у него не было другой книги, кроме устава прусской военной службы.

— До сих пор я с отвращением беру в руки иную книгу — так живы во мне ещё с детских лет воспоминания о зубрёжках, коими мне портили жизнь мои учителя, — откровенно признавался Пётр Фёдорович. — Зато я познал наслаждение в том, чему меня не учили, но что я наблюдал из своих окон в Киле. Это — строй бравых молодцов с ружьями и саблями в руках. И тогда я, отбросив прочь многие книжки, потребовал, чтобы мне подарили роту солдат. Да-с, сначала игрушечных, коих я привёз с собою в Россию, затем и настоящий батальон, что разместился в моём Ораниенбауме. Ныне у меня — всё русское войско, которым я удивлю мир, когда заставлю глупую и мерзкую Данию пасть предо мною на колени. В этом походе и ты, мой друг Иван Иванович, будешь со мною. Я покажу тебе там, на поле боя, чему ты станешь отныне учить будущих офицеров, какие науки предпочтёшь видеть в стенах Кадетских корпусов.

Никакие отговорки не привели к тому, чтобы остаться здесь, в Петербурге, или уехать одному, как и полагал, в Италию или Францию. Всё уже было решено за него, и ему теперь следовало лишь беспрекословно повиноваться. Завтра, двадцать девятого июня, — праздник Святых Апостолов Петра и Павла. И Пётр Фёдорович решил отметить его в Ораниенбауме, чтобы затем прямо оттуда, сев в Кронштадте на суда, двинуться к театру будущей войны.

С немалым трудом Ивану Ивановичу удалось выпросить у государя хотя бы один день, чтобы отъехать в Петербург и собрать вещи, кои надлежало взять с собою в поход. И теперь наступило время, когда не следовало более мешкать, а спешить на Петергофскую дорогу, дабы успеть к празднику и к начинавшемуся за ним походу.

Основные ударные силы были уже наготове в Померании. Это те полки, что покрыли себя славою при взятии не только Восточной Пруссии, но и Берлина. Но на судах из Кронштадта к ним должны явиться в качестве самых отборных войск голштинские части, что стоят ныне в Ораниенбауме. А для общего командования уже назначен фельдмаршал граф Миних.

Да, сибирский узник, коему совсем недавно исполнилось без одного года восемьдесят, был не только вызван в Петербург, но ему были возвращены все права состояния. К тому же на будущее он сам попросил назначить его главнокомандующим над Ладожскими каналами и Кронштадтом, а также, по его настойчивой просьбе, губернатором Сибири.

— Кому, как не мне, ваше величество, начальствовать над сибирскими землями, кои я за своё более чем двадцатилетнее сидение в сих краях познал досконально? — заявил государю вызволенный из ссылки фельдмаршал.

Но теперь он, один из лучших военачальников не только России, но, наверное, и всей Европы, должен будет доказать своё немеркнущее искусство и на поле брани. Дяди, голштинские герцоги, будут в походе на своих местах. Однако над ними следует поставить истинно боевого генерала, и конечно же не из тех русских, что привели в Германию войска, разбившие Фридриха. Главнокомандующим станет тот, кого одобрит, без сомнения, и он, король прусский, который в предстоящей войне явится верным союзником.

С вечера вся поклажа Ивана Ивановича была уложена. Оставалось лишь самому облачиться в походное платье и, в последний раз окинув из окна уже ставшую родною и близкою картину, спуститься к экипажам.

Но что это там внизу за шум? Никак людские крики и треск барабанов. И всё ближе и ближе со стороны Садовой.

Шувалов вновь выглянул из окна и увидел войска, проходящие прямо мимо его дома, а за ними — толпы самых различных горожан, от прилично одетого в партикулярные платья чиновного люда до выбегающих из соседних особняков тех, что принято звать простонародьем и чернью.

«Куда же они и по какому такому поводу? — растерянно подумал Иван Иванович. — Шествие в честь тезоименитства императора и его сына? Но разве такое бывает в дни ангела? Нет, тут что-то не так. Никак сие на торжество не похоже, хотя в то же время отовсюду слышны крики восторга, в коих пока что нельзя даже разобрать слов».

Но вот шествие завернуло направо и двинулось по Невской першпективе к Казанскому собору, что всё ещё назывался по-старому своему прозванию церковью Рождества Богородицы. И тогда уже, под самыми своими окнами, Иван Иванович вдруг явственно услышал, о чём кричала толпа:

— Да здравствует матушка императрица!

— Императрице Екатерине Второй — виват!

Не успев как следует закончить туалет, Шувалов быстро спустился вниз и, поняв, что теперь никак нельзя будет проехать в экипаже сквозь людское море, вышел из парадного. И тут же толпа солдат, простолюдинов, богато и со вкусом одетых господ и дам из общества плавно обтекла его со всех сторон, и он оказался сам её частицей.

«Так вот оно что — переворот! — ахнул Шувалов. — Так как же могло случиться такое, когда сама её величество Екатерина Алексеевна пребывает в Петергофе и ей сегодня же надлежит присоединиться к государю в Ораниенбауме? Но что это там, впереди, — не её ли карета? Да нет, вроде бы не похоже на экипаж её величества. Но та, в чёрном платье, в ещё не снятом трауре, — точно она! А теперь её подняли на руки измайловцы и несут над головами толпы ко входу в храм».

— Расступись! — вдруг раздался голос, и красавец великан в одно мгновение расчистил дорогу для священника.

Шувалов тотчас узнал в офицере Григория Орлова, а в священнослужителе — священника Измайловского полка отца Алексея Михайлова.

Выходит, восстал весь полк, если рядом с Орловым Шувалов вдруг увидел графа Кирилла Разумовского. Да что там измайловцы! В толпе вдруг замелькали мундиры преображенцев, потом семёновцев. И следом подъехали фуры, груженные мундирами сих полков, введёнными ещё Петром Первым.

— Облачайся, братцы, в нашу, русскую форму. Долой кургузую голштинскую! — разнеслось над толпою.

И — возглас:

— К присяге, на колени!

Следовало пробиться вперёд, чтобы до конца во всём разобраться, и Шувалов, орудуя локтями, быстро проложил себе дорогу.

Да, та дама в чёрном была она, Екатерина Алексеевна. Невысокого роста, с пучком тёмно-русых волос, наспех убранных, и с большими лучистыми глазами, она глядела на священника, подносившего к ней икону, и на лице её показались слёзы.

Что было далее, Иван Иванович не сумел толком разглядеть, поскольку и здесь, на ступенях церкви, всё смешалось, и он вдруг оказался почти рядом с императрицей.

— И вы здесь? — Её лучистый взгляд на какую-то долю секунды выразил недоумение, но тут же она ласково произнесла: — Я очень рада, что и вы, Иван Иванович, вместе с нами.

Припав на колено, он коснулся губами протянутой ему руки, и сами по себе возникли слова:

— Поздравляю, ваше величество, со вступлением на престол. Как верный ваш подданный...

Он попытался ещё что-то говорить, но услышал рядом с собой:

— Манифест! Где манифест?

Он оглянулся и узнал в говорившем актёра Фёдора Волкова. С горящими тёмными глазами, он был крайне возбуждён.

— Да куда запропастился тот лист, что составляли мы ночью с Волковым? — подхватил Григорий Тёплое.

— Никак оставили в типографии? — Со страха в голосе младшего Разумовского даже прорезались малороссийские нотки: — Что ж будемо робить, бисовы мои дети? Никак подвели меня, яко последнего... А я... я ведь ей, государыне, поклялся: «У меня две силы — Академия и Измайловский полк. И сии две силы я сложу к вашим стопам». Полк — вот он. Академия же, выходит, подвела: составленный манифест забыли в академической моей типографии. Да як же такое можно было сробить?

— Ваше сиятельство, дайте мне лист. Любой! — вдруг выступил вперёд Фёдор Волков.

Кто-то протянул ему бумагу, то ли с каким-то письмом, то ли вовсе чистую, и артист, приняв сию бумагу в руку, вытянутую вперёд, сочным, бархатным голосом провозгласил:

— «Божией милостью мы, Екатерина Вторая, императрица и самодержица всероссийская, и прочая, и прочая...»

Толпа замерла и оцепенела. И в воздухе, вызывая на глазах слёзы восторга и умиления, радости и счастья, плыл красивый и сочный голос, с каждым новым словом набирая неслыханную силу и мощь.

— «Всем прямым сынам Отечества Российского явно оказалось, какая опасность всему Российскому государству началась самым делом. А именно, закон наш православной греческой первее всего восчувствовал своё потрясение и истребление своих преданий церковных, так что церковь наша греческая крайне повержена оставалась последней своей опасности переменою древнего в России православия и принятием иноверного закона. Второе, слава российская, возведённая на высокую степень своим победоносным оружием, чрез многое своё кровопролитие заключением нового мира, с самым ея злодеем отдана уж действительно в совершенное порабощение; а между тем внутренние порядки, составляющие целость всего нашего отечества, совсем исповержены. Того ради убеждены будучи всех наших верноподданных таковою опасностью, принуждены были, приняв Бога и его правосудие себе в помощь, а особливо видев к тому желание всех наших верноподданных ясное и нелицемерное, вступили на престол наш всероссийской самодержавной, в чём и все наши верноподданные присягу нам торжественную учинили. Екатерина».

«Театр! Подлинный театр, — сказал себе Иван Иванович, выбираясь из толпы. — Мог ли Фёдор Волков мечтать когда-либо вот так, со ступенек Божьего храма, а не с подмостков сцены обратиться к многотысячной толпе? Но вот же, случилось. Великий маг, актёр с Божией искрой, во мгновение ока привёл смотрельщиков этого невиданного действа сначала в оцепенение, а затем в подлинный экстаз, заставив тысячеустую толпу громкими криками: «Слава, слава, слава!» — выражать неизъяснимый восторг».

Но он ли, актёр, сотворил это чудо и было ли то, что сейчас происходило здесь, у Казанской церкви, театром? Нет, то была сама действительная жизнь, действо, не разученное на репетициях, не подготовленное кем-то заранее, а возникшее стихийно, растущее на глазах, как зимою из пригоршни снега вырастает целый ком.

Однако разве бывает, чтобы желания и воля тысяч и тысяч людей, вчера ещё незнакомых друг с другом, так едино и мощно слились в общую силу?

«Она, и никто другой, даже не Фёдор Волков, — главная лицедейка в сём театре, — обожгла внезапная мысль Ивана Ивановича. — И вовсе не случайно, не вдруг родился сей спектакль, а готовился ею, этой непревзойдённой актёркою, исподволь, вовлекая в свои заговорщические прожекты всё новых и новых действующих лиц».

В памяти Шувалова возникла та сцена во дворце, когда она, эта актёрка, говорила с императрицею, а он, единственный смотрельщик, стоял за ширмою и следил за тем спектаклем. И государыня, и он сам были убеждены в том, что с первых же слов обвинения великая княгиня падёт на колени и слёзно станет молить о пощаде, признавшись в содеянном преступлении. Но, как часто случается на сцене, действие стало развиваться в совершенно ином направлении. Та, от которой ждали раскаяния и смирения, сама превратилась в обвинителя. «Да, я совершила то, в чём вы меня обвиняете. Но сделала это потому, что вы все держали меня в чёрном теле, хотели меня выслать из страны или вовсе сжить со свету. Потому я, именно я, которую вы стремитесь обвинить во всех смертных грехах, — жертва вашего бессердечия и чёрствости».

Тогда нельзя было поставить этот спектакль, заранее не продумав каждую его сцену, каждое слово собственной роли и слова, кои могли произнести её партнёры. Даже такая непредсказуемая в своём поведении и своих чувствах, как императрица Елизавета. Но она, великая актёрка Екатерина, её превзошла. Сыгранная ею роль тогда была не просто игрою — это оказалась схватка за жизнь, в которой она одержала бесспорную викторию.

Нынешнее действо не сравнить с тем, давешним, — не тот размах и не те цели. И — не тот риск. Но разве она не подлинная лицедейка, чтобы заранее всё рассчитать, чтобы всё предусмотреть и выйти на сцену полной блеска и огня!

— Во дворец! К новому Зимнему! — вдруг услышал Иван Иванович клики, которые вывели его из размышлений, в кои он невольно погрузился. И он, продолжая размышлять над случившимся и боясь спросить себя, как следует поступить ему в сём действии, двигался следом за толпою туда, куда она его вела.

А вот и бывший пустырь между старым Зимним, берегом Невы и улицами Миллионной и Галерной. Петербуржцы уж много лет привыкли обходить это место стороною, поскольку за забором шло невиданное строительство и вокруг было навалено столько мусора и хлама, что можно было поломать ноги.

Дворец — весь из камня, огромный по своей протяжённости по фасаду и со стороны Невы — заложила Елизавета Петровна. Ей непременно хотелось самой в него перейти, но стройка, как всё свершается у нас на Руси, шла медленно, поскольку, как всегда, не хватало денег.

Однако, чтобы отделать лишь одни покои императрицы, Растрелли испросил триста восемьдесят тысяч рублей. Где было взять такую сумму, когда ещё шла война, никто не знал.

Сам Иван Иванович вынужден был тогда признать, к какому краху пришла держава, надорвавшаяся на военных расходах, расстроенная внутренними беспорядками и хаосом в управлении, истощённая воровством снизу доверху.

— Все повеления — без исполнения. Главное место — без уважения, справедливость — без защищения, — попенял он тогда канцлеру Михаилу Илларионовичу Воронцову, коего вина как главы кабинета была во всём этом немалая.

В середине лета 1761 года, казалось, повеление императрицы решили исполнить — потребную сумму для завершения строительства дворца Сенат изыскал. Но тут случилась напасть: пожар истребил громадные склады пеньки и льна, причинив их владельцам миллионные убытки. Елизавета тогда отказалась от мысли закончить свой дворец и приказала передать уже изысканную сумму пострадавшим. Но буквально перед своею кончиною, когда она спросила, все ли деньги выплачены погорельцам, узнала, что они отнюдь не были израсходованы по назначению, а частью ушли на продолжение войны или вовсе осели в карманах высших сановников.

За прошедшие полгода стройка сдвинулась с места — новый государь решил непременно, ещё до того как отправится на войну с Данией, переселиться в новые покои. Он сам определил день, когда должно состояться новоселье, чем привёл в сильнейшее волнение свой двор, и в первую очередь главного полицеймейстера Корфа. Тот чуть ли не потерял рассудок, когда представил себе, как можно будет в одночасье избавиться от всего хлама, мусора, брёвен, досок, кирпичей, что навалены были вокруг дворца, и от многочисленных лачуг, сараев и других временных построек, возведённых на строительной площадке. И тут родилась мысль, в основе коей Корф усмотрел одну из главных черт русского характера: следует объявить, что со стройки можно уносить всё, что приглянется, и площадь немедленно расчистится.

Так и случилось: дворец уже долгое время стоял освещённый огнями, красуясь огромной площадью, сразу облюбованной императором для проведения вахтпарадов и смотров войск.

Ликующий поток солдат и обывателей, во главе которого, как богиня на колеснице, ехала в своём экипаже новая всероссийская государыня, повернул к новому Зимнему дворцу. Толпа расположилась на площади, а Екатерина в окружении тех, кто уже ей присягнул, вошла в помещение.

Следовало не теряя времени выработать план дальнейших действий, и потому в одном из залов собрался совет. Императрица внимательно выслушивала предложения вельмож и членов Сената, оказавшихся с нею рядом в первые часы, редко прерывая их своими репликами и замечаниями.

Иван Иванович тоже очутился в зале и растерянно остановился сразу же у дверей. Неожиданно они растворились, и он увидел прямо пред собой брата Александра.

Граф Шувалов в недоумении осмотрелся, словно собираясь спросить, как Иван Иванович оказался здесь, в стане заговорщиков, но презрительно повёл головою в сторону и направился к Екатерине. Лицо его при этом исказилось уже знакомым многим нервным тиком.

— Ваше императорское величество, — начал он, — государь направил меня в Петербург, чтобы напомнить вашему величеству о том, что он ждёт вас в Ораниенбауме на торжества по случаю дня своего ангела.

— В самом деле? — улыбнулась Екатерина, готовая рассмеяться. — А я полагала, что его величеству не скучно и без моего присутствия. Разве не так, граф? Что же касается праздника Святых Петра и Павла, то я решила отметить сей знаменательный день в обществе моего сына, великого князя Павла. Разве это и не его праздник?

Нервное подёргивание совершенно исказило физиономию графа, и он растерянно произнёс:

— Однако это повеление государя, мадам.

— А другого повеления он вам не передал? — неожиданно сурово спросила Екатерина. — Например, арестовать меня или даже убить? Отвечайте же, граф, предо мною, вашею государыней, и пред всеми, кто уже выказал мне свою преданность. У вас есть только один выбор: или вы тут же приносите присягу мне, или же с позором возвращаетесь к тому, кто послал вас сюда, но у кого уже нет более власти.

Она встала со стула и подвела Александра Ивановича к окну:

— Я не запугиваю вас, граф. Я лишь предлагаю вам выглянуть в окно. Видите там, внизу, лес штыков. Это не я пошла против моего супруга. Это поднялся против него сам народ. Я же только повинуюсь его воле — воле моего народа.

Тот, главное дело которого было выявлять злоумышляющих на верховную власть и беспощадно их наказывать и безжалостно истреблять, опустил голову и произнёс:

— Я повинуюсь воле народа и вам, ваше величество. Примите мою присягу на верность вам, наша государыня...

А в зале вновь всё смешалось, как давеча у Казанского собора. Только уже на лестнице, спускаясь вниз, Иван Иванович вдруг увидел канцлера. Михаил Илларионович, раздвигая встречных плечами, пробирался наверх.

— Что происходит, Жан? — заговорил он, оказавшись рядом. — Его величество передал мне, что готов простить ей это сумасбродство. Он, ты сам знаешь, незлобив и немстителен, хотя императрица перешла все границы дозволенного.

— Дозволенного кем? — неожиданно для себя самого переспросил Иван Иванович. — Она теперь сама — закон. Александр уже присягнул. И ты, Мишель, решай сам, пока не поздно, с кем ты теперь.

— Ты полагаешь, что всё это так серьёзно? — опешил Воронцов.

Через какое-то время государыня, уже направляясь к выходу, чуть ли не оказалась сбитою с ног — так стремительно бросилась ей навстречу хрупкая маленькая женщина с распростёртыми руками.

— Като! Ваше величество, слава Богу, слава Богу! — вскричала она. — Я успела! Я здесь, рядом с вами! И я не знаю, быт ли когда смертный более счастлив, чем я в эти минуты! — обняв императрицу и заливаясь слезами, выкрикивала она.

— Успокойтесь, княгиня. Всё уже позади. Мы едем в Петергоф, чтобы арестовать того, кого низложил народ, — успокаивала Екатерина Алексеевна ту, кто всё ещё дрожала в её объятиях.

«Да это же Екатерина Дашкова, — узнал Иван Иванович хрупкую женщину. — Всё последнее время их видели вместе. Неужели и она, эта девятнадцатилетняя персона, — одна из пружин того действа, что вовлекло в себя весь Петербург? Всё может статься — она умна и образованна. Я не раз испытывал наслаждение говорить с нею о произведениях французских просветителей. Но главное, наверное, — её импульсивный характер, взрывчатая сила её впечатлительной натуры».

Наконец княгиня Дашкова отпустила императрицу и, обтерев лицо платком, сказала:

— Вы знаете, у меня есть план. Да-да, как всегда, я тщательно всё обдумала и взвесила. Вы представить себе не можете, что я задержалась дома потому, что была поглощена выработкою этого своего плана. Я его вычитала из книг, трактующих о революциях... И план такой...

Она приподнялась на каблучках к лицу Екатерины и что-то зашептала ей в самое ухо.

— Ну же и выдумщица вы, милая Екатерина Романовна, — засмеялась императрица. — Но почему бы и в самом деле нам не переодеться в костюмы офицеров?

Вскоре в мундире, взятом у одного из офицеров Семёновского полка, императрица гарцевала верхом на коне впереди войска. Её меховую соболью шапку украшал венок из дубовых листьев, а длинные волосы развевались по ветру. Рядом с нею, в таком же мундире, скакала молодая княгиня Дашкова. Солдаты были в восторге.

«Вот оно — театр и жизнь вместе, — снова вернулся к своей мысли Иван Иванович. — Казалось, такое может случиться только в сценическом действе: молодая особа, коей нет ещё и двадцати, скачущая сейчас рядом с императрицею в форме гвардейского офицера, оказалась в состоянии изменить правление целой империи!»

Возвращение старого фельдмаршала

Справедливо подмечено, что короля играет свита. Это о том, что помпезность и представительность власти в первую очередь определяются по тому, как ведёт себя окружение самого властелина. Но малейшая неуверенность монарха в себе самом тут же чутко улавливается всеми приближёнными, и тогда первопричиной неуверенности и неразберихи бывает не она, свита, а сам король. В этом случае поведение свиты становится уже не игрою, а реальностью, которую исправить, оказывается, невозможно.

Екатерина в Петербурге собственною уверенностью подала пример всему своему окружению, и толпа, состоящая из солдат и обывателей столицы, готова была двинуться за нею хоть на край света. Её супруг, заперев себя на малом пространстве между Петергофом и Ораниенбаумом, напротив, проявил растерянность и нерешительность, что сразу же передалось всем, кто с ним оказался рядом.

— Что же нам теперь предпринять, куда идти и что делать? — вопрошали в панике всегда подверженные перемене настроений дамы и умудрённые летами и опытом господа.

Но что мог им на это ответить император, который в отчаянии метался по петергофскому парку и то приказывал подать ему бумагу и перо, чтобы написать очередной решительный указ, то, обвиняя всех в трусости и предательстве, сам хватался за голову и скрывался где-нибудь в помещении.

Никто из тех, кого он посылал в столицу с требованием тотчас увещевать сумасбродную свою супругу, так и не возвращался. Зато поступили сведения из окрестных мест, что по Петергофской дороге движется сюда, к взморью, двадцатитысячное войско, предводительствуемое самою Екатериной.

— Рыть вокруг траншеи!.. Строить редуты!.. Ставить пушки!.. Я сам буду командовать вами, несчастные заячьи души, и покажу, как надо расправляться с заговорщиками, — внезапно появлялся в парке Пётр Фёдорович и суматошно перебегал от одного отряда верных ему голштинцев к другому.

В этой неразберихе только один человек твёрдо знал, что следует предпринять. И человек этот был Бурхард Христофор, или, иначе, Иван Богданович, как его недавно величали в Сибири, граф Миних.

Всё ещё крепкий, рослый, отлично сложенный и сохранивший всю огненную живость своей натуры старик, вновь облачённый в фельдмаршальский мундир со множеством боевых регалий, ни в коей мере не впадая в панику, являл собой образец мужества и рассудительности. Он, стараясь быть рядом с государем, внимательно слушал его и, когда возбуждение императора достигло крайней точки, взял его под руку и отвёл подалее от свиты.

— Послушайте меня, великий государь, внимательно, — начал он. — Вы предоставили мне свободу, за что я вам признателен и буду благодарен до конца своей жизни. Я же сохраню вам трон. Но для этого, ваше величество, вам следует проявить больше спокойствия и веры в свои силы.

— Нет человека, более уверенного в победе над самозванкой, чем я сам, — дёрнулся всем телом и хотел вырваться из-под руки Миниха император. — Сей же час я выступлю ей навстречу, и тогда я устрою хорошую могилу тем, кто осмелился поднять руку на меня, законного императора.

— Всё так, ваше величество, — остановил его фельдмаршал. — Но давайте разочтём силы. У вашей супруги двадцать тысяч под ружьём и сильная артиллерия. Может ли остановить такую армаду горстка ваших голштинцев, даже если каждый из них будет драться как лев? От силы они окажутся в состоянии продержаться не более четверти часа. И тогда ваше слабое сопротивление кончится тем, что озлобленные измайловцы, семёновцы и преображенцы растерзают ваших защитников и убьют вас. О, я ни в коей мере не желаю вашему величеству такого печального конца. Но я хорошо знаю русского солдата, поскольку сам не раз водил его в бой. Такого солдата, если его разозлить, остановить будет уже нельзя.

Пётр Фёдорович вновь резко отстранился от Миниха и задёргал головою и заморгал в растерянности глазами.

— Что вы говорите, фельдмаршал... И это вы... вы, кто не боялся никакого врага.

— Да, я никого не боялся и в любом сражении выходил победителем, потому что верно определял соотношение сил. И находил такой манёвр, когда и с малым числом воинов побеждал превосходящего противника.

— Вот я и принял меры. — Теперь государь попытался выпятить свою тщедушную грудь, изобразив тем самым бравого воина. — А разве для победы не важен боевой дух моих славных солдат? Этому учит Великий Фридрих!

— Не сомневаюсь, что вы, государь, самый прилежный ученик сего прославленного полководца, — пряча усмешку, проговорил фельдмаршал. — Однако и здесь, пред вами, человек, кому никогда не изменяла ратная слава. И этот человек даёт вам единственно возможный в создавшихся условиях совет: ваше, великий государь, спасение — в Кронштадте.

— Бежать?

— Ни в коем случае! Лишь переправиться туда, дабы стать неприступным. Там, в Кронштадте, снаряженный флот и громадный гарнизон. Под их защитою продержаться ночь и потом ещё день — уже виктория! Счастье, которым, как кажется ей, завладела ваша супруга, выпорхнет из её рук. Орудия Кронштадта вмиг образумят тех, кто обманом, подкупом, а то и за чарку вина опрометчиво пошёл за изменницей. Боевой дух взбунтовавшихся иссякнет. И тогда вы, непобеждённый, заставите их трепетать.

— Вы... вы великий стратег! — отступил на шаг от Миниха государь и вновь попытался принять подобающую монарху позу. — После... после я напишу Фридриху и отрекомендую ему вас как достойного его ученика.

Эти последние слова заставили побледнеть фельдмаршала. Он сжал кулаки, как делал это в минуты волнения.

«Безмозглый сосунок! — сказал он себе. — Думал, что его слова возвысят меня, но они лишь оскорбили. Нет, я никогда и ни с кем не буду делить ратной славы! К тому же Фридрих был бит русским солдатом, коего взрастил я. Миниха же никто и никогда не побеждал!»

Однако император не заметил перемены в лице Миниха. Обрадовавшись, как мальчишка, он мгновенно сорвался с места и побежал по саду, истошно крича:

— Мы спасены! В Кронштадт, в Кронштадт!

Но тут же внезапно остановился:

— Гудович, ко мне! Отправьте тотчас же в крепость Кронштадт надёжного человека с моим повелением: быть готовыми к встрече моего императорского величества!

«Мне Же самому незачем торопиться. — Новое решение совсем охладило его пыл. — Отплыть сейчас — значило бы, что я позорно бегу. Но я не трус! Даже если сам фельдмаршал Миних вдруг почувствовал испуг. Впрочем, куда ему теперь до подвигов! Видно, двадцатилетнее заточение в Сибири и впрямь сломило его боевой дух».

Нет, он был не сломлен, дух того, кто никогда не праздновал труса на поле боя и выстоял все два десятка лет нелёгкой сибирской ссылки.

Как ни был отрезан от мира Пелым, но и туда дошла весть о кончине Елизаветы.

«Свобода! — тут же обрадовался Миних, но при этом остановил себя: — Только бы новый государь теперь не забыл обо мне».

Дни потянулись мучительные. Той, которая его заточила, уже не было на свете. Но её повелениями ещё руководствовалась стража. Любой маленький начальник, даже любой солдат по-прежнему мог его унизить и оскорбить. Однако не мог сломить. Он ждал освобождения и не позволял себе ни минуты расслабленности, черпая силы в беседе с Богом, что делал изо дня в день на протяжении всех долгих лет.

И в тот день, когда прибыл курьер с сенатским указом, объявлявшим свободу, он, как всегда по утрам, совершал утреннюю молитву. Его жена, узнав, какую весть привёз посланец из столицы, всё же не решалась войти к нему и не позволила это сделать курьеру. И только когда Миних закончил молиться, ему был вручён указ.

Пред своим отъездом он три раза объехал Пелым и говорил жителям, собравшимся его проводить:

— Простите меня, мои пелымцы. Вот и старик Миних со своей старухою вас покидает. Но увозим мы только самые хорошие воспоминания о вас.

— Прости и ты, отец наш родной, коли что было не так! — кричали ему вослед.

Чрез двадцать пять дней пути, совершенного в простых крестьянских санях, бывший ссыльный достиг Москвы. Было это ночью. Вдова фельдмаршала Апраксина уже ждала чету сибиряков и приготовила им помещение в своём доме.

Дорога от Москвы к Петербургу оказалась триумфальной. Генералы, штаб-офицеры и статские чины, когда-то служившие под началом Миниха, выезжали встречать и приветствовать воскресшего героя, в течение двадцати лет вычеркнутого из разряда живых.

За тридцать вёрст от Петербурга его встретила внучка Анна, дочь его сына, со своим супругом. Она была красавица. Дед ещё не видел её, поскольку родилась она в год его заточения. Она с мужем специально прибыла из Риги, чтобы приветствовать знаменитого деда.

Миних прибыл в Петербург в жалком виде: у него не было никакой приличной одежды, кроме худого крестьянского тулупа. Император прислал к нему своего генерал-адъютанта Гудовича, который от царского имени поднёс ему шпагу и объявил о возвращении фельдмаршальского звания.

Во дворце, куда вскоре явился Миних, император спросил его:

— Дозволяют ли вам, фельдмаршал, ваши немалые уже лета и силы ваши продолжать службу?

Достаточно было лишь взглянуть на Миниха, чтобы понять всю ненужность этого вопроса. Он был на редкость крепок, а в его глазах и во всех чертах лица было что-то величавое, внушающее каждому, кто его видел, даже какую-то благоговейную покорность, а не простое уважение.

— Бог возвёл ваше величество на престол империи, пределы которой неизмеримы, — обратился Миних к государю. — И он же, Господь, вручил вам власть над народом, который во многих отношениях превосходит все народы Европы. Говорить сие мне позволяет вся моя сознательная жизнь, кою я провёл с этим народом в боях и на Ладожском канале, при построении оборонных линий и крепостей. Где другой такой народ, который мог бы пройти всю Европу без провианта, переходить через широкие реки без мостов, питаться одним конским мясом, дикими яблоками и тем, что находил случайного в походах! Это впервые понял ваш дед, Пётр Великий, и потому поднял сей народ на небывалую высоту. Но он, сам подавший пример выносливости, трудолюбия и небывалого мужества, рано ушёл от нас. Он, царь Пётр, поднял меня к славе и указал мне, что есть в России истинно великого. Эту любовь к народу не погасили во мне ни сибирская стужа, ни годы. Я готов принести мою кровь и саму жизнь службе вашего величества.

Одновременно с Минихом явился ко двору и Бирон. Герои прошлого времени, они восстали, словно тени из могилы. И первым движением души нового монарха было желание их примирить.

Государю подали три бокала, налитые вином, один из них он взял себе, два других попросил поднять бывших непримиримых недругов и, подняв свой бокал и отпив из него, туг же вышел.

Миних и Бирон стояли друг против друга с бокалами в руках, стараясь не смотреть друг на друга. Затем, не сказав ни слова, поставили свои бокалы снова на поднос и, повернувшись спинами друг к другу, разошлись.

Нет, Миних не покорился слепо воле императора и тогда, когда, вступив в службу, оказался его главным советником по военным делам. Во-первых, он не одобрил его намерения вступить в войну против Дании, которая была совершенно чужда русскому народу. Во-вторых, не поддержал намерения государя переодеть всё русское войско на прусский образец. И вообще он отнюдь не мирволил его немецким симпатиям, которые не могли не оскорблять русских и стали поводом к охлаждению русского народа к своему императору. Это было никак не понять Петру Фёдоровичу: как он, Миних, сам являвшийся немцем по крови, не благоволит к немцам? Но Миних всегда был таким: человеком разумным и благородным, хорошо знавшим дух русский, коий сам невольно перенял у тех, с кем ходил в бои и с кем делил пополам последнюю краюху хлеба.

Миниху не трудно было понять, что император своим упрямством и недальновидностью своею всё более и более загонял себя в угол, делая из себя мишень, которую легко поразить. Но фельдмаршал оказался из той породы, которая, дав однажды слово, готова идти до конца.

Однако сказалось в сей преданности и другое: у него не было иного выбора, как только стать под знамёна законного императора. Он был слишком далёк от того, что готовилось в том, враждебном императору, лагере.

Лишь только теперь, оказавшись рядом с государем, загнанным в ловушку, он оценил всю серьёзность положения. Однако решил оставаться в его стане до конца, поскольку был ещё шанс не только спастись, но и выиграть в противостоянии.

Море плескалось у ног, такое безбрежное и такое спасительное. Там, едва видимый сквозь дымку, высился всего в нескольких милях спасительный берег острова Котлин, на оконечности которого расположились порт и крепость Кронштадт.

«Нет, мадам императрица, вы не до конца продумали все свои действия, — обращался в своих мыслях к Екатерине старый фельдмаршал, то и дело сквозь подзорную трубу рассматривая кронштадтский берег. — Вот сила, которую вы не учли, но которая может одолеть вашу самонадеянность. С моей лёгкой руки, мадам, вы решились на отчаянный шаг — поднять гвардейские полки и с помощью их штыков завладеть троном. Я первым показал, как этого добиться, когда арестовал узурпатора власти. Но то был я — полководец, продумавший всё до мелочей и свершивший переворот тихо, без шума. Вы же, как взбалмошная баба, перевернули всё вверх дном, но упустили из рук того, супротив коего восстали. У него теперь свобода действий, и у него, кроме всего прочего, такой умелый и бесстрашный стратег, как я, кому в вашем, мадам, стане нет и не может быть равных. Мой опыт удалось успешно повторить лишь вашей предшественнице — Елизавете. Но пред нею был слабый и немощный противник. И силы ей придавало то, что она являлась дщерью Великого Петра. Потому она отклонила и мою помощь, которую я ей в своё время предлагал. Но вы, мадам, можете легко просчитаться, не учтя того, кто предводительствует лагерем, противостоящим вашему величеству».

Меж тем на берегу залива, где расположился загнанный в ловушку император, всё ещё, увы, распоряжался не кто иной, как он сам, перепуганный и растерянный государь. И потому попусту терялось самое главное, что могло обеспечить победу, — время и трезвый расчёт манёвра.

День близился к концу — день ангела его императорского величества, но ни праздника, ни решительных действий — ничего этого не наблюдалось на петергофском берегу.

— Государь, надо немедленно отплывать в Кронштадт, — настаивал Миних. — Каждый час промедления может нам дорого обойтись.

— Не сейте панику, господин генерал-фельдмаршал. Возьмите себя в руки, — отвечал ему император. — Я распорядился выслать навстречу ослушникам верных мне голштинцев. Под их прикрытием мы отчалим в Кронштадт. А теперь — шампанского и бургундского сюда!

Только в одиннадцать часов вечера две галеры отчалили от пристани. В одной из них вместе с Петром Третьим и его метрессой Елизаветой Воронцовой находился Миних и ещё двадцать шесть персон придворной знати. На второй - прислуга и охрана.

— Скрипку, скрипку забыли! — когда уже судно устремилось по морской глади, истошно закричал государь. — Лизанька, слава Богу, что хотя ты теперь со мною.

— Вам надо было брать с собою не сии предметы, — не скрывая раздражения, позволил себе заметить старый фельдмаршал, — а вашего сына, наследника престола. Там, в Петербурге, его именем теперь поднимают народ супротив вашего величества. А ежели бы он, наследник ваш, оказался теперь с вами, всё могло обернуться по-другому.

— Я отниму у неё, самозванки, своего сына, — подхватил Пётр Третий. — Я, а затем он, Павел Первый, будет всероссийским императором! Слышите вы меня?

Но вот уже рядом вожделенный берег. С мола — оклик:

— Кто идёт? А ну воротись назад — есть приказ никого не подпушать и, ежели что, открывать огонь.

Пётр вскочил на скамейку, сбросил плащ и выставил напоказ, при свете горевших на берегу огней, Андреевскую ленту, надетую через плечо.

— Караульный! Протри глаза: я — ваш император Пётр Третий!

— У нас таперича более нет императора, — прогремел с мола ответа. — У нас императрица Екатерина Вторая. Вертайтесь назад!

«Вы, мадам, превзошли мои ожидания — оказались решительной и дальновидной, — признался себе Миних. — Вы глядели далеко вперёд, в отличие от своего муженька. Видно, послали сюда, в Кронштадт, заранее своих людей, чтобы упредить нашу диверсию. Однако у меня есть ещё и другой манёвр, чтобы вас одолеть! На вёсла — и что есть мочи в Ревель! Оттуда же на суда — и в Померанию, где стоят наши, русские войска, ещё верные императору. С ними его величество вернётся в Россию и вновь обретёт трон».

Только ничто уже не могло привести в чувство окончательно парализованного императора. Возвратившись назад, он заявил:

— Я напишу ей. Я заставлю её помириться со мною и отменить своё решение... Нет, я просто упрошу её отпустить меня с Богом... В Германию, например... Только пускай она оставит мне мою скрипку и Лизавету... Я там, в Германии, буду жить тихо и мирно, я стану там философом. А что, разве она меня не помилует?

Он писал и зачёркивал. Снова писал и посылал свои записки той, которую недавно за столом, в присутствии многочисленных гостей, назвал дурой.

В ответ ему вручили бумагу, которую он обязан был переписать своею рукой: «В краткое время правительства моего самодержавного Российским государством самым делом узнал я тягость и бремя, силам моим несогласное, чтоб мне не токмо самодержавно, но и каким бы то ни было образом правительства владеть Российским государством. Почему и восчувствовал я внутреннюю оного перемену, наклоняющегося к падению его целости и к приобретению себе вечного чрез то бесславия. Того ради, помыслив я сам в себе, беспристрастно и непринуждённо чрез сие объявляю не токмо всему Российскому государству, но и целому свету торжественно, что я от правительства Российским государством на весь век мой отрицаюся... в чём клятву мою чистосердечно пред Богом и всецелым светом приношу нелицемерно, всё сие отрицание написав моею собственной рукой. Июня 29 дня, 1762 года».

Всё было кончено. Нет, впереди ещё была смерть государя в Ропше, где он был заточен под домашний арест. Смерть в пьяной драке...

А тогда всё закончилось мирно. Все, кто был на стороне государя, принесли присягу новой императрице.

Миниха, который также принёс присягу, Екатерина захотела увидеть лично.

— Вы, фельдмаршал, были намерены сражаться со мною? — спросила она его.

— Ваше величество, — ответил он, — я обязан был даже жизнью своею пожертвовать за государя, который возвратил мне свободу. Ныне же я смог бы послужить и вам, но вы, полагаю, того не захотите.

— Это же почему, граф?

— Когда-то я первым свершил то, что вы теперь так успешно провели и без меня. Выходит, я стар и никому не нужен.

— Ну нет, ваше сиятельство, я не хотела бы обойтись без вас. Я знаю, как вы начали свою блистательную службу в России ещё при Петре Великом, — строили порты и каналы. Я буду продолжать дело, начатое моим пращуром во всех отраслях своей державной деятельности. Надеюсь, что и вы разделите со мною сии радостные тяготы труда. Посылаю вас в Рогервикскую гавань. Пока это гиблое, можно сказать, место. Но я верю: вскоре вы построите там первейший российский порт.

То было напутствием в новую ссылку на дикий эстляндский берег. Но в ссылку почётную. Однако Миниха уже ничем нельзя было запугать. Он и здесь развернулся во всю ширь своей необузданной натуры. Через несколько лет в новом балтийском порту, в четырёхстах вёрстах от столицы, старый фельдмаршал показал посетившей его императрице, чего он достиг: вслед за Петром Великим на Балтике было прорублено новое окно в Европу.

— Я не ошиблась в вас, граф, — любезно сказала ему Екатерина. — Я знала, что вы были готовы судить обо мне по старинным образцам, когда бывший чей-либо фавор ставится в порок его служителю. Но вы мало меня знали. Я предпочитаю судить о людях не по тому, кем они были раньше, а каковы они нынче. Я благодарна вам, граф, за вашу ревностную службу престолу и отечеству.

Первые шаги просвещённой монархини

— Вы, Иван Иванович, кажется, нездоровы? Бледны с лица и выглядите усталым.

— То не болезнь, ваше императорское величество...

— Ах да, простите меня. Понимаю, понимаю... Всё ещё не можете оправиться от постигшего всех нас горя, а вас — особенно. Я и сама никак не могу смириться с её уходом — нашей государыни и моей любезной тётушки. А теперь и новое для нас несчастие — преждевременная кончина бывшего императора. Я опять, видите, в трауре. Кто мог подумать, что он так болен! Как же некстати всё, что с ним случилось. Слава Богу, что сие никто не связывает с моим именем и теми событиями, что предшествовали его кончине. Люди уверены, что одно с другим никоим образом не связано. Но мне-то от этого не легче. И если я не плачу, то сердце моё, смею вас заверить, всё облито слезами.

На императрице было чёрное, с глухим воротом платье, в волосах, аккуратно прибранных, агатовый гребень. И полное отсутствие драгоценных украшений, если не считать едва заметной нити жемчуга вокруг шеи.

— Примите, ваше величество, мои самые искренние сочувствия. — В голосе Ивана Ивановича всё ещё слышались скорбные нотки. — Государь ко мне был милостив, и сие только прибавляет по нём скорби.

— Говорят, в подобных обстоятельствах особенно благотворное воздействие оказывают путешествия. Куда-нибудь в чужие страны, особенно под созвездие, к примеру, какого-нибудь Южного Креста, — мечтательно произнесла Екатерина Алексеевна и тут же добавила уже деловым тоном: — Вы, любезный Иван Иванович, кажется, обращались к государю с просьбою отпустить вас за границу, не так ли? Однако, видимо, обстоятельства той поры не позволили вам совершить задуманное. Не скрою, я ни в какой мере не хочу вас отпускать. Вы так мне нужны с вашими знаниями, связями и тонкими чувствами. Но как может женское сердце не понять того, что жестоко разбило сердце другого?

— Благодарю вас, ваше величество, за участие в моём горе. Право, я никогда не сомневался в искренности ваших слов и намерений. Особенно теперь, когда горе оказалось к нам обоим так немилосердно и жестоко. Вот и господин Вольтер почти в таких же выражениях советует мне хотя бы на время сменить привычную обстановку.

— Вы получили от господина Вольтера письмо? — Тень траура окончательно покинула Екатерину Алексеевну. Напротив, в её лице появились признаки любопытства или, скорее всего, неподдельного интереса, коий она обычно проявляла к самым разносторонним вещам. — Письмо вы получили недавно? Интересно, что же сообщает он вам, этот знаменитый фернейский отшельник?

Письмо находилось в кармане камзола. И теперь, когда они так по-домашнему сидели за чайным столиком, Шувалову вдруг захотелось эти листки достать и зачитать вслух. Но он почему-то этого не сделал.

Действительно, письмо ведь было адресовано ему лично. А кроме того, содержало оно не то чтобы нечто секретное, но выражения и слова, которые могли бы как-то неверно быть истолкованы его собеседницею.

«Ваше намерение, — обращался к Шувалову его давний и дальний друг, — исключительно посвятить себя наукам вполне достойно философа... Отчего вы не путешествуете? Впрочем, я говорю эгоистически: в этом случае, может быть, придётся мне увидеть вас, и я буду иметь счастье беседовать с человеком, которого письма доставили мне столько удовольствия... Старость не позволяет мне ехать к вам; вы же молоды, и благоприятный климат укрепит ваше здоровье, если оно сколько-нибудь ослабло... Если бы вы определились куда-нибудь посланником, это сократило бы находящееся между нами пространство. И, несмотря на все болезни мои, я поспешил бы доставить себе утешение личной беседой с вашим превосходительством».

Сколько раз говорили они, действительный камергер двора и великая княгиня, о его, Вольтера, произведениях. И вот теперь, когда каждое слово следовало обдумать, прежде чем его произнести вслух, — такое более чем дружеское письмо! Письмо не к ней, а к нему. Куда там зачитать Вольтеровы строки — одно уже упоминание о письме оказалось достаточным, чтобы вспыхнула ревность.

— Я иногда вспоминаю те дни, когда мы с вами не раз обсуждали Вольтеровы творения, — произнесла Екатерина. — И мне приятно, что это я, тогда совсем юная, приохотила вас, камер-пажа, к чтению французских философов. Вы ведь благодарны за те доверительные разговоры, кои мы с вами вели, обсуждая прочитанное?

Он на мгновение растерялся, услышав, как она всё поставила с ног на голову.

«Позвольте, но когда она открыла мне сей удивительный мир философов и поэтов? Разве не было всё как раз наоборот: вместо дешёвых и бульварных романов я надоумил её взять в руки книги, кои обогатили бы её ум, заставили зрело и глубоко судить о том, что открылось пред нею. И что это — женская непоследовательность, присущее им кокетство? Женская душа для меня — тайна. Я всегда робок при встрече с ними, существами другого пола, поскольку у меня совершенно нет никакого опыта. Однако в нынешнем случае сказался не просто женский характер, а натура, предназначение которой — повелевать. И не допускать рядом с собой никого, кто бы мог превзойти её хотя бы в одном, даже малозаметном качестве. Не это ли стало тою основною причиною, что она так уверенно вступила в борьбу за трон и одержала в этой борьбе блистательную победу? Но разговор, на который теперь навела меня она сама, видимо, не случаен. Какова же его причина?»

— Я не хотела показаться назойливой и нескромной, но признаюсь откровенно, пригласила вас с одною затаённою мыслью — подать мне совет и оказать, коли это возможно, небольшую помощь.

— С удовольствием, ваше величество! Я весь внимание, — искренне обрадовался Шувалов тому, что она сама вывела его из неловкого положения, в котором он оказался.

— Дело, в сущности, самое простое. Когда-то моя тётушка — светлая ей память! — через вас обратилась к господину Вольтеру с предложением, чтобы он составил историю Петра Великого. Моего, так сказать, деда. Помнится, он живо откликнулся на сие поручение и что-то, кажется, прислал в Санкт-Петербург из своих сочинений на эту тему. Но в целом виде его труд у нас так и не был издан. Напомните мне коротко обстоятельства сего дела. Благо, что наш разговор как-то сам по себе коснулся сего выдающегося писателя.

— Смею напомнить вашему величеству, что господин Вольтер сам, ещё задолго до предложения императрицы, заинтересовался деяниями великого государя. И лишь затем государыня попросила меня вступить с ним в переписку. Собственно говоря, сия история такова...

Интерес к Петру Великому у Вольтера возник ещё в тридцатые годы, когда он взялся писать «Историю Карла Двенадцатого». К этому времени он, Франсуа Мари Аруэ, сын парижского нотариуса, был уже известным поэтом. При дворе Людовика Пятнадцатого ему дали звание камергера, и он занял должность историографа. Однако король и особенно маркиза Помпадур большею частию использовали его для сочинения парадных пьес и любезных од. Потому Вольтер был вынужден буквально бежать из Франции и оказался у короля прусского.

Фридрих Великий тоже писал стихи и слыл большим меценатом. Они подружились. И Вольтер обратился к своему новому покровителю с просьбою получить для него из России, чрез прусского посланника, всё, что касается Петра Великого, который, как известно, долгое время находился в войне с Карлом Двенадцатым и оказался его победителем.

— Чего это ради взбрело вам в голову писать историю сибирских волков и медведей? — фыркнул прусский король. — Пётр Первый вовсе не великий человек. Это монарх-самодержец, коему удачливая судьба заменила мудрость. Только стечение счастливых обстоятельств и благоприятных событий сделали из царя Петра героический призрак, в величии которого никто не вздумал усомниться.

Но французский поэт и историограф не согласился с другом королём. Тем более ещё и потому, что отношения между ними испортились. Фридрих оказался не менее самодуром и тираном, чем до него Людовик. Пришлось из Потсдама вновь бежать и находиться в Швейцарии, как раз между державами, в которых правили эти самовлюблённые короли.

О Петре и времени его правления Вольтер принялся читать всё, что было известно в Европе. Однако не хватало главного — русских свидетельств. И тогда чрез российского посланника писатель обратился в Российскую Академию наук. Одновременно он выслал в Петербург и свою книгу «Анекдоты о царе Петре».

Узнав о его намерении изучить Петровскую эпоху и написать о ней, Академия Российская избрала Вольтера своим почётным членом, и Елизавета послала ему приглашение переехать в Санкт-Петербург.

К тому времени Вольтеру шёл уже шестьдесят третий год, и он не захотел променять тёплую Швейцарию на петербургские туманы и болота. Тогда и было принято решение: пересылать всё из архивных документов, что окажется ему полезным, в переводе, конечно, на французский язык.

Вести сношения с Вольтером было поручено Ивану Ивановичу Шувалову, который отнёсся к сему со всем прилежанием. И знаменитый автор показал завидное рвение. В августе 1757 года, буквально через каких-то шесть месяцев после получения первых материалов из России, он прислал Шувалову восемь глав своего труда.

Кто мог внимательно и со знанием дела прочесть сей труд, чтобы избежать ошибок при его печатании? Таким учёным мог оказаться только Ломоносов. Именно он в ту пору по повелению государыни сам работал над составлением «Российской истории от начала российского народа» и мог оказать помощь великому французу.

Ещё до начала работы над своим историческим сочинением Ломоносов показал себя весьма осведомленным в сём предмете. Официально считалось, что в Российской Академии исторической наукой ведает профессор Миллер. Он несколько лет провёл в сибирских экспедициях, принял русское подданство и даже из Герарда Фридриха обратился в Фёдора Ивановича, дабы доказать свою лояльность по отношению к стране, предоставившей ему выгодную службу. Потому он безмерно гордился своей диссертацией, коей он дал многозначительное название — «О происхождении народа и имени российского».

Было это в 1749 году, когда Миллеру и Ломоносову было поручено произнести похвальные речи в честь императрицы Елизаветы. Но президент Академии граф Разумовский, прежде чем утвердить ораторов, отдал миллеровскую рукопись на рецензию его же коллегам. Профессора Фишер, Штрубе, де Пирмонт, Крашенинников, Попов и Ломоносов, все как один, высказались отрицательно. И оратору запретили произносить в торжественном акте его «скаредную» речь, построенную более на сомнительных легендах и баснях, нежели на истинно научных источниках и документах.

Даже Шумахер, ярый противник всего русского, не без осуждения высказался по поводу исследования Миллера:

— Если бы я был на месте автора, то дал бы совсем другой оборот своей речи. Я бы изложил таким образом. Происхождение народов весьма неизвестно. Каждый производит их то от богов, то от героев. Так как я буду говорить о происхождении русского народа, то изложу вам, милостивые государи, различные мнения писателей по этому предмету... Я же, основываясь на свидетельствах, сохранённых шведскими писателями, представляю себе, что русская нация ведёт своё начало от скандинавских народов. Но откуда бы ни производили русский народ, он был всегда народом храбрым, отличавшимся геройскими подвигами, которым сохраниться в потомстве... Но Миллер хотел умничать! — дорого он заплатит за своё тщеславие!..

И в самом деле, как писал в своём отзыве Ломоносов, у Миллера «на всякой странице русских бьют, грабят благополучно, скандинавы побеждают, разоряют огнём и мечом истребляют».

Однако это не было противопоставление автору Ломоносовым одних лишь патриотических чувств. Речь шла о недобросовестном подходе к изучению вопроса. «Иностранных авторов, — писал Ломоносов. — Миллер употребляет весьма непостоянным и важному историографу непристойным образом, ибо где они противны его мнениям, засвидетельствует их недостоверными, а где на его сторону клонятся, тут употребляет их за достоверные».

В отзыве на миллеровскую диссертацию Ломоносов проявил себя как подлинный учёный, опирающийся на самые разносторонние документы и материалы. «Что славянский народ был в нынешних российских пределах ещё прежде Рождества Христова, то неоспоримо доказать можно». О том свидетельствуют греческие, римские и византийские летописи, кои попросту игнорирует Миллер. Потому он и выводит историю русскую только из времени пришествия варягов. Однако, как доказывает Ломоносов, славянские предки русских людей не менее чем за тысячу лет до прихода варягов на Русь создали здесь свой жизненный уклад, свои формы государственности, своё хозяйство, торговлю и культуру. Иными словами, Рюрик — не начало, а всего лишь продолжение русской истории.

Эти взгляды учёного затем легли в основу и его собственного труда под названием «Древняя Российская история от начала Российского народа до кончины Великого князя Ярослава Первого, или до 1054 года».

Меж тем он не собирался ограничиться этим рубежом. Он взялся за сочинение поэмы «Пётр Великий», исторический материал которой охватывает не только семнадцатый век, но и века предыдущие. Потому Шувалов и определил Ломоносова как наиболее сведущего и добропорядочного учёного в рецензенты труда Вольтера.

Ломоносов внимательно изучил рукопись французского автора и сделал немало замечаний, которые с благодарностью принял автор. Кроме того, он послал ему и собственное исследование — «Описание стрелецких бунтов и правление царевны Софьи», которое французский писатель без изменения внёс потом в четвертую и пятую главы своей «Истории».

Как издавна повелось на Руси, в награду Вольтеру было послано две тысячи червонцев, меха, чай... Всё это было поручено отвезти воспитаннику университета Борису Салтыкову, которого Шувалов послал в Женеву для усовершенствования образования.

«На берегах Невы и Москвы, — рассыпался в любезностях Вольтер в своём ответном письме к Шувалову, — говорят и пишут по-французски ничем не хуже Версаля. Я никогда не могу надивиться этому. Но моё удивление и вместе с тем удовольствие удвоились, когда я прочитал письмо вашего превосходительства и вступил в беседу с подателем оного, г. Салтыковым. Не могу не выразить вам моей признательности за прекрасные меха и за напиток его китайского величества. Теперь, по вашей милости, конечно, никто из властителей Европы не пьёт лучшего чаю и не защищён лучше меня от холоду. Бумаги и указания, в последний раз вами присланные, довершают вашу щедрость. Они простираются до 1727 года, но я льщу себя надеждою, что вы почтите меня дальнейшими присылками. Употребляю все старания, чтобы соответствовать вашим заботам и намерениям. К зиме, если не обманывает меня надежда, буду иметь честь представить вам всё сочинение».

Осенью 1759 года была готова и отпечатана в Женеве первая часть истории Петра, до Прутского похода. Но Вольтер не пустил её в продажу — хотел получить из России исправления, чтобы перепечатать отдельные листы. Однако, пока шла переписка, кто-то похитил его рукопись и напечатал в Гамбурге, Франкфурте и Гааге. Пришлось жаловаться на воров. Но его, вольтеровское, исправленное издание всё же увидело свет. Оно так быстро разошлось, что тираж пришлось повторять три раза в течение двух первых месяцев.

Тем не менее в Петербурге книгу Вольтера приняли холодно. Кирилл Разумовский был возмущён незначительным форматом, скверною бумагою, худым шрифтом и «подлым грыдированием». От прославленного француза ждали большего — необыкновенного апофеоза и в то же время достоверного и глубокого изображения деятельности Петра. Особенно же возмутило всех, начиная с императрицы, то, что книга эта была построена на неверном и обидном для каждого русского постулате о беспросветной дикости и варварстве в России до Петра Первого. Тут уж ничего не мог поделать с авторским произволом и сам Ломоносов, добросовестно исполнявший роль заочного поводыря.

«Древняя Российская история» Ломоносова, напротив, получила ещё в рукописи благоприятную оценку и по указу президента Академии в сентябре 1758 года была отправлена в печать. Но когда уже три печатных листа были оттиснуты, автор взял книгу из типографии для дораббтки. Она состояла из вступления и двух частей: о России прежде Рюрика и о княжении Рюрика, Олега, Игоря, Ольги, Святослава, Ярополка, Владимира, Святополка и Ярослава Мудрого. Но пока переделывалась рукопись, в основном примечания к тексту, Ломоносов издал в 1760 году «Краткий Российский летописец с родословием».

Популярность этой относительно небольшой, всего в шесть печатных листов, книжки превзошла все ожидания. С июня 1760 года по апрель 1761 года вышло три её издания небывалым доселе тиражом — более шести тысяч экземпляров.

Книга была посвящена великому князю Павлу Петровичу, только что начавшему учебные занятия, и Екатерина хорошо знала этот труд. У неё даже возникло пожелание составить сюжеты для живописных картин из русской истории, содержащейся в этой книге, чтобы «украсить при дворе некоторые комнаты».

— Что касательно сочинения господина профессора Ломоносова, вам, Иван Иванович, известно моё благосклонное к нему отношение, — произнесла Екатерина, выслушав рассказ Шувалова. — В этом отношении я одобряю повеление императрицы и моей тётушки поручить сему учёному составить историю России. Однако, мне думается, неплохо было бы предпринять и у нас, в Петербурге, печатание книги Вольтера. После войны интерес к России в Европе особенно возрос. Посему было бы весьма своевременным помочь западным читателям ознакомиться с нашей историей, отображённой таким выдающимся человеком, как Вольтер. Не могли бы вы, любезный Иван Иванович, обратиться с письмом к вашему фернейскому другу с просьбой разрешить опубликовать его книгу здесь, у нас? Может быть, даже с некоторыми исправлениями и дополнениями, дабы не так было заметно на её страницах наше пресловутое варварство.

Её улыбка показала, что она не одобряет, когда Россию почём зря поносят за её якобы дикость и отсталость. Теперь это вдвойне было ни к чему ей, занявшей русский трон.

— Так, может быть, лучше обратиться к сочинению натурального русского и подлинного сына отечества нашего — профессора Ломоносова, издав его, скажем, по-французски и по-немецки? — осведомился Шувалов.

Улыбка тотчас исчезла с лица императрицы.

— Для меня важно не то, что говорим мы о своей стране, а то, что о ней говорят там, в Европе, — произнесла она. — По их просвещённому мнению, однажды они, европейцы, станут судить и обо мне, императрице великой России, и о моём царствовании. А что касается господина Ломоносова, с ним успеется.

Надо сказать, что «Краткий Российский летописец» спустя три года с интересом был встречен на Западе. Книга Ломоносова вышла в Лейпциге на немецком языке и в Лондоне — на английском. Но тогда Екатерину более всего заботило, как с первых же шагов своего царствования обратить на себя внимание всей Европы, как предстать пред её просвещённым взором.

— А что, Иван Иванович, во Франции и вправду запрещены сочинения не только Вольтера, но и Дидро и Д’Аламбера[23]? С чего бы такое гонение на издателей Энциклопедии?

— Донос, ваше величество. К тому же донос неуча и завистника, некого Авраама Шаме. Представьте, сей негодяй, промышлявший в Москве продажею уксуса, потом короткое время подвизался в роли домашнего учителя детей Олсуфьевых. Только и они его изгнали как шарлатана. И вот возвращается он в Париж и пишет подмётное письмо на Дидро и Д’Аламбера как на богохульников, достойных виселицы.

— Именно так?

— Но мало того, негодяю поверили. Мадам Помпадур, к примеру, заявила: «Если Энциклопедия подрывает основы нравственности и Церкви, то сию книгу надобно сжечь».

— И это она — защитница нравственности? — Екатерина поджала губы в презрительной ухмылке. — В таком случае напишите Дидро о том, что я приглашаю его в Россию. Я выдам ему деньги, чтобы он здесь, в стране, которую они называют варварскою, продолжил издание своего просветительского труда. А Д’Аламберу, его другу и сподвижнику, кроме того, я предложу должность наставника при наследнике Павле, моём сыне.

Торжествующая Минерва

Как и начало любого царствования, восшествие на престол Екатерины Второй было отмечено многими милостями. Начиная с того, что все братья Орловы оказались возведёнными в графское достоинство и кончая большими денежными и имущественными наградами каждому, кто сему восшествию способствовал.

Среди этих счастливцев перст судьбы остановился и на фигуре, казалось бы, вовсе неожиданной в окружении императрицы — на комедианте Фёдоре Волкове. Указ от третьего августа 1762 года, скреплённый высочайшею подписью, гласил:

«Её императорское величество, нимало не сомневаясь в истинном верных своих подданных при всех бывших прежде обстоятельствах сокровенном к себе усердии, однако ж к тем особливо, которые по ревности для поспешения благополучия народного побудили самым делом её величества сердце милосердное к скорейшему принятию престола российского к спасению таким образом нашего отечества от угрожавших оному бедствий, на сих днях оказать соизволила особливые знаки своего благоволения и милости... Фёдору и Григорию Волковым в дворянстве и обоим семьсот душ...»

Сие высочайшее повеление было составлено пред самым отправлением двора из Петербурга в первопрестольную, где двадцать второго сентября должна была состояться коронация и куда вместе с полками гвардии и высшими чиновниками должен был следовать и первый русский театр.

Тем же указом, коий даровал дворянство братьям Волковым, их театру в Москве на левом берегу реки Яузы, у стен оперного дворца, отводился огромный дом в сто семьдесят пять комнат и большим залом со сценою. Во всё время торжеств труппа должна была играть свой репертуар, состоящий из русских пьес, каждодневно.

Но ещё ранее, на следующей же неделе, что последовала заднем переворота, Екатерина «изволила именным своего императорского величества указом указать придворного российского театра комедиантам к представлению на придворном театре в Москве во время высочайшего присутствия её императорского величества изготовить лучшие комедии и трагедии и ко оным принадлежащие речи твердить заблаговременно, ибо оные комедианты для того взяты быть имеют в Москву и о том соизволила указать российского театра первому актёру Фёдору Волкову объявить, чтоб он в том приложил своё старание... а не потребно ль будет для тех новых пиес к наличному при театре платью вновь сделать такое платье и что на то чего принадлежит, о том в Придворную контору велеть со обстоятельством отрепортовать».

С первых спектаклей ярославцев Екатерина Алексеевна, ещё будучи великой княгиней, проявляла сугубую заинтересованность в их судьбе. Ну, во-первых, при такой ярой театралке, как Елизавета Петровна, нельзя было ни в коей мере оставаться равнодушным к сценическому искусству. А во-вторых, она и сама, великая княгиня, любила театр и считала своим долгом постоянно проявлять о нём заботу.

Сначала она как бы по давней дружбе со своею подругою Иоганной, ставшей женой первого русского драматурга Сумарокова, помогала в его директорских шагах, потом ближе познакомилась с братьями Волковыми и другими актёрами.

Особенно поразил её Фёдор — живой, полный энергии, никогда не унывающий и умелый на все руки самородок. Он стал частым гостем на её половине во дворце. И ей, обладавшей острым и пытливым умом, было приятно вести с ним беседы не только о театре, но о книгах, которые он читал в несчётном множестве, о лучших драматургах и философах Европы, произведения которых Волков знал наизусть.

Всё, что оказывалось в её гардеробе лишним, она передавала русскому театру. И, как могла, по примеру Ивана Ивановича Шувалова, помогала также деньгами. Когда же Сумароков вконец рассорился с труппой, она приняла в этом споре сторону актёров и одобрила решение Шувалова, а значит и самой императрицы, принять отставку Александра Петровича, а театр передать в подчинение Фёдора Волкова.

Но не одни театральные заботы сблизили Екатерину с первым русским актёром. Сам постоянно ищущий и неуёмный, он не мог не восхититься острым умом Екатерины и её постоянным стремлением к познанию нового. Вся её натура, прямо противоположная характеру наследника престола, вызывала восхищение Волкова. А когда он стал замечать, что Екатерина вступила в борьбу со своим супругом, уже ставшим императором, он всею душою разделил её устремления.

К тому же ей, втайне готовившей переворот, было очень удобно иметь в своём близком окружении не какого-то известного сановника или высокого гвардейского офицера, коий в любое время мог открыто её навещать, а Всего-навсего простого актёра. Актёр же сей в последние дни пред переворотом явился тем важным и необходимым лицом, через которого она, Екатерина, связывалась с многочисленными своими сторонниками.

Вот почему и у церкви Казанской Божией Матери Фёдор Волков оказался рядом с молодою императрицею и так находчиво и вдохновенно явил народу первый манифест её императорского величества.

Так уж случилось, что и в Ропше, где был помещён под домашний арест уже низложенный Пётр Третий, он, актёр, оказался среди самых ярых участников заговора. А значит, и тех, кто прикосновенными оказались к убийству императора.

После той страшной ночи императрица получила письмо Алексея Орлова: «Матушка, милая родная государыня! Как мне изъяснить, описать, что случилось: не поверишь верному своему рабу, но как пред Богом скажу истину. Матушка! Готов идти на смерть, но сам не знаю, как эта беда случилась. Погибли мы, когда ты не помилуешь. Матушка, его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руку на государя! Но, государыня, свершилась беда. Он заспорил за столом с князь Фёдором; не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали, но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня, хоть для брата. Повинную тебе принёс — и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее окончить. Свет не мил: прогневали тебя и погубили души навек».

Алексей Орлов. Князь Фёдор Барятинский. Григорий Потёмкин, молодой капрал конной гвардии. Актёр Фёдор Волков. Ещё несколько лиц, что находились тогда в доме, где содержался бывший император... Кем они оказались — участниками драмы, её свидетелями?

Фёдор Волков, ещё накануне переворота, с присущей ему как актёру экзальтациею, фантазировал:

— Устроить где-нибудь большой пожар. Он, император, это любит — обязательно примчится глядеть, как тушат огонь. Вот тут его и проткнуть шпагою и бросить в самое пламя. Кто разберёт, как сие произошло?!

Так опостылел он, государь, что не знали, как от него избавиться. И вот теперь всех повязала его смерть, не знамо как и по чьей вине происшедшая, — повязала и её вершителей, и тех, кто стал свидетелями расправы, как он, к примеру, Фёдор Волков. И повязала её, государыню, с убийцами, поскольку именно она подняла первой руку на того, кто до неё занимал престол.

И уж какое здесь следовало вести разбирательство, если проще — всех осчастливить, всех отблагодарить.

Так и Фёдора Волкова коснулась милость императрицы — он, первым из русских актёров, был удостоен чести стать дворянином.

И всё же не можем мы и теперь не признать, что сия великая честь имела в виду и его несравненный талант, коий с огромною силою проявился в те праздничные дни в Москве, которые воспоследовали принятию Екатериною короны русских царей.

На Покровке, вдоме князя Николая Фёдоровича Голицина, Шувалову отвели самую, наверное, просторную комнату, если не считать залов. Однако и несколько отдалённую от покоев сестры и зятя. Это-то его и устраивало: можно было пребывать в одиночестве целыми днями, отдаваясь тому, что теперь стало обычным препровождением времени, — книгам.

Читал и писал много, лишь появляясь к столу на короткое время.

— Не захворал ли, Иван? — пытливо вглядывалась Прасковья Ивановна в осунувшееся лицо брата.

А и верно, в последнее время знобило и как-то было недужно. В конце сентября, в разгар коронационных торжеств, выезжал редко — не было интереса. Завернули же холода — и вовсе запер себя в четырёх стенах. Но простуду немудрено схватить и чрез сквозняки: где-то, видать, продуло. Однако скорее болезнь шла от того сумеречного, неясного, одним словом, состояния, в кое попал с того дня, когда рухнул привычный ход дел, — с уходом Элиз. И всё, что последовало за тем, было нестойко и зыбко, словно рождалось на краткое время, а не на годы.

Разве не так? Всего на полгода и хватило Петра Третьего. Следом же всё пошло кувырком. Случилось такое, от чего до сих пор народ не обретёт уравновешенности и покоя: как же так, хотели только скинуть его, супостата, чтобы передать трон его сыну, а тут откуда ни возьмись — она, не имеющая на престол никаких прав. Да разве сие по закону? Нет, что ни говори, не удержится она на троне, коли захватила его супротив правил и воли Божьей!

Дело невиданное: Москва не то чтобы отвернулась от новой государыни, но как-то спокойно встретила её приезд. И хотя, как и полагается во всякие праздники, совершались молебны, давались балы и небо озарялось огнями, но всё не могло затенить слухов да разговоров, что ползли по Москве: скоро на троне объявится законный государь Иоанн Антонович. И прибавляли: гвардия, что возвела её, немку, на русский престол, будто бы отвернулась от неё, самозванки. Дескать, и Орловы-закопёрщики уже одумались, и другие в полках супротив узурпаторши уже голос подают, ездят по домам знатных людей и склоняют на свою сторону.

Иван Иванович, до которого из случайных разговоров с сестрой и зятем доходили подобные слухи, пропускал их мимо ушей. И никогда бы им всерьёз не поверил, кабы и к нему не заявились двое гвардейцев.

Обоих шапочно знал по столице — Пётр Хрущев да Семён Гурьев. Их-то и называл за столом князь Голицын коноводами.

— Простите, ваше превосходительство, ежели нарушили ваш покой, — сразу приступил к делу Хрущев. — Только покой покою рознь. Одно, если уединение связано с душевным равновесием, кое хотелось бы сберечь для любимых занятий, и другое — когда схима отшельника принята по случаю скорби и несогласия с тем, что свершается в миру.

— А что свершается, как вы выразились, в миру, дозвольте вас спросить? — предложив гостям присесть, осведомился Шувалов.

— Эх, Иван Иванович, мы-то к вам — с открытым сердцем, а вы... Ваша-то жизнь, как никакая другая, от всего происшедшего надвое переломилась. Что ж вам-то смиряться? Не впору ли под честные знамёна стать, а вернее — своё имя знаменем всех совестливых русских людей сделать?

Были оба чуть под хмельком, наверное, для куражу. Потому-то и взяли сразу быка за рога.

Иван Иванович усмехнулся:

— И много вас под честными знамёнами?

— Да вся гвардия! — согласно выпалили оба заговорщика.

— Двадцать восьмого июня я сам шёл с этою гвардиею к церкви Казанской Божией Матери. Если память мне не изменяет, и вас видал в той толпе. Что ж так теперь гвардия ни с того ни с сего оказалась по другую сторону? Может, и Орловы — с вами?

— Нет, любезный Иван Иванович, то — не с бухты-барахты, — наперебой продолжали гнуть своё офицеры. — Гвардия полагала: на троне — Павел, она же — регентша... А Орловы...

— Уж коли, господа, весь разговор останется между нами, в чём я не сомневаюсь, об Орловых я и сам вам скажу. Григорий о супружестве помышляет. Иначе — императором стать бы не прочь. Вот и всё его недовольство. А вам-то какой резон свои головы на плаху нести?

На секунду словно сникли, потом вскинулись — ястребы ястребами:

— Иоанна Антоновича посадим на трон!

— Будет, господа! То — басня. Видел я сего несчастного — тронулся он умом. И он — тож не знамя для вас.

— Так вы — за неё? Может, вы вместе с Орловыми? — Хрущев спросил напрямик: — Кого бы вы желали видеть на троне?

— Елизавету Петровну, — спокойно произнёс Шувалов. — Только её одну. Дожила бы до совершеннолетия великого князя Павла Петровича — и не было бы сей смуты в головах многих, как теперь.

— Так, выходит, вы не с нами? — Гости сникли, не помог и кураж.

— Я ныне — сам по себе. И схиму отшельника, как вы заметили, господа, я и впрямь принял для того, чтобы предаться в одиночестве тем трудам, в коих всегда находил удовольствие — посвятить себя наукам. То есть изучению всего того, что дарит человечеству добро и истинное счастье.

На том и простились. А в середине января — снова гость. Неужто опять из тех, коноводов? Хотел приказать камердинеру, чтобы сказал, что не примет, но в комнату уже влетел, словно снежный заряд, не кто иной, как Фёдор Волков.

— Ваше превосходительство, прошу не казнить, а миловать. К вам первому по дороге в университетскую типографию. Вот глядите: афишки надобно тиснуть, — говорил быстро, а глаза, как два угля, так и прожигали насквозь. — Маскарад затеваем, да такой, какого ещё на Москве испокон века никто не зрел!

— «Сего месяца января дня 30 и февраля дня 1 и 2, то есть в четверток, субботу и воскресенье, по улицам Большой Немецкой, по обеим Басманным, по Мясницкой и Покровке от 10 часов утра за полдни будет ездить большой маскарад, названный «Торжествующая Минерва», в котором объявится Гнусность пороков и Слава добродетели», — вслух прочитал Шувалов написанное на листке, что протянул ему актёр. — А и впрямь, словно в Венеции или Риме. Даром что на Москве — разгар зимы: знай наших! — воскликнул он. — Вот это действо так действо! Признайтесь, любезный Фёдор Григорьевич, о такой сцене, чтобы на главных улицах Москвы, вы и не мечтали.

— Какое, милейший Иван Иванович! Театр чтобы завесть — да. Так с вашею помощью и произошло. Теперь же театр — вся наша древняя Москва! Но вы дальше, дальше извольте прочесть: в афишке — вся программа.

— Да-да, с удовольствием. Ага, вот тут я остановился. «По возвращении оного маскарада к горам, начнут кататься и на сделанном на то театре представят народу разные игралища, пляски, комедии кукольные, фокус-покус и разные телодвижения, станут доставать деньги своим проворством; охотники бегаться на лошадях и прочее. Кто оное видеть желает, могут туда собраться и катиться с гор во всю неделю масленицы, с утра и до ночи, в маске или без маски, кто как хочет, всякого звания люди».

— Вот именно, любезный Иван Иванович, — весь народ, люди всякого звания... Вы правы, то и в мечтах мне не могло привидеться, чтобы на театре играл всяк, кто пожелает! Её императорское величество высочайше одобрила сию программу и повелела показать вам, куратору Московского университета, допрежь я в типографию оного отвезу.

— Конечно, передайте управляющему, чтобы в первую очередь, оставив другие заказы, — наказал Шувалов. — А вы что ж так налегке — без шубы, в одном кафтане? Студёно ведь на дворе. Я вот никак в норму не войду после простуды.

Вновь в карих глазах Фёдора вспыхнули задорные огоньки:

— Шуба с царского плеча ещё не пожалована. Довольно и того, что теперь споров не будет, быть ли актёру при шпаге, — в дворяне пожалован.

— А ведь сие — знаменательный акт, — серьёзно возразил Шувалов. — Музы — наравне со славою оружия, не так ли? Вот о такой поре я, признаться, мечтал: чтобы дворянство и иные почести в нашей державе давались за открытия и изобретения в науках, за служение музам. С Ломоносова, можно сказать, началось, теперь — вы. Примите мои сердечные поздравления.

— Принимаю. Тем более что у театра нашего вы предстателем явились. Полагаю, вы не оставите нас своим призрением... Кстати, в Оперном доме завтра в присутствии её императорского величества мы играем «Хорева», а через неделю ставим «Тамиру и Селима». Её величество велела передать вам своё приглашение. Между прочим, в сём спектакле по пиесе Михайлы Васильича Ломоносова кроме нас, ярославцев, занята и жемчужина театра при Московском университете — госпожа Троепольская Татьяна Михайловна. Первая актёрка из женского пола, а талант — от Бога.

— Передайте её величеству благодарность за приглашение. Надеюсь, что перемогусь и предстану пред её очи в театре, коли хворь не свалит снова в постелю. А вот на маскарад непременно хотелось бы посмотреть. Право, он же под окнами у меня пройдёт!

В первый же означенный в афишках день вся Москва высыпала на улицы. А по ним — на целых две версты шествие дударей, пересмешников, клоунов и паяцев... И — целое сонмище ряженых, долженствующих представлять задуманную аллегорию.

Сначала под звуки рожков, грохот барабанов и звон литавр показалась хромающая на костылях Правда. Глаз у сей фигуры подбит, сама она в отрепьях, затасканная по судам. На её горбе — тяжёлые, как кандалы, разломанные в тяжбах весы Фемиды. А за этой поруганной Правдою — на сытых и гладких конях, сами тож сытые, красномордые и довольные своею судьбою судьи-взяточники. То — обличение порока, коему теперь будет не место в новом царствовании.

А вот и другой порок выставлен на осмеяние — Пьянство. Свиньи, запряжённые в телегу, везут бочку. На ней — поклонник Бахуса с сине-красным носом.

Пронесли щит с надписью: «Действия злых сердец», который окружали скачущие музыканты со звериными масками: козлиными, верблюжьими, лисьими и волчьими рылами.

Шествовало Несогласие: забияки, борцы, кулачные бойцы тузили друг друга, несмотря на увещевания идущих сбочь герольдов прийти к миру, простить друг другу обиды.

На балконе, в шубе, Иван Иванович сидел на стуле, притопывая ногами, обутыми в валенки, в такт визгу свирелей, звуков рожков и дроби барабанов. Рядом с ним четырнадцатилетний князь Фёдор.

— Нравится?

— Много шуму. Сие непривычно, но больно живописно и красочно, — отвечал племянник.

— То, мой милый друг, действо со смыслом: с чем люди должны распроститься в своей жизни, а чему, напротив, поклоняться и следовать. Вот, взгляни, пожалуйста, на золотую карету, коя показалась вдали. Видишь, в ней Минерва в красном плаще. То богиня мудрости и воплощение высшей справедливости.

— Таким образом, выходит, что государыня как бы говорит народу: зрите, люди добрые, каким я хочу видеть своё царствование: роскоши, праздности и всяким порокам — бой, зато добродетели — покровительство.

— Твоё суждение верно. Но вот что, мой друг, ты должен иметь перво-наперво в виду: сию добродетель проводить в жизнь и тебе самому. Иначе — не ждать, что кто-то за тебя будет вершить доброе и вечное...

Шествие всё шло и шло Покровкою, затем вступало на Маросейку, далее — на Мясницкую и другие улицы Москвы.

А сбочь пляшущего и гогочущего маскарада, взбивая снежные дымки из-под копыт, туда-сюда метался всадник на лошади.

Сам — в расстёгнутом коротком полушубке, голова почему-то открыта, волосы — в разные стороны. То подлетит к скоморохам, что-то им скажет, то велит сбиться в плотные ряды слишком уж растянувшимся музыкантам, то громко одобрит герольдов, выкликивающих звонкие, поясняющие вирши к каждому шествию.

— Фёдор Волков, он самый! Да как же он так, нараспашку! — ахнул Шувалов. — Ах ты, горячая голова, так недалеко и до беды...

И — словно в воду глядел: пришла беда, да такая, что и не поправить ничем. Фёдор, только тогда, когда пропустил мимо себя последний хор, вдруг почувствовал озноб. А потом — жар. И когда добрался домой, весь горел.

Первый русский актёр и сам создатель нашего первого национального театра ушёл из жизни тридцати пяти лет от роду. Можно сказать, как это будет потом со многими нашими актёрами, — он умер на сцене. Во всяком случае, отдав всего себя театру.

Рядовой Державин

Зима в тот год словно взбесилась — выдалась холодной и вьюжной. Дни стояли короткие, сугробы — непролазные, в полпояса.

Ну а если к тому же ранним утром к разводу непременно надо поспеть в Хамовники, в казармы, с улицы, зовущейся Арбат, где он временно снимал угол у двоюродной тётки, — вовсе мука мученическая.

А служба рядового мушкатера? О ней нечего и говорить. Ставят в караулы в самых людных местах, и чтоб не шелохнулся — вдруг проедет царица. Однажды вот так поставили его в Немецкой слободе, позади дворца, в поле, да позабыли вовремя подменить. Так что чуть не околел от холода в своей будке, спасибо подоспевшей смене — спасла.

Но ещё хуже, чем стоять на часах, — исполнять должность посыльного. Вроде ты свободен и весь в движении — не замёрзнешь в тонкой шинельке. Даже зайти куда-нибудь можно, чтобы согреться. Однако те, кому ты принёс пакет, смотрят на тебя как на предмет неодушевлённый.

Так третьего дня было велено доставить пакет прапорщику третьей роты князю Козловскому. А у него — компания собралась, читают стихи. Да не просто какие ни попадя, а чей-то перевод Вольтеровой «Миропы».

Державин тотчас узнал, откуда это. И потому, вручив пакет, не спешил выйти. Стал у дверей и заслушался. Тогда, заметив всё ещё не покинувшего дом вестового, хозяин эдак презрительно, чуть только скосив глаза в сторону солдата, произнёс сквозь зубы:

— Поди, братец служивый, с Богом. Чего тебе попусту зевать? Ведь ты ничего всё равно не смыслишь...

И это — ему, обучавшемуся в Казанской гимназии, знавшему латынь и французский, а по-немецки писавшему и говорившему не хуже природного немца! Да ко всему прочему, знали бы сии господа офицеры, он и стихи умеет сам слагать — заслушаешься. Только как переспоришь судьбу, коли ещё с гимназии был ты записан в лейб-гвардии Преображенский полк и отправлен тянуть солдатскую лямку в столицу.

По прилежанию и успехам, явленным за годы учёбы в гимназии, не токмо в языках и словесности, но також в арифметике, геометрии и других науках, решено было определить его в Инженерный корпус: Но где-то напутали с бумагами, и оказался дворянин Гаврила Державин в солдатах.

Не он, кстати, первый и не он последний, что тянули солдатскую лямку, хотя и происходили из благородного сословия. Снимай где-нибудь в городе комнату и живи свободно, только появляясь в казарме в служебное время. И питайся — хочешь в кабаках, хочешь в ресторациях. Однако Державин хотя и значился дворянином, но был из самых что ни на есть захудалых. Отец, всю жизнь служивший в нижних офицерских должностях, после себя оставил сыну несколько разрозненных клочков земли, на которых крестьяне числились не сотнями, не десятками, а единицами. Мать — тоже из обедневшей семьи, к тому же была и полуграмотна. Но выполнила желание мужа — из последних сил тянулась, а наняла смышлёному и способному сыну учителей. Учился Гавриил и у немца, открывшего училище на немецкий манер. Вот оттуда, ещё с детских лет, у него отменное знание и, почитай, природный германский выговор.

Сей немецкий чуть ли не стал причиною, чтобы забрить его в голштинские войска. Этакий бравый солдат и говорит как чистый немец! Но не поддался на удочку — остался в казармах преображенцев: заплатить за квартиру было ему, бедному, нечем.

Впрочем, в казарме за пять рублей в месяц жил за перегородкою у одного капрала. А платил из того, что сам получал за письма, которые писал за солдат и солдаток.

Писание писем было двойным выигрышем. За них можно было и получить кое-какие гроши, и откупиться от тяжёлых работ, на которые гоняли солдатню. Был у него уговор: он сочиняет писульки солдатским жёнам, а мужья за него отбояриваются с лопатою и метлою.

Поначалу было нелегко найти общий язык с теми, за кого писал письма.

— Ну, кому, куда и о чём писать будем? — спрашивал обычно восемнадцатилетний, с открытым круглым лицом и светлыми голубыми глазами солдат какую-нибудь солдатскую жену. Жили ведь в казармах семьями — с детишками. А хотелось послать привет из столицы далёкой родне куда-нибудь в Рязанскую, Вологодскую или Орловскую губернюю, а заодно узнать, живы ли они там, у себя.

За перегородкою — кровать, грубо сколоченный столик, на котором — склянка с чернилами и блюдце с песком.

— Итак, значит, письмо надобно адресовать вашей свекрови?

— Ей-ей, родимый. Вот ты и сочини. А я к тебе завтрева приду, а теперича стирку я затеяла, аккурат чтобы к Благовещенью управиться.

— Но как я могу знать, о чём писать? Письмо ж не моей родне.

— И-и, батюшка, а мне-то где же знать? Вы грамоте обучены, так вам-то лучше всё известно. Дело дворянское, а я хоть и хвардейская, а всё же баба, деревенщина.

— Ах, ну как мне тебе втолковать, непонятливая ты женщина, что письмо сие — твоей родне, а не моей. Откуда же мне знать, о чём ты хочешь их расспросить, что узнать и что о себе, муже и детках рассказать желаешь?

— Что ж, мы не навязываемся, — вставала со скамейки солдатская жена и направлялась к двери. — Мой Савёл Егорыч за вас на канаве вчерась три часа отбыл. Да на прошлой неделе тоже — двор у полкового начальства мел... Все за вас же. Сами знаете.

— Я, голубушка, знаю. Я не корю, пойми ты меня, наконец! Я, напротив, разузнать у тебя намерен: что сказать-то на письме?

— Что написать? Да коли бы я знала сама... Мы люди неграмотные. А вы — барин, образованный. Нешто могем мы более вашего знать?..

Легче было иной раз самому взять в руки метлу иль лопату, чем биться как об стенку горох с бестолковым людом. Да что было поделать, если надобно было облегчить собственную солдатскую долю... А она при покойном государе Петре Третьем была несносно тяжела. Солдат одет в немыслимую жёлто-зелёную форму. Штиблеты жмут. Жмёт и под мышками, тесно в паху. Точно в колодках всё тело. И — беспрерывная муштра на плацу!

Потому так радостно поддались на чьи-то клики выйти в город и поддержать супругу деспота-императора, коя и сама устала от издевательств мужа. И переменить на троне, как говорили, этого изверга Петра на его наследника Павла.

Но и тут преображенцу Державину не повезло. Уже подхватилась, собралась вся рота, когда с ним случилось настоящее несчастье — украли деньги. Всё, что скопил, чтобы выбиться из нужды, похитил вор. И, как оказалось, слуга такого же молодого солдата из дворян. Державин, весь бледный, словно в воду опущенный, едва дождался, когда рота вернулась домой. Тотчас же во все концы бросились охотники искать вора. И нашли. На другой день Державин вместе со всеми с кликами восторга бежал к Зимнему дворцу, где наконец увидел императрицу. На белом коне, по прозвищу Бриллиант, она сидела в седле по-мужски, в сапогах со шпорами. Распущенные волосы, лишь схваченные бантом, падали из-под треуголки до лошадиной спины. Маленькая ручка в белой перчатке поднимала вверх узкую серебристую шпагу.

— Ур-ра! — закричал вместе с другими мушкатер Державин, подбрасывая в синеву неба свою шляпу и тяжёлое ружьё.

Всеобщее ликование как-то оборвалось сразу, когда по Петербургу пронеслась весть, что шестого июля отрёкшийся император скончался «обыкновенным и прежде часто случавшимся припадком геморроидическим».

За три дня до сего печального известия, отрезвившего всех, мушкатеру Державину исполнилось девятнадцать лет.

В августе он получил отпуск. Но тут было объявлено, что полк выступает в Москву на коронацию новой государыни. Чтобы явиться вовремя и не отстать, как в тот день, когда его обокрали, он отправился в первопрестольную, как говорится, своим коштом, «снабдясь кибиточкою и купя одну лошадь».

Попутчик, тоже солдат из дворян, по дороге перебрал у него почти все деньги взаймы, разумеется без отдачи. Довелось бы голодать, как бы не поселился он у двоюродной тётки Фёклы Саввишны Блудовой. Жила она на Арбате, в собственном доме, и слыла женщиной умной, хотя и необразованной. Зато отличалась благочестием и властным характером.

— Живи тута. Стерплю, — сказала она. — Но чтоб ни приятелей, ни, хуже того, девок каких в дом не водил. И вообще, не дай Бог, с франкмасонами[24] не знался, — предупредила она своего племянника.

А у него, как только объявился на Москве, засела в голове одна мысль, лишившая его вдруг покоя. И мысль была о том, чтобы непременно попасть в дом к Шувалову, куратору Московского университета. Узнал случайно, выполняя обязанности рассыльного по городу, что сей достославный вельможа вскоре собирается за границу в длительное путешествие, и было бы очень здорово упросить сего мужа взять с собою и его, бывшего казанского гимназиста.

Что ж так вдруг бедный солдат связал свою судьбу с планидою куратора? А вовсе и не вдруг: ещё когда учился в Казанской гимназии, был удостоен чести отправиться в качестве лучшего ученика в столицу империи, чтобы быть представленным ему, вельможе. Но тогда встреча сорвалась. Почему бы ей не случиться теперь, уже в Москве, когда оба оказались здесь вместе в одном городе и в одно и то же время?

У дверей шуваловского кабинета ожидало уже пятеро или шестеро посетителей, когда туда пришёл и Державин. А вскоре с улицы появился и сам хозяин. Он тут же обратил внимание на преображенца и, услыхав, что солдат не так давно был учеником Казанской гимназии, обрадовался:

— Как же, помню: Державин. Мне о вас писал господин Верёвкин. Проходите, проходите. И давайте рассказывайте, что и как там у вас...

Сыну бедного гарнизонного офицера было пятнадцать лет, когда в его родном городе Казани открылась гимназия. Было сие учебное заведение не само по себе, а относилось к Московскому университету, при котором там, в белокаменной, значилось ещё две такие гимназии.

Отца, давно страдавшего чахоткой, уже не было на свете. А как же хотел родитель, чтобы сын овладел науками и вышел в люди, перестав мыкаться, как он, в бедности и по чужим углам.

Когда заходили разговоры, Роман Державин мог рассказать, что предок их рода, в честь кого он и сам назван, был когда-то мурзою в Золотой Орде и владел несметными пастбищами и стадами. Ему же самому ни имения, которые значились лишь по названию, ни служба ничего не дали. Умер, оставив молодой вдове долгу пятнадцать рублей ассигнациями. Потому так обрадовалась мать, что хотя сама станет перебиваться с хлеба на квас, но сына отдаст в гимназию. Пусть выучится, и тогда минует его нужда.

С самого начала учёбы мальчик обратил на себя внимание своею пытливостью и немалыми способностями. Директор гимназии господин Верёвкин вскоре поручил ему начертить карту Казанской губернии. Зачем, почему?

— Вскоре собираюсь я поехать в Петербург к куратору Московского университета его превосходительству Ивану Ивановичу Шувалову, — разъяснил директор. — Вот и похвастаюсь перед ним, какими талантами обладают мои ученики.

Кроме учебных предметов, в гимназии особое внимание обращалось на занятия танцами, музыкой, фехтованием и рисованием. Музыки Державин не любил, а танцевать разные менуэты и фехтовать на эспонтонах хотя ему и нравилось, однако ни то и ни другое ему не давалось. В рисовании же показал хорошие успехи. С красками было не просто — на них недоставало денег. Приходилось всё больше использовать средства попроще — карандаш да перо.

Именно пером особенно виртуозно владел юный рисовальщик. Он, к примеру, так скопировал портрет императрицы Елизаветы Петровны, что все заговорили о нём в гимназии как о будущем знаменитом живописце. А директор даже сказал, что непременно возьмёт с собою и сей портрет в поездку в Петербург. Однако вскоре другие учителя его отговорили, заявив, что будет ли прилично представить куратору портрет императрицы, рисованный простыми чернилами, когда её величество пишут маслом самые именитые европейские живописцы.

А вот губернскую карту директор с собою захватил. Вернулся Верёвкин домой сияющий, вручил подарки Державину и другим самым лучшим ученикам. И заявил, что все они за прилежание записаны рядовыми в разные гвардейские полки. Только Державин, как проявивший себя в чертёжном деле, удостоен звания кондуктора Инженерного корпуса.

Теперь-то мы знаем, чем сие обернулось, а тогда все завидовали: «Будет Держава у нас первым инженером и станет строить мосты и дороги, а то и самые грандиозные дворцы и соборы не только здесь, в Казани, но, даст Бог, и в самом Петербурге!»

Вскоре от Шувалова пришло в гимназию письмо, в коем он предложил гимназистам и их учителям провести исторические исследования и подробно описать развалины старинного города Болгары[25], находящегося на берегу Волги. Тут-то и пригодилось умение Державина чертить и рисовать. Потому в той увлекательной экспедиции и был он определён правою рукою самого господина Верёвкина.

Гимназистов вывезли из города на приволье, чему они несказанно обрадовались. Верёвкин привёз с собою карандаши, настоящие альбомы для рисования и даже краски, и всё это отдал под начало Державину. А вскоре сделал его главным и во всей экспедиции, сдав ему все дела и уехав в Казань.

Покинули экспедицию и другие учителя. Так что юноши, предоставленные самим себе, приступили к исследованиям и раскопкам.

Лето стояло чудесное. А что ещё можно было желать отрокам, когда рядом просторы полей, гладь широкой Волги и много жаркого солнца! И — рядом ещё чья-то давняя, исполненная подвигов и трудов жизнь, в которую следует проникнуть и следы её занести на бумагу.

Державин зарисовал все древние развалины, которые уцелели от прошлых веков, тщательно скопировал удивительные рисунки и надписи на совершенно не известном никому языке. Наконец, раскапывая курганы вместе с нанятыми крестьянами, он с товарищами обнаружил целое сокровище — кучи древних монет и различные украшения, принадлежавшие жителям этих древних поселений.

Воротившись осенью в Казань, Державин привёл в восторг директора гимназии, рассказав о своей работе и показав всё то, что было обнаружено на развалинах некогда могучего поселения.

Верёвкин потирал руки:

— Как знатно мы обрадуем господина Шувалова, когда предстанем вскоре пред ним с нашим отчётом! Готовьтесь, господа, к поездке со мною в Петербург, а теперь — за дело! Надо быстро привести в порядок все материалы экспедиции, составить каталоги и так далее.

Поездку наметили на Рождество. Но чтобы хорошо к ней подготовиться, взялись за дело, не откладывая его в долгий ящик.

Сколько радости принесла Державину со товарищи поездка в центр древнего и некогда богатого ханства на берегу Волги! Теперь же предстояла встреча с самою столицею Российской империи, о которой каждый из них так много слышал, но никогда не видал. Ради этого стоило, не считаясь со временем, оставаться в классах после занятий и усердно приводить в порядок то, что они собирались взять с собой в Петербург.

Главная работа, конечно, выпала на долю Гавриила Державина. Он сам и составлял черновые списки каталогов, и переносил их содержание красивым почерком на огромные листы плотной бумаги. Надписи он сопровождал необыкновенно искусными рисунками.

— Гляди, Гавриил, — говорили ему товарищи, — увидят плоды твоего усердия в Петербурге и определят в главные художники Петровской кунсткамеры.

— Ладно вам зубоскалить! — серьёзно замечал господин Верёвкин. — Предстать пред его превосходительством Шуваловым с отчётом о том, как ревностно гимназия, вверенная под моё начальство, справилась с его повелением, — уже немалая награда.

К началу декабря 1761 года у Державина всё было готово. Даже мундир новый сшит. А поездку тем не менее господин Верёвкин откладывал — кто-то заболел у него в семье. Наконец определили срок — после Крещения. Но тут такая обрушилась на всех беда, что о поездке не могло идти уже и речи. В Петербурге окончила свой земной путь обожаемая монархиня, двадцать лет державшая в своих руках судьбы империи.

И уже в северную столицу восемнадцатилетний юноша вскоре попал не так, как было задумано. Не с отчётом куратору Московского университета, а рядовым в лейб-гвардии Преображенский полк. Там его каллиграфическим способностям суждено было найти совершенно новое применение — составлять солдаткам письма на родину, а вместо раскопок древнего города рыть канавы для спуска талой воды вокруг казармы.

Но надо же было такому случиться — уже не в Петербурге, а в Москве очутиться пред очами того большого человека, с мыслью о встрече с которым он жил весь свой последний год пребывания в Казанской гимназии!

— Так вот, выходит, какой вы, Державин, коего первую ученическую работу — карту Казанской губернии — представил мне когда-то господин Верёвкин! — произнёс Шувалов. — Как теперь, она у меня пред глазами: чёткий штрих, округлые буквы в надписях... Каждое свидетельство об успехах учеников в Казани и Москве не могло меня не радовать. Для чего же тогда мы с Михайлом Васильевичем Ломоносовым и затевали сии учебные заведения, коли не для того, чтобы растить в них новые таланты! Ну а теперь вы вот как... Не тяжко?

— Жизнь ко всему приучает, — пока ещё стеснительно пожал плечами мушкатер. — Но я не с жалобою к вашему высокопревосходительству на собственную судьбу. Если о чём и печалюсь, токмо о времени, что течёт зряшно. У меня же страсть ко всему, что дают науки и книги. А тут прослышал я стороною о вас. Будто вы собираетесь в дальние страны. И — потерял покой: вот бы вас упросить взять меня с собою. Хотя бы слугою, денщиком. Я ведь солдат — всё умею.

Выпалил разом, не переводя дух, и аж вспотел. Как он, Шувалов, отнесётся к сим дерзким словам, не прогонит ли враз в шею? И даже глаза опустил долу, чтобы не встретиться с его взглядом.

Но только гнева не последовало. Напротив, вельможа подошёл, взял за подбородок и поворотил голову мушкатера к свету.

— Как близка и понятна мне твоя мысль! Я сам именно затем и уезжаю, чтобы своими глазами узреть прелести мира. Вернее, всё то, что создано человеческим гением. Италия. Рим и Венеция. Неаполь... Как можно было до сего дня обо всём этом узнавать лишь из книг, а самому не представлять всего величия творений рук и разума человеческого! Теперь вот и ты об этом же. Но дело, друг ты мой, у тебя не простое: ты служилый. Правда, можно и похлопотать, не без связей же я... Только вот о чём ещё раз спрошу: ты обо всём суриозно подумал, твёрдо решился?

Рука Державина дёрнулась вперёд, колбу, потом опустилась ниже и — направо.

— Вот вам крест, ваше превосходительство. А тут и письмо, в коем я к вам свою просьбу излагаю.

И он вынул из кармана слегка помятый пакет — несколько дней ведь таскал по городу прошение, так и не решаясь с ним подойти.

— Давай тогда так, — положив на стол письмо, произнёс Шувалов. — Подумай ещё недельку обо всём крепко и тогда приходи, чтобы я мог уже к делу приступить. Договорились?

Как раз в это время дверь кабинета отворилась, и в него влетел юноша лет так двадцати, не более. Был он весел, раскован, не в пример тому своему ровеснику, что стоял истукан истуканом посреди кабинета.

— Дядюшка, не сочтите за назойливость, коли отниму у вас время, — сказал он с ходу. — Те стихи, кои я вам уже имел счастье прочесть, я закончил вот такими словами.

И юноша продекламировал две или три французские фразы, сочинённые в рифму.

До Державина дошло, что сие было шутливое послание, пародирующее признание в любви прекрасной даме какого-то пылкого кавалера, и он, солдат, невольно улыбнулся.

— Ах, пардон, дядюшка, у тебя гость, — перешёл на русский язык юный поэт. — А я, признаться, подумал, что какой-нибудь посыльный.

И, обратившись к Державину:

— А вы, показалось мне, знаете по-французски?

— Не очень, — снова вошёл в некоторую робость Державин. — Учился французскому в гимназии. А вот немецкий усвоил, можно сказать, с детства.

— Хочу представить вас друг другу, — сказал Шувалов. — Граф Андрей Петрович Шувалов, мой племянник. И Державин Гавриил. Преображенец. В недавнем прошлом — воспитанник Казанской гимназии. Может статься, что подружитесь. Державин, видишь ли, тоже хочет отправиться с нами в Европу.

— В самом деле? Неплохая мысль, — то ли с удовольствием, то ли со скрытою насмешкою произнёс Андрей. — А вы интересуетесь только словесностью или ещё и искусством?

Державин сказал, что сам рисует, а из чужеземных авторов особенно нравится Вольтер, из коего даже пытался переводить «Меропу».

— О, Вольтер — мой кумир! — теперь уже без тени иронии воскликнул юный граф. — В таком случае, обещаю вам, мы оба скоро заявимся к нему, фернейскому патриарху, и удивим его своими стихами. Когда снова ждать вас к нам?

Однако более у Шуваловых Державин так и не появился. Когда он признался своей тётушке в намерении бросить службу и отправиться за границу с Иваном Ивановичем Шуваловым, Фёкла Саввишна вся позеленела от злобы.

— С ним, этим фармазоном-вольтерианцем и богохульником? — всплеснула она руками. — Да никогда тому не бывать! А поступишь поперёк, запомни: ноги твоей в моём дому более не будет. Вот пред иконами обещаю тебе...

И он не нашёл в себе силы ослушаться.

Часть третья

ПУТЕШЕСТВИЯ МЕЦЕНАТА

Два фаворита двух императриц

черашний день, матушка, выехал я из Риги и приехал в Митаву» — так двадцать четвёртого апреля 1763 года начал своё письмо сестре, княгине Прасковье Ивановне Голицыной, Иван Иванович Шувалов.

Господи, да это уже за границею российской, кою не заметил, как и пересёк! Сегодня ещё был в отечестве, был принимаем его превосходительством российским губернатором в Риге, а середь дня оказался в Курляндском герцогстве, что наружно вроде бы ничем не отличается от лифляндских мест, но уже — закордонная земля.

Однако Митаву с Ригою не сравнить. Как довелось Шувалову услышать от ямщиков, Митава — дыра из дыр стран не токмо европских, но и ориентальных. Дворец герцога один и стоит того, чтобы обратить на него внимание. Это сложенный из красного кирпича невысокий замок, окружённый каменною же оградою. У ворот — изваянные каменные львы. Да над крышею оранжево-чёрный штандарт. Другие же домы в городке совсем уж неприметные. А вкруг Митавы — леса, зыбучие пески да болотные топи.

Остановился Иван Иванович во дворце принца Карла Курляндского. Он сам несколько дней как отсюда уехал, и тотчас дворец заняли русские солдаты. Ну да ему здесь не жить долго. Герцог, узнав о его приезде, прислал звать обедать к себе. Отобедав — сразу в путь.

«После этого письма долго писем от меня не будете иметь. Чаю, до самого Мемеля[26] постампов нет, и в рассуждении дурной погоды, чаю, не скоро приеду. Еду на наёмных русских, то есть тульских, ямщиках, которые меня скорей привезут, нежели дурная здешняя почта. Могу сказать, что таких весёлых людей, как мои ямщики, и хороших лошадей мало видать. Какая разница наша Русь от здешних обитателей!..»

Дописывал письмо, уже возвратясь к себе, пока ямщики, весело переговариваясь между собой, закладывали возок и готовились в дорогу. Знать, хорошо откушали на почтовом дворе, и теперь в пути им сам чёрт будет не брат. Повезут быстро, с ветерком, как привыкли ездить у себя в России. Да какой же русский, в самом деле, не любит быстрой езды!

Как Иван Иванович написал в начале, обедал он у герцога, который принял его ласково и учтиво.

С ним, герцогом Бироном, ранее он не был знаком. Лишь при дворе блаженной памяти Петра Третьего впервые увидел его в обществе императора.

Тогда он, император, задумал примирить между собою сих заклятых недругов — фельдмаршала Миниха и бывшего регента.

«Кажется, я уже рассказывал о том, как недружелюбно они оглядели друг друга и не только не обменялись рукопожатиями, но, обернувшись спинами, разошлись, оставшись в прежней неприязни», — далее писал он сестре.

Недругами Миних и Бирон были и ранее. Наверное, с той поры, как оба оказались на главных ролях при дворе императрицы Анны Иоанновны. Однако наружно сие скрывали и даже выступали как бы в поддержку друг дружке. Но чуть что — каждый норовил подставить сопернику подножку. А с той ночи, памятной им обоим, ночи на девятое ноября, что случилась аккурат двадцать три года назад, их пути разошлись.

Нет, лучше сказать, скрестились: один сменил другого вскоре в сибирской ссылке в далёком Пелыме. Лишь государыня Елизавета Петровна вызволила герцога из далёких краёв и определила ему с семьёю местом жительства город Ярославль — почти рядом с Москвою.

Только в теперешнем царствии оба недруга оказались прощёнными окончательно. Миних, как известно, определён Екатериною главноначальствующим в новом, строящемся в прибалтийских краях порту. Бирону вновь возвращено герцогство Курляндское.

Шувалов шёл к нему в раздумьях: как встретит, не выплеснется ли на него, грешного, вся обида, что не могла не скопиться в его душе за долгие два десятка лет ссылки и опалы.

Встретил его человек, одетый в кафтан из коричневого бархата с Андреевскою лентою через плечо. Сухой, поджарый, с орлиным профилем и тяжёлою нижнею челюстью, говорящей о твёрдости и силе характера. Как ни был он уже стар годами — кажется, ему не менее семидесяти лет, — но лицом и фигурою напоминал человека, коий в молодости был отменно красив.

— Рад принять у себя такого выдающегося во всех отношениях человека, как вы, ваше превосходительство, — сказал он по-немецки, подавая Шувалову руку. И далее разговор вёлся на его природном языке, как это было во все годы, что он стоял у власти.

Иван Иванович, признаться, несколько смутился, когда Бирон его так отрекомендовал. Но тут же понял: называя его выдающимся человеком, он тем самым определял и своё, скажем, былое и нынешнее положение и как бы ставил знак равенства между ними обоими.

А как же иначе? Что уж тут скрывать, коли судьба так распорядилась: он, Бирон, пользовался властью при Анне, Шувалову же выпало счастье сопутствовать царствованию светлой памяти его благодетельницы и государыни Елизаветы.

Последнее обстоятельство и держал у себя в уме герцог, когда принял гостя в своём доме и усадил за стол, обильно уставленный яствами и изысканно сервированный.

За столом, кроме хозяина, была жена герцога Бенигна и старший сын Пётр. Супруга — её только портил горб, — несмотря на годы, имела довольно живое лицо и такую же подвижную натуру. Она подвела гостя к стене, которая была украшена огромным гобеленом, и сказала:

— Моя память о Сибири. Тайга, что виделась из наших окон. И лица тех людей, которые нас там окружали. Всё это я в течение долгих лет потом уже, в Ярославле, вышивала на этом вот полотне.

Работа выглядела настолько искусной, что гость пришёл в восторг.

— Герцогиня, это такая неожиданность для меня. Какая же вы, право, искусница! — сказал он.

— Признаюсь вам, что я, оказавшись в моём положении, предалась не только рукоделию, но и писала стихи. Однако читать их вам теперь не стану — вам есть о чём поговорить с герцогом. Но обещаю вскоре издать стихи свои отдельною книжкою и вам её выслать.

«Вот кто помогал в изгнании сохранить герцогу душу — его жена, коей, как казалось кому-то со стороны, он нисколько не дорожил, — подумал Шувалов в ту минуту. — Однако сие, наверное, не так. Тогда её души оказалось довольно, чтобы согреть и осветить и свою и его жизнь».

Гость старался не бередить раны и как-то перевести разговор на то, что могло его интересовать в дороге: их состояние, цены на провизию и тому подобное. Однако когда уже был подан кофий и их оставили одних, герцог неожиданно сказал:

— Я знаю, вы просвещённый человек и вряд ли верите в предзнаменования. Я тоже во дни своей молодости не придавал значения приметам, тем более предсказаниям. Но с некоторых пор меня преследует мысль о коварном значении цифры «два» в моей судьбе.

— Что так, герцог? — заинтересовался его собеседник.

— А вот обратите внимание. Я пребывал в должности регента ровно двадцать два дня. Представляете: две двойки кряду. И столько же, но уже не дней, а лет, пребывал потом в опале. Далее. Уже в шестьдесят втором — прошлом — году государь вызволил меня из заточения. Опять двойка, но одна. Теперь я с каким-то суеверным страхом ожидаю сочетания сих цифр в дальнейшей своей судьбе. Что-то будет...

— Станем надеяться, что того несчастного сочетания уже более не повторится, — пытался гость отвлечь своего визави от горестных размышлений.

— Дай-то Бог! — согласился он. — Но кто знает, в каком сочетании с двойкой окажется тот год, когда за мною придёт костлявая с косой?

— Ну что вы, герцог, так мрачно! Уж ежели вам, как вы сказали, сопутствуют две двойки, то пусть и ваша жизнь продлится на такое же, не меньшее по крайней мере, количество лет.

— Спасибо. Тогда мне исполнится не менее девяноста пяти. Того довольно, чтобы возблагодарить Господа... А всё ж не так прошла вся моя жизнь, как поначалу я её замыслил. И знаете, где произошёл первый её сбой? Вот на том, двадцать втором дне моего регентства! А прислушайся я тогда к гласу разума, всё могло бы обернуться по-другому. Знал ведь, что надобно было вот так поступить, — а медлил, не решался. За то Господь и наказал.

Шувалов невольно насторожился: не подтвердит ли теперь герцог слухи о том, что он намеревался упредить своего коварного соперника Миниха и, выслав из пределов России брауншвейгское семейство, предоставить трон цесаревне Елизавете?

— Да, именно это я и собирался осуществить, — признался Бирон, когда гость спросил у него о своей догадке.

— Допускаю, — продолжил герцог, — что вам, человеку, близкому покойной императрице, хорошо должно быть известно, что это я спасал её от монастыря. И при Анне Иоанновне, Царство ей Небесное, и при шлюхе, её племяннице.

— Да, сие мне ведомо, — согласился Шувалов. — Ваша светлость были весьма расположены к цесаревне. Но ведь у вас — и при Анне-императрице, а потом при малолетнем императоре — вся полнота власти уже была в руках. Зачем было совершать переворот? Чтобы ещё более упрочить своё положение?

На мгновение герцог как-то уклончиво отвёл в сторону лицо, затем открыто посмотрел на гостя.

— Двенадцать последних лет царствования её величества Елизаветы Петровны... Те двенадцать лет, когда вы, ваше превосходительство, были рядом с нею, — неожиданно начал он. — Не мне, бывшему регенту, говорить вам, так же пользовавшемуся неограниченным влиянием на государыню, что значит быть, по существу, главным правителем государства. Меж тем время сие, связанное с вашим именем, никто не окрестил «шуваловщиною». А было с какой стати. Одно открытие Московского университета и гимназий, учреждение первого русского театра, наконец, патронирование Ломоносова как учёного... Меж тем на моём пребывании у власти точно поставили клеймо: «бироновщина»... Нет-нет, не возражайте! Сие я сам не раз слышал, мне прямо в лицо бросали, словно преступнику. И всё потому, что в народе — не важно, в русском ли, немецком или в каком другом — так повелось: добра не помнить, зато плохое подбрасывать под дверь другому, как дохлую кошку. Коротко говоря, всё злое, скверное, даже кровавое, что творилось на Руси, повесили на меня. Да благо бы то, что совершал я сам лично или что творили за моею спиною немцы, мои соотечественники! Так нет же — и то, что ещё в большей степени сотворяли в государстве сами русские! Скажите мне вот здесь, честно, в глаза: кто мною обижен, у кого что я похитил, чья неправедная кровь на мне?

Шувалову стало как-то не по себе. В самом деле, единственное обвинение человеку, за что его в своё время отправили в ссылку, было, по сути дела, противодействие брауншвейгской фамилии, которая незаконно утвердилась на русском престоле. И обвинение не в том, что он против неё совершил переворот, а лишь ограничивал её правление. Да ещё: втайне-де надеялся вместо них, брауншвейгцев, возвысить тогдашнюю цесаревну Елизавету и её голштинского племянника.

— С вами, ваша светлость, нельзя не согласиться: худая слава, как говорится, всегда впереди бежит, а добрая — на месте лежит, — невольно вырвалось у Ивана Ивановича. — Однако...

Он хотел тут же добавить, что ссылка та сразу и была отменена императрицею Елизаветою, как только она взошла на престол. Но его опередил сам герцог:

— Мне доподлинно ведомо: государыня Елизавета Петровна не держала на меня зла. В Ярославле нам был отведён каменный дом с садом на берегу Волги, и мы жили там как вольные люди. И дочь мою родную Гедвигу императрица приблизила к себе. И более того: пока я был не у дел, герцогство Курляндское не было передано никому другому. В сих благодеяниях, смею думать, сказалось и ваше участие не последнего советчика.

Гость вновь слегка смутился. И опять его упредил герцог.

— Что касательно моего герцогства, то не последнюю роль, конечно, играли политические соображения, — произнёс он. — За обладание сим местом скрестили свои шпаги Пруссия, Польша, Вена и Дрезден... Но ведь можно было в Митаву сыскать кого-либо из своих, преданных Елизавете персон. Однако вы, ваше превосходительство, на это не пошли и отсоветовали императрице поступить неблагоразумно. Словно ждали, когда станет удобно вернуть мне мои законные права. Разве не так?

Что можно было ответить умному, рассудительному и весьма одарённому человеку? Разве весь кровавый ужас правления императрицы Анны Иоанновны не был связан в первую очередь именно с её личными качествами? А ведь она значилась русскою. Что же до немецкого засилья, то разве не подлый и ловкий Остерман был тем пауком, что плёл липкую паутину, удушавшую русский народ, высасывавшую из него последние соки?

Двадцать два дня регентства — какой уж там срок! Но и за это короткое время Бирон успел сбавить с народа налог, остановить казни даже по прежним приговорам, стал жёстко преследовать роскошь при дворе.

Или другое. Казалось, какое ему было дело до солдат, за которых отвечал вовсе не он, а прославленный Миних? Но и тут регент успел кое-что предпринять, за что нельзя не сказать ему спасибо. К примеру, он разрешил солдатам в караулах надевать шубы, чтобы не мёрзли. И в этих же целях вместо лёгкой солдатской шляпы, которая не защищала ни от снега, ни от дождя, ввёл картуз с откидными полями-наушниками.

Однако что ж было старое ворошить и старательно раскладывать по полочкам благо и зло, чьи-то добродетельные и, напротив, чьи-то злокозненные поступки? Время то ушло. Но так, впрочем, полагал Шувалов, сидя в тот день в доме Бирона. Он же, его собеседник, весь был как бы в прошедшем времени.

Вот его дворец. Точнее, древний герцогский замок. Признаться, Шувалов в первый раз видел двор немецкого маленького владетеля, в котором были гофмаршал, камергер, фрейлины, пажи... Всё в миниатюре по сравнению с большим двором.

А ведь когда-то, вернее, в то, уже прошедшее безвозвратно время, он, нынешний владетель Курляндского герцогства, был полноправным правителем большого двора в столице Российской империи. И теперь, в каждую, верно, минуту, отдавая приказания кому-либо из своего нынешнего миниатюрного двора, он невольно обращался памятью во дни былые — в то время, когда он правил Россиею.

Было от чего приходить в такое душевное состояние, когда тебе весь свет не мил, когда все, кто встречается из того времени, — твои враги. А вся твоя жизнь — скукоженная, сжавшаяся в комочек, уменьшенная в десятки или даже в сотни раз несчастливая судьба...

«Однако разве меня самого, — вдруг подумал Шувалов, — не постигла та же самая участь: всё было, осталось же вовсе ничего? Да, я безвозвратно потерял ту, которую боготворил, добрым сердцем которой восхищался. Ту, которая с самого начала поняла мои устремления к добру, просвещению и подлинным человеческим добродетелям. И которая сумела сии устремления сделать собственными, облечь их высшею монаршею волей. Ничего иного я не хотел, не искал и не добивался. Значит, коли во мне сие сохранилось — стремление к добру и свету, я, строго говоря, ничего в своей жизни и не лишился. Иначе — не потерял своей цели, кою сделал устремлением всей жизни. Не потерял и пути, которым следует идти, дабы сей цели достичь».

И теперь он предпринял свой вояж, чтобы продолжать идти по дороге, на которую когда-то, в самые ранние свои годы, осознанно и безоглядно вступил.

И в этом случае с ним как бы произошло теперь прямо противоположное тому, что случилось с герцогом.

Пред ним, регентом Бироном, когда-то был широкий мир, коий сузился ныне до миниатюрного масштаба. Тот же мир, в который он, Шувалов, когда-то вступил, ныне, когда он выехал за пределы отечества, неизмеримо расширился.

«Так как же мне не радоваться сему, как не стремиться всеми силами души и разума своего к тому, чтобы всё, что я ни познаю в этом своём путешествии, передать людям, алчущим знаний, которые живут там, в моём отечестве!» — радостно подумал Шувалов.

С сим убеждением он, коему уже перевалило за возраст Христа, иначе говоря, пошёл тридцать шестой год, и вступил в пределы Европы.

«Что она, Европа, откроет мне, ищущему, чем вознаградит мою преданность искусствам и наукам — тому великому, что создал на земле человеческий гений?»

Завещание гения

—  Не откажешься пофриштыковать со мною, граф? С семи утра во рту — ни маковой росинки, ежели не считать чашечку кофе, — произнесла императрица.

Алексей Орлов прикоснулся губами к её руке и присел на предложенный стул.

— Знаем мы, матушка, сию чашечку кофию твоего — полфунта на одну заварку, — позволил он себе открыто усмехнуться. — Таким манером легко привести в расстройство не токмо твоё драгоценное здоровье, но и финансы державы.

Екатерина отложила в сторону перо, которым она продолжала что-то писать, с лёгким прищуром оглядела могучую фигуру Алексея и фыркнула:

— Однако не один Григорий[27], ещё и ты вдруг стал проявлять заботу о делах государства. С чего бы сие?

— Да как же, государыня, быть рядом с тобою — и оставаться бревно бревном?

— А коли так, то пора входить во все тонкости моих забот. Начнём с того же кофе. Ты прав — сама пью по утрам чашечку наикрепчайшего. Но после меня мои камер-фрау и фрейлины добавляют в кофейник кипяток, и получается, опричь меня, ещё бесплатный напиток для трёх или четырёх персон. Смекаешь, граф: не разорение, а, напротив, экономия. Думаешь, завтрак, что нам теперь подадут, готовлен был на меня одну? Мне что — одно яйцо всмятку да подсушенный хлебец. Готовят же как на Маланьину свадьбу.

— Да, многие кормятся вкруг тебя, прелюбезная, — крякнул в ответ забалованный брат забалованного фаворита.

— Да уж не без того. — Прищур с ухмылкою не сходил с лица Екатерины. — А ты, гляжу, быстро усвоил науку, кою я только что тебе открыла. Однако даровой вроде бы стол мои мадамочки отрабатывают с лихвой. Тож следует делать и неким персонам мужского рода, кои во многом живут за счёт казны. Для того и позвала тебя, граф Алексей Григорьич, чтобы просить об одном одолжении: снимайся-ка со спокойного да насиженного места да отправляйся на войну.

Родной брат фаворита и сам, можно сказать, полуфаворит, привстал и едва заметно поклонился.

— В любой момент и в любое место — только прикажи, государыня. — И тут же, не меняя почтительной позы, лишь слегка добавив вольности, произнёс: — А что, матушка, допреж меня посланные тобою в сражения особливо доверенные персоны не оправдали твоих монарших надежд?

— Не хитри, граф, ведаю, в чей огород камешек бросаешь. Но ты камергера Потёмкина не задирай. Прошла пора, когда с Григорием кинулись на него и изувечили. Гляди, не кулачищи у тебя, а пудовые гири. Теперь такому не бывать, — хочешь важное место у трона иметь, докажи сие право рвением государственным. А он, Потёмкин, чинов ещё больших военных не имея, подаёт уже немалые надежды. Тех же, кто верой и правдой мне служит, буду отмечать не скупясь. Тебя, граф, в сей момент наделяю чином адмиральским.

— Да я... ваше величество... так до адмиральского чину надобно ещё с матросов начинать служить. Я же, сама знаешь...

— То мне известно. Все мы, когда родились, не готовились к тому, что каждому выпало. Думаешь, мне легко вести сей корабль, что зовётся Российской империей? Потому и ставлю вас, мужиков, на те места, где нужна крепкая рука. А теперь, когда война с Оттоманскою Портой в самом разгаре, никак нельзя её проиграть. Проиграем туркам — проиграем как могучая держава в глазах Фридриха, Марии Терезии и в глазах этой далеко не любезной мне Франции. Полагаешь, турки сами на нас отважились полезть? За их спиною — те, кои всегда привыкли загребать жар чужими руками.

— Однако же мы здорово врезали туркам — взяли у них крепость Хотин, — вскинулся Алексей Орлов. — С Божией помощью, чаю, накостыляем им и ещё.

— Ты вот меня и застал за тем, что я отписывала в армию: наступать. Но сама ведаю, что сил мало: кавалерия без лошадей, артиллерия не обучена, в пороха чёрт знает что подмешано... А бить их, басурманов, надо наверняка, иначе Европа станет об меня ноги вытирать. Бить же наверняка означает — под дых. Сие тебе, драчуну по кабакам, должно быть известно.

— Да уж, нам, Орловым, этого ремесла не занимать.

— А коли так, адмирал, бить тебе их, турок, под дых надлежит там, где они сего удара не ожидают: в Эгейском море, с их тылу.

— Ого! — вскочил с места Алексей. — Так о том же мы с Гришкою уже кумекали: Грецию поднять супротив басурманского племени, и — даёшь Царьград! Чтоб на Софии водрузить православный крест заместо их полумесяца. Но флот! Где взять флот, коего у нас нет на Черном море?

— Корабли пойдут из Кронштадта. Вкруг Европы. Тайно. А тебе, графу и новоиспечённому адмиралу, спешно ехать в италийские земли, где и ждать подхода судов. А допрежь прихода эскадр — выведать мнение чужеземных послов в Неаполе, Риме и Вене о том, как изменятся их отношения к нам, коли мы станем брать верх в сей войне. Коварный Фридрих, тот, вишь, определил нашу схватку с турками как войну кривых со слепыми. Потому на тебе и лежит большая ответственность — показать, какой ты на самом деле убогий инвалид.

— С этой стороны ты, матушка, не опасайся, — поправил кружева вкруг неохватных запястий Алёшка Орлов. — И в адмиралах как-нибудь себя проявлю, хотя никогда по морю не плавал. Но драка — она везде драка, наука нехитрая. А вот дипломат из меня, право слово, аховый. Я чуть что — сама знаешь...

— Сие я тоже учла. Разговоры с полномочными цесарским и другими министрами — не твоя забота. Для того в италийских и прочих нужных теперь нам краях имеется на примете у меня иная персона — Ванька Шувалов.

— Ну, государыня, прости меня, ты и голова! — воскликнул Орлов. — Всё просчитала и всё приобщила к месту!

— А ты полагал, что я, баба, думаю иным местом, чем вы, герои? — И, довольно и со значением хмыкнув, продолжила: — Вот уже не один год мне сообщают, как принимают Ивана Ивановича в столицах Европы. Частное, можно сказать, лицо, камергер, если уж на то пошло, двора уже отошедшей в иной мир императрицы, а — такая всюду ему честь. Мария Терезия и император Иосиф Второй, говорят, от него без ума. А в дома посланников, так к тем вхож запросто. И каждому — лучший друг. Впрочем, чего от него следовало и ждать. Он и здесь, только определён был ещё в пажи, а затем в камер-юнкеры, любому норовил угодить. И теперь сей муж в умах всех иностранных держав — точно посланец и исполнитель моей воли, когда я его ни к чему не уполномочивала. Много чести!

«Ага, да ты, матушка, видать, как ни стараешься, а характер твой твёрдый тебе на сей раз изменяет, — подумал Алехан. — От брата его двоюродного, Александра Шувалова, избавилась легко, отправив в отставку. С лёгким сердцем отставила от себя и канцлера Воронцова. Казалось, куда проще было распорядиться, так сказать, со вдовцом — Ванькою Шуваловым. В заграничной ссылке же он! Да оказалось, во вред себе сию ссылку надумала: там, за границею, его принимают, как принимать должно первых персон государства. Однако это-то сейчас ей и на руку, как бы ни страдало её ненароком задетое самолюбие».

— Что ж, матушка, пусть и он, Ванька Шувалов, исправно отработает свой, так сказать, хлеб, — нашёлся что сказать Алексей Орлов. — Его связи нам теперь вот как пригодятся!

— Так о том я тебе и толкую, — уже взяла себя в руки императрица. — Чай, он, Шувалов, в первую очередь русский, и ничего иного в его голове не должно быть. Нам же никого удачливее не найти, чтобы обратил в нашу сторону все умы Европы. Мало министров чужеземных — чрез них и государей, мне нужных. Он способен ловко перевести на мою сторону такие влиятельные в Европе умы, как Вольтер, Дидро, Д’Аламбер. А чего стоят эти вертихвостки в Париже — маркиза дю Деффан и госпожа Жоффрен, в салонах которых Шувалов — важная штучка! Ну довольно о сём. Передашь ему, что я на него-де, как всегда, надеюсь. Сей намёк он поймёт как должно: домой, однако, когда-нибудь всё же надобно будет ему возвращаться!..

Братьев Орловых Иван Иванович знал хорошо. Первым ему, конечно, представился Григорий — герой Кёнигсберга, определённый адъютантом к Шувалову Петру. Могучий богатырь с собратьями-офицерами был заносчив, с дамами, особенно по первости, когда клал на какую-нибудь красавицу глаз, — сама угодливость и деликатность. Но с теми, кто значился по положению выше его самого, был кроток и даже искателен. Но с Иваном Ивановичем как-то сошёлся просто, поскольку и тот ничем не выказывал своего превосходства и никоим образом, даже намёком не давал понять разницу в их положении при дворе. А уж в доме Петра Ивановича, где частенько они встречались, Иван Иванович и вовсе был прост и доступен, словно он был ровня сему капитану, исполнявшему всё же обязанности прислужника при всемогущем генерале.

Только отношения меж ними враз переменились после того двадцать восьмого июня, когда на трон взошла его тайная пассия. У Казанской церкви Екатерина не случайно милостиво обратила свой взор на Ивана Ивановича, невесть как оказавшегося в толпе, её восторженно приветствовавшей. Она помнила, как с первых же дней её муженёк, став императором, привлёк к себе бывшего могущественного елизаветинского фаворита. И Екатерина тогда, завидев Шувалова рядом с императором, вся передёрнулась: быстро же он переметнулся к тому, кого замышлял выгнать вон из России! Лишь проведав, что Иван Иванович невольно оказался в сетях и сам норовит от них избавиться, утишила свой гнев.

Меж тем её верный друг Григорий Орлов, словно рысак на скаку, не мог перемениться по отношению к тому, кого попервоначалу увидели в окружении ненавистного Петра Третьего. Как это происходит в жизни, составляющие самое близкое окружение сильных мира сего всегда стремятся быть святее самого Папы. Так и Григорий Орлов, полагая, что он действует во благо, сразу же после переворота не замедлил выказать Ивану Ивановичу, кто теперь у трона он сам и кто тот, уже отныне навсегда бывший. Дело дошло до открытых не то чтобы упрёков, но даже прямых оскорблений. И собравшийся уже к отъезду за границу Шувалов тем не менее счёл своим долгом написать мгновенно вознёсшемуся на самый верх фавориту письмо в своё оправдание.

«Сие, может быть, заставит меня изменить намерения мои касательно путешествия, а также сестры моей. Наконец, я остался бы при дворе, уговариваемый многими лицами. Ваше сиятельство можете быть уверены, что даже и в то время не выпрашивал я ни почестей, ни чинов, ни богатства. Я отказался от места вице-канцлера, от поместьев, чему много есть свидетелей, и особливо Гудовича, в присутствии которого я на коленях просил у него, государя, милости — уволить меня от всех знаков его благоволения. Приверженность моя к её императорскому величеству, ныне славно царствующей государыне, должна быть известна всем лицам, с коими я веду знакомство. Ваше сиятельство сами можете подтвердить это; я даже отважился на некоторые меры в её пользу, и некоторые лица подтвердят это. В течение прежнего царствования видел я, что дела идут в ущерб общественному благу. Я не молчал. Слова мои были передаваемы. Со мною стали обращаться холоднее, и я изменил своё поведение. Напоследок я стал удаляться не только от двора, но и от его особы. Я возымел твёрдое намерение уехать из России. Случай представлялся к тому. По словам покойного императора, прусский король писал ему, что все лица, которым он не совсем доверяет, не должны быть оставлены близ его особы. Получив это письмо, он тотчас приказал... сказать мне, что я должен последовать за ним, без особенной должности. Вот история моей поездки, которую многие лица истолковывали бы иначе, — обыкновенное горе, проистекающее от поверхностных суждений! Не буду излагать моих мыслей относительно всего этого зла, которое угрожало нашему отечеству: я имел случаи обнаружить перед вашим сиятельством чувства мои и был бы счастлив, если бы вы то припомнили. Наконец, Божеское милосердие, спасая наше отечество, даровало нам такую государыню, на какую лишь могли рассчитывать искреннейшие пожелания добрых подданных, добрых русских. Своим царствованием она обещает нам счастие, благоденствие и всевозможное добро. И в это августейшее царствование я один забыт! Вижу себя лишённым доверия, коим пользуются многие мне равные. Что сказать после всего этого, любезный мой господин? Что думает общество? Я не способен быть употреблённым ни на какое дело, недостоин благоволения нашей матери! По теперешнему судят и о прошедшем. Может быть, скажут, что я дурно служил усопшей императрице, что я дурно служил моему отечеству. Что делать, любезный господин мой, скажите».

Оставалось одно — уехать из России, не достучавшись до сердца ни нового фаворита, ни новой императрицы, лишь выпросив только, без особых объяснений, отпуск на излечение вне пределов отечества, как было сказано в высочайшем указе.

И вот они встретились за границей, Орловы — Алексей и его младший брат Феденька. С ними у него — ни столкновений, ни размолвок до сего времени. А когда Алексей Григорьевич заявил, что он к нему с особым, к тому же конфиденциальным, поручением от самой государыни, Шувалов пришёл совсем уж в доброе расположение духа.

— Однако, милейший Иван Иванович, я поведаю из первых, так сказать, уст о последних днях твоего любимца господина Ломоносова. В те дни я не раз бывал у Михайлы Васильича. Как ни был он уже хвор, а всё же принимал меня с чаркою, как и следовало быть промеж близких людей...

Кончина Михаила Васильевича случилась четвёртого апреля 1765 года, тому уж теперь более четырёх лет назад. Мало того, что лишь из газет Шувалов узнал уже здесь, вдали от родины, о постигшем несчастий, он долгое время вообще не ведал о том, в каком состоянии пребывал в последние годы Ломоносов. И вот надо же — свидетель, да ещё какой, весь нараспашку, что не способен соврать.

— Приехал как-то к нему в его новый дом на Мойке. Люб он мне был — и по фигуре, и по крутому характеру, — начал граф Орлов. — И как-то после небольшого перерыва заезжаю — и не узнаю сего былого богатыря. «Старишься, Михаила Васильич, с палочкой ходишь, — говорю я ему. — Поправляйся, брат, выздоравливай да ко мне приезжай — спляшем ещё...» Как ни слаб был, а показал мне, что сотворил из камушков своих разноцветных. То была «Полтавская баталия» — в ширину двенадцать и в вышину одиннадцать аршин. Но всё на ней — и Пётр Великий, и другие воины — как живые. Налюбовался я сим шедевром, и тут он кликнул, чтобы кто из прислуживающих ему помог перейти на террасу. Да только я, не долго думая, усадил его в кресло и, напрягшись, перенёс его вместе с креслом тем на воздух. Аккурат на столике появился и штоф, из коего он мне и себе плеснул в чарки. Жидкость на цвет — мутноватая, навроде апельсинового колера. «Ну-тка, граф, с устаточки изволь вкусить «Ломоносовки», — протянул он мне серебряную чарку. «А ты? — спросил я. — Отстанешь от меня?» — «Пока погожу — ногами маюсь, — ответил он мне. — Из уважения лишь пригублю, а Бог даст, выкарабкаюсь из хвори ненавистной, и впрямь спляшем когда-нибудь у тебя во дворце», — пообещал он мне. Да вот как оно, любезный Иван Иванович, всё обернулось — пятьдесят пять годков только отпустил ему, великому нашему русскому человеку, Господь Бог. А духом был крепок и крут до конца дней своих.

Гость рассказал, не утаил, как императрица чуть не уволила в отставку сего учёного мужа. Правда, он сам, устав бороться со своими недоброжелателями, напросился на то. Но государыня, уже подписав указ, тут же соизволила его вернуть. А вскоре и сама заявилась к нему в дом. Всё осмотрела в его мастерской и химической лаборатории, потом села к столу, где с наслаждением отведала щей, кои откровенно похвалила.

— В то свидание, — продолжил Алексей Григорьевич. — Ломоносов как на духу признался государыне во всех своих бедах и просьбах. И, как всегда всё делал, — высказался горячо, без утайки о делах в Академии. Скажу и я прямо: без твоей, Иван Иванович, опеки нелегко ему стало. Знали ведь все: чуть что — к Шувалову наш академик стучится, и тот всё делает, как и надо, по совести.

Иван Иванович при этих словах покраснел по своей давней привычке.

— Видать, граф Алексей Григорьич, не во всём я сумел до конца помочь. Немало бумаг передал мне Михайла Васильич, коим надо было дать государственное направление. Взять хотя бы его обширное сочинение «О сохранении и размножении российского народа». То — меры, к умножению могущества державы устремлённые. А вот что в заслугу себе в какой-то степени могу поставить, так это своё распоряжение о печатании его, Ломоносова, полного собрания сочинений. Сколько бы времени оставались его труды в бумагах, кои и затерять ничего не стоило. Да теперь вот — всё оттиснутое в Московской университетской типографии, всё собранное воедино и оставленное потомкам.

Сие издание, украшенное гравированным портретом учёного, было известно графу Орлову. Ещё запомнились и стихи под сим ликом:

Московский здесь Парнас изобразил витию,

Что чистый слог стихов и прозы ввёл в Россию,

Что в Риме Цицерон и что Вергилий был,

То он один в своём понятии вместил.

Открыл натуры храм богатым словом Россов

Пример их остроты в науках Ломоносов.

— Слух был, что сии вирши сочинил один из самых близких доброжелателей нашего русского гения? — со значением задал свой вопрос Алексей Орлов, глядя прямо в глаза Шувалова.

— Мне говорили, будто сии стихи передал в типографию профессор университета господин Поповский. Кажется, он и был автором, — как-то боком посмотрел Шувалов.

— Ну-ну, — произнёс Орлов, не отводя своих глаз от лица собеседника, который почему-то ещё более смутился.

А слух и взаправду был о том, что это сам Иван Иванович сочинил стихотворную подпись под портретом Ломоносова. И об этом не могли не знать в университетской типографии, поскольку ни один лист не шёл там в набор без визы куратора университета и без его же просмотра не оставалась ни одна корректура. Но, видно, Ивану Ивановичу и теперь не хотелось признаться в своём авторстве.

«А зачем и к чему? — верно, думал он. — Важно, что дело сделано — выпущено собрание сочинений. А вот то, что в последние годы меня не оказалось рядом, жаль. Непрост был Михайла Васильич, ох как непрост!»

Вспомнилось, как однажды вскипел Ломоносов, когда он, Шувалов, попытался его примирить с извечным врагом Сумароковым. Тогда, на второй день нового, 1761 года Иван Иванович пригласил к себе на праздник сих обоих поэтов в надежде, что в застольной беседе они примирятся. Но какое там! Такая свара началась, что и сам хозяин был не рад своей благонамеренной затее.

Спор, как всегда, начался со стихов. Как раз накануне в свет вышла героическая поэма Ломоносова «Пётр Великий». Кстати, с посвящением Ивану Ивановичу Шувалову, выраженным в первых же строках:

Начало моего великого труда

Прими, Предстатель Муз, как принимал всегда

Сложения мои, любя Российско слово,

И тем стремление к стихам давал мне ново...

Гости, бывшие у Ивана Ивановича, стали восторженно говорить о новом ломоносовском сочинении. Один Сумароков сидел насупясь. Наконец и он соизволил сказать своё слово:

— Вот я недавно сочинил басню. Послушайте, коли есть охота.

Пришла Кастальских вод напиться обезьяна[28],

Которые она Кастильскими звала.

И мыслила, сих вод напившись допьяна,

Что вместо Греции в Ишпании была,

И стала петь, Гомера подражая,

Величество своей души изображая.

Все, обомлев, переглянулись, поскольку поняли, что сии строки — суть оскорбление Ломоносова.

— Полноте, господа! — встал за столом хозяин дома. — Каждый имеет право на собственное суждение о стихах другого. Однако будем снисходительны друг к другу, зачем вот так, с намёками?

— Но в притче моей нет имён. В ней никто прямо не назван, — пожал плечами Сумароков, криво усмехаясь. — А ежели господину Ломоносову или ещё кому угодно увидеть в обезьяне-стихотворце сочинителя поэмы о Петре Великом, им виднее.

— Остроумие ваше, любезный Александр Петрович, всем давно известно, — стараясь не выходить из себя, проговорил Ломоносов. — Однако и я владею искусством писать басни. Только надо ли ради праздника состязаться в сём ремесле за общим столом?

— Знаю, знаю, как вы, уважаемый Михаила Васильич, вывели меня недавно в своей притче свиньёю в лисьей коже, — не соглашался остановить спор Сумароков.

— Сие — в ответ на вашу слишком уж прозрачную басню обо мне, где я выведен ослом во львиной коже, — ответил Ломоносов.

А далее развернулась такая баталия, что хоть святых выноси! Оба спорящих вышли из себя и стали поносить друг друга уже не поэтическими примерами, а площадною бранью. И Ломоносов, схватив шапку и шубу, в гневе удалился домой.

Через несколько дней Шувалов получил от Ломоносова письмо:

«Милостивый государь Иван Иванович.

Никто в жизни меня больше не обидел, как Ваше высокопревосходительство. Призвали Вы меня сегодня к себе. Я думал, может быть, какое-нибудь обрадование будет по моим справедливым прошениям. Вы меня отозвали и тем поманили. Вдруг слышу: помирись с Сумароковым! То есть сделай смех и позор, свяжись с таким человеком, от коего все бегают; и Вы сами не ради. Свяжись с тем человеком, который ничего другого не говорит, как только всех бранит, себя хвалит и бедное своё рифмичество выше всего человеческого знания ставит. Трауберта и Миллера для того только бранит, что не печатают его сочинений, а не ради общей пользы. Я забываю все его озлобления и мстить не хочу никоим образом, и Бог мне не дал злобного сердца. Только дружиться и обходиться с ним никоим образом не могу, испытав через многие случаи, и знаю, каково в крапиву... Не хотя Вас оскорбить отказом при многих кавалерах, показал я Вам послушание; только Вас уверяю, что в последний раз... Ваше высокопревосходительство, имея ныне случай служить отечеству спомоществованием в науках, можете лутчие дела производить, нежели меня мирить с Сумароковым. Зла ему не желаю. Мстить за обиды и не думаю. И только у Господа прошу, чтобы мне с ним не знаться. Будь он человек знающий и искусный, пускай делает пользу отечеству, я, по моему малому таланту, также готов стараться. А с таким человеком обхождения иметь не могу и не хочу, который все прочие знания позорит, которых и духу не смыслит. И сие есть истинное моё мнение, кое без всякия страсти ныне Вам представляю. Не токмо у стола знатных господ или у каких земных владетелей дураком быть не хочу, но ниже у самого Господа Бога, который дал мне смысл, пока разве отнимет... Ежели Вам любезно распространение наук в России, ежели моё к Вам усердие не исчезло из памяти, постарайтесь о скором исполнении моих справедливых для пользы отечества прошениях, а о примирении меня с Сумароковым, как о мелочном деле, позабудьте. Ожидая от Вас справедливого ответа, с древним высокопочитанием пребываю

Вашего высокопревосходительства

униженный и покорный слуга

Михайло Ломоносов».

«Ох, как нужны сии силы тому, кто их, увы, никогда не имел и коий никогда никому не стремился противостоять, — вдруг почему-то подумал о себе Иван Иванович. — Только в жизни так не выходит, чтобы не бороться за своё счастье, не уметь идти к нему прямою дорогой».

Под небом Италии

Солнце по-настоящему ещё не взошло, оно прячется где-то за громадою собора Святого Петра. И площадь в этот ранний час — самая, должно быть, тихая во всём Риме. Лишь в середине дня здесь можно встретить быстро пробегающего священника в блестящей чёрной шляпе или ватагу молодых семинаристов, нарушающих тишину топотом своих казённых башмаков. Они проходят, и площадь вновь погружается в дремоту — безлюдная, залитая золотыми лучами солнца. Надо быстрее оказаться под музейными сводами, в царстве прекрасного, пока площадь пустынна.

По правую и левую руку от собора Святого Петра — колоннады. А чуть дальше — вход в Ватикан.

Мимо вооружённых пиками стражников в полосатых жёлто-красно-синих костюмах пятнадцатого века, по красивой мраморной лестнице — к старой двери, источенной червями, оттуда — через огромную переднюю залу — в Сикстинскую капеллу.

Редко кому разрешено бывать здесь запросто и во всякое время. Но у Федота Шубина — специальное разрешение за подписью Папы Климента Четырнадцатого. Такая бумага только у Ивана Ивановича да из всех пенсионеров Петербургской академии художеств, находящихся теперь на обучении в Италии, у него, закончившего академию с золотой медалью.

Который раз входит он сюда, под своды, расписанные великим Микеланджело, а будто всё видит впервые. Лучше подняться на балкон, что тянется вдоль окон. Отсюда до фресок — совсем близко. Но даже вблизи нет различия между плоским живописным изображением и объёмностью скульптуры. Написанные кистью гения фигуры кажутся изваянными скульптором.

Папа Сикст Четвёртый, избранный в 1471 году, по натуре своей был стяжатель. Выходец из маленького городка на Генуэзском побережье, он привёл за собою в Рим всю бесчисленную свою родню и на каждого излил милости и богатства, кои сам сумел получить. Однако он же, в первую очередь не забывавший о себе и своих родственниках, построил сию Сикстинскую капеллу.

До него, Сикста Четвёртого, господствовало искусство средних веков, с него, строго говоря, началась эра Возрождения. И его племянник Юлий Второй довершил начатое своим дядею и предшественником украшение знаменитой ныне капеллы. Это по его приказанию потолок и стены были украшены фресками Микеланджело и его учеников. А открывающиеся следом за капеллою залы, называемые Станцами, оказались расписанными кистью Рафаэля.

Разум отказывается согласиться с тем, что все триста сорок три фигуры, расположенные на громадном, как само небо, потолке капеллы, созданы одним человеком. Но сие было правдой: четыре года понадобилось великому Микеланджело, чтобы воплотить в жизнь свой замысел. Изо дня в день, из месяца в месяц, оставляя на выпуклых сводах мазки своей волшебной кисти, гениальный художник смотрел вверх, отчего, как говорят легенды, затылок у него вдавился в горб, подбородок выдвинулся вперёд, а грудь подтянулась к бороде. Даже когда работа была окончена, он почти ничего не видел, если держал голову прямо: читая бумаги, он должен был поднимать их высоко над головою — так привыкли его глаза.

Но роспись потолка — только один шедевр гения. На алтарной стене — «Страшный суд», тоже его бессмертное творение. Христос, грозный судия, низвергает в преисподнюю толпы грешников. Заступница-мадонна, кутаясь в плащ, в ужасе прижалась к разгневанному сыну. А в самом низу Харон, перевозчик через адскую реку, широко расставив ноги, высится в лодке и подгоняет веслом осуждённых.

Свои фрески мастер писал не в библейской последовательности — от сотворения мира до потопа и сцены опьянения Ноя. Напротив, он начал с Ноя, потом изобразил грехопадение Адама и Евы, отделение суши от воды и кончил тем, с чего всё началось, — отторжением света от тьмы.

Художник шёл не по принятому канону — от алтаря к входным дверям, а от входных дверей к алтарю. Не любовь ли к людям двигала рукою мастера — вера в возвышение человека из состояния скотского до божественной чистоты?

Другому великому итальянцу, Рафаэлю, было двадцать пять лет, когда папа Юлий Второй пригласил его расписать Станцы, или залы в северном крыле Ватикана. Папа избрал эти комнаты под свои личные покои. Но после того, как они были украшены живописью, помещения эти стали именоваться Станцами Рафаэля.

Живописец начал с зала, именуемого Станца делла Сеньятура, что означает «комната подписи». Здесь хранилась папская печать. Росписи должны были прославить величие и силу человеческого духа, который более всего выражается в богословии, философии и поэзии. Этому посвящены фрески Рафаэля «Диспут», «Афинская школа», «Парнас» и «Юстиция».

Шубин — коренастый, с округлым русским лицом, — переходя из одного помещения в другое, готов был перед каждою изображённою фигурою простаивать часами. На нём — изрядно уже поношенный плащ, небрежно накинутый на широкие плечи, полинялое жабо сбито вбок. Но он, казалось, не видит себя со стороны; ему безразлично теперь всё, кроме искусства. Лишь руки его, большие, жилистые и сильные руки скульптора, привыкшие месить глину и тесать камень, нетерпеливо вздрагивают, словно он, разглядывая фрески, переводит их в мрамор.

Теперь — в Бельведер, где выставлены «Аполлон» и «Лаокоон». Здесь знаком каждый завиток локона, каждая складочка ткани, каждое движение тех, кого изваяло неподражаемое искусство античных мастеров.

— Простите, Федот Иванович, если нарушил ваше уединение. — Знакомый голос Шувалова вывел Шубина из задумчивости.

— Нет-нет, Иван Иванович, напротив, я рад нашей встрече. Как и условились, я вас здесь поджидал. А заодно в который раз спрашивал себя: когда я создам нечто подобное?

— Вам ли сомневаться в себе, мой друг? Один ваш «Отдыхающий пастух», известный в Париже и здесь, в Риме, чего стоит! Говорят, сам знаменитый Фальконе[29] без ума от этой вашей скульптуры. Недаром сей великий ваятель, находясь теперь в Петербурге, ходатайствовал о том, чтобы продлить вашу учёбу здесь, в заграничных краях, особенно в Италии.

Случившееся и в самом деле было необычно. Шубин находился в Париже, когда закончился срок его пребывания в чужих краях. Но выдающиеся французские ваятели, у коих он продолжал учёбу после Российской Академии, в высшей степени покорённые его самобытным дарованием, по-настоящему расстроились, что так внезапно обрывалась учёба их русского друга, даже не успевшего посетить Италию — мекку всех художников мира. И тогда они написали своему выдающемуся соотечественнику Фальконе, который по приглашению Екатерины Второй готовил в Петербурге памятник Петру Великому, дабы он похлопотал пред дирекциею Академии художеств о продлении шубинской командировки.

В своём письме директору Академии художеств Кокоринову Фальконе писал: «Господин Кошен, секретарь Французской академии, мне пишет: «Вы окажете неоцененную услугу искусству и ученику-скульптору Шубину, согласившись с тем, что вместо возвращения в Россию следовало бы отправить его в Рим. Я видел одну из его фигур — очень недурное произведение, но Вы сами знаете, что нельзя сделаться скульптором в три года. Ему следует ещё поучиться, тем более что он занимается с успехом». Если Ваше превосходительство позволите присоединить к просьбе и удостоверению Кошена и мою личную, то я могу уверить Вас, милостивый государь, что этот молодой скульптор — из числа тех, в ком я заметил всё свидетельствующее об истинных дарованиях, и возвращение его раньше, чем он увидит Италию, означало бы остановить его дальнейшее преуспеяние. Его прекрасное поведение, доказательство которого Вы имеете, отвечает за него наравне с его способностями...»

Просьба великого скульптора была удовлетворена, и Шубин переехал в Рим. Так осуществилась его заветная мечта — своими глазами увидеть шедевры великих мастеров древности и Возрождения. Но первым человеком, кто дал простор мечте Шубина, был не кто иной, как Шувалов.

Вслед за Московским университетом, прямо на следующий год после его торжественного открытия, Иван Иванович написал для подношения в Сенат следующую бумагу: «Когда науки в Москве приняли начало, чтобы оные в совершенство приведены были, то необходимо установить Академию художеств, которой плоды, когда приведутся в состояние, не только будут славою здешней империи, но и великою пользою казённым и партикулярным работам, за которые иностранцы посредственного знания, получая великие деньги, обогатясь, возвращаются, не оставя по сие время ни одного русского в каком художестве, который бы умел делать... Если Правительствующий Сенат опробует представление об учреждении Академии, можно некоторое число взять способных из университета учеников, которые уже и определены учиться языкам и наукам, принадлежащим к художеству, то им можно скоро доброе начало и успех видеть...»

Готовить таких учеников в Москве призваны были рисовальные классы, специально созданные при университетских гимназиях.

— Тады, Ванюш, сподручнее там, в белокаменной, и открыть твою Академию, — сказала Елизавета, прослушав прочитанный ей Шуваловым черновик сенатского доношения.

— Так не поедут они, знатные иноземные мастера, из Петербурга даже в такой большой город, как Москва!

— Да, — согласилась императрица, — уж коли решаются они, заморские живописцы и архитекторы, прибыть в нашу страну, так далее столицы — ни шагу. Словно в Петербурге всё мёдом намазано. А так ведь оно и есть — кормятся здесь в своё удовольствие, да так сладко вкушают, что у себя в италийских или галльских краях такого фарта им и не снилось. Однако, разбогатев на наших российских хлебах, многие ворочаются в свои фатерланды, так и не передав своего ремесла нашим природно русским. Тут ты, Ванюша, прав. Потому пущай жиреют на нашем корме да секретами своими делятся с нашими смышлёными мальцами. Отдавай перебелить свою бумагу и вноси её в Сенат. Скажи господам сенаторам, что я согласная сей меморандум подписать. Только чтобы не тянули со своим решением, а то я, сам знаешь, могу и передумать или совсем забыть, что сама слово дала.

— Ничего, государыня, я напомню, — улыбнулся Шувалов.

— В том нет никакого сумления, — ответно засмеялась императрица. — Эх, кабы ты, Ванюша, за свой собственный интерес так же упорен был! А то ведь самому вроде бы неведомо, кого стремишься облагодетельствовать да в люди вывесть.

— Не так, матушка. Вот поимённо у меня уже обозначено, каких даровитых отроков чаю зачислить на первый курс Академии трёх художеств — сиречь архитектуры, живописи и ваяния.

На листе поименованы были отроки, отличившиеся в учёбе в рисовальных классах: Василий Баженов, Иван Старов, Филипп Неклюдов, Тихон Лазовский, Захар Урядов, Александр Корзинин, Иван Ганюшкин — из разночинцев, да из дворян — Степан Карпович, Алексей Яновский, Козьма Яцкой, Семён Шугов, Иван Карин... Тридцать восемь учеников, готовых обучаться в новой Академии, для коей уже на Седьмой линии Васильевского острова присмотрен дом. И кандидат в директоры уже определён — архитектор Александр Филиппович Кокоринов. Его отец когда-то служил у заводчиков Демидовых, строил им дворцы да заводские здания. Сам же будущий глава Академии лично известен Шувалову: дом на углу Невской першпективы и Малой Садовой — его, Александра Кокоринова, детище.

И с теми, кто будет обучать, уже сладился уговор. Архитектуру станут преподавать вместе с Кокориновым Валлен Деламот, живопись — Луи Жозеф ле Лоррен и де Вильи. Есть отменные мастера ваяния и гравёры из иностранцев. Да из своих, русских, можно определить адъюнктами, к примеру, Фёдора Рокотова, Кирилла Головачевского да Ивана Саблукова. Сии мастера уже широко известны при дворе.

Скоро, очень скоро те, кто возглавлял список изначальных слушателей, пройдя курс обучения в Санкт-Петербургской Академии, а затем и за границею, в Париже и Риме, такие, к примеру, как архитекторы Баженов, Старов, живописец Антон Лосенков, станут гордостью России.

А следом за ними в первостатейные скульпторы выйдет и Федот Шубин.

Отрок этот придёт в Петербург из тех же Холмогор, откуда за много лет до него и великий помор Ломоносов. И окажется он сыном того Ивана Афанасьевича Шубного, простого рыбака, который первым когда-то стал учить грамоте Михаила Васильевича и подарил ему, пытливому ученику, свой кафтан.

Так же с рыбным обозом прибыл в северную столицу в 1761 году и восемнадцатилетний Федот. В котомке у него — вместе с сухарями на дорожку — узелок плашек из мамонтовой кости и полдюжины моржовых клыков. Тут же и весь незатейливый косторезный инструмент — пилка, сверла, стамесочка... За голенищем сапога — самодельный из мамонтовой кости нож с узорчатою рукояткою. Тот подарок он и принёс своему земляку, знаменитому российскому академику.

Взглянул Михаил Васильевич на дело ловких рук молодого костореза и ахнул от удовольствия:

— Это же чудо чудесное! Сегодня же буду у Шувалова Ивана Ивановича и покажу ему твоё искусство.

Глянул Шувалов на костяное кружево и вынес решение:

— С нового учебного года определим сего искусного костореза в класс ваяния. А пока пристрою я его поближе к себе, чтобы малец смог себя содержать.

Так определён был Федот в дворцовые истопники, а по осени о нём в приказе по Академии художеств было обозначено, что принятой в число учеников. Только почему-то не Шубным, а Шубиным его записали.

Иван Иванович, став и куратором Академии, с первых дней повелел «каждого месяца в последней неделе всегда быть конкурсу в собрании всех господ профессоров, и кто из студентов и учеников оказали себя лучшими, о том подносить мне обстоятельным списком».

Шубин выходил всегда на первое место, а пред выпуском уже имел две серебряные и одну золотую медаль.

Всё, что выходило из рук Федота, было ярко, талантливо и, главным образом, поражало и свежестью решения, и неожиданным выбором темы.

Как-то в классах пришло ему на ум вылепить две статуэтки — «Валдайку с баранками» и «Орешницу с орехами».

На академической выставке, куда их поставили, Федот долго боялся появиться собственною персоною — стоял в расстройстве чувств за дверью. К тому же профессор Жилле, высокий, в кафтане из чёрного бархата, считавший Федота лучшим учеником, тем не менее его предостерёг:

— Ваши статуэтки преотменно удачны. Но вряд ли кому заблагорассудится их приобрести. Такие вещицы, увы, не в моде. Например, у нас, во Франции, вряд ли ваши изваяния удовлетворили бы вкусы изысканной публики.

«А я не для вас, французов, леплю свои модели», — хотелось ответить Шубину, но он смолчал, поскольку в этот момент к нему подошёл директор с голубоглазой девочкой-подростком.

— Моя младшая сестра, — сказал, — посмотрела все студенческие работы и пристала ко мне: купи мне эту самую торговку кренделями. Ваша работа, господин Шубин?

— Моя, — потупился Федот и почувствовал, как даже уши у него запылали.

— Так мы купим бараночницу у вас, господин студент, — подошла к нему милая девушка. — Вы не откажете мне?

Шубин быстро вошёл в зал и вскоре вернулся со своей статуэткой.

— Дарю её вам...

Пройдёт немало времени, и бывший студент, вернувшийся домой из-за границы, вскоре сделает предложение этой милой ценительнице его «Валдайки с баранками», и Вера Филипповна Кокоринова станет его женой.

Но пока ещё Федот Шубин в Риме. И они с бывшим куратором Академии стоят перед шедеврами Микеланджело и Рафаэля, не в силах оторвать взоры от их творений.

— Сколько бы я ни смотрел на сии фрески, не могу убедить себя в том, что они созданы кистью, а не стекою скульптора, — так они все рельефны, — произнёс Шубин.

— Что ж говорить о собственно скульптурных изваяниях! — подхватил Шувалов. — Мрамор — словно живая человеческая плоть, где, кажется, пульсирует каждая жилка, и, только дотронься рукою, ощутишь теплоту тела.

— Такое же чувство и у меня, художника, — согласился Шубин. — Не случайно скульптура у древних в античные времена часто помещалась прямо под открытым небом, в садах. Изваяние гляделось как продолжение самой природы. Представьте: в саду у старых кипарисов играет фонтан, плющ обвивает обломки саркофагов, лепестки розы опускаются на складки платья женщины-изваяния. И мрамор оживает: вот-вот изваянная Венера поведёт плечом, сделает шаг-другой и соединится с находящимися здесь же, в саду, живыми людьми... Как жаль, что и отсюда, из Рима, мне суждено вскоре уезжать!

Шувалов приблизился к художнику и взял его под руку:

— А знаете, Федот Иванович, я вас не отпущу.

— Это как — сделаете меня своим пленником? — удивился Шубин. — Знаете, какой нагоняй дадут мне Кокоринов и его сиятельство Бецкой, значащийся заместо вас куратором нашего храма искусств?

— Я им отпишу, что оставил вас здесь именно в интересах сего храма трёх художеств. Мысль одна интересная у меня возникла: сделать слепки со всех великих античных изваяний и отослать их в Петербург, чтобы по ним учились художеству студенты нашей Академии.

— Да кто ж сие разрешит? — не скрыл изумления Шубин. — Здесь всё — собственность Ватикана, владения Папы. Никогда и никому Папы не разрешали делать копии с шедевров!

— Да, некоторое время назад о сём позволении у Папы Климента Четырнадцатого просил Саксонский король. Однако не получил разрешения. Но нам, русским, он пошёл навстречу.

— Папа разрешил? И именно вам? Но это, на мой взгляд, исключительно из уважения к вашему высокопревосходительству. Ведь вы вместе с австрийским императором Иосифом Вторым специально были приглашены на выборы Папы, а затем он, Климент Четырнадцатый, не раз оказывал вам особые знаки внимания.

— Не знаю, чем я заслужил милость его преосвященства, но в результате выиграет наша Академия в Петербурге, — поборов смущение, произнёс Шувалов. — Однако есть у меня и другая мечта: создать здесь, под небом Италии, нашу Российскую Академию искусств, в которую можно было бы посылать всех, успешно закончивших обучение в нашей стране. Но сие решить может лишь её императорское величество. Да ещё ежели господин Бецкой найдёт это зело нужным и похвальным: не его же мысль — вот беда. А я готов сделать так, чтобы сие не от меня, а от него или ещё от кого угодно бы исходило. Я ведь не за славою гонюсь, как вам известно.

— Поражаюсь вашему великодушию, дорогой Иван Иванович. Сие действительно неоценимая польза — учиться художествам здесь, под италийским небом. Какими бы сочными стали краски наших живописцев и каким живым и тёплым — мрамор... Кстати, а в чём вы видите мою роль? В выборе слепков?

— Именно в этом, милейший Федот Иванович! Снимать копии я найму здешних мастеров. А вот составить реестр самого необходимого — ваша забота. Затем я полагаю сделать отливки из чугуна, дабы они не раскололись в пути, и всё это отправить к нам в отечество. На Седьмую линию Васильевского острова...

Тени минувшего

— Не признали, ваше высокопревосходительство?

Человеку, представшему пред Шуваловым, было лет сорок пять, не более. Одет он был в серый дорожный плащ, обличавший в нём путешественника, проехавшего по дорогам Италии не один десяток миль. Широкие поля тёмной, пропылённой дорожною пылью шляпы скрадывали часть лица, тоже хранившего следы долгой скачки и ночлегов на грязных и неуютных почтовых дворах.

— Ах да, — снова проговорил гость и сдёрнул с головы шляпу, чтобы дать Шувалову возможность лучше его разглядеть.

Несмотря на беглую, хотя во многом и неправильную французскую речь, лицо у неожиданного пришельца больно уж напоминало русского — выдающиеся скулы, чуть вздёрнутый нос и близко посаженные, с несколько плутоватым выражением глаза.

— Нет, не признаю. Что-то угадывается знакомое, но чтобы сказать определённо — того, сударь, не могу, — развёл руками Иван Иванович и тем не менее предложил гостю присесть.

— Благодарю, — перешёл гость на русский и сел на предложенный стул. — А вы, ваше превосходительство, совсем не изменились и наружно, и по вашему расположению даже вовсе к малознакомым людям. Однако не стану вас более томить: Зубарев я. Тот Иван Зубарев, что когда-то в Петербурге подал вам челобитную о якобы найденных мною в башкирских степях серебряных рудах. И вы тогда же повелели мне идти к профессору Ломоносову на предмет апробации тех руд.

— Ну как же, теперь определённо могу сказать: это вы, тот самый старатель! — обрадовался Шувалов. — Но погодите, тогда, насколько мне не изменяет память, с тобою... с вами приключилось что-то неладное.

— В Тайную канцелярию угодил? — ничуть не смутившись, продолжил Зубарев. — Было такое — оказался в ведомстве вашего двоюродного брата графа Александра Ивановича. И там-то судьба моя круто переменилась. Может, слыхали от братца о том, как я оказался в местах отдалённых, но не в том смысле, как принято у нас говорить о сибирской ссылке? Ах, не довелось. Тогда тем более вам это будет не без интересу и, главное, не без пользы услышать от меня. Помните, как неожиданно, можно сказать, в одну ночь несчастный узник, низложенный император Иоанн Антонович, был переведён из Холмогор в Шлиссельбург? Ну, так сие произошло не без моего участия.

И давний знакомец поведал о том, как он по наущению графа Александра Ивановича Шувалова и его ближайших сподвижников оказался в Потсдаме у генерала Манштейна, а затем и у самого короля прусского Фридриха Второго и выдал там себя за человека, коий решился вызволить из заключения бывшего малолетнего императора.

— То был подлог, — Зубарев отвёл в сторону глаза. — Знаю: вашему благородному сердцу неприятна исповедь человека, раз за разом решавшегося на ложь, дабы свершить свой карьер в жизни. Что ж, ваше право меня и теперь, по прошествии многих лет, осуждать и, может, даже отказать мне от дому. Но прошу выслушать меня до конца, поскольку на сей раз я могу оказать вашему высокопревосходительству неоценимую услугу, о коей вы теперь даже не подозреваете. Однако, чтобы увериться в моей преданности вам, дозвольте пояснить и тот, давний мой поступок. Всё, что я совершил тогда, было стремление свершить благо для государыни императрицы Елизаветы Петровны.

— Обман и — благо? — воскликнул Шувалов. — Сие, право, можно совместить лишь в больном или, по крайней мере, в извращённом воображении.

— Да, то, на что поддался я, аттестует меня не с лучшей стороны. Но взглянем на происшедшее тогда по-иному. Разве не благом было избавить изболевшуюся душу государыни императрицы от того кошмара, коий преследовал её день и ночь, из-за которого она лишалась сна и покоя? Именно вам, бывшему с нею постоянно рядом, доподлинно было известно, какое изнуряющее беспокойство, отнимающее подчас все последние силы её императорского величества, доставляла, можно сказать, тень той известной персоны, оказавшейся в заточении.

Всё, о чём сказал сейчас неожиданно объявившийся гость, было правдой. Видит Бог, матушка государыня никому не желала зла, когда она вступила на трон. Она свершила это лишь с одной целью — восстановить украденные у неё права. Не она, а её предшественники оказались узурпаторами, причинившими ей, истинной наследнице отцовского трона, незаслуженные обиды и страдания. Но вышло так, что, исправляя несправедливость, она обрекла на ужасные муки тех, кто был неповинен в её прошлых бедах. И в первую очередь младенца, что стал жертвою коварных замыслов её недругов. Он, непорочный ребёнок, коего она держала на своих руках в день, доставивший ей долгожданную власть, — этот ребёнок стал являться ей по ночам в её беспокойных мыслях.

Не раз Иван Иванович слышал от своих братьев, Александра и Петра, о том, что сие состояние противоестественное и долго так продолжаться не может. Какие бы ни были запоры на узилищах, где содержится узник и его семья, всё было бы надёжнее, коли этих персон вовсе не существовало бы на белом свете. Придумать десятки способов, с помощью коих можно было избавиться от персон, а значит, и от полуночных страхов, была не вся трудность. Основное препятствие виделось в том, что сама государыня не согласится на преступное избавление от укоризненных теней никогда.

А если возникнет вдруг злоумышление с целью освободить низложенного претендента? — не раз строили подобные предположения старшие Шуваловы. То предприятие как раз может быть на руку. Заранее упредив заговорщиков, легко будет воспользоваться их планами и, таким образом, освободиться от кошмаров и от самой персоны, эти кошмары вызывавшей.

С этой целью и было подстроено предприятие Зубарева, кое он провёл, надо сказать, с успехом. Манштейн и король прусский поверили в его вымысел и даже представили ему капитана корабля, который должен был вызволенного из заточения августейшего узника доставить в немецкие края.

Расчёт Зубарева и тех, кто подсылал его в Потсдам, был прост: по прибытии корабля арестовать капитана и его пособников, а в подстроенной схватке в Холмогорах лишить жизни того, из-за которого и разжигался сей сыр-бор.

Однако план сорвался и был заменён другим — заточением секретного узника в Шлиссельбург, под боком Тайной канцелярии. Здесь, когда пленник на глазах, можно было вновь создать мнимый заговор и снова осуществить то, что задумывалось ранее.

Так, собственно говоря, сие избавление от наводившего страх узника и произошло. Только не при Елизавете Петровне, а в царствование ныне здравствующей императрицы Екатерины Алексеевны. Поручик Мирович[30], на свой страх и риск, решился освободить Иоанна Антоновича из шлиссельбургской темницы, но сам при сем злоумышлении оказался схваченным, а бывший император заколот стражею.

— Да, коли это свершилось бы в царствование вашей благодетельницы, не сносить бы ни вашему братцу, ни мне головы, — тяжело вздохнув, произнёс Зубарев. — Не хотела она, императрица Елизавета Петровна — светлая ей память, — ни капли ничьей безвинной крови. Сама приняла на себя муку непереносимую, а грех надушу не могла взять. Теперь же сей узел распутан в одночасье и, верно, без малейших мук совести. Раз — и готово!

— Вы о Мировиче? — спросил Шувалов.

— О нём... Да сами понимаете, о ком ещё... Без согласия которой с узника и волос бы не упал. Говорили, что она ездила в Шлиссельбург повидать несчастного. Как когда-то в вашем дому Елизавета Петровна... Мне, простите, всё тогда было известно. Я скрытно сам доставлял его из крепости... Так вот, обе царицы видели его, только обе поступили по-разному. Как говорится, каждая по совести. Только у одной совесть-то как была, так и осталась чистою, у другой же — чёрного колера.

Лицо Ивана Ивановича побледнело, взгляд беспокойно переместился с гостя на дверь и окна.

— Не извольте беспокоиться, ваше высокопревосходительство. — В голосе гостя было дружелюбие и искренность. — Мы с вами теперь с глазу на глаз и далеко от Петербурга. И вас, зная ваше доброе сердце, я никогда не продам. Клянусь Господом Богом! Иначе бы не объявился у вас, проделав спешно немалый путь. И то, что я теперь намерен вам объяснить, — тоже свидетельство моего к вам чистосердечного уважения. Хочу упредить вас о деле, также связанном с драгоценным именем вашей благодетельницы и нашей бывшей государыни. Здесь, в италийских краях, объявилась персона, коя выдаёт себя за дочь её императорского величества.

«Что, дочь Элиз? — Иван Иванович почувствовал, как кровь внезапно ударила ему в голову, и он, подхватившись с кресла, едва не рухнул на пол всем прикладом. — Так, выходит, то было правдой, о чём она, Элиз, попыталась мне сказать в свои последние минуты. Значит, она жива, её дочь и... моя? Но моя ли? И её ли в самом деле та дочь, о которой только что сказал этот невесть откуда объявившийся Зубарев? Нет-нет, ни в коем разе нельзя выдать себя. Ничем нельзя показать моих чувств. Вдруг сие — новая ложь, новый гнусный обман, на который, как когда-то мой брат Александр, снова кто-то подвигнул сего проходимца? Но проходимец ли он, сей мой гость? Пусть он плут, решивший сделать свой карьер на обмане, но разве не Шувалову Александру, моему брату, он обязан тем, что остался цел и невредим? Что ж теперь-то ему желать моей погибели? Только осторожность и осмотрительность важны мне теперь, как никогда. Любой необдуманный шаг — и я пропал. Шутка ли — живое, неожиданно объявившееся дитя почившей императрицы, внучка Великого Петра — и она, незаконно занявшая российский трон захудалая в прошлом немецкая принцесса! А на плахе — моя голова... Но нет, нет, сие не может быть правдою! Это какая-то самозванка вроде прогремевшего по всей России Емельки Пугачёва, выдававшего себя за императора Петра Фёдоровича».

— Право, прелюбопытнейшее известие вы мне принесли, господин Зубарев, или как вас теперь называть, — постарался ничем не выдать своего волнения Шувалов.

— Можете называть меня поручиком... — начал было гость, но остановился. — Фамилия мне дана была графом Александром Ивановичем, вашим братом, иная, но пусть для вас я останусь тем, кем был. Но поручик — то верно. После той истории получил офицерский чин и был возведён в дворянство. Вроде исполнилось то, о чём мечтал ещё у себя в Тобольске. Но на родину, как видите, не вернулся. Служу по тому же ведомству тайной полиции, в кое графом Шуваловым — спасибо ему сердечное — был и определён. В италийских же краях как раз и оказался по причине объявления здесь той, что именуется ныне дочерью Елизаветы. Я вижу, ваше высокопревосходительство, как вы разволновались. Я понимаю ваши чувства. Потому вам первому, ещё, поверьте, не доложившись по начальству, и поспешил сообщить.

— Благодарю за доверие, — всё ещё стараясь не выдать себя, произнёс Шувалов. — Однако не самозваная ли сия персона? Вы с ней самолично встречались?

— Не говорил, но видал не раз. И кое с кем из тех, кто её сопровождает, вступал в разговоры. История, смею вам признаться, и впрямь во многом загадочная да и изрядно к тому же запутанная. Множество городов и даже стран, в коих пребывала сия принцесса. Немало имён вкруг её. Всё это, признаться, настораживает. Но вдруг — правда?

— Ну какая может быть правда? — Шувалов попытался сделать рукою презрительный жест.

Плутовские глаза гостя глядели неотрывно, словно пытались проникнуть в самую душу собеседника.

— Какая может быть дочь, вы хотите сказать? Простите мою бестактность, но вам сие лучше многих других может быть известно, — проговорил гость, снова заставив Шувалова ощутить по всему телу горячий ток крови. — Вот мы говорили давеча об ужасной судьбе Иоанна... Дойди слух о новоявленной дочери усопшей императрицы до Петербурга — не горшая ли судьба будет уготована и сей, может статься невинной, персоне? А слух дойдёт. Да что там слух, — я ведь для того и нахожусь в сих краях, чтобы как следует всё донести по своей тайной службе. Так уж лучше наперёд вашему высокопревосходительству обо всём доподлинно знать, чтобы — Боже упаси! — не свершилось непоправимого...

Где, в каком городе, даже в какой стране впервые объявилась эта таинственная незнакомка, никто, даже из самых близких к ней людей, не мог бы точно ответить. Определённо о ней можно было сказать лишь одно: это была изумительной красоты, очень молодая, должно быть двадцати или двадцати двух лет, женщина.

— Я жила и во дворцах, и в убогих хижинах. И благодарю Господа за всякий кров над головой, — нередко можно было услышать от неё, когда она поселялась в каком-либо городе Европы.

Говорила она по-немецки, по-итальянски и по-французски. В её отрывочных рассказах о себе нередко упоминалась Персия и Турция, где она якобы жила при дворцах султанов, и Сибирь-матушка, где ей однажды в детстве пришлось почему-то прожить короткое время. Но русского языка, как ни старались у неё сие выведать, она совершенно не знала. Хотя и настаивала на том, что до десяти лет воспитывалась при русском императорском дворе.

Свидетели подобных воспоминаний, как правило, недоумённо пожимали плечами. Но упоминание ею имён приближённых ко двору, а также многих подробностей из жизни императрицы Елизаветы и её окружения заставляло задуматься: а вдруг всё это правда?

Однако даже тем, кто её сопровождал, прошлое её почти каждый день представало в новом свете, в обстоятельствах самых невероятных. Так, однажды от неё самой узнали, что, когда ей исполнилось восемнадцать лет, она появилась в Бордо и стала выдавать себя за незаконную дочь австрийского императора. Самое удивительное — банкиры ей ссужали деньги. По требованию императрицы Марии Терезии её якобы выдали австрийцам, и те посадили её в тюрьму. Через полгода она соблазнила начальника тюрьмы, и он помог ей бежать.

В другой раз — словно забыв о том, о чём только вчера поведала близкому человеку, — историю о соблазнении она передавала в совершенно другом изложении. Якобы не было никакой тюрьмы, а ей просто не на что было жить, и соблазнённым ею в Генте оказался некий голландский купец, который вскоре умер.

В рассказах о ней часто упоминался Париж. Там, как упорно поговаривали, за восхитительной незнакомкой настойчиво ухаживали известный донжуан герцог Лозен и гетман Огинский. Затем в неё влюбился князь Филипп Фердинанд Лимбург-Штирум, владелец сразу трёх находящихся в разных концах Германии древних и неслыханно богатых графств. Как владетельный князь Священной Римской империи[31], он имел право держать свой двор, послов, своё маленькое войско, чеканил монету и многочисленные ордена...

И другой князь Священной Римской империи, польский князь Радзивилл, также был у её ног и также был отчаянно в неё влюблён. Он говорил ей, что если она свяжет с ним свою судьбу, то скоро станет польскою королевою, поскольку вот-вот он сам займёт трон Станислава Понятовского[32], недавно избранного королём его несчастной страны.

Только на уме милой прелестницы, оказывается, был не польский и никакой иной, а всероссийский трон.

— Это — копия духовного завещания матери моей Елизаветы, — торжественно выкладывала она на стол связку каких-то бумаг. — Когда-то мать моя передала эти документы моим воспитателям, чтобы потом, когда придёт моя пора царствовать, ни у кого не возникло сомнения в моих правах. Подлинный текст завещания скрыт в надёжном месте и вскоре будет предъявлен миру.

Чаще всего она стала говорить об этом, когда в России, на берегах Волги и Урала, запылало пламя восстания Пугачёва. И она к уже известной исповеди своей стала прибавлять, что под именем этого казака скрывается её родной брат. Он будто бы поднял бунт против царицы Екатерины всецело для того, чтобы помочь ей, своей единоутробной сестре, быстрее получить русский престол.

Однако были люди, которые от неё же слыхали рассказ о том, что она происходила из древнего рода князей Володимирских. Её родовые поместья по каким-то причинам конфискованы, но обязательно вскоре будут возвращены. Воспитывалась же она в Киле — столице Голштинского герцогства. Вскоре, однако, её выкрали из того города, и она оказалась в Сибири. Но Господь защитил её: с нянькою она бежала через границу в Багдад. Там они нашли приют у купца Гамета, которому было известно истинное происхождение беглянки. У него в доме она, уже повзрослев, была однажды представлена персидскому князю Али, одному из богатейших людей на свете. Он и дал ей своё имя — Али Эмете, а затем увёз её в Лондон. Так она оказалась в Европе.

Где же встретил её теперь Иван Зубарев? В Италии, в городе Пизе, куда она приехала из Рагузы. У неё великолепное палаццо с огромною анфиладою комнат. Но охрана зорко следит за каждым, кто появляется возле дворца. Так что Зубареву до сих пор не удалось с нею поговорить, он видел её лишь издали. Меж тем и среди свиты сей принцессы нашлись люди, которые уверяли, что, ежели будет к тому серьёзная причина, они обязательно дадут о том знать своей госпоже.

У Шувалова голова шла кругом, пока он слушал рассказ своего гостя о таинственной незнакомке.

«Нет, того не может быть, чтобы сею персоною оказалась подлинная дочь Элиз, и к тому же и моя собственная дочь, — говорил он самому себе. — Когда же и как она могла появиться на свет, коли мы с Элиз неразлучно были вместе, на глазах у множества лиц. Однако разве длительные пребывания на богомольях не могли стать временем, чтобы разрешиться родами? И разве, уже будучи в случае, не доходило до меня о том, что у неё были рождены девочка и два мальчика сначала от Шубина, затем от Алексея Разумовского? Потом их якобы отправили под видом детей родни Разумовских куда-то в Германию для обучения и воспитания. То ж могло случиться и с моим и её дитём, с нашей девочкою. С какой бы стати она, Элиз, уже расставаясь с жизнью, стала бы просить меня разыскать её дочь? Был бред, агония? Нет, так не бывает ни с того ни с сего, — даже в бреду человек проговаривает то, что глубоко гнездится у него в тайниках души. Что же делать, как поступить мне теперь, когда в моих руках может оказаться судьба той, кою завещала мне сама государыня, дабы не случилась с нею беда, которую потом уже, коли будет потеряно время, ничем не исправить?»

— Как выглядит она, сия особа? — с трудом, всё ещё не определившись, как ему поступить, неуверенно произнёс Шувалов.

— Роста она небольшого. Лицо — не белое и не смуглое, но нежное. Глаза огромные, и на лице имеются веснушки. Телом же суха. В общем очень привлекательная, скажу вам, особа, — доложил Зубарев. — А мой совет вашему высокопревосходительству был бы таков: напишите ей письмо. Может, она сама ищет какую зацепку? Кому ж ей и поверить ещё, если не вашему высокопревосходительству, проще говоря, лицу, кое было самым близким её матери? А я уж изыщу способ, чтобы послание ваше оказалось в её руках. Далее же поглядим, что из сего может образоваться.

— Что ж, вероятно, вы и правы. Ежели окажется, что она самозванка, в том будет её вина. Но коли не так — я прокляну себя за то, что побоялся протянуть ей руку. Во всяком случае, нельзя оставаться безучастным, не выяснив истины. Не будем терять время — тотчас я и отпишу.

Прошло недели две, не более, и Шувалов получил ответ, подписанный словами: «Принцесса Елисавет». Пославшая сие письмо писала, что очень хотела бы повидаться с русским из Петербурга, который, как сам он сообщает, хорошо знал императрицу. Но есть у неё верный человек — синьора Жуана, которая могла бы навестить русского путешественника и рассказать ему обо всём, о чём он пожелает узнать.

Однако от Жуаны долго не было ответа. Не появлялся более и Зубарев. Шувалов начал сильно беспокоиться, и овладевшая им тревога не была напрасною.

С нетерпением схватил он пришедшее наконец к нему письмо от Жуаны. И лишь только пробежал глазами его первые строчки, схватился за сердце и страшная бледность покрыла его лицо. Он упал в кресло и, обхватив голову руками, зарыдал:

— Теперь незачем более мне находиться в Италии. Здесь я, кажется, потерял всё, что могло связывать меня с жизнью. Той, которая могла быть моей дочерью, более нет на земле.

Жуана писала ему, что та, которую он хотел увидеть, внезапно умерла от долго мучившей её болезни. Её похоронили в прекрасном месте, о котором она, Жуана, в скором времени подробно напишет. А пока может лишь сообщить, что на могиле поставлен скромный памятник из белого мрамора и на нём высечены слова: «Я приду к ней, но она ко мне не возвратится».

Это была строка из Петрарки. Но что она могла обозначать здесь, на её надгробье? Горечь разлуки с той, кого она считала своей матерью? Великую тайну теперь уже нельзя было разгадать.

На самом же деле для горя Шувалова не было пока причин. Незнакомка оказалась жива и весело проводила время в обществе главнокомандующего русского флота адмирала Алексея Орлова.

То, что поручала ему всероссийская императрица, этот удачливый и ловкий придворный выполнил с честью: русские эскадры под его командованием наголову разбили турецкий флот в Чесменской бухте[33]. Османская империя была поставлена на колени, и все в Европе — кто с ненавистью и завистью, а кто с восторгом и восхищением — повторяли имена победителей.

Федот Шубин, находясь в Италии, срочно, по повелению из Петербурга, изваял из мрамора бюсты братьев Орловых; Екатерина повелела теперь величать Алексея Орлова графом Чесменским и в честь его победы возвести в Царском Селе внушительный монумент.

Но ему, победителю при Чесме, отныне дано было другое, тоже высочайшее и тоже секретнейшее до поры до времени поручение — любой ценой заманить на флагманский корабль авантюристку-самозванку и вывезти её в Россию.

Орлов-Чесменский выследил незнакомку в её роскошном палаццо, блистательно разыграл роль влюблённого в неё человека и дал клятву: так же, как когда-то помог возвести на престол великую княгиню Екатерину Алексеевну, посадить теперь на трон её, законную дочь императрицы Елизаветы Петровны.

Ночью на двадцать пятое мая 1775 года корабли русской эскадры подошли к Кронштадту. Из глухого трюма на палубу флагманского корабля вывели женщину, одетую в чёрный плащ с капюшоном, глубоко надвинутом на лицо.

— Настоятельно прошу вас, сударыня, — обратился к ней по-итальянски один из высших офицеров, — не открывать лица и не говорить ни с кем до прибытия в назначенное место. Непослушание лишь усугубит ваше положение.

Назначенным местом оказалась Петропавловская крепость. И в ней, на её дворе, в стылом и морозном декабре 1777 года незнакомка, так и не открыв своего подлинного имени и тайны своего происхождения, найдёт своё последнее пристанище.

Но об этом Шувалов долго ещё не будет знать, даже тогда, когда сам в сентябре того же года возвратится в Санкт-Петербург.

А пока он, пытаясь заглушить так неожиданно поразившее его горе, едет к тому, к кому всегда прибегал в своих раздумьях о высшем предназначении человека на сей грешной земле, — к острослову и вольнодумцу Вольтеру.

У фернейского патриарха

Ещё не доезжая до Лозанны, когда впереди засверкало огромное зеркало Женевского озера, безошибочно можно было сказать, что дорога выбрана правильно.

Впрочем, уже проехав Женеву, не лишне было осведомиться, как всё-таки достичь деревушки Ферне.

— A-а, господин, видно, едет к нашему фернейскому патриарху! — восклицали встречные, к кому обращался вопрос.

Или же уточняли:

— Вы, наверное, к господину Вольтеру?

И с готовностью объясняли, где надобно ехать прямо, а где и в какую сторону поворотить, чтобы как раз достичь замка.

Да кто же не знал прославленного старца в этих дивных местах, раскинувшихся на самой границе Швейцарии и Франции!

Но только ли здесь, у подножия горы Юры, он был известен, как говорится, каждому встречному-поперечному? Ивану Ивановичу Шувалову, когда он ещё путешествовал по Франции, рассказали забавный случай. В одном почтовом отделении обнаружили как-то странное письмо. На конверте — ни города, ни имени того, кому оно адресовано. Зато написаны такие слова:

«Королю поэтов, философу народов, Меркурию Европы, оратору отечества, историку суверенов, панегеристу героев, верховному судье вкуса, покровителю искусств, благодетелю талантов, ценителю гения, бичу всех преследователей, врагу фанатиков, защитнику угнетённых, отцу сирот, примеру для подражания богатым, опоре бедных, бессмертному образцу всех наших добродетелей».

Письмо обнаружили далеко от Ферне, но почтовые служащие безошибочно доставили его тому, кому оно посылалось, — Франсуа Мари Аруэ, или, проще сказать, господину де Вольтеру, как он давно, уже более шестидесяти лет назад, стал подписывать свои сочинения.

Почти сразу после воцарения Петра Третьего Иван Иванович послал письмо в Ферне: «Быть может, я буду так счастлив, что скоро меня узнает ближе человек, чьё имя есть уже хвала и который всегда был для меня предметом поклонения. Ухудшившееся здоровье, отвращение ко всему, что составляет очарование для светских людей, желание вас видеть и воспользоваться вашим просвещённым обществом заставляют меня ходатайствовать перед его императорским величеством о разрешении отправиться в путешествие и вдали от пышности двора искать того блаженного душевного покоя, которым до сих пор я наслаждался лишь в воображении; знаю, что он существует только в замке Ферне, туда я отправлюсь в поиске за ним и там наконец смогу принести вам уверение в нежной привязанности, с которой останусь всю жизнь...»

Но путь в Ферне оказался невероятно долгим. Прежде чем очутиться сейчас в уютном уголке Женевского озера, предстояли долгие годы поездок по многим странам и житье в Вене, Париже, Лондоне и Риме. И лишь теперь, чуть ли не в самый канун отъезда на родину, гость из далёкой России осуществил свою давнюю мечту.

Замок открылся взору сразу, как только коляска въехала в деревушку. А когда гость, миновав ворота, поднялся по ступеням к парадным дверям, тут он увидел невысокого, сухонького пожилого господина, который мелкими, дробными шажками шёл навстречу гостю. На хозяине Ферне был парадный, красиво вышитый камзол, жилет с золотыми галунами, все ярко-синего цвета, манжеты доходили до кончиков пальцев.

— Я не поверил, когда мне доложили, что прибыли вы, гость из далёкой России, — так долго я ждал нашего свидания, господин Шувалов! И вот наконец вы, один из образованнейших и любезнейших людей, каких я когда-либо встречал, — в моей обители! Как это достойно вас — подражать Петру Великому, путешествуя, как когда-то путешествовал он сам, великий преобразователь русского духа.

— О, это я должен благодарить Небо за то, что оно ниспослало мне счастье сначала узнать вас из ваших сочинений и писем ко мне, а теперь и осуществить свою давнишнюю мечту — заключить вас, величайшего человека на земле, в свои дружеские объятия. — И Иван Иванович горячо, от чистого сердца, но так чтобы ненароком не нанести боль тщедушному телу, обнял Вольтера.

— Я признателен вам, мой молодой русский друг, за вашу предусмотрительность, с какою вы заключили меня в свои объятия. Увы, но это так: я не могу не ощущать бремени своего восьмидесятичетырёхлетнего возраста. Да-да, не возражайте — я часто ощущаю себя в состоянии хаоса от множества моих дел, множества моих лет, болезней и общей слабости, — проговорил хозяин дома. — Однако вы, приехав, словно забрали у меня лет тридцать и к тому же как бы наградили меня новыми талантами. И вот я теперь пред вами уже не развалина, а вновь воскресший к деятельной жизни творец.

Они прошли в просторную комнату, которая служила одновременно спальней и кабинетом.

— Если я могу читать всюду — в своей библиотеке среди книжных шкафов, в саду или даже в поле, то сочиняю здесь. Когда-то, на пятом десятке, любил писать в постели, теперь могу только диктовать. И знаете почему? Заставляют спешить годы. Именно они усиливают мою природную нетерпеливость, подгоняют присущее мне лихорадочное состояние, в которое я прихожу, сочиняя драму, повесть или стихи. Эту одержимость я называю «дьяволом в крови», чего требую, кстати сказать, от актёров, когда они здесь, в моём театре, играют мои пиесы.

— Мне писал о вашем театре мой племянник граф Андрей, который был у вас в гостях и сам участвовал здесь, на вашем театре, в представлении вашей трагедии «Меропа», — сказал Шувалов.

Худое, высохшее лицо фернейского патрийрха преобразилось, словно оно помолодело уже не на тридцать лет, о которых хозяин недавно упомянул, а на все пятьдесят.

— Знакомство с графом, вашим племянником, явилось для меня незабываемым событием, — торжественно произнёс Вольтер. — Такой ум, такие манеры, такое тонкое знание нашего французского языка, на котором он не только блестяще изъясняется в обществе, но на котором он пишет изумительные стихи. Как бы мне хотелось, чтобы он теперь же оказался в моём доме вместе с вами, его дядей! Но довольно и того, что здесь теперь вы, человек, который уже давно стал для меня отожествлением великой России, как в своё время Пётр Великий, а ныне и ваша императрица Екатерина. Я непременно отпишу ей, вашей государыне, что Россия вправе гордиться такими людьми, как ваше высокопревосходительство и ваш племянник граф Андрей Шувалов. Впрочем, я, кажется, уже писал вашему племяннику в связи с победою русского оружия в турецкой войне.

В самом деле, вскоре после разгрома турецкого флота при Чесме Вольтер написал в Россию Андрею Шувалову: «Некоторые французы спрашивают меня, зачем я стою за русских против турок. Я им отвечаю, что когда у турок будет такая императрица, как Екатерина Вторая, и у Порты Оттоманской такие камергеры, как граф Шувалов, то я сделаюсь турком; но я должен быть на стороне людей греческой веры, коль скоро вы пишете стихи, как Теокрит. В вашем послании такая философия, какой не встретишь ни у Теокрита, ни у кого из древних греческих поэтов».

Послание, о котором шла речь в письме, было сочинённое Андреем Шуваловым в стихах на французском языке «Послание к Ниноне». В нём автор как бы от имени самого Вольтера обращается к женщине, славившейся своею красотою и живостью характера, которая была когда-то покровительницею юного поэта.

Стихи эти поразили фернейского патриарха, а те, кому он давал их читать, нисколько не сомневались в том, что он сам был их автором. Таким изысканным был их слог, что не оставалось сомнения: их мог написать только гений.

И тогда же Вольтер послал письмо Ивану Ивановичу, находившемуся в Париже: «Вразумили бы вы наших французов, отказывающихся верить, что «Послание к Ниноне» написано молодым человеком, уроженцем России. Уже одно присущее вам умение так обаятельно вести беседу могло бы доказать им, что ни остроумие, ни хороший вкус, ни изящество не чужды этой стране... Мы должны быть благодарны вашему племяннику за честь, оказываемую нашему языку. Послание его — навсегда один из драгоценных памятников нашей литературы. Если такие стихи редки в России, то и в Париже — не часты. Хорошее всюду редко».

Первая встреча Вольтера с юным графом Шуваловым, так поразившим его своими талантами и образованностью, произошла вскоре после того, какой получил от Ивана Ивановича письмо с уведомлением о том, что собирается за границу. Ехать они надеялись вдвоём — дядя и племянник. И Вольтер одобрил сие намерение, написав в ответ: «Вполне естественно отправить в путешествие вашего племянника, которому вы заступили место отца».

Составить им компанию тогда собирался и Гавриил Державин. Оба они — и граф Андрей, назначенный уже камергером двора, и молодой, можно сказать, безродный солдат Преображенского полка — обрадовались друг другу. И наверное, каждый из них вообразил, как это будет здорово — оказаться им, ровесникам, вместе в заграничном вояже. Однако одного не пустила властная тётка, другого задержала свадьба.

Графу Андрею Петровичу Шувалову едва исполнилось двадцать лет, когда он вдруг влюбился в Катеньку, дочь московского генерал-губернатора фельдмаршала Петра Семёновича Салтыкова. Свадьба была пышною, и молодые после венчания отправились в свой медовый месяц во Францию.

Дядя, разумеется, не счёл возможным оказаться помехою молодожёнам, у которых возникли свои планы и свои маршруты в путешествии. С дороги старались списаться, дабы по возможности где-либо встретиться на чужбине, но пути тем не менее расходились.

Была вроде бы такая договорённость: вместе заехать в Ферне, к их общему кумиру, но и сие почему-то не сладилось. К Вольтеру они приехали вдвоём — изящный, почти такого же небольшого роста, как и хозяин дома, полный жизненной энергии молодой русский граф и его очаровательная, умная, но в то же время в высшей степени скромница жена.

Восторгу хозяина замка не было предела, когда выяснилось, что его гость не только доводится двоюродным племянником его превосходительству Ивану Шувалову, великому русскому просветителю, но и сам он человек весьма образованный и утончённый. И уж совсем Вольтер оказался потрясён тем, что многие его трагедии юный гость помнит наизусть и сам пишет на французском языке великолепные стихи.

Гости были представлены мадам Мари Луизе Дени, соправительнице имения, как охарактеризовал её Вольтер. Оказалось, что это его родная племянница, которая не только является хранительницею домашнего очага, но и помогает ему во всех его делах.

— Когда я поселился в Ферне, в этой деревушке ютилось всего с десяток жителей, — знакомил Вольтер графа и графиню со своим поместьем. — Теперь здесь обитает до тысячи человек — землевладельцев, ремесленников, а также мастеров и подмастерьев основанной мною мануфактуры. Слышали, наверное, о славе швейцарских часов? Так они собираются здесь, в моём Ферне.

Оказалось, когда Екатерина Вторая узнала о часовой мануфактуре, основанной великим писателем и философом в собственном имении, она написала ему: «Пришлите часов на несколько тысяч рублей, я всё возьму!» И правда, Вольтер направил в Петербург на восемь тысяч рублей продукции своих мастеров, прибавив свой, очень характерный совет: «Дарить часы артистам и писателям, чтобы прославляли доброту её величества».

— Не эти ли часы вы имеете в виду, мэтр? — Граф Андрей Шувалов протянул ему золотые часы, которые были на золотом же брелоке в его жилетном кармане. — Это как раз подарок императрицы.

— Я рад, что мой совет возымел действие и что одним из тех, чьи таланты поощрила её величество, оказались вы, ваше сиятельство, — не мог сдержать восторга хозяин Ферне.

— Поощрение талантов — что может быть выше и добродетельнее сего поступка! — поддержала своего великого дядю мадам Дени. — Сколько лет мы вместе, после того как я осталась вдовою, и я с удовлетворением вижу, как одно моё присутствие рядом с гением оказывает на него вдохновляющее воздействие, не правда ли, мой любезный дядюшка?

Что-то в её поведении было жеманным и, как показалось юному графу, наигранным и даже фальшивым. Однако Вольтер тут же постарался изменить сложившееся впечатление.

— Вряд ли где-либо на этом свете можно сыскать второй пример такой искренней преданности, как преданность моей милой Мари Луизы, — поспешил заверить знаменитый писатель и мыслитель и тут же, обратившись к своей племяннице, спросил у неё: — Помнишь, моя дорогая, тот ужасный день во Франкфурте-на-Майне, когда верные псы короля Фридриха Второго выследили нас с тобою и ни за что ни про что арестовали как закоренелых преступников?

— Ой, и не вспоминай об этом, мой милый! — вновь манерно воскликнула мадам Дени, показывая при этом во рту почти целый ряд золотых зубов.

При упоминании об ужасных днях в немецком городе и даже аресте гости выказали неподдельный интерес, и Вольтер подробно рассказал о том, что с ними тогда случилось.

— Как известно, во дни моей относительной молодости я умудрился служить двум королям при всём том, что я всегда более всего ненавидел тиранию и всем своим существом стремился к свободе, — начал он. — Но в ту пору я, рассорившись с французским двором, перебрался в Пруссию. Мне казалось, что Потсдам — это открытость в сравнении с лживой кичливостью Версаля. Там, во Франции, я уже пострадал: своими сатирическими стихами вызвал недовольство регента Филиппа Орлеанского и был посажен в Бастилию. Фридрих, думалось мне, просвещённый король. Впервые я познакомился с ним, когда он был ещё кронпринцем, который обожал поэзию, сам писал стихи, играл на флейте. Однако его просвещённость оказалась игрою, когда он получил власть. Этот мыслитель, обожавший философию, обернулся хищным завоевателем, а от меня требовал, чтобы я стая его панегиристом. Пришлось и от него бежать.

Тут следует особо остановиться на мадам Дени. Как говорил о ней сам Вольтер, она действительно была одной из его племянниц, к тому же вдовой капитана Шампаньского полка, и, по словам дяди, очень милой, наполненной талантов и вдобавок принадлежащая к высшему обществу. Последние её качества он подчёркивал потому, что между ними уже давно возникли не просто родственные, но и близкие, как между мужчиною и женщиною, интимные отношения.

Во Франции подобная связь не только не каралась, но и в какой-то мере поощрялась. Важно было лишь, чтобы родственники-любовники были одного социального круга. В этом отношении, как мы видим, всё было в порядке: Мари Луиза, как уверял сам Вольтер, относилась к обществу знатному.

Тем не менее, когда мэтр направил свои стопы в Потсдам, вдова шампаньского капитана наотрез отказалась последовать за ним и даже ни разу не навестила его на чужбине. Они вновь соединились только во Франкфурте-на-Майне, когда писатель оставил позолоченную потсдамскую клетку, в которую он попался, увы, по своей воле. Но там, на берегах Майна, когда до Франции оставалось рукой подать, пред ним вновь замаячила независимость, которой он был привержен всю жизнь.

Только радость оказалась преждевременной — тираны просто так не отпускают тех, кто знает их секреты. Клевреты прусского короля настигли свою жертву и объявили, что у них есть приказ на арест.

— Увы, месье, я не взял с собою из вашей страны ничего. Клянусь вам, что не увожу даже никаких сожалений. Каких же украшений бранденбургской короны вы требуете от меня? — как всегда с присущим ему сарказмом произнёс Вольтер.

— Вы увезли из Потсдама не менее ценное для короля — поэтические творения его величества, — разъяснил старший офицер.

«Вот оно что! — сказал себе писатель. — Они требуют от меня рукописи короля, которые я когда-то исправлял, а то и вовсе переписывал сочинённый им текст, боясь, что я, прибыв во Францию, раструблю о бездарных поэтических потугах его королевского величества».

Но багаж, в котором были августейшие рукописи, медленно везли следом, и он, разумеется, ещё не был доставлен. Тогда, не долго думая, старший конвоя приказал задержать путников. Четверо солдат грубо вытолкали из экипажа самого Вольтера, его секретаря и слуг и конечно же мадам Дени, несмотря на то что у неё был французский паспорт.

Всех пленников запихнули в некое подобие гостиницы. Слуг — на чердак, в комнату даже без кровати — «главного преступника» и в другую — его спутницу.

— Правда, мадам Дени предоставили маленькую кроватку, — со смехом вспомнил теперь Вольтер, — но воины со штыками заменяли бедной представительнице прекрасного пола и занавески и горничных.

Все дни, что молодая чета Шуваловых провела в Ферне, были насыщены остроумными беседами с хозяином дома и чтением стихов. Знаменитый мэтр так привык к своим гостям, что вскоре сменил свой парадный костюм, в котором их встречал, на свой привычный повседневный. Это был длинный, почти до колен, белый камзол и серые чулки, ноги в которых походили на две тоненькие тросточки. Голову же он покрывал маленькой шапочкой из белого бархата.

Однажды поутру мадам Дени объявила русскому графу и его жене, что им приготовлен сюрприз, — здесь, в домашнем театре, завершаются репетиции знаменитой вольтеровской трагедии «Меропа».

— Как, пьеса будет поставлена без нас? — изумился граф Андрей. — Мне самому не раз доводилось в Эрмитаже представлять вольтеровских героев, и я не допущу, чтобы здесь, на фернейском театре, обошлись без меня.

— Это и в самом деле будет неучтиво по отношению к нашим любезным гостям, если мы представим им роли молчаливых зрителей, — обрадованно воскликнул Вольтер, входя в комнату, где происходил разговор. — Кого бы вы, граф, хотели изображать в моей трагедии?

— Несомненно Эгиста, главного героя, — без колебаний отозвался граф Андрей.

— Тогда роль Меропы, вдовы царя мессинского, разыскивающей своего сына Эгиста, мы поручим нашей милой Мари Луизе. Тирана же Полифонта, скрытого врага Меропы, тем не менее домогающегося её любви, постараюсь исполнить я сам.

— Вы ещё и актёр? — Молодой граф не скрыл своего удивления.

— С младых ногтей, — с гордостью прозвучал ответ Вольтера. — Особенно мне удавались роли стариков. Однако мне чаще доводилось становиться режиссёром.

И мэтр рассказал, как однажды он старался отучить одну довольно способную актрису оттого, что она на сцене слишком часто и не к месту жестикулировала. На репетиции он привязал её руку к платью, чтобы лишить возможности злоупотреблять жестами, традиционными и условными. Ей стало неудобно, она рассердилась и сильным, но естественным движением оборвала ленту. «Это именно то, чего я от вас хотел, мадемуазель», — сказал ей Вольтер и поклонился.

В пьесе не нашлось роли лишь для молодой графини. Однако и она обозначила свою любовь к театру тем, что велела передать от себя бриллианты стоимостью в двести тысяч экю самой талантливой актрисе Парижа.

В роли главного героя трагедии граф Андрей был бесподобен.

— Теперь моя очередь воскликнуть: и вы, граф? — не удержался от похвалы Вольтер. — У вас каждая сцена — битва, истинное столкновение страстей. А какая бесподобная мера вкуса и врождённого изящества! Как бы я хотел, чтобы в моей трагедии, поставленной на моём театре, вас увидел ваш выдающийся дядя, истинный ценитель всего прекрасного!

Теперь, с удовольствием вспоминая те чудесные дни, которые он провёл в обществе молодого графа Андрея и его очаровательной супруги, Вольтер восхищённо говорил старшему Шувалову:

— Сразу видно влияние вашей выдающейся личности, вашего тонкого вкуса и талантов. С первых писем от вас, в которых вы рассказывали о том, чем вы заняты у себя в отечестве, я не мог не отметить: вы взяли на свои плечи титанический труд. В самом деле царём Петром положено начало тому труду, который вы теперь завершаете. Однако существует разница между его и вашими усилиями. Царю даже сама его власть даёт в руки великие возможности. Но у такого человека, как вы, недостаток возможностей искупается именно высокими вашими дарованиями.

— Не станем переоценивать мои усилия в просвещении, — остановил своего собеседника Иван Иванович. — Однако кому-то ведь надо было начинать с того места, где, можно сказать, остановилась деятельность Петра Великого. Он, наш первый император, сотворив или преобразовав образ жизни россиян, не имел после смерти своей последователей в большей части своих предначертаний и мудрых заведений. Науки и искусства в государстве нашем получили лишь только своё начало. Однако невнимание к нашим первым талантам и пренебрежение о воспитании новых уничтожили слабые ростки. Впоследствии первые места в государстве были заняты иностранцами, которые оставались в совершенном бездействии касательно сего предмета, — вероятно, от того, что не радели о распространении наук в стране, им чужой. Такая небрежность в просвещении юношества, исключая военную школу, остановила успехи просвещения. Вот почему благодарная ревность была совершенно погашена во многих из моих соотечественников. Столь неприятный для нас промежуток дал повод некоторым иностранцам несправедливо думать, что отечество наше не способно производить таких людей, какими славится Европа. Сей предрассудок может истребиться лишь одним временем.

— И конечно, усилиями таких людей, как ваше превосходительство, — подхватил Вольтер. — Создание одного лишь университета в Москве, Академии художеств в Петербурге, успехи русского театра — всё это, несомненно, ваши заслуги, которые можно поставить в один ряд с усилиями Петра Первого.

— Мне трудно выразить, сколь лестна для меня ваша оценка того, в чём я принял участие, — произнёс Шувалов. — Однако, чтобы по-настоящему привести в движение всю массу огромной нации, потребуются усилия следующих друг за другом поистине великих людей. Вот на кого я уповаю — на тех, кто пойдёт следом!

— Вы можете гордиться тем, что граф Андрей, ваш племянник, безусловно личность, появлению которой в обществе вы способствовали своим влиянием, — сказал Вольтер. — И другой ваш племянник, кажется, князь Голицын, что учится здесь, в Женевском университете, — будущий ваш последователь.

— Вы правы, дорогой мэтр. Когда я вижу успехи самых дорогих мне людей, это согревает мою душу, — согласился Иван Иванович. — Смею надеяться, что к ним можно будет прибавить насчитывающихся уже десятками, если не сотнями тех, кто успешно завершил образование в университете или в его гимназиях, в Академии художеств. А надобно, чтобы сия тяга к знаниям стала естественною потребностью всего народа. Как и любовь к труду. Среди нас же, русских, даже последнее качество подчас воспринимается не как потребность, а как наказание. Иное — в других странах. Да вот хотя бы пример Пруссии...

И Шувалов рассказал о том, что его поразило в немецких землях. После разорительной войны король Фридрих Второй, как он ни был плох, все силы нации привёл в движение, дабы быстрее оправиться после военного разора. Одной Силезии, к примеру, он дал семнадцать тысяч лошадей, взяв их из драгунских полков, чтобы крестьяне могли пахать и сеять. А как исполнительны власти на местах! Да что власти — каждый крестьянин доволен тем, что его усилия приносят пользу и ему самому, и всей нации. Сие приобретается долгими временами доброго воспитания, а поддерживается разумным руководством властей. Везде по деревням мальчики и девочки учатся грамоте и Божескому закону. Всякий знает, что пропитание своё он обязан получить собственным трудом. Посему молодые, видя пример в старых, привыкают к трудолюбию с малого возраста.

— Вот что хотелось бы видеть мне и в моих соотечественниках, — заключил Шувалов свой рассказ. — Поэтому народы не должны в этом мире обособляться и тем более враждовать. Всё, что является добрым достоянием одних народов, должно быть усвоено нациями другими. Так, не случайно ваш ум, ваш гений стал светочем для многих и многих людей, можно сказать, всей Европы.

Шувалов прожил у Вольтера около двух недель. Он дождался, когда в Ферне приедет его племянник, князь Голицын, чтобы вместе с ним возвратиться в отечество.

Патриарх, забыв переодеться в парадные одежды, провожал гостей в домашнем белом камзоле, стоя на ветру на своих тонких, старческих ногах и смахивая с лица бусинки невольно навернувшихся слёз.

Вероятно, он также думал о том, как это важно — первым начать в жизни то, что затем подхватят и понесут дальше другие люди. Он ведь тоже, как его дорогой гость Шувалов в своей собственной стране, зажёг факел просвещения во всей Европе, что до него, можно сказать, также пребывала во тьме суеверий и предрассудков. Важно было начать. И теперь этот свет никогда и никому не погасить. Ибо факел несут уже другие.

Часть четвёртая

СНОВА В ОТЕЧЕСТВЕ

Свидание в Эрмитаже

месте она старалась их у себя не принимать. Но тут оба фаворита — звезда одного уже закатывалась, другого же была близка к восхождению — негаданно столкнулись нос к носу в приёмной, и она пригласила их обоих к себе. — У меня к вам имеется важное поручение. Однако исполнить сие следует кому-то одному. Дело идёт о том, чтобы привезти нынче вечером ко мне в Эрмитаж Ивана Ивановича Шувалова с его племянником князем Голицыным. Они поутру прибыли из-за границы, и я бы хотела непременно их видеть.

Государыня растворила створку окна, и тотчас к подоконнику подлетела стайка голубей. Она высыпала им щепотку зёрен и стала с улыбкою наблюдать, как птахи, отталкивая друг друга, клюют корм. Затем, затворив окно, быстро подошла к графу Орлову и прикоснулась рукою к рукаву его мундира.

— Может быть, вы, Григорий Григорьевич, исполните моё поручение? Мне помнится, что, уезжая, Иван Иваныч вынужден был иметь с вашим сиятельством не совсем приятное для него объяснение. Вы его упрекали, кажется, в том, что в своё время он якобы проявил искательность к бывшему императору, не так ли?

— Да, он объяснился со мною, прислав оправдательное письмо, — недовольно произнёс Григорий Орлов.

— И в том письме он предъявил доказательства, что никогда не искал выгод при дворе, тем более после кончины императрицы Елизаветы Петровны. Теперь же, находясь за границею, он с достоинством подтвердил свою любовь к отечеству и преданность нашему престолу. Так что я полагаю, ваш, Григорий Григорьевич, визит к нему был бы хорошим знаком примирения. Тем более что я намерена его принять со всеми положенными почестями — и как генерал-аншефа, и как обер-камергера двора. Кстати, оба указа о производстве мною уже заготовлены.

Предложение государыни не только смутило, но, очевидно, оскорбило самонадеянного фаворита, что не ускользнуло от взора её величества. Она отступила от него и подошла к другому Григорию — Потёмкину, не без удовольствия отметив про себя, как этот её поступок вслед за её же словами вконец расстроил её бывшего любимца.

— Простите, ваше величество, если я нарушаю ваши планы, — обратился к ней ободрённый Потёмкин. — Но коли речь идёт о приношении извинений обер-камергеру Шувалову, то для сего предприятия никого лучше меня и не сыскать. Это ведь он, Иван Иванович Шувалов, отчислил меня в своё время из числа учащихся Московского университета.

Императрица удивлённо вскинула брови, но в уголках тонких губ заиграла улыбка.

— Что-то я, Григорий Александрович, вас не пойму. Вы что, решили просить прощения за тот казус или, напротив, намерены свести счёты с сим достойным мужем?

— Ни то и ни другое, матушка государыня. Буду покорнейше благодарить господина университетского куратора за то, что в своё время избавил храм науки от оболтуса и лентяя, коим являлся в своё время ваш покорный слуга, — сверкая единственным своим глазом на дородном и красивом лице, произнёс Потёмкин, с трудом сдерживая улыбку.

— Ах, зачем ты, Григорий Александрович, мне заведомо в том не сознался! — разразившись смехом, произнесла Екатерина. — Мне не было бы в таком случае нужды ставить в неудобное положение графа Орлова. Что ж, поезжай, дружочек, на Невский и к вечеру привози нашего гостя в мой Эрмитаж. Надеюсь, и сам составишь нам компанию? А тебя, Григорий Григорьевич, извини, не стану удерживать. Известно ведь: насильно мил не будешь.

Ах, надо было видеть, как весь пошёл пятнами Орлов Гришенька, как даже позеленел от злости и своего собственного бессилия, что с ним, надо признаться, бывало редко.

Но что тут можно было поделать, коли очень уж кстати оказалась та русская пословица, которую только что припомнила императрица!

Часу в десятом вечера Эрмитаж сиял огнями. Императрица ещё не вышла, и Шувалов с заметным волнением ждал её появления, в то же время делая вид, что с интересом рассматривает картины, развешанные вдоль стен. Но вдруг рядом с собою он услышал давно знакомый голос и, мгновенно обернувшись, увидел её величество.

На императрице было простое тёмно-синее шёлковое платье. На груди — звезда ордена Святого Андрея Первозванного. Шею обвивала тонкая нитка жемчуга, на слегка припудренных волосах возвышалась небольшая алмазная диадема.

Несмотря на свои без малого пятьдесят лет, Екатерина Алексеевна выглядела бодрой и отменно здоровой. Особенно бросалась в глаза её осанка, обретшая черты величественности и в то же время не лишённая прежнего женского обаяния. Меж тем прелесть молодости, увы, уже исчезла. В её выразительных серо-голубых глазах не осталось живости и блеска, так пленявших каждого, кто знал её в молодости. С лица сбежали и матовая белизна, и нежный румянец — их приходилось заменять белилами и румянами.

Тем не менее Шувалов, прикоснувшись губами к протянутой ему руке, как когда-то в былые годы, ощутил её нежную теплоту и не смог удержаться, чтобы не высказать, как она прелестна, словно годы не имеют над нею власти.

— Сразу видно, что вы только что из Парижа. Там каждый кавалер, видно, считает своим долгом одарить даму изысканным комплиментом, невзирая на то, имеет он дело со свеженькой и очаровательной мадемуазелью или с какой-нибудь уже увядшей и отжившей свой век старухой. Не так ли, наш новоявленный донжуан? — игриво дотронулась она веером до его плеча и затем продолжала уже серьёзно: — Впрочем, у женщины не должно быть возраста. Она всегда должна выглядеть на столько годов, на сколько она сама себя ощущает. Правда, не всегда легко вести борьбу с возрастом, хотя я знала дам, которые до смешного отчаянно сопротивлялись законам природы.

Из её уст уже готовы были слететь слова о государыне Елизавете Петровне, которая часами просиживала пред зеркалом, прежде чем показаться людям, и могла на целый день испортить и себе и окружающим настроение, если обнаруживала на своём лице морщинку, коей вчера ещё не замечала. Однако Екатерина Алексеевна вовремя остановила себя. Но как хотелось ей показать разницу между нею, ныне царствующей дамой, и её предшественницей, о которой — и это она с трудом переносила — до сих пор говорилось при дворе как об эталоне женской красоты.

Вместо этого, стараясь быть учтивой, она сказала о нём, что вот он-то мало изменился наружно, разве что обрёл более строгие, лучше сказать мужественные, черты.

— Сколько же лет, сколько зим, дорогой Иван Иванович, минуло со дня вашего отъезда в чужие края — страшно подумать. Однако вот вы снова дома, снова в нашем дорогом отечестве. Что ж, милости прошу к нашему шалашу. Так, кажется, будет по-русски. Вы, полагаю, не забыли ещё родной русский язык? — Она снова игриво провела ручкою веера по его руке.

— Ваше величество... ваше... — как-то невпопад, слишком уж рассудочно отозвался Шувалов на слова императрицы. — Как можно! Да не было ни дня, чтобы я не думал о Петербурге и Москве и не вспоминал бы вас, нашу государыню. Без сего чувства я не смог бы прожить там, в чужих краях. Лишь воспоминания о местах, где я родился, где провёл свои счастливые дни, согревали меня и давали мне силы.

— Но нет, вы не только жили там, в Вене, Париже и Риме, старыми воспоминаниями, — Екатерина взяла Шувалова под руку и направилась с ним к дальнему углу залы, где она любила, по своему обыкновению, сидеть. — Находясь вдали от родных мест, вы немало сделали для своего отечества. И вот это, наверное, в большей степени, чем просто память, связывало вас с тем, что русские называют родиной. Узнаете хотя бы картины, коими вы любовались, когда я подошла к вам? А ведь многие из них я приобрела для своего Эрмитажа при вашем, Иван Иванович, содействии.

— Благодарю за добрые слова, ваше величество. Я счастлив, что вам понравились присланные мною полотна, — просиял Шувалов. — Рембрандт, Рубенс, Ван Дейк, Тинторетто, Перуджино, Веронезе и Пуссен[34] — это всё мои любимые живописцы. Я и для своей личной коллекции кое-что прикупил из этих выдающихся мастеров. Прямо-таки не смог устоять, хотя подчас не так уж и много было у меня свободных денег.

— А что, говорят, там, в Европе, жизнь очень дорога?

— Смотря где, ваше величество. Для себя я, к примеру, сделал следующий вывод, которым не раз делился с соотечественниками, кои впервые приезжали в какую-нибудь европейскую страну. Италия, вывел я, — это такая страна, где, чтобы быть видным, надобны большие деньги. В Париже, напротив, можно проживать много, не будучи приметным, и, с другой стороны, можно быть видным со скромными средствами. Но вот в любом итальянском городе каждый норовит вас разорить, хотя и по мелочам. Я имею в виду, что там содержится большой класс уличной прислуги. Оброните ли перчатку или платок, не успеете нагнуться, как вам их тут же подадут. Надобно ли что-то в руках нести, за вами тут же увяжется готовый слуга. Входите в дом — подбегает щёточник, который почистит вам платье и башмаки. Так что там всегда надобно носить в кармане запас мелких монет.

— Как всё это забавно и как вы, Иван Иванович, об этом хорошо рассказываете. Но вот я о чём хочу вам сказать, вернувшись к разговору о картинах. Помните, вы любезно прислали мне гравюры с фресок Рафаэлевых лоджий из Ватикана. Так вот я хочу такие же, как там, иметь у себя. Разумеется, в копиях.

— А где же их разместить? — заинтересовался Шувалов.

— Над Зимней Канавкой велю возвести для сих фресок специальный павильон. Постройку галереи думаю поручить Джакомо Кваренги[35]. Надеюсь, вы не откажете мне в любезности попросить Папу Климента Четырнадцатого разрешить сделать для меня Рафаэлевы копии? Ведь он, насколько мне известно, разрешил только вам, и никак никому иному, снять слепки с античных статуй в Ватикане. Как будут вас благодарить студенты нашей Академии художеств за сей благородный поступок!

Ещё какой-нибудь час назад, направляясь сюда, в Зимний дворец, он не находил себе места, гадая, почему и зачем так спешно вызывает его к себе её величество. Память перебирала все случаи и обстоятельства, бывшие с ним в путешествии, и всё ж не давала ответа на вопрос: из-за чего такая срочность? Но теперь он понял: пришёл конец опале!

А уж что ж греха таить: без малого полтора десятка лет на чужбине — то был не радостный вояж в своё удовольствие, а заграничная ссылка. Ехал ведь он в чужие края на год или два, не более. Но, уже приготовившись к возвращению, от верных ему в Петербурге людей получил вдруг в письме совет: не торопись возвращаться. Оказалось, до её величества дошёл слух, будто бы он, Шувалов, написал Вольтеру о том, что императрица Екатерина Вторая своим восхождением на трон всецело обязана не кому иному, как княгине Дашковой. Именно она, эта девятнадцатилетняя женщина, изменила якобы правительство целой империи.

Самым низким и подлым человеком в мире, сообщили тогда ему за границу близкие люди, назвала Ивана Ивановича разгневанная императрица. И стало ясно, как его встретят на родине, чего ему следует ждать.

Приезд в Италию графа Алексея Орлова вселил первую надежду на прощение, когда тот от имени государыни попросил его повести переговоры с нужными и влиятельными людьми чужестранных государств в преддверии русско-турецкого сражения на море.

Шувалову не стоило особого труда выполнить это поручение. Он так разумно и с таким достоинством повёл тогда разговоры с послами в Риме, а также в Вене с Иосифом Вторым, что стало ясно: Австрия, Пруссия и даже Франция если не всецело станут на сторону России, то уж мешать её действиям не будут ни в коей мере.

И ещё другую службу сослужил он российской императрице. Папский нунций в Варшаве, Дурини, долгое время строил свою политику вопреки русским интересам. Как можно было на него повлиять? Сей вопрос Екатерины Алексеевны был передан Ивану Ивановичу в Рим. Запрос был неспроста: в Санкт-Петербурге знали, что Папа Климент Четырнадцатый питает в высшей степени дружеские чувства к русскому вельможе Шувалову и достаточно тому лишь намекнуть о недовольстве русского двора польским кардиналом, как Папа повлияет в лучшую сторону на своего наместника. Но произошло гораздо большее, чему несказанно удивилась сама императрица: Климент Четырнадцатый, выслушав своего русского друга, предложил Шувалову самому назвать нового нунция, и неугодный кардинал будет смещён. Так затем и произошло: Екатерина получила возможность заиметь во главе католической церкви соседней Польши кардинала Грампа, человека более лояльного к России.

Однако не только эти, как, впрочем, и другие подобные услуги, оказанные Шуваловым Екатерине, оказались решающими в резкой перемене её отношения к бывшему фавориту её названой тётки — императрицы Елизаветы Петровны. Нет, она никогда бы не простила ему хотя бы того, что это он, всесильный некогда фаворит, якобы склонялся к тому, чтобы она была выслана из России, а трон отдан её сыну, великому князю Павлу. Очень хорошо она помнила ту сцену, когда её, заподозренную в кознях против Елизаветы, вызвали на допрос, а за занавесками стоял, слушая каждое её слово, Иван Иванович Шувалов.

Заграничная ссылка могла продолжаться сколько угодно. Более того, Шувалов мог даже сложить в европейской земле свои кости и никогда не оказаться прощённым, если бы не одно обстоятельство: его отлично знала просвещённая Европа. И, принимая его у себя, сия Европа как бы отдавала должное той просвещённой русской монархине, коей неофициальным послом был он, Шувалов, так много сделавший в России в прежнее царствование для развития просвещения. Как же могла она, больше всего на свете желавшая, чтобы её прославляли такие гении, как Вольтер и Дидро, Д’Аламбер и Гельвеций, вдруг на глазах у них мстительно, по-женски отринуть от себя того, кто одной своею личностью наряду с нею, государыней, олицетворял просвещённую Россию?

Но вот это самое «наряду» в то же время продолжало её бесить и выводить из себя.

Однако она была чертовски умна, если не сказать хитра. Потому, положив на одну чашу весов своё ущемлённое самолюбие, а на другую — бесспорную выгоду от того, что друг Вольтера Шувалов — и её друг, пересилила себя и, навсегда поставив крест на старой своей неприязни, решила обласкать того, кого уже ласкала вся Европа.

— Спасибо вам, Иван Иванович, за то, что вы оказались моим достойным посланцем в странах Европы, — ещё раз мило и тепло проговорила она, предлагая Шувалову и его племяннику князю Голицину сесть рядом с собою. — Вольтер мне писал о том, какое неизгладимое впечатление произвёл на него ваш другой племянник, а мой камергер граф Андрей Шувалов. У меня у самой, признаюсь, свои виды на этого европейски образованного и очень талантливого молодого человека. Не направить ли его по дипломатической линии? На мой взгляд, в любой стране он весьма достойно представлял бы интересы российской короны. В этом смысле он ваш истинный наследник и успешный ваш ученик. Столько сделать за все эти годы, чтобы приблизить Россию к Европе, — сие оказалось по плечу лишь вам, любезный Иван Иванович.

Теперь наступила его очередь отдать должное её уму.

— Было бы справедливее теперь говорить о вашем неоценимом вкладе это, на какую высоту вы подняли славу России, — сказал он. — И здесь правильнее было бы сказать, что именно вы, а не кто другой, приблизили не Россию к Европе, а саму Европу приблизили к России. Разве не так, ваше величество?

«Я совершенно верно поступила, положив раз и навсегда предел моему разладу с этим нужным мне теперь человеком, — призналась Екатерина самой себе и осталась довольна собою. — Давеча я тонко напомнила графу Орлову о якобы его давней промашке в отношении к Ивану Ивановичу. Это слышал Потёмкин. И пусть знают другие, что причиною былой отставки Шувалова была не я, а тот же, скажем, Орлов. И моё замечание по поводу княгини Дашковой — разве его так поняли, как надо? Вот недавно здесь, в Петербурге, я с почестями принимала Дени Дидро. Так ведь это я в шутку сказала, что юная и хрупкая женщина — княгиня Дашкова, кою он хорошо уже знал, когда-то способствовала перемене образа правления в России. Именно так. И пусть сия фраза будет приписана мне самой, а не станет укором Шувалову. Нельзя злорадно смотреть в прошлое, если сам стремишься вперёд, в будущее».

— Теперь я вам скажу, любезный Иван Иванович: не будем переоценивать того, что удалось сделать мне, чтобы нас стали замечать в европейских странах, — произнесла вслух Екатерина. — Нам с вами предстоит немало свершить, чтобы о России заговорили как об истинно просвещённой стране. Но уже теперь здесь, у нас, делается то, на что не способна Европа.

Надеюсь, вы слыхали, что я купила у Дидро его библиотеку. Там, во Франции, ему запрещают издавать его «Энциклопедию», а Россия платит ему деньги за его же книги! Кстати, говорят, и библиотеке Вольтера грозит печальная судьба?

— Да, ваше величество, он слаб здоровьем и очень плох. Но его дела продолжает вести его племянница, — ответил Шувалов.

— С мадам Дени у меня ведётся переписка, — призналась императрица. — И у меня создалось впечатление, что она при известных обстоятельствах могла бы продать мне Вольтерову библиотеку. Вы знакомы, разумеется, с этой госпожою?

«Ещё бы не знаком, — подумал Шувалов, представив хищный взгляд мадам Дени и припомнив всё, что ему удалось о ней узнать от других людей. — Да она же форменным образом обирает великого старца: ворует у него рукописи и продаёт! Что же станет, когда Вольтер умрёт? Впрочем, к его славе уже протянулись и другие руки. Однако не буду строго судить ту, что милостиво приняла меня у себя и облагодетельствовала не только меня, но и моего племянника. С сегодняшнего дня князь Фёдор стал камер-юнкером. Для меня же настало время приготовить его к тому, чтобы он занял моё место куратора Московского университета. Может быть, не теперь, не сразу. Но следует ясно видеть будущее и его приближать».

— А чем вы намерены занять себя здесь, в отечестве? — вдруг услышал он обращённый к нему вопрос императрицы. — Видимо, займётесь делами вашего детища — Московского университета?

— Вы, ваше величество, словно читаете в моей душе. Если вы не возражаете, я с великим прилежанием буду исполнять свою кураторскую должность. Так много, полагаю, надо сделать в университете.

— Вот и славно, — положила императрица свою руку на руку Ивана Ивановича. — Позвольте мне тогда внести свою лепту в то, что предстоит вам свершить. Вы ведь не богаты, любезный Иван Иванович?

— Ваше величество! Одни ваши слова, обращённые ко мне, делают меня сказочно богатым, — произнёс он с волнением в голосе.

— В таком случае в дополнение к моему к вам сердечному расположению, — произнесла императрица, — примите от меня единовременно десять тысяч рублей. Они вам будут нужны хотя бы для поездок в Москву.

Здравствуй, университет!

Ещё в самом начале своего заграничного путешествия, только что прибыв в Вену, Иван Иванович писал сестре в первопрестольную:

«С прошедшею почтою послал я вам письмо — продать мой петербургский двор... У меня в Санкт-Петербурге дом есть, где жить, в Москве же нет. Итак, я намерен, продав оный, возвратясь, вместе с вами жить... Довольно жил в большом свете; всё видел, всё мог знать, дабы ещё мне счастье суетное льстило. Прямое благополучие в спокойствии духа, который найтить иначе не можно, как удалиться от всех известных обстоятельств и жить с кровными друзьями, умерив свои желания, и довольствоваться простым житием, никому зависти и досады не причиняющим. Часто обстоятельства виноваты нашему поведению. Один человек может быть не любим и любим по разности состояния. Мне же, мой свет, скоро будет столько лет, что в числе стариков почитаться должно. Благодарю моего Бога, что дал мне умеренность; в младом моём возрасте не был никогда ослеплён честьми и богатством. И так, в совершеннейших летах, ещё меньше быть могу. Скажу и то, что в моём пути долгу, может быть, не сделаю и, возвратясь, с умеренным доходом, могу жить с благопристойностью. Жалею только, что вы не воспользовались моим счастьем и ничего полезного для вас я не сделал, сколько б сделать мог. Меня утешает ваша бескорыстность. Вы лучше всего любите справедливость. Если есть люди, которые вымышляют моё богатство, то верьте, есть и те, которые правду знают. Осталось мне во утешение, что рано или поздно от всех оная известна будет. В отсутствии моём главное утешение: приобрести знакомство достойных людей, утешение мне до сего времени неизвестное. Все друзья мои, или большею частью, были только друзья моего благополучия. Теперь — собственно мои...»

Письмо-исповедь. Итог жизни минувшей и вступление в жизнь как бы новую. Но с теми же самыми убеждениями, которые жили в нём и тогда, в дни молодости.

С этими мыслями и устремлениями, с коими начал свой европейский вояж, он и возвратился восвояси.

Вот только дом петербургский не был продан, хотя в Москве, на Покровке, уже завершался постройкой новый большой дом, где он может теперь жить.

С трепетом вошёл под своды университета, что когда-то основал и что рос и ширился уже без него. И первое, что бросилось в глаза, — тесны стали университетские стены, надобен для него новый дом.

То помещение у Воскресенских ворот более чем за два десятка лет совсем обветшало и для учёных целей уже не годилось. Хорошо, что в нём ещё можно было держать типографию, библиотеку да физический и минералогический кабинеты с химическою вдобавок лабораториею. Другой же дом, находившийся на Моховой, где жили студенты и гимназисты и были расположены классы и аудитории, требовал немедленного капитального ремонта: года два тому назад во время занятий там провалились даже полы в двух классах и обвалом грозили стены и потолок.

Вряд ли можно было припомнить, кому первому пришла в голову мысль перевести университет на Воробьёвы горы, только предложение это сразу овладело многими умами. И в Сенат вскоре пошла бумага: «...если бы её императорское величество всемилостивейше благоволила повелеть для университета построить дом вне города Москвы, однако поблизости оного, например, на Воробьёвых горах, близь села Голенищева... то от сего произошли бы отменные выгоды, как для университета самого, так и для всех, к оному принадлежащих».

В прожекте говорилось, что там появится возможность создать ботанический сад, «который для студентов, обучающихся врачебной науке, необходимо нужен... На свободном месте удобно будет можно построить астрономическую обсерваторию, которая разными образами полезна быть может... Не меньше так же полезно будет и для учащихся математики, коим открытые места подадут способ производить в геодезии и инженерном искусстве практические действия».

Предполагалось там же устройство анатомического театра и лазарета, а также других заведений, необходимых целому учебному городку, — бумажной фабрики, бани и конечно же домов под квартиры профессоров и учителей.

«Сим способом могли бы профессора и учители гимназии своим жалованьем быть довольны потому, что они сим учреждением освобождены бы были от многих излишних расходов. Не надобно будет им ни квартиры нанимать, ни экипажей содержать, без чего сейчас им никак обойтиться невозможно и на что они более половины своего жалованья издерживают», — говорилось в доношении Сенату.

И не в последнюю очередь писалось в прожекте о тех, £то будет там обучаться. «Учащиеся и студенты в свободное от учения время будут иметь место для прогуливания и забав на чистом воздухе ко увеселению и ободрению своему, что и здоровью их не мало способствует, но сего, однако, теснота места в городе отнюдь не позволяет».

В казне не нашлось денег, чтобы привести этот смелый проект в действие. Екатерина Вторая лишь подписала указ об отпуске семи тысяч рублей на неотложный ремонт уже имеющихся университетских строений.

Случилось сие за год до возвращения Шувалова в отечество. И потому он, приехав в Москву, не задумываясь присоединил к ссуде её величества и те десять тысяч, что она выделила ему лично в качестве единовременного пособия, и стал искать ещё добрых людей, кои могли бы что-либо выделить в качестве благотворительного пожертвования. И всё это для того, чтобы на углу Моховой и Большой Никитской соорудить для университета большой каменный дом.

И вот однажды на Покровке появился странный на первый взгляд выезд: ярко-оранжевая колымага, запряжённая цугом. Да каким! Две небольшого роста лошади в корню, две огромных по середине и две совершенно карликовых — впереди. И при колымаге два форейтора, из коих один гигант, а другой — взаправдашний карлик.

Чуть ли не во всю длину улицы за экипажем бежали толпы любопытных, пока забавный выезд не остановился перед шуваловским домом.

Стоял тёплый летний день. Из кареты не спеша вылез вельможа в преклонных годах, к тому же странно одетый. На нём был то ли плащ, то ли халат таких же, как и его карета, ярких тонов, на голове — колпак. Взгляд его маленьких чёрных глаз был насмешливо-проницательным, когда он, ступив навстречу вышедшему из дома Шувалову, подал ему свою небольшую, но ещё крепкую руку.

— Батюшка мой! — произнёс он тем не менее приветливо, хотя тож на какой-то странный манер. — Всей Москве ведомо, что я глуп и чудаковат. И ни к кому в гости не езжу, поскольку не понимаю и не признаю светских тонкостей. Обо всём догадывайся, как надо там или сям поступить, обо всём мучься — что за житье! К тебе же, любезный Иван Иванович, к первому приехал незванно и без церемоний, коих, как мне ведомо, ты и сам не признаешь.

— Милости прошу, любезнейший Прокофий Акинфиевич, и впрямь безо всяких церемоний. — Хозяин радушно обнял гостя. — Я сам намерился нанести вам визит, да третьего дня, как объявился, в университете завяз.

— Знаю, слыхал, — проходя в дом, произнёс гость. — Потому и пожаловал — пособить тебе вознамерился. Одно Божеское дело я уже сотворил на Москве — дал слово государыне нашей и возвёл здесь, в белокаменной, сиротский Воспитательный дом. Хочу теперь внести вклад и в другое Божеское дело — в постройку университетского дома. Прими от меня на первый случай десять тыщ. Всё ж я хоть и изрядный чудак, да сам знаешь, к наукам, особенно к ботанике и зоологии, имею, так сказать, прикосновение...

Да, то был знаменитый Прокофий Акинфиевич Демидов, один из богатейших людей России, владелец тех прогремевших на весь мир уральских заводов, которые оставил ему и другим его братьям сын основателя целой династии, некогда отмеченного Петром Первым, бывшего тульского кузнеца.

Впрочем, будет не совсем верно, если не прямо ошибочно, сказать так о судьбе наследника. Когда в августе 1745 года на реке Каме, в пути, скончался грозный властелин уральских заводов Акинфий Никитич Демидов, после него и в самом деле осталось несметное богатство. Состояло оно из десятка заводов и рудников, из которых Невьянский и Нижнетагильский не имели себе равных в России. Одних приписанных к заводам крепостных в демидовской империи насчитывалось более тридцати тысяч человек. А золота, платины, серебра, драгоценных камней и денег в несметных количествах хранили кладовые и тайники Петербурга и Москвы, Ярославля и Нижнего Новгорода, Казани, Тобольска, Твери и Екатеринбурга.

Троих сыновей оставил после себя Акинфий Демидов. Причём Прокофий и Григорий были от первой жены; младший, Никита, которому шёл двадцать первый год, — от второй, ярославской дворянки. Не могло быть сомнения в том, что наследство будет поделено меж братьями поровну. Да всё оказалось завещано одному Никите, старшим же сыновьям досталось, словно в насмешку, лишь по пяти тысяч серебром.

Григорий был тих, болезнен. Но Прокофий вскричал: «Не быть по сему!» — и направился в Петербург.

Было ему в ту пору уже тридцать пять годков. Среднего роста, узколиц, остронос, с тонкими губами. Глаза насмешливые. Жил на отшибе от отца, делами не занимался.

В Петербурге с жалобою попал к вице-канцлеру графу Воронцову.

— Обида вынудила потревожить ваше сиятельство. Доведён до отчаяния неслыханною несправедливостью родителя своего. Коли Господь Бог не услышит мою слёзную молитву — впору наложить на себя руки. Вы же пред Богом — мой первый заступник!

Слишком известна была фамилия просителя, и уж явно несправедливым, ежели судить по-людски, выглядело завещание склонного к чудачествам и просто к тиранству первейшего в России заводчика.

— Доложу о твоей жалобе государыне Елизавете Петровне, — пообещал Воронцов.

Государыня изволила самолично выслушать жалобщика.

— Знавала я и отца твоего, и деда Никиту Демидова, что когда-то высмотрел на тульских оружейных заводах мой венценосный родитель, — протянула императрица свою тёплую и пухлую руку просителю с Урала. И — к вице-канцлеру: — Михайло Ларивоныч, угодно мне, чтобы Сенат дело рассмотрел по справедливости.

А вскоре из Сената пришла бумага: «Первая часть наследства, в кою входят 5 уральских заводов, Невьянская горная округа, пристань на Урале-реке, вотчины и приписанные в количестве 9575 душ мужеска пола, а также 79 приказчиков и служителей, отходит к старшему из братьев Прокофию Акинфиевичу. Ему же передаются 6 домов со службами: в Москве, Казани, Чебоксарах, Ярославле, Кунгуре и Тюмени...» Иначе говоря, наследство делилось поровну между братьями.

Что тут началось, когда узнал Прокофий о решении его дела, — трудно представить. Заняв огромную сумму под наследство, он закатил огромное празднество. По всему Петербургу были расклеены афишки: «В честь высочайшего тезоименитства её императорского величества представляется от усердия благодарности от здешнего гражданина народный пир и увеселение на Царицыном лугу и в Летнем саду сего месяца 25 дня пополудни во втором часу, где представлены будут столы с яствами, угощение вином, пивом, мёдом и прочим, которое будет происходить для порядка по сигналам и ракетам: 1-е — к чарке вина, 2-е — к столам, 3-е — к рейнским винам и полпиву... Представлены будут разные забавы для увеселения, горы, качели, места, где на коньках кататься, места для плясок...»

Сам явился — чистый боярин! Разодет в бархат, шитый золотом и самоцветами, в пышной собольей шапке. Карета же — вся золочёная, запряжённая шестериком...

Целый день — с утра до ночи — гулял петербургский люд на ненароком свалившемся на него празднике. Такое, говорили, бывает в Москве только на коронации государей. Однако коронационные торжества обычно свершаются в тёплое время года, когда как бы ни напился на радостях простой люд, а завались хоть в канаву — наутро всё равно останешься жив. Тут же — студёный декабрь. Крепкий морозец да ещё пронзительный, пробирающий до костей ветер с Невы. Потому всю ночь и весь следующий день свозили в полицейские участки замерзших и опившихся...

Доложили Елизавете, во что обернулась благодарственная затея уральского богача, и государыня насупила брови:

— Где сам-то?

— Середь ночи, ваше величество, из Петербурга укатил. А куда — никому не сказывал.

— Ну, коль съехал вовремя, Бог ему судья. Пошто я стану людей гонять по его следу? К тому ж на уме его было — сделать как лучше. Ну а ежели вышло так, как всегда у нас водится на Руси, его ли в том вина...

И у самого Прокофия Акинфиевича скребло на душе: вот стал богачом, почти всему Уралу хозяин, а радости нету. Ночами же такая скука и тоска обволакивает душу — хоть вешайся.

«Как же так? — недоумевал. — Был нищ — тогда, само собою, оставалось только руки на себя наложить с горя. Теперь же какое горе грызёт, когда полмира могу купить? Но нет, радость, выходит, ни за какие капиталы не доставишь ни себе, ни людям. Вон чем обернулась затея в Петербурге».

Заметил, как в Невьянске, где поселился, простой народ идёт к попу в заводскую церковь. «Зачем?» — спросил однажды у одного несчастного. «А чтобы душу просветлить», — был ответ.

И он за тем же заглянул к попу. Сознался: сил никаких нет, тоска-кручина сводит с ума.

— Счастье и радость — в добре, — ответил ему священнослужитель. — Не делай зла работным людям и возлюби ближнего...

А как? Неужто за так поделить меж всеми то, чем владеет сам? Одарить можно, ежели кто-то и ему, в свою очередь, доставит радость.

— Впрягайся в кибитку! — приказал однажды одному из своих служителей. — Жалую за то, что прокатишь меня с ветерком, сто рублёв. А не выдюжишь один, надевай сбрую и хомут тако же и на свою бабу.

Приутих несколько, когда на Волге и в башкирских степях стал шалить Емелька Пугачёв. Струхнул: и до него, заводчика и дворянина, как пить дать доберётся! И тогда не токмо богатств лишит его, но и самого живота, — вздёрнет на виселицу, как вздёргивает помещиков да царских слуг повсюду, где проходят его орды.

Но перепуг прошёл. Емельку словили и в цепях и в железной клетке привезли в Москву. Вскоре и сама императрица Екатерина Вторая прибыла в первопрестольную, чтобы отметить победу над разбойником и окончание страшного бунта.

«Вот где и мне будет сподручно доставить и себе, и всему люду радость — на Москве!» — решил Прокофий Акинфиевич и загулял как купчина в первопрестольной на глазах уже другой императрицы, дабы она, государыня, обратила бы на него своё внимание.

Где бы ни появлялся уральский самодур, везде куражу его не было пределу. Однажды появился в благородном собрании и по-площадному оскорбил одну высокопоставленную статсдаму из императрицыной свиты.

Тут царица приказала сказать ему, чтобы немедля удалился из Москвы. Он — к ней в ноги:

— Прости. Сам не помню, как меня занесло. А для тебя, ради твоего великодушного сердца, сотворю такое, что все царства, кроме твоего, в затмение придут.

— Поднимись с полу, Демидов, и давай по порядку.

— Был в моём Невьянске попик, коий однажды решился поставить меня на путь истинный. Совет дал: творить людям добро. Да не понял его в те поры. Только теперь дошло: не в куражестве счастье, а в том, что от чистого сердца дашь людям. Вот и надумал я соорудить в Москве Воспитательный дом. Чтобы, значится, для покинутых и осиротевших малюток.

— То воистину Божеское дело. Однако дорого тебе сие будет стоить.

— Да я... да для тебя, матушка государыня, я ничего не пожалею. Только разреши и благослови на доброе начинание.

— Ежели так, — ответствовала Екатерина Алексеевна, — принимаю твоё предложение. А за несуразицу твою прощаю...

Воспитательный дом вскоре появился — чудо, которым стала гордиться императрица. Правда, дела в нём не сразу заладились — младенцы мёрли от плохого ухода и болезней. Только сие к Демидову не имело более касательства: он своё благодеяние свершил. И далее, хотя с родными детьми продолжал поступать сурово и подчас до бессердечия несправедливо, занялся делами, что давали ему усладу и другим были полезны.

Годами вёл опыты и составил целое исследование о жизни пчёл. Кроме того, собрал гербарий, коему, как оценили отечественные, и особенно заграничные, учёные, и цены не было.

И вот теперь пожаловал к самому куратору Московского университета Шувалову, как только тот, из закордонных стран воротясь, объявился в первопрестольной.

— Не знаю, как вас, Прокофий Акинфыч, и благодарить, — просиял Иван Иванович, принимая в своём домашнем кабинете дар от баснословного богача.

— Не меня — моего заводского попика возблагодари, что когда-то взялся из меня выбивать дурь. Да сразу и не преуспел. Чрез много лет только дошло: для людей надобно жить — не для своих мимолётных утех. Вот как ты, Иван Иванович. Вроде меня, если не более, владел ты такою властью, что иной на твоём месте с головы до ног весь озолотился бы и всю свою родню богачами бы сделал, а ты гол как сокол. Родовые твои деревеньки, говорят, едва дают тебе лишь самое необходимое для житья. И все твои хлопоты земные — о науках и художествах. Сиречь — о развитии талантов людей, тебе как бы и неведомых. Так что дозволь к твоему Божескому делу и мою лепту приложить. А там, даст Бог, пригляжусь поближе к университету, ещё чем-нибудь пособлю.

Ударили, как говорится, по рукам. Да тут, в самый разгар университетских забот, из Петербурга эстафета от её императорского величества: требуют Шувалова к себе.

Вот этого ему страсть как не хотелось. Не зря надумывал продать петербургский свой дом, чтобы обосноваться в Москве, подалее от императорского двора. Но гневить государыню и не думал — поспешил в столицу: может, какое и впрямь полезное дело надумала императрица, в чём он, Шувалов, ей позарез оказался нужен?

Так и случилось на самом деле.

— Ко мне в гости направился австрийский император. Днями объявится у нас в России. Ты же, Иван Иванович, с ним в самых дружеских отношениях. Так что прошу вместе со мною сего гостя принять. Езжай в Могилёв — там намечено моё с Иосифом Вторым свидание.

Австрийский император удивил всех встречавших его, кроме Ивана Ивановича, тем, как он появился в Могилёве и как стал там жить. Во-первых, прибыл под именем графа Фалькенштейна, а не как величался он по своему титулу — цесарь Священной Римской империи. И во-вторых, остановился не в покоях, кои были ему отведены, а где-то в третьестепенной харчевне, в которой, говорили, распорядился убрать кровати, а настелить сено на голом полу.

Екатерина Вторая впервые встречалась со своим, так сказать, братом императором. Он произвёл на неё отменно благоприятное впечатление: лет около сорока, молодой, в простом офицерском мундире, скорее красивый, чем просто с приятной наружностью мужчина, к тому же строен и улыбчив.

К Шувалову бросился в объятия, только его завидел в свите.

«Пускай лобызается и чудит, как ему вздумается, этому «графу Фалькенштейну», — отметила про себя императрица, представшая пред австрийским гостем в заранее приготовленном сногсшибательном платье, расшитом четырьмя тысячами жемчужин, — мне бы только с этими цесарцами покруче скрепить союз».

Направляясь сюда, в белорусский губернский город, расположенный рядом с новыми землями, недавно вошедшими в империю после раздела Польши, она писала Потёмкину: «Каковы бы цесарцы ни были и какова ни есть от них тягость, но оная будет несравненно менее всегда, нежели прусская, которая совокупленно сопряжена со всем с тем, что в свете может только быть придумано пакостного и несносного».

Пруссия, затевая вместе с Австрией и Россией раздел польского государства, хотела забрать себе всё балтийское побережье вместе с Данцигом. Екатерина сим притязаниям решительно возразила. Но с австрийцами согласилась, чтобы они оттяпали себе Галицию, хотя земли сии были населены в основном славянами. Австрия была важна Екатерине как союзница в извечной вражде с Турциею. Вот и теперь «граф Фалькенштейн» заявился на встречу с русскою императрицей, чтобы увериться в том, что Россия позволит Австрии осуществить свои давние притязания к Оттоманской Порте на Балканах.

Политический торг сладился в Могилёве быстро и к обоюдному удовольствию обеих августейших особ. Но надо было знать Иосифа Второго и его страсть к путешествиям: он любил не только присоединять под свою корону новые земли, но просто открывать своему глазу новые города и восхитительные пейзажи. Вот почему он давно уже, с юности, избрал для себя сей графский псевдоним, чтобы под вымышленной личиной путешествовать как частное лицо.

Впрочем, он и у себя в Вене часто выходил на улицы, обманув собственную охрану, смешивался с толпою и всегда возвращался в свой дворец полный впечатлениями.

Став императором пятнадцать лет назад, после смерти своего отца, Франца Первого, он стал править страною вместе со своею матерью Марией Терезией. Разные они были соправители — мать и сын. Начать хотя бы с того, что для Марии Терезии не было ничего ценнее, чем традиции Габсбургов, ведущих своё начало от священного Рима и древней Германской империи. Она этим гордилась. И надо представить себе, как содрогнулось её сердце, когда её родной сын заявил:

— Предрассудки, в силу которых нас хотят заставить думать, что мы стоим выше других, раз мой дед был графом и у меня в сундуке спрятан пергамент, подписанный Карлом Пятым, — для меня и есть чистые предрассудки. Мы при рождении получаем от родителей лишь животную жизнь. Поэтому между королём, графом, бюргером, крестьянином нет ни малейшей разницы. Душу и разум нам дарует Создатель. Пороки же или добродетельные качества являются результатом дурного или хорошего воспитания и тех примеров, которые у нас перед глазами.

Титулы, не раз говорил он, для него не имеют никакого значения, и ему совершенно безразлично, как выглядят родовые гербы того или иного вельможи.

— Я каждому готов разрешить иметь столько рогов, грифов, зверей и даже скотов в гербе, сколько он пожелает, — любил прилюдно высказываться этот император самой, можно сказать, августейшей на земле державы, наследницы священного Рима.

Вот почему так на редкость быстро сошлись русский гость и тогда ещё кронпринц, когда он, наследник престола, узнал, что Шувалов, будучи на деле соправителем российской императрицы, не принял графского звания, которое ему навязывали.

Далее же открылось, что и в другом они схожи — оба увлечены тем, как лучше образовать народы. До того как Иосиф Второй вступил на престол, австрийские школы носили исключительно церковный характер. Он же решительно освободил учебные заведения, в том числе и университет, от религиозных пут, ввёл по всей стране классические гимназии, или, как они ещё назывались, латинские школы, где обучение состояло в постижении древних и современных языков, истории, словесности и естественных наук.

Сам молодой император ни поэзией, ни другими изящными искусствами не увлекался, к Вольтеру и иным просветителям не питал особого пиетета. Но вот как он относился к книге — для многих светочу знаний:

«Следует быть очень деликатным по отношению ко всему, что печатается и продаётся публично. Но шарить по карманам и сундукам, особенно иностранцев, — это значит выказывать излишнее рвение, и не трудно было бы доказать, что, несмотря на все строгости, нет такой запрещённой книги, которую нельзя было бы найти в Вене: каждый, соблазнённый запретом, может читать её, купив за двойную цену. Поэтому всякому честному человеку, особенно иностранцу, привёзшему с собой один экземпляр книги, можно оставить её, так как государь обязан следить не за совестью отдельных людей, но лишь за общественною моралью».

Обсудив всё, что следовало обсудить с императрицею, австрийский «граф» оставил себе свободные дни, кои и решил посвятить любимому времяпрепровождению — путешествию. Он решил заехать как бы инкогнито в Санкт-Петербург и в Москву. И упросил, чтобы в сих вояжах его непременно сопровождал его давний друг Шувалов.

В Петербурге ему захотелось побывать в Академии художеств, а в Москве — в университете. Там он присутствовал на торжественном акте, на котором Иван Иванович вручал награды особо успевающим гимназистам и студентам.

Поразил австрийского путешественника и один знатный русский богач, который содержал, оказывается, на свою стипендию студента. Сей студент так отменно произнёс свою речь на итальянском языке, что русский богач и меценат прослезились. А следом случилось совсем уж непредвиденное. Богач — а им оказался Прокофий Акинфиевич Демидов — встал со своего места и заявил, обращаясь к куратору университета:

— Ты помнишь, любезный Иван Иванович, как я недавно нанёс тебе визит и вручил десять тыщ рублёв на нужды университета. Притом пообещал: кой-чем ещё пособлю. Так вот теперь даю тебе на твоё дело ещё десять тыщ. А также завещаю университету собранный мною гербарий и свою библиотеку.

«Граф Фалькенштейн» слушал переводимые ему Шуваловым слова и втайне завидовал: вот о таких почестях мечтал и он, австрийский император и властитель Священной Римской империи.

Табакерка от Фелицы

Четырнадцать долгих лет... Да за такой срок даже человека, с которым прожил бок о бок, можно забыть, ежели все эти годы не встречаться. А тут речь о вельможе, коего не только близко не знал, но с которым всего-навсего лишь однажды и свиделся.

Да и разговор тот был — сумбурнее не придумаешь: дескать, возьмите, ваше высокопревосходительство, меня, рядового солдата царской службы, с собою в дальние заграничные края; верою и правдою вам стану служить.

Позже сам испугался собственного поступка. А пуще — тётушкина гнева, угрозою проклятия и отлучения от собственного дома не позволившей непутёвому племяшу свершить необдуманный шаг.

Извиниться бы ему тогда пред тем добрым человеком, что просителя не прогнал, а любезно выслушал. Более того, со своим племянником графом познакомил и вроде бы согласился даже похлопотать за странного преображенца. Только куда там — как нежданно свалился на голову, так и сгинул без следа сей вьюнош в солдатской шинели. С той поры они более ни разу не свиделись.

И вдруг — как накатило:

Предстатель русских Муз, талантов покровитель,

Любимец их и друг, мой вождь и повелитель...

То были стихи, которые нежданно вылились из него, почти тридцати пятилетнего коллежского советника и уже более или менее заметного сенатского чиновника, когда он узнал, что его былой кумир Шувалов возвернулся из своего затянувшегося заграничного вояжа.

С чего бы это бывшему рядовому преображенцу, а ныне экзекутору Департамента государственных доходов правительствующего Сената Державину разразиться стихотворным приветствием?

Да к тому ж в честь вельможи, коий в смысле влияния и власти был, можно сказать, уже никто. В высшей степени обыкновенное частное лицо.

И тем не менее — такие восторженные слова!

Восторг этот можно было бы объяснить благодарными чувствами, коли Шувалов принял бы, скажем, хотя бы однажды участие в судьбе Державина. Но, как уже было показано, ничего подобного в жизни не произошло. Собственную карьеру он, ныне уже заметный чиновник, сотворил сам.

А сей карьерный путь был у него ох как труден и непрост!

Однако надобно об этом чуть подробнее и, главное, по порядку, с тем чтобы стало понятнее дальнейшее.

Итак, после коронации Екатерины Второй, в коей участвовал и полк Державина, солдаты вновь вернулись в свои петербургские казармы. И потянулась тоскливая служба. Единственным светом в сей беспросветной доле явилось для него кропание стихов украдкою от товарищей.

Что это были за стихи? Мадригалы, идиллии, сатиры, эпиграммы, басни, в которых он подражал Лафонтену, коего узнал по немецким переводам.

Упражнялся он и в сочинении конфетных билетцев. Это были двустишия, предназначенные для бумажек, в которые завёртывались сладости на весёлых пирушках, где, разумеется, присутствовали и дамы. Кому какая конфета достанется, тому и исполнять желание, означенное в стихах.

Но мадригалы и конфетные билетцы были делом несерьёзным. А для того чтобы научиться сочинять по-настоящему, Державин принялся за штудирование творений Тредиаковского, Сумарокова и конечно же Ломоносова. Железный стих ломоносовских од зачарованно гудел в его голове, склоняя к тому, чтобы и самому попробовать когда-нибудь слагать такие же звучные строфы.

Однако настоящая поэзия пока не давалась. Зато одна его пиеска сослужила ему худую службу. В этой пиеске он вывел некоего капрала, жену которого полюбил полковой секретарь. Как и его конфетные стишки, эпиграмма сия пошла гулять по рукам и попала к самому герою сатиры. После этого полковой секретарь целых два с половиною года вычёркивал Державина из списков представляемых к повышению. Так и продолжал незадачливый сочинитель ходить в звании капрала, когда другие его товарищи уже достигали офицерского звания.

Лишь когда ему пошёл двадцать девятый год, был он произведён в гвардейские прапорщики. Но и это счастье оказалось как бы с подвохом. Всё дело в том, что офицерская служба в гвардии сразу потребовала непривычных расходов.

Тут надобно сказать, что ещё до производства в прапорщики мысль о том, чтобы разбогатеть, стала для него болезненным наваждением. И средство к тому он выбрал по тем временам весьма расхожее — карты. Только сие привело к ещё большему разорению и даже сраму. Проиграв собственные скопленные деньги, он пустил в ход материнские, данные на покупку имения, и их продул подчистую. И, придя в отчаяние, как он потом сам признавался, «спознался с игроками или, лучше, с прикрытыми благопристойными поступками и одеждою разбойниками; у них научился заговорам, как новичков заводить в игру, подборам карт, подделкам и всяким игрецким мошенничествам».

Два с лишним года такой жизни наконец ужаснули его, человека совестливого, и он излил свои чувства в стихотворении, которое так и назвал — «Раскаяние».

Ужель свирепства все ты, рок, на мя пустил?

Ужель ты злобу всю с несчастным совершил?

Престанешь ли меня теперь уж ты терзати?

Чем грудь мою тебе осталось поражати?

Лишил уж ты меня именья моего,

Лишил уж ты меня и счастия всего,

Лишил, я говорю, и — что всего дороже —

(Какая может быть сей злобы злоба строже?)

Невинность разрушил! Я в роскошах забав

Испортил уже мой и непорочный нрав,

Испортил, развратил, в тьму скаредств погрузился,

Повеса, мот, буян, картёжник очутился;

И вместо, чтоб талант мой в пользу обратил,

Порочной жизнию его я погубил;

Презрен теперь от всех и всеми презираем, —

От всех честных людей, от всех уничтожаем...

Исповедь пошла на пользу — офицерское звание свело с кругом других, не столь порочных людей. Однако же и тут пришлось изворачиваться, тянуться из последнего. В счёт жалованья получил из полка на обмундировку сукна, позументу и прочих вещей. Продав свой сержантский мундир, приобрёл английские сапоги. Наконец занял небольшую сумму на задаток и купил-таки ветхую каретишку вдолгу знакомых господ: без какой-никакой кареты невозможно было носить с пристойностию звание гвардии офицера.

Исполнилась и другая давнишняя мечта Державина: из казарм он перебрался на частную квартиру. Впрочем, никакой тогдашний достаток, коего, как известно, у него не было, ему не помог бы в обзаведении квартирою, если бы не роман с самою хозяйкою дома. У неё, на Литейной, и обосновался в маленьких деревянных покойниках новоиспечённый, хотя и не первой уже молодости, офицер.

Наверное, так бы и потекла далее относительно определившаяся жизнь, если бы не бурные события в дальних местностях российских, которые вдруг коснулись и его, державинской, судьбы.

Речь о Пугачёве и страшном мятеже, коий поднял этот казак, принявший на себя имя покойного императора Петра Третьего. Этот самозванец со своими сообщниками стал захватывать одну за другою крепости по течению реки Яик и вплотную подошёл к Оренбургу. Угроза нависла над всеми городами и сёлами Поволжья, куда вскорости и устремили свой путь разбойничьи орды.

Державина словно осенило — пробил его час! Он знал: в гвардейской службе ему не выдвинуться: нет средств, упущены годы, а главное — никаких мало-мальски полезных связей, без коих никуда не пробиться. А тут узнал, что формируется специальная следственная комиссия по делам мятежников, которую решено обосновать в Казани.

Родные места, с детства знакомые. Кому, как не ему, находиться в сём новом управлении? И он бросился по начальству. Не сразу, но просьба его была удовлетворена, и он оказался зачисленным в штат секретной следственной комиссии.

Однако силы бунтовщиков росли не по дням, а по часам. Там, где ступали Пугачёв и его сообщники, пламя вырывалось словно из-под земли и сжигало всё на своём пути. Волнение охватило Казань и все близлежащие места: что-то будет, коли ничем не удастся остановить мятежников, а регулярные войска, посланные правительством, ещё не подошли.

Как офицер, Державин, разумеется, ещё не нюхал пороха. Но простой расчёт подсказал ему, что сидеть в Казани сложа руки и ожидая, чем окончится ужасная заваруха, далее нельзя. И он упросил послать его в команду, которая имела приказ идти навстречу пугачёвцам.

При нём — секретный ордер: выискать в Самаре, которая сдалась мятежникам, тех, «кто первые были начальники и уговорители народа к выходу навстречу злодеям со крестами и со звоном и через кого отправлен благодарственный молебен».

Главных зачинщиков предписывалось отправить закованными в Казань, а менее виноватых «для страху жестоко на площади наказать плетьми при собрании народа, приговаривая, что они против злодеев должны пребывать в твёрдости».

Все эти указания Державин выполнил ревностно и расторопно, как и полагается исполнительному офицеру. И конечно же с желанием особо проявить себя в глазах высокого начальства. Потому в его голове зреет план захватить не кого-нибудь, а самого Пугачёва.

Однако свершить такое было нелегко. Как ни обкладывали зверя, он вырывался из окружения и усиливался вновь. Стремительно, как степной пожар, разливаясь всё шире и шире, мятеж двигался в киргизские степи и за Урал, тогда как главные силы правительства были стянуты значительно южнее. Коротко говоря, Державину пришлось изрядно помотаться по степным заволжским местам, где свирепствовали разбойники и где он, не знающий усталости, самолюбивый и отчаянный офицер, надеялся с помощью расставленных им застав из надёжных людей захватить главного злодея.

Несмотря на невзгоды походной жизни и служебные неудачи, которые сыпались на Державина градом, заслуженно или нет, ему в одном повезло: в сей пугачёвской круговерти он познакомился со многими высокими начальниками. И когда его, прослужившего в гвардии пятнадцать лет, выпустили не в армию, а в статскую службу, объявив его неспособным к военной, знакомства сии, несомненно, дали свои плоды.

Так, он чрез какое-то время был введён в дом князя Вяземского, генерал-прокурора Сената, где, можно сказать, стал своим человеком. Здесь же он сошёлся с обер-секретарём Храповицким, в юности подававшим поэтические надежды, и с Козодавлевым, таким же экзекутором, как и сам Державин.

Осип Петрович Козодавлев в своё время учился в Лейпцигском университете, переводил с немецкого и сам баловался стишками. У него в доме однажды Державин увидел среди гостей девицу с чёрными как смоль волосами, острым, с горбинкою носом и огненными глазами на бледном, слегка бронзовато-оливковом лице, коей было лет семнадцать. Ею оказалась Катенька Бастидонова. Она-то вскоре и стала женою Державина.

Однако Козодавлев сыграл в жизни своего нового приятеля и другую роль — сам того не ведая, выступил как бы поэтическим державинским крестным.

На первых порах Державин не сразу и поверил, что его новые приятели — Храповицкий и Козодавлев — запросто вхожи в дом Ивана Ивановича Шувалова, который недавно воротился из чужих краёв, а после них — из белокаменной, где занимался делами своего университета.

У Державина аж сердце зашлось от такого известия. Как же так, у него где-то хранятся и стихи, посвящённые сему вельможе, а он их ему ещё не вручил, не решаясь зайти, а они, его новые товарищи, там, в доме на Невском, частые гости?

С радостью переступил порог заветного дома и совсем смутился, когда спустя уже более пятнадцати лет узрел своего кумира. А тот, расплываясь в открытой улыбке, запросто вышел навстречу гостю и подал ему руку:

— Так вот вы каким стали, питомец Казанской гимназии и бывший рядовой Преображенского полка! Говорят, вы в стихах сделали заметные успехи? Надеюсь, почитаете нам из того, что сами найдёте нужным.

А у него, Державина, уже и вправду собралось немало из написанного в последние годы. Об этом, оказывается, успели поведать Шувалову Храповицкий с Козодавлевым. Ничего посему не оставалось, как теперь вынести на суд просвященному меценату свои сочинения. Их он уже читал таким знатокам поэзии, как Львов, Капнист и Хемницер, кои его опусы зело одобрили. Потому он без особой застенчивости познакомил и Шувалова со своими стихами.

Нет, это уже были не полковые безделки-мадригалы и куплетцы для конфет. Слова походили на литавры, кои Шувалову до этого приходилось слышать, пожалуй, у одного лишь Ломоносова.

Едва увидел я сей свет,

Уже зубами Смерть скрежещет,

Как молнией, косою блещет,

И дни мои, как злак, сечёт.

Ничто от роковых когтей,

Ни кая тварь не убегает:

Монарх и узник — снедь червей,

Гробницы злость стихий снедает;

Зияет Время славу стерть:

Как в море льются быстры воды,

Так в Вечность льются дни и годы;

Глотает царства алчна Смерть.

Скользим мы бездны на краю,

В которую стремглав свалимса;

Приемлем с жизнью смерть свою;

На то, чтоб умереть, родимся;

Без жалости всё Смерть разит:

И звёзды ею сокрушатся,

И солнцы ею потушатся,

И всем мирам она грозит...

Смерть, трепет естества и страх!

Мы — гордость, с бедностью совместна:

Сегодня Бог, а завтра прах;

Сегодня льстит надежда лестна,

А завтра — где ты, человек?

Едва часы протечь успели,

Хаоса в бездну улетели, —

И весь, как сон, прошёл твой век...

Это были стихи на смерть князя Мещёрского. Он не был близким другом Державина — лишь знакомым. И не печаль и оплакивание человеческой судьбы слышны поэтому в стихотворении. В нём — отзвук философских раздумий. Потому будничные понятия, связанные с бренностью человеческого бытия, здесь вырастают в космические образы.

До сих пор многие, кому читал свои стихи Державин, лишь за некоторым малочисленным исключением, как-то сонно и отрешённо внимали тому, о чём говорилось в его стихах. Так, тот же князь Вяземский, например, просто засыпал в своём кресле, недослушав и половины стихотворения. Тут же на глазах Шувалова выступили слёзы, и он, муж в летах, не мог их сдержать — так потрясли его державинские слова.

— Вы обязательно должны мне прочитать всё своё, — наконец, оправившись от волнения, произнёс Иван Иванович. — И непременно перепишите для меня каждое своё стихотворение, — их надо издать отдельною книгою, а не таить у себя. Об этом я позабочусь сам — отпечатает типография университета в Москве. Только — умоляю вас — не тяните!

Однако дело затянулось по другой причине — тяжело заболел Шувалов. Да так, что иные полагали, что уже не встанет. И когда, на счастье, пошло на поправку, Державин написал стихи «На выздоровление Мецената».

Здесь также, в самом начале, — ужасающие картины зла, постигающие человека:

Кровавая луна блистала

Чрез покровенный ночью лес,

На море мрачном простирала

Столбом багровый свет с небес,

По огненным зыбям мелькая.

Я видел, в лодке некто плыл;

Туг ветер, страшно завывая,

Ударил в лес — и лес завыл;

Из бездн восстали пенны горы,

Брега пустили томный стон;

Сквозь бурные стихиев споры

Зияла тьма со всех сторон.

То был рок, который настигал человеческую жизнь. И среди обречённых поэту виделся его кумир.

Меж их, Шувалов! был и ты.

И ты, друг муз, друг смертных роду,

Фарос младых вельмож и мой!

Но чудо свершилось — смерть отступила.

Ты здрав! Хор муз, тебе любезных,

Драгую жизнь твою любя,

Наместо кипарисов слёзных,

Венчают лаврами тебя.

Прияв одна трубу златую,

Другая строя лирный глас,

Та арфу, та свирель простую

Воспели, — и воспел Парнас:

«Живи, наукам благодетель!

Твоя жизнь ввек цвести должна;

Не умирает добродетель,

Бессмертна музами она».

Бессмертны музами Периклы,

И Меценаты ввек живут.

Подобно память, слава, титлы Твои, Шувалов, не умрут.

Великий Пётр нам ввёл науки,

А дщерь его ввела к ним вкус;

Ты, к знаньям простирая руки,

У ней предстателем был муз;

Досель гремит нам в «Илиаде»

О Несторах, Улиссах гром, —

Равно бессмертен в «Петриаде»

Ты Ломоносовым пером.

Да, Шувалов уже был прославлен литым стихом великого Ломоносова. И может показаться, что голос Державина ничего нового не прибавлял к облику мецената. На самом деле в державинских стихах, посвящённых Шувалову, отражалось целое мировоззрение поэта: он, нежданно познакомившийся с сильными мира сего, увидел вдруг, какими разными могут оказаться те, что когда-то были или до сих пор остаются приближёнными к власти.

Эти настроения с особенною силою проявились в нём, когда он задумал оду к Екатерине Второй, назвав её «Одою к премудрой киргиз-кайсацкой царевне Фелице».

Поводом для написания этих стихов послужила сказка о царевиче Хлоре, которого Фелица, то есть богиня блаженства, сопровождает на гору, «где роза без шипов растёт». Сказку эту сочинила сама императрица Екатерина Вторая для своего внука Александра.

В оде Державина к Фелице, богине премудрости, благодати и добродетели, автор обращается от имени некоего татарского мурзы, потому что сам произошёл от татарского племени. И её, императрицу, он называет Фелицею и киргизскою царевною, наверное вспоминая свои оренбургские деревни, расположенные вблизи киргизских степей.

Главное содержание оды — прославление мудрой деятельности императрицы, которая всеми своими превосходными качествами — прямая противоположность тем мурзам, которые её окружают. А чтобы не навлечь гнев тех, кого обличает поэт, он все пороки вельмож приписывает себе, от чьего лица и ведёт повествование. Но кто же не узнает в сих сибаритах, окружающих премудрую Фелицу, Орловых, Потёмкина и других более пекущихся, по мнению автора, о себе, нежели о родной державе?

Ода была уже готова, когда Козодавдев выпросил её у Державина, чтобы по секрету показать близким друзьям. Круг близких друзей до того расширился, что ода вскоре стала известна почти всему Петербургу. И конечно же список попал в руки Шувалова. И тут произошёл конфуз, который не на шутку испугал и самого вельможу, и автора оды.

Коротко говоря, список с оды, доставленный Шувалову Козодавлевым, вызвал однажды интерес у гостей Ивана Ивановича. Обедали тогда у него Безбородко, Завадовский и другие близкие ко двору персоны, они и упросили Шувалова прочесть державинские стихи. Шувалов прочёл. И тут же поднялся смех: как метко пиит разоблачил сибаритство приближённых к Екатерине! Но мало того, что гости позлословили сами за столом, — о стихах вскоре через них узнал и Потёмкин. Он немедля затребовал у Шувалова список, а Иван Иванович вызвал к себе Державина.

— Что будем делать, любезный Гаврила Романович? — Кто-то из моих гостей, видит Бог, не токмо восхитился вашим талантом, но, видать из подслуги, рассказал о них Потёмкину. Вот я и хочу спросить: может, вымарать строки, где светлейший может узнать себя?

И Шувалов, держа бумагу пред глазами, прочёл вслух:

Мурзам твоим не подражая,

Почасту ходишь ты пешком,

И пища самая простая

Бывает за твоим столом...

А я, проспавши до полудни,

Курю табак и кофий пью;

Преображая в праздник будни,

Кружу в химерах мысль мою:

То плен от персов похищаю,

То стрелы к туркам обращаю;

То, возмечтав, что я султан,

Вселенну устрашаю взглядом;

То вдруг, прельщаяся нарядом,

Скачу к портному по кафтан.

— Ну-с, как поступим? — не пряча улыбки, снова спросил Иван Иванович. — Ах, что за диво ваши стихи! Неужто осмелимся и впрямь поднять на них руку?

Державин вздрогнул, но тотчас ответил, как в давешние свои годы офицер:

— Где наша не пропадала! Будь что будет! Извольте, милейший Иван Иванович, посылать так. Авось светлейший не примет сии слова на свой счёт, не глупый же он, право, человек.

Нет, не страх поселился в Державине. Напротив, азарт, как в пугачёвские годы. И — риск: пусть дойдёт до самой императрицы. О ней-то сказано от чистого сердца. Может, простит?

Однако из Зимнего долго не было ни слуху ни духу. Молчал и Потёмкин. А тут прознала о стихах княгиня Дашкова, директор Академии наук, вознамерившаяся выпускать при храме учёности журнал «Собеседник».

— Бьюсь об заклад, — сказала она Шувалову, — Като благосклонно отнесётся к сей оде, поднимающей её, нашу императрицу, на небывалую высоту славы. Не так ли, Иван Иванович?

— И я, очаровательная княгиня, так полагаю: ода придётся по сердцу её величеству. Да и как можно остаться равнодушною, внимая таким, к примеру, словам?

Слух идёт о твоих поступках,

Что ты нимало не горда;

Любезна и в делах и в шутках,

Приятна в дружбе и тверда;

Что ты в напастях равнодушна,

А в славе так великодушна,

Что отреклась и мудрой слыть,

Ещё же говорят неложно,

Что будто завсегда возможно

Тебе и правду говорить.

Неслыханное также дело,

Достойное тебя одной,

Что будто ты народу смело

О всём, и въявь и под рукой,

И знать и мыслить позволяешь

И о себе не запрещаешь

И быль и небыль говорить...

— Тогда что ж — тиснем в первом нумере нашего «Собеседника»? — перешла к делу решительная княгиня. — Нас с вами, Иван Иванович, императрица уже однажды предала анафеме, но, как видите, не токмо простила — возвела в первые свои советники. Авось и на сей раз пронесёт.

— Хотите сказать, повинную голову дважды меч не сечёт? Так и вины за нами, княгиня, видит Бог, никакой не было. А то, что изволил высказать в своей оде Державин, то — самая чистая истина. Не думаю, что её величество постарается опровергнуть те авансы, что даёт ей пиит в своих стихах: «и знать и мыслить позволяешь». Как супротив такого пойти?

В конце мая 1783 года Державин обедал у Вяземских. Вдруг после обеда, когда уже собрался откланяться, его вызывают в переднюю. А там — почтальон с пакетом. На пакете — надпись: «Из Оренбурга от Киргизской Царевны мурзе Державину». Открыл послание, а внутри — осыпанная бриллиантами золотая табакерка с пятьюстами червонцами.

Не только он, поэт, но и все бывшие в доме догадались, от кого сей драгоценный подарок.

— Вот и ты оказался замеченным, да кем — самою императрицею! — не то с восторгом, не то со скрытою завистью произнёс хозяин дома. — Кто-то пособил твоей славе. Так запросто ничего в нашей жизни не происходит. Знать, окромя меня, у тебя появилась и другая крепкая рука.

«Да какая там рука? — хотел взорваться Державин. — Попал на глаза её величества журнал с моею одою — вот и вся, так сказать, протекция. Однако... Однако кто-то ведь дал ход моим стихам. Кто-то не убоялся сделать дело не в свою, а в мою пользу...»

Екатерина Великая и Екатерина малая

Спокон века самый трудный выбор для правителя — избрание ближайшего помощника. Поначалу всё вроде бы складывается само собою — отличается вниманием тот, кто наиболее предан и наименее всего преследует корысть в своём возвышении. Рядом, но в то же время в глазах властелина его второе «я» — как бы на полшага или шаг сзади.

Но вдруг глаз улавливает: из всех сил этот верный сподвижник норовит сократить уже установившееся расстояние и оказаться со своим вассалом плечом к плечу. Что это? Стремление поделить единодержавную власть или вовсе занять первое место? Нет, сему не бывать, решает тот, кто только себя одного видит на вершине власти и потому безжалостно отрекается от некогда верного ему сателлита.

Наиболее дальновидный самодержец уже по самым первым, даже незначительным признакам сумеет определить грозящую ему опасность со стороны, казалось бы, верного последователя. Потому он сразу же очерчивает то запретное поле, которое должно лечь между ними. И даже если наружно ничего будто бы не меняется в отношениях этих связанных судьбою персон, сподвижник уже чувствует, что далее ему путь заказан. Его удел отныне и навсегда — не первые, а лишь вторые роли.

И что же тогда остаётся этим двоим людям? Только вовремя отойти друг от друга, не доводя своих отношений до той роковой черты, за которой уже открытая вражда, ненависть и месть.

Подобная ситуация как раз и сложилась в своё время между только что вступившей на трон императрицей Екатериной Второю и её, казалось, самой верной и искренне преданной подругой княгиней Екатериной Дашковой.

Помните, мы оставили их вдвоём верхом на лошадях, обеих одетых в гвардейские офицерские мундиры, во главе войска, направляющегося из Петербурга к Петергофу, чтобы поставить последнюю точку в той воспламеняющей кровь драме, которая враз, считай в один день, положила конец одному царствованию и начало другому, новому правлению.

Лошади скачут нога в ногу. И они в сёдлах — рядом. Кажется, вот-вот протянут руки и упадут друг другу в объятия — так восхищены их лица, возбуждены их нервы.

И впрямь кидаются друг к другу и осыпают друг друга поцелуями, как и несколько часов тому назад, у Зимнего дворца, когда после стремительной скачки оказываются на полпути к Петергофу — в Красном Кабачке. Войска утомились, им надо дать возможность хотя бы переждать на привале несколько ночных часов, чтобы назавтра броситься в неизвестность, которая может ожидать их впереди.

И две Екатерины — Великая и малая, как называла их уже солдатская молва, — решаются передохнуть перед решительною встречей с тем, кто уже низложен, но ещё из последних сил цепляется за остатки своего недавнего могущества.

В комнатке кабачка, в котором обычно пируют офицеры, — никаких удобств. Одна широкая кровать для двоих. И они обе падают на неё, чтобы хотя бы на короткие часы смежить глаза. Но разве заснёшь в таком неимоверном возбуждении? Руки их сплелись, слёзы радости, счастья и тревоги смешались. Теперь они, такие близкие, никогда не разойдутся, всегда будут рядом, как близнецы, как одна душа в едином теле.

Пожалуй, вот в этот самый миг Екатерина Великая впервые обозначила ту незримую, но чётко определённую грань в их отношениях? Нет, намного раньше. Ещё в те далёкие от той ночи в Красном Кабачке дни, когда они только стали встречаться и Екатерина малая впервые обронила слова жалости:

— Ваше императорское величество... Простите меня, но я не могу видеть, как ваш супруг унижает вас, такое умное, чистое, такое в высшей степени неземное создание. Скажите мне, что надо сделать, чтобы избавить вас от этого ужасного тиранства, и я не задумываясь отдам вам всю себя до конца.

«Она, видно, и вправду предана мне, — решила тогда тридцатидвухлетняя императрица. — Однако эта восемнадцатилетняя женщина по сути своей настоящий ребёнок — непосредственная, пылкая, совершенно не искушённая в жизни и забившая свою голову романтическими историями, вычитанными из книг. К тому же её несдержанность в выражении своих чувств может сослужить дурную службу: знай она о моих подлинных намерениях и связях, одним лишь неосторожным словом может не только расстроить все наши планы, но и погубить всех моих подлинных сторонников. Посему мне надо быть с нею предельно осторожной, — ничем не показывать ей своего недоверия, но и — Боже сохрани! — не отталкивать её от себя».

Девочка... Застенчивая и до болезненности самолюбивая, избегающая шумных компаний и готовая всегда постоять за себя, впечатлительная, дикая и доверчивая... Именно такою запомнил её Иван Иванович Шувалов, впервые увидев в доме Михаила Воронцова, где она жила и воспитывалась с ранних лет. Тогда ей было не восемнадцать, а намного меньше, когда она садилась на колени своей крестной — императрицы Елизаветы Петровны и была безмерно счастлива, болтая с нею без умолку по-французски.

И с Шуваловым она, вопреки своей непредсказуемости и колючести, неожиданно сошлась быстро и крепко. Оказалось, что сия девица с неброскою внешностью, напрочь лишённая свойственной её подругам грациозности и миловидности, к пятнадцати годам уже прочитала целую гору книг и собрала свою библиотеку из девяти сотен томов!

Кому же она могла признаться так открыто, так искренно, рассчитывая на полное понимание, как не Ивану Ивановичу:

— Никогда драгоценные украшения не доставляли мне больше наслаждений, чем мои книги. И надо думать, не составят и в будущем — в моей взрослой жизни.

Мало того что Иван Иванович сам привозил ей в воронцовский дом всё новые и новые книги на французском языке, которые он регулярно выписывал для себя из Парижа, он стал ей посылать их посылками, когда Дашкова уезжала на лето в деревню.

Как развила, как обогатила она свой пылкий и пытливый ум чтением, как укрепила и умножила сознание своей внутренней силы и высоких нравственных задатков! Потому её душа с самых ранних лет искала того, кто мог бы её понять, разделить её чувства, слиться неразрывно душою и мыслями.

Отзвук тому, что жило в её голове и сердце, она неожиданно, как показалось ей, счастливо нашла в тогда ещё великой княгине Екатерине, которая однажды приехала в воронцовский дом с императрицею Елизаветой Петровной. И тогда же она решила всегда быть с нею рядом, отдать ей всю свою душу.

Нет, Екатерина Великая не поддалась соблазну Екатерины малой. Она была не только старше её, — гораздо опытнее и практичнее, что само собою разумелось. Но у неё уже был свой круг преданных ей людей, с помощью которых она успешно осуществляла тайные намерения. И она была по-своему права, не посвящая в эти свои планы ту, которая всею страстною своею душою была в неё влюблена, но могла по неосторожности всё испортить.

Но только ли по неосторожности и неопытности? Нет, императрица, решившаяся на отчаянный поступок, чтобы завладеть троном, отчётливо увидела в своей юной подруге и другие черты, кои ей в ту пору не просто не подходили, но и виделись весьма опасными для самой их дружбы.

Что же она разглядела в натуре этой умной, решительной и, безусловно, преданной ей особы такого, что её насторожило и заставило чётко определить то пространство, которое ни в коем случае нельзя было позволить ей перейти?

Качества эти, весьма нежелательные, как раз были продолжением тех достоинств, которыми и обладала юная Дашкова. Очень умна, самолюбива, независима и горда? Весьма похвально! Но сии положительные черты могут обернуться другою, совсем нежелательною в дружбе стороною — самовлюблённостью и эгоцентризмом, стремлением не просто удовлетвориться положением близкого друга, но непременно желанием претендовать на такую же роль, как и тот, кому она сама служит.

Коротко говоря, Екатерина Великая, вглядываясь в Екатерину малую, как бы поймала себя на мысли о том, что она будто смотрит в зеркало на себя самое — умную, хитрую, самолюбивую и решительную, для которой важно не только действие, но и она сама — в центре этого действия.

Соперничество, ревность? Подождём с определением, но приведём всего один эпизод, произошедший, кажется, всего-навсего на другой день переворота. На правах ближайшей подруги императрицы Дашкова входит в её апартаменты, где они условились вместе пообедать, и застаёт Григория Орлова, растянувшегося на канапе. Мало того, что сия вольная поза гвардейского офицера показалась неприличною и неуместною в покоях императрицы, Дашкову возмутило ещё и то, что Орлов лёжа вскрывал императрицыну почту и сортировал по своему усмотрению государственные бумаги.

Возмущению Дашковой не было предела, и она тотчас рассказала императрице о поведении Орлова. И тут же поняла, о чём только догадывалась, но чему не хотела верить: место рядом давно уже отдано другому. А с нею, выходит, обходились всё это время как с глупенькою и не в меру восторженной девочкой.

И стол был, оказывается, сервирован на три куверта, а не на два, как уже рисовала в своём воображении пылкая княгиня, уверившая себя в том, что это именно она, скакавшая рядом с императрицею по Петергофскому тракту, вместе с нею, государыней, вырвала трон из рук тирана.

Но разве в самом деле в тот счастливый день она не была рядом с тою, которая стала теперь Екатериною Второю, и разве тогда не её, Екатерину малую, несли в Зимний дворец на своих руках ликующие солдаты?

И разве тогда нельзя было, видя эту умилительную и торжественную сцену, с радостью воскликнуть: «Браво! Как это знаменательно — решительная и умная девятнадцатилетняя женщина одна изменила правительство всей великой державы!»

Впрочем, как мы знаем, первой эти слова или что-то похожее на них произнесла сама императрица. Высокопарная фраза, употреблённая к месту и вовремя брошенная в толпу, была уже тогда в ходу у сильных мира сего. Но та, о ком уже шла молва как о главной пружине действа, за словами ждала дела. Награды посыпались щедрые. Не говоря уже о таких сподвижниках императрицы, как Григорий Орлов, удостоенный графского титула, ордена Александра Невского и пятидесяти тысяч рублей, к первому разряду оказались причисленными до последней минуты ничего не знавшие о заговоре такие лица, как князь Волконский и фельдмаршал Алексей Григорьевич Разумовский. Им обоим императрица положила ежегодный пенсион в пять тысяч рублей и по шестьсот душ крепостных. Заслуги же княгини Дашковой, увы, были отнесены ко второму, последнему, разряду и оценены в двадцать пять тысяч рублей.

Малая Екатерина тут же решилась отказаться от оскорбительной для неё подачки. Но по настоянию близких к ней людей сей дар приняла. И только для того, чтобы оплатить долги мужа, которые составили почти такую же сумму.

В полное отчаяние её привела та унизительная форма оценки её бескорыстного подвига, за который вообще не может существовать иной награды, кроме любви императрицы. Однако эта любовь, как оказалось, истаяла как воск, лишь только цель, к которой стремилась императрица, была достигнута ею. Теперь её притязания не нуждались в такой опоре, как какая-то взбалмошная и своенравная русская княгиня, — вон сколько титулованных русских вельмож подобострастно столпились у её трона, наперебой провозглашающие недавнюю принцессу немецких кровей матушкою всего российского народа!

Нет, не умела кривить душою и прятать свои истинные чувства княгиня Дашкова, оскорблённая до глубины души афронтом той, которая ещё вчера обливала её слезами и клялась в вечной дружбе. А тут — убийство императора Петра Третьего, которое нельзя было скрыть. Да кем — братом того, кто вероломно заслонил собою в сердце императрицы её чистую и верную любовь!

И фавориту, и брату его Алексею, свершившему чёрное дело, она не побоялась прямо сказать, что о них думала. И тогда та, которую, несмотря ни на что, княгиня Дашкова продолжала преданно и страстно любить, не находит ничего другого, как передать её мужу следующую многозначительную записку: «Я искренне желаю не быть в необходимости предать забвению услуги княгини Дашковой за её неосторожное поведение. Напомните ей это, когда она снова позволит себе нескромную свободу языка, доходящую до угроз».

Всё, что составляло недавно полнейшее её счастье, рушится. Беды идут одна за другой. Вход во дворец ей заказан, Воронцовы не могут ей простить крушения карьеры её собственной сестры, любовницы императора. Умирает её старший сын, а вскоре вдали от неё, в Польше, смерть отнимает у неё и мужа, полковника Михаила Дашкова. В двадцать лет она остаётся вдовою безо всяких надежд на то, что судьба когда-нибудь вновь повернёт к ней своё счастливое лицо.

Шувалов не испытал тех гонений, незаслуженного презрения и тех невосполнимых потерь, которые обрушились на княгиню Дашкову. Он выехал из России спустя всего каких-нибудь восемь месяцев после перемены власти. Она же оставалась в отечестве, одна со своими невыносимыми муками, почти целых восемь лет!

От рождения натура деятельная, она решительно, как, положим, стирают пыль со стекла, отбросила от себя всё, что её томило дома, и поставила перед собою цель в первом своём заграничном путешествии как можно полнее удовлетворить свою «безжалостную наблюдательность».

Она хочет увидеть всё, что есть в Европе примечательного: побывать во всех значительных городах, посетить музеи, театры и картинные галереи, познакомиться даже со знаменитыми мануфактурами, общественными организациями и научными учреждениями. А для того, чтобы ей не мешали и не отвлекали досужие до всяческих сенсаций люди тамошнего высшего света, она едет не как княгиня Дашкова, чьё имя так или иначе связано с относительно недавними бурными событиями в России, а как простая госпожа Михалкова.

Через Ригу и Кёнигсберг Екатерина Романовна направляется в Данциг, где останавливается в гостинице под названием «Россия». Но что это? В гостиничной зале, на стене — два монументальных живописных полотна. На них увековечены подвиги прусских солдат, нещадно громящих русское войско. Мало того, что натиск пруссаков могуч и силён, — русские изображены трусами, совершенно потерявшими головы. На переднем плане одной из картин раненые русские воины падают на колени и простирают к победителям руки, прося о пощаде.

И это — после победного завершения Семилетней войны, после взятия нами Берлина! Нет, она не потерпит такого кощунства. А ведь через Данциг каждый год проезжает немало русских. Не так давно именно в этой гостинице останавливался граф Алексей Орлов. Тот самый, кому она поклялась никогда не подавать своей руки. Неужели он, баснословный богач, не выкупил у хозяина отеля этой лживой мазни? Она не так богата, как он, в Москве и Петербурге у неё нет своего дома, имения — в долгах. Но она знает, как поступить, чтобы расправиться с картинами-пасквилями.

Наутро посетители гостиницы пришли в полное недоумение: на полотнах всё изменилось за одну прошедшую ночь, и вчерашние победители превратились в побеждённых. Нет, не русские, а, как это было когда-то на самом деле, пруссаки на коленях умоляют русских чудо-богатырей даровать им жизнь.

Княгиня уезжает из отеля, довольная собой. Это она, купив краски и кисти, вместе со своими друзьями, сопровождающими её в пути, за ночь сумели перекрасить мундиры. Она никогда не терпела неправды и лживого обмана, как бы судьба за это ни наказывала её. Почему же она должна была снести оскорбление её народа, её родной державы?

Как она ни скрывает своего имени, правда о ней бежит впереди экипажа. В Берлине король Фридрих Второй настойчиво приглашает её к себе. Она ссылается на своё инкогнито и на то, что этикет королевского двора запрещает частным лицам являться под чужими именами.

— Этикет — это чушь! Княгиню Дашкову я приму под каким угодно именем, — посылает к ней своих адъютантов король.

Король учтив. Он давно не имел такого умного собеседника, особенно среди женщин, которых он вообще не склонен боготворить за их ум. Но тут он второй раз делает исключение, принимая русскую гостью.

— Вы намерены встретиться с господами Дидро и Вольтером? — интересуется король. — Да, это гениальные философы, которым я сам многим обязан. С Вольтером, например, меня связывает личная дружба в течение многих лет. Одна переписка с ним способна заменить чтение многих сотен книг. Ваше сиятельство не будет возражать, если я сегодня же напишу моему фернейскому другу о вашем намерении его посетить? О, фернейский старец, украшение нашего просвещённого века, будет в великом восторге от встречи с такой умнейшей женщиной!

Она поражает каждого, кто с ней говорит, раскованностью и оригинальностью суждений, легко и просто, даже с каким-то присущим ей внутренним изяществом ломает веками сложившиеся неверные представления о её собственном отечестве.

В Вене, на обеде у австрийского канцлера Кауница, она вдруг не соглашается, казалось, с таким лестным для каждого русского замечанием, что Пётр Великий был первым создателем России. Это он сблизил Россию с Европой, а до этого якобы такой страны не знал никто.

— И вы в это верите? — возразила гостья. — Тогда вам в самом деле неизвестно, что ещё четыреста лет назад, когда к нам пришёл Батый, у нас стояли церкви, украшенные мозаикой, какой не знали многие европейские страны. Такая великая империя, имеющая нессякаемые источники богатства и могущества, как Россия, не нуждается в сближении с кем бы то ни было. Столь грозная масса, как Россия, правильно управляемая, притягивает к себе кого хочет.

Лондон. Париж. Всюду новые знакомые, новые впечатления. Всюду приёмы на высоком уровне и умные разговоры. И всюду она настороже, — то, что она сегодня произнесёт здесь, в каком-нибудь салоне, где собираются знаменитости, через несколько дней станет известно в Петербурге.

Нет, она не собирается говорить ничего лишнего. И особенно того, что может выставить императрицу Екатерину Вторую в невыгодном свете. Напротив, каждое её слово о ней — восхищение её умом и её выдающимися талантами. То, что произошло между ними, это сугубо личное, и никто никогда не услышит от неё ни слова осуждения той, с кем они когда-то были душа в душу. Теперь же её цель — обратить внимание европейцев на те большие перемены, что становятся уделом её отечества. И во главе этих перемен — поистине просвещённая государыня.

Сколько дней и ночей, начиная почти что с детских лет, её сердечными, её самыми умными собеседниками были книги! И почти никогда — живые люди. Исключая конечно же Ивана Ивановича Шувалова, а затем великую княгиню, потом императрицу Екатерину Алексеевну. Только им она могла поверять свои мысли и чувства, навеянные прочитанным, только у них, если надо, испросить совета, как узнанное из книг применить в жизни. И вот пред нею те, кто сам сочинял эти книги, кто когда-то заронил в её ум и сердце свои величайшие открытия.

Пятидесятисемилетний Дидро очарован русской княгиней. И она — этим излучающим невиданный свет гением. Вот как они запишут свои впечатления друг о друге по самым свежим следам.

«Княгиня Дашкова — русская душой и телом... Она отнюдь не красавица, с открытым и высоким лбом, пухлыми щеками, глубоко сидящими глазами, не большими и не маленькими, с чёрными бровями и волосами, несколько приплюснутым носом, крупным ртом, крутой и прямой шеей, высокой грудью, полная — она далека от образа обольстительницы. Стан у неё неправильный, несколько сутулый. В её движениях много живости, но нет грации... Печальная жизнь отразилась на её внешности и расстроила здоровье. В декабре 1770 года ей было только двадцать семь лет, но она казалась сорокалетней».

И далее, самое, наверное, существенное для него, философа и писателя: «...Это серьёзный характер. По-французски она изъясняется совершенно свободно. Она не говорит всего, что думает, но то, о чём говорит, излагает просто, сильно и убедительно. Сердце её глубоко потрясено несчастиями, но в её образе мысли проявляются твёрдость, возвышенность, смелость и гордость. Она уважает справедливость и дорожит своим достоинством... Княгиня любит искусство и науки, она разбирается в людях и знает нужды своего отечества. Она горячо ненавидит деспотизм и любые проявления тирании. Она имела возможность близко узнать тех, кто стоит у власти, и откровенно говорит о добрых качествах и недостатках современного правительства. Метко и справедливо раскрывает она достоинства и пороки новых учреждений...»

И — её впечатления о великом человеке: «Наши беседы начинались во время обеда и длились иногда до двух-трёх часов ночи... Добродетель и правда были двигателями всех его поступков, общественное благо было его страстной и постоянной целью...»

Уже позже, посетив Петербург по приглашению Екатерины Второй, Дени Дидро, обласканный ею, тем не менее, вероятно, многое узнал о судьбе своей давней парижской собеседницы. Она к тому времени уже вернулась домой, жила под Москвою, однако не имела возможности приехать повидаться вновь со своим великим знакомым. Она всё ещё продолжала и здесь, в отечестве, вести жизнь изгнанницы. И Дидро не мог не задуматься о её судьбе: «Вы спросите, в чём причина её опалы?.. Может быть, она надеялась руководить императрицей... Может быть, думая о том, на что Дашкова отважилась ради неё, государыня представила себе, на что она может отважиться против неё; может быть, княгиня претендовала на пост министра, даже первого министра или уж во всяком случае на место в Сенате, а может быть, она была возмущена тем, что у её подруги, которую она хотела сделать правительницей, достало искусства стать императрицей?..»

Екатерина Романовна тяжело переживала всё, что с нею сотворила судьба. Но переживала, стиснув зубы, ни словом, ни намёком не выдав своих чувств никому из посторонних. Знала, что всё может дойти до той, которая была когда-то другом? Во всяком случае была совершенно уверена в одном: сведения о том, как она будет вести себя за границею, непременно дойдут до Петербурга. Разве не так было с Шуваловым? Только всё, о чём говорили, что делали за рубежами отечества эти двое изгнанников, они делали не напоказ и не в угоду лишь той, что ревностно следила за ними из Петербурга. Вдали от отечества эти двое оставались и там такими, какими были всегда у себя дома, — честными, прямыми, служившими одной лишь добродетели.

Впрочем, княгиня Дашкова оставалась женщиною впечатлительной, чувственной, невзирая ни на что, верной своей ранней, ещё юношеской привязанности. И потому те, кто встречался с нею за границею, веря в её открытость, не могли не передать в своих письмах русской императрице о том прекрасном впечатлении, которое оставляла русская княгиня.

К примеру, Вольтер так описывал Екатерине Второй своё свидание с русской гостьей: «Прежде всего должен вас уведомить, что я имел честь видеть у себя в пустыне княгиню Дашкову. Лишь только вошла она в залу, тотчас узнала ваш портрет, по атласу вытканный и гирляндами вокруг украшенный. Изображение ваше, конечно, имеет особенную силу, потому что я видел, что когда княгиня смотрела на это изображение, то глаза её оросились слезами. Она говорила мне четыре часа сряду о вашем императорском величестве, и мне время показалось не более как четырьмя минутами».

Екатерина Романовна дважды оказывалась за пределами России, но только в 1782 году окончательно вернулась в Петербург. И вот тогда, спустя целых двадцать лет, она снова вошла в ряды сподвижников той, кому когда-то поклялась служить верой и правдой.

Поначалу ей показалось, что императрица шутит, предлагая ей возглавить Петербургскую академию наук. Но вскоре поняла: опала снята, и она оценена вновь по её истинным талантам.

Всех ошеломило, с каким достоинством она переступила порог Академии. Ломоносова уже давно не было, в храме науки — разброд; ни авторитетов, ни достойных исследований.

Когда-то один из самых известных академиков, Леонард Эйлер ослеп и давно в отставке. Но она делает так, что появляется с этим великим учёным в зале заседаний, ведя его под руку. Новый директор — под покровительством Науки...

С той самой поры жизнь в старых стенах забила ключом. Издаются труды учёных, возобновляется выход «Академических известий», основываются два периодических издания — «Собеседник любителей российского слова» и «Новые ежемесячные сочинения». А вскоре и основание нового научного учреждения — Российской академии как центра русской словесности. И эту Академию также возглавляет она, княгиня Дашкова.

Шувалов не может нарадоваться энергии и предприимчивости своей былой, по страсти к чтению, крестницы. И многие заседания учёного совета новой Академии проводятся у него дома. Чаще за обеденным столом, вокруг которого собираются и глава двух русских академий, и сами создатели нового русского слова, то есть поэты и писатели, и он, их первый предстатель и друг.

«Умри, Денис, лучше не напишешь!»

Шувалов вошёл в залу и только успел приблизиться к партеру, где было его место, как увидел поднявшегося ему навстречу Потёмкина.

— Ба, Иван Иванович! Давай-ка проходи сюда. Матушка государыня мне наказала, чтобы я тебя непременно проводил к ней.

— К её величеству? — Шувалов повёл головою во все стороны, силясь, по всей вероятности, отыскать взглядом императорскую ложу. Однако лож в зале не было. И вообще сей так называемый вольный русский театр, возведённый лишь год назад, представлял собою совершенно непривычное сооружение. Зала была круглая, и три четверти её отводилось зрительским местам, а четвёртая часть — обширной и высоко поднятой сцене. Скамьи же располагались амфитеатром. А перед самою сценой находился партер, коий и предназначался для самых знатных смотрельщиков.

— Так её императорское величество не в ложе? — снова как-то растерянно произнёс Шувалов, следуя за своим величественным чичероне.

— Я была совершенно уверена, что Иван Иванович обязательно будет на премьере. — Приветливо улыбаясь, Екатерина Алексеевна подала ему руку.

— Могло ли быть иначе, ваше величество, если сегодня даётся спектакль по пьесе, можно сказать, воспитанника Ивана Ивановича — господина Фонвизина? — произнесла сидящая рядом с императрицей княгиня Дашкова.

— Да, сегодня у нас, выкормышей Шувалова, воистину знаменательный день — одному из нас выпала честь занять достойное место на Олимпе в окружении торжествующих муз. Жаль, что сим счастливцем оказался не я. — Потёмкин состроил скорбную мину на лице и комично развёл руками.

— Полагаю, что тебе, Григорий Александрович, ни к чему прибедняться. Ежели не от музы, так от молодых и хорошеньких девиц нет отбоя у твоей светлости, — в тон своему фавориту отозвалась императрица. — А что касается питомцев Московского университета, то правда ли то, что вы, Иван Иванович, в своё время отставили от сего храма науки господина Потёмкина?

Вопрос был так неожиданен, что Шувалов заметно смутился:

— Что-то не припоминаю сего...

— Ладно, ладно. Тебе, господин куратор, не след ни смущаться, ни оправдываться, — засмеялся Потёмкин. — В том я сам, отменный балбес и лентяй, виноват. Забросил книжки и навострился в конную гвардию. И видать, тут-то и сделал свой правильный выбор. Кем бы я стал после университета? Талантов, коим Господь Бог с лихвою наделил, к примеру, Дениса Фонвизина, у меня нет. Ну и оказался бы я, как мой секретарь Василий Попов, тож питомец Московского университета, канцелярскою крысой.

— Не говори так о Попове, — остановила светлейшего Екатерина Алексеевна. — Сам знаешь, он поначалу служил в моей канцелярии. Зело грамотен и умён. И таких, как он, теперь в различных департаментах немало. Тут как-то один знатный вельможа, из тех, что более всего кичатся древностью своих родов, заметил мне в разговоре, что мало проку от университета и от его гимназий в первопрестольной. Дескать, ни одной значительной персоны сии заведения не выпустили. «Как бы не так! — возразила я ему. — С тех пор, как университетские питомцы стали объявляться в качестве делопроизводителей во многих службах, я стала читать вразумительные и дельные бумаги, доставляемые в мою канцелярию. А ты — так уничижительно о том, кто и за тебя составляет разумные меморандумы». Однако и для тебя, Григорий Александрович, те года, что ты провёл в стенах университета, оказались небесполезны — и твой слог на письме, я бы сказала, отменный.

— Вот тут и я как куратор всецело соглашаюсь с мнением вашего величества, — успел отбросить смущение Шувалов. — Отрок Григорий Потёмкин — то я прекрасно помню — проявил себя зело способным учеником. Недаром тебя, ваша светлость, и господина Фонвизина купно с другими, весьма проявившими себя воспитанниками, директор университета привёз в Петербург, чтобы представить государыне. Сие — не токмо в качестве похвалы, а как бы в доказательство того, что я не всё позабыл из прошлого.

Последние слова Иван Иванович произнёс как бы с оттенком лукавства, чтобы поддержать общий настрой шутливости, который задал разговору сам светлейший.

— Воспитателю, даже самому искусному, не след быть в ответе за всё, что учудит над собою его воспитанник, — произнесла с улыбкою императрица. — Вот, скажем, теперь на сцене мы увидим, кроме творения питомца Ивана Ивановича, ещё и воспитанников моих собственных, кои вместе с господином Дмитревским будут разыгрывать сию пиесу. Всё, что у молодых актёров выйдет отменно, я, разумеется, приму на свой счёт. А что получится худо — от того я, слов нет, тут же отрекусь. Не моя, скажу, вина, сами и пеняйте на себя. Не так ли, княгиня?

— Вы совершенно правы, ваше величество, — подхватила Дашкова. — Неча потакать недорослям и прощать каждому из них их же собственное нерадение, лень и притворство. Разве не об этом сочинил свою пиесу господин Фонвизин, что теперь разыгрывается пред нами?

В сей миг как раз поднялся занавес, и все взоры устремились на сцену.

Совсем недавно автор, и всякий раз с потрясающим успехом, читал свою комедию «Недоросль» во многих видных петербургских домах и даже был приглашён в Петергоф к императрице. Её величество до этого уже была знакома с первою комедиею Фонвизина «Бригадир», которую он также читал в её присутствии. Но новая пиеса произвела на государыню ещё большее впечатление. Не только были прекрасно выписаны все роли, но и сам автор обладал таким бесподобным свойством на разные голоса читать своё творение, что императрица не переставала смеяться вместе со всем своим окружением почти во всё время чтения комедии.

Теперь же комедию играли известные русские актёры Дмитревский и Шумский вместе с молодыми питомцами Московского Воспитательного дома, лет десять назад в качестве учеников зачисленными в труппу русского вольнодоступного театра.

Московский Воспитательный дом, учреждённый Прокофием Акинфиевичем Демидовым в честь Екатерины Второй, был гордостью императрицы. Вот почему она теперь, рассуждая перед началом спектакля о судьбах питомцев Московского университета, упомянула и о своих воспитанниках, имея в виду молодых актёров, вышедших из Воспитательного дома, носившего её имя.

Иван Афанасьевич Дмитревский и Яков Данилович Шумский были давними знакомцами — самыми близкими друзьями и сподвижниками великого Фёдора Волкова, с коим вместе они и создали первый русский театр. Сколько же ролей сыграли с тех пор эти выдающиеся актёры и в трагедиях Сумарокова, и в драмах французских, немецких и английских! Но то были большею частью трагедийные, как бы нарочито парадные роли. В «Недоросле» впервые они как бы вовсе ничего не играли, а просто-напросто жили на сцене обычною, хорошо знакомою каждому русскому жизнью, вызывая в зале своим правдоподобием и верностью народной правде и улыбку, а то и несдерживаемый громкий хохот.

В памяти русских людей до сей поры всё ещё жило воспоминание о том, как Пётр Великий своим указом однажды повелел всем дворянам всенепременно служить в военной или гражданской службе. Не получившие образования дворяне на службу не принимались, и им даже запрещалось жениться. Так царь-реформатор понуждал дворянских сынков учиться и становиться дельными людьми, поскольку многие из них росли никчемушками, не приспособленными ни к одному полезному предприятию. Потому «недорослями» даже официально называли молодых людей, ещё не получивших свидетельства об овладении нужными науками и ремёслами, без которого нельзя было определиться на службу. Вот вокруг такого оболтуса, всячески избегающего необходимых молодому человеку знаний, и развивалось действие на театральной сцене.

На стороне Митрофанушки, не желающего учиться, а стремящегося жениться, — его мамаша, властная и невежественная помещица Простакова, её муж и её родной брат Скотинин, а также другие персоны, коим мила и отрадна привычная сонная жизнь. Мало того что они давно потеряли истинные человеческие чувства, по их подобию растёт их чадо и даже когда-то здравые и добрые люди, такие, как Еремеевна — нянька и кормилица, теряют своё природное достоинство. Зато полные антиподы им — Правдин и Стародум, мыслящие и поступающие разумно, как того и требует наступивший век просвещения.

Премьера «Недоросля» оказалась в то же время и бенефисом Дмитревского. Этот выдающийся актёр, играющий Стародума, буквально вызывал восторг зала. И не случайно в конце спектакля кто-то из публики бросил на сцену к ногам своего кумира, наряду с охапками цветов, ещё и большой кошелёк, туго набитый деньгами.

Под стать Дмитревскому оказались и любимец зрителей Шумский в роли Еремеевны, и молодой, двадцатидвухлетний Пётр Плавильщиков, недавно вышедший из Московского университета и показавший себя зело талантливым актёром. А как блистательно проявила себя госпожа Авдотья Михайлова в роли Простаковой, поразившая всех своим темпераментом! Позже один из суфлёров театра говорил о ней: «Замечательная актриса! У, Господи Боже мой! Что за буря! Суфлировать не поспеешь, забудешься, рвёт и мечет, таки бросает в лихорадку». Да, она была поистине великолепна — одновременно и пугающе дремуча, и страшна, и в то же время постоянно вызывающая взрывы смеха смотрелыциков своими репликами.

И молодые актёры, бывшие питомцы Воспитательного дома, не посрамили имени императрицы. Они оказались так прилежны и способны, что её величество изъявила желание пройти за кулисы, чтобы поздравить бенефицианта Дмитревского и заодно передать ему слова благодарности за то, что не пожалел ни времени, ни сил для обучения молодой и талантливой смены.

Наверное, каждый участник спектакля был удостоен внимания и поощрения со стороны государыни.

— Ну, а где же самый главный виновник нынешнего торжества? — громко произнёс Потёмкин, шагнув за занавес, где в нерешительной позе остановился Фонвизин. — Иди, иди сюда, мой давний друг. Вот что я тебе должен сказать: умри теперь, Денис, или хоть больше ничего уже не пиши! Имя твоё бессмертно будет по одной твоей нынешней пиесе.

— Благодарю покорно за такие слова, ваша светлость, — проговорил комедиограф, с едва заметной усмешкой глянув в лицо своего бывшего однокашника. — Однако я погожу прямо-таки теперь сходить в могилу, поелику обязан ещё предстать пред очами её императорского величества, а не токмо пред ликом твоей светлости.

И Фонвизин сделал несколько шагов к государыне, которая в обществе Дмитревского, Шумского, Шувалова и Дашковой продолжала обсуждать только что увиденное действо.

— Хотя мы здесь сами вели бурный разговор, — произнесла императрица, протягивая руку Фонвизину, — но тем не менее я слышала вашу беседу с Григорием Александровичем. Я тоже уверена, как и вы, любезный Денис Иванович, что вы не раз ещё обрадуете нас, смотрельщиков, новыми творениями вашего замечательного таланта. Жаль только, что здоровье ваше не позволяет более совмещать сочинительство со службою государственною. Впрочем, тут, как говорится, ничего не попишешь. Вот и ваш старший товарищ и друг и мой самый преданный помощник Никита Иванович Панин тож вынужден был, к моему сожалению и прискорбию, оставить служебное поприще. Отсутствие сего мужа на его посту, можно сказать первого моего министра, я ощущаю довольно болезненно.

Слова императрицы были искренни. Однако взгляд её, когда она произносила сии похвалы, почему-то был рассеян. И Фонвизин понял: «Нет, она никогда не простит ни Панину, ни мне нашего очень уж явного благоволения к великому князю Павлу Петровичу. Как, надо думать, до сих пор не простила сие и Ивану Ивановичу Шувалову. Хотя с той поры, как Панин и Шувалов вынашивали свою мысль отдать русский престол наследнику цесаревичу Павлу, минуя притязания его матери, нынешней императрицы, прошло уже более двадцати лет. Что ж, будем всегда помнить о том, какал великая и в то же время вероломная женщина пред нами. Сами же будем идти путём собственных убеждений».

События лета 1762 года пришлись на ту самую пору, когда Денис Фонвизин, только что окончивший гимназический курс, был зачислен в число студентов Московского университета. Но бурный ход дел, уже происшедшие изменения в жизни России, а главное, то, что провозгласила на будущее только что вступившая на трон императрица, вызвали живейший отклик молодого студента. Он попросил, чтобы его исключили из университетских студентов, и, поскольку уже сам обладал отменным знанием латинского, французского и немецкого языков, подал прошение о зачислении его в Иностранную коллегию. Так он оказался в Петербурге на дипломатической службе.

Впрочем, вскоре молодой дипломат, наверное, более, чем служебным рвением, стал известен даже в самых высших кругах своими сочинениями — баснями и сатирами, бившими, что называется, не в бровь, а в глаз.

Особенно произвело впечатление сатирическое «Послание к слугам моим Шумилову, Ваньке и Петрушке». В этом стихотворении автор вёл беседу со своими слугами, пытаясь разрешить с ними вопрос: «На что сей создан свет?» Каждый из слуг судит о жизни, исходя из своих наблюдений. Откуда же им почерпнуть другие суждения и иной опыт? Но как меток их глаз, остёр и глубок ум. Вот, к примеру, рассуждения кучера Ваньки:

С утра до вечера держася на карете,

Мне тряско рассуждать о Боге и о свете;

Неловко помышлять о том и во дворце,

Где часто я стою смиренно на крыльце,

Откуда каждый час друзей моих гоняют

И палочьем гостей к каретам провожают;

Но если на вопрос мне должно дать ответ,

Так слушайте ж, каков мне кажется сей свет.

Москва и Петербург довольно мне знакомы,

Я знаю в них все улицы и домы...

Так знайте, что весь свет считаю я за вздор...

Здесь вижу мотовство, а там я вижу скупость;

Куда ни обернусь, везде я вижу глупость.

Да, сверх того, ещё приметил я, что свет

Столь много времени неправдою живёт,

Что нет уже таких кащеев на примете,

Которы б истину запомнили на свете.

Попы стараются обманывать народ,

Слуги — дворецкого, дворецкие — господ,

Друг друга — господа, а знатные бояря

Нередко обмануть хотят и государя;

И всякий, чтоб набить потуже свой карман,

За благо рассудил приняться за обман.

До денег лакомы посадские, дворяне,

Судьи, подьячие, солдаты и крестьяне,

Смиренны пастыри душ наших и сердец

Изволят собирать оброк с своих овец.

Овечки женятся, плодятся, умирают,

А пастыри притом карманы набивают.

За деньги чистые прощают всякий грех,

За деньги множество в раю сулят утех.

Не только меткостью сатирических стрел — меткостью простонародной речи, простым, словно подслушанным у своих слуг слогом поразил новый автор своих слушателей. И — честным образом мыслей. А следом вышел из-под пера Фонвизина и «Бригадир» — комедия, которая сразу вывела автора в первые ряды отечественных сочинителей.

«Бригадир» был ещё только в рукописи, а реплики из пиесы разносились уже по всему Петербургу. Автор стал нарасхват. Кому он только не читал своё сочинение! В один из праздничных дней его соизволила пригласить к себе в Петергоф сама императрица и выразила неподдельное восхищение.

— Это о наших нравах первая комедия, — так высказался о пиесе молодого автора Никита Иванович Панин — глава Иностранной коллегии и воспитатель великого князя, цесаревича Павла Петровича, когда услышал её из уст самого сочинителя.

Наследнику было четырнадцать лет. Через четыре года он отметит своё совершеннолетие и, как полагал его воспитатель, займёт полагающийся ему российский трон.

Ещё в последние годы царствования Елизаветы Петровны воспитатель наследника не на шутку был встревожен тем, к кому может перейти престол. Великий князь Пётр Фёдорович вызывал страх — так он был далёк от того, чтобы стать во главе державы и по своим умственным достоинствам, и по своей нескрываемой вражде ко всему русскому. Но рядом с ним была его супруга — умная и себялюбивая немка, которая плела тайный заговор, чтобы захватить власть. Этого не могли допустить те, кто не хотел новой смуты в отечестве. И чтобы уберечь Россию от потрясений, лучшим выходом многие считали убедить Елизавету передать трон малолетнему наследнику.

И Никита Панин и Иван Шувалов были теми, кто вынашивал сие решение со всею серьёзностью. Однако тогда не удалось осуществить этот план. Но Никита Иванович не оставил своих убеждений и после вступления на престол Екатерины Второй. Он, продолжая оставаться воспитателем великого князя, исподволь готовил его к предстоящему царствованию. Потому он пригласил к своему питомцу Фонвизина с его комедиею. Молодому наследнику пиеса также понравилась, он как бы воочию увидел в её сценах жизнь отечества, коим он должен был готовиться управлять.

Тайным мечтам Панина и на сей раз не удалось сбыться: государыня оказалась хитрее. Она отложила торжества, посвящённые восемнадцатилетию своего сына, и объявила, что намерена прежде его женить.

Нет, она ни под каким видом не собиралась уступать свою власть сыну. И, подыскав ему невесту, тут же специальным указом отстранила Панина от должности воспитателя, щедро наградив его за службу.

Между тем за Паниным оставалась должность главы Иностранной коллегии. А при нём уже более трёх лет значился личным секретарём Денис Фонвизин. Их взгляды и на судьбы России, и на обязанности и личность монарха оказались на удивление одинаковыми. И даже когда императрица отдалила своего сына от умного и просвещённого воспитателя, Панин и его новый секретарь, скорее исполняющий обязанности помощника, не отступали от своего убеждения способствовать передаче власти законному наследнику.

Более того, Фонвизин напечатал «Слово на выздоровление Павла Петровича», специально написанное им по случаю благополучного исхода болезни великого князя. Под покровом привычных комплиментов Екатерине, матери Павла, Денис Иванович тем не менее публично объявил «гражданам России», что великий князь и наследник обладает истинными достоинствами государя, поскольку он воспитан «мужем истинного разума и честности» Никитою Паниным. Он «вкоренил в душу» Павла те добродетели, «которые составляют счастие народа и должность государя». Он «просветил познанием его разум», воспитал в нём «человека». Павел поэтому есть истинный «просвещённый государь», и он совершенно подготовлен к царствованию и исполнен желания вступить на престол для того, чтобы сделать своих подданных счастливыми.

«К тебе, великий князь, возвращённый от Небес россиянам! к тебе, виновник общия радости! обращаю моё слово. Торжествуй и восхищайся веселием сердечным!.. Люби россиян. Ты не можешь сомневаться, государь, о их к тебе усердии... Позволь, о государь! вещать тебе гласом всех моих сограждан. Сей глас произнесёт тебе некие истины, достойные твоего внимания. Буде правосуден, милосерд, чувствителен к бедствиям людей, и вечно в их сердцах ты будешь обитати. Не ищи, великий князь, другия себе славы. Любовь народа есть истинная слава государей. Буди властелином над страстями своими и помни, что тот не может владеть другими с славою, кто собою владеть не может. Внимай единой истине и чти лесть изменою. Тут нет верности к государю, где нет её к истине. Почитай достоинства прямые и награждай заслуги. Словом, имей сердце отверсто для всех добродетелей — и будешь славен на земле и угоден Небесам».

Сие «Слово» было не чем иным, как прямым противопоставлением царствующей императрице её сына, единственно законного, по мнению автора, государя. Могла ли она, самолюбивая и обладающая всею полнотою власти, простить сей выпад?

Всё это, разумеется, помнила императрица, когда в день премьеры «Недоросля» высказывала слова одобрения автору комедии. Однако и ей, премудрой, не дано было знать, что очень скоро ей самой, а не сценическим персонажам, придётся испытать на себе острие сатирических стрел сочинителя в открытой журнальной полемике.

О том, что было решено издавать журнал под названием «Собеседник любителей российского слова», знал уже весь читающий Петербург ещё задолго до выхода его первой части. Ждала его появления и императрица Екатерина Вторая. Причём ждала с неким смешанным чувством — опасения и надежды. До этого уже был опыт издателя Николая Ивановича Новикова, стремившегося утвердить в России вольные литературные журналы, в коих ставились бы и разрешались в сатирическом духе злободневные вопросы жизни общества. Начал он с «Трутня», потом появился «Пустомеля», а следом — «Живописец».

Казалось, надо приветствовать острые и меткие стихи и фельетоны, разоблачающие такие пороки, как казнокрадство и мздоимство чиновничьего люда, нарушение законов и безгранично расплодившееся преклонение пред французскими модами. Только государыня почему-то испугалась сего пыла. Ей почудилось, что это супротив её правления ведётся предательский подкоп. Неужто и «Собеседник» примкнёт к тем ненавистным ей журналам? Да нет же — первая вышедшая в свет часть «Собеседника» убедила её в том, что сие собрание стихов и статей будет служить лишь укреплению её власти.

И в самом деле, разве не убеждала её в сей мысли ода «Фелица», которая вся была направлена на её восхваление? И тут же, в первой части, Екатерина Алексеевна обнаружила давние стихи о собственной своей особе, что около двадцати пяти лет назад посвятила ей Екатерина малая. Юная княгиня, тогда ещё совсем девочка, восторженно писала:

Природа, в свет тебя стараясь произвесть,

Дары свои на тя едину истощила,

Чтобы на верх тебя величия возвесть,

И, награждая всем, она нас наградила.

Теперь в первой книжке «Собеседника» сии вирши украшали портрет государыни, как бы говоря всем, взявшим в руки журнал, что отныне каждая страница «Собеседника» будет отражением сияния, что излучает облик российской самодержицы.

Сложным было положение директора Академии наук. С одной стороны, та, в которую беззаветно с самых младых своих лет она, княгиня, была влюблена и коей поклялась посвятить свою жизнь, великодушно сломала стену отчуждения и, казалось, первой протянула ей руку примирения. Но нанесённая когда-то обида так просто не забывалась. И не уходило из памяти то, как императрица расправилась с Паниным, сначала разлучив его с великим князем Павлом Петровичем, а затем и отправив в отставку с поста первого министра. Никита Иванович доводился родственником князя Дашкова, и княгиня, несомненно, разделяла его преданность своему воспитаннику. И, как он, её двоюродный по мужу дядя, она надеялась в душе на то, что, отпраздновав совершеннолетие своего сына, императрица — воплощение добра, справедливости и мудрости — передаст ему трон, как говорит о том закон престолонаследия.

Будь она в том же юном и восторженном возрасте, в коем без раздумий верхом на коне мчалась рядом с императрицею навстречу неизвестности и, может быть, даже опасности, она теперь, как умно предполагал Дидро, могла бы и обернуться против узурпаторши власти. Но годы и мудрость, обретённая в нелёгкой жизни, скорее всего убедили её в том, что на свете есть иные предметы, требующие приложения её сил и способностей. К тому же и пример такого поведения был рядом — это Иван Иванович Шувалов. Он, как и она, несправедливо гонимый, не позволил себе ни обозлиться, ни затаить злобу или, хуже того, месть, а продолжал исполнять своё единственное предназначение — служить истине и добру, умножая, в меру сил своих, в каждом, с кем он соприкасался, такие же светлые качества, кои жили и в его широкой душе.

И Фонвизина Дашкова приняла как своего единомышленника не только потому, что он был близок Панину, но и потому, что каждой строчкою своею он отстаивал всё, что дорого просвещённому человеку, и противился порокам, что уродовали людские нравы. И потому естественным оказалось то, что Денис Иванович принёс в «Собеседник» свою статью, озаглавленную как «Несколько вопросов, могущих возбудить в умных и честных людях особливое внимание».

Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, кому адресует автор свои язвительные вопросы. Да вот хотя бы такие: «Отчего многих добрых людей видим в отставке?» — или: «Отчего в век законодательный никто в сей части не помышляет отличиться?»

Княгиня не преминула показать сей опус Шувалову, чтобы узнать, как бы он поступил, окажись издателем и номинально ещё и главным редактором журнала.

— Статья без подписи. Но без особого труда могу определить: слог Фонвизина, — отозвался Иван Иванович. — Что же вас, княгиня, смутило? Что касается смысла, то всё, о чём вопрошает неизвестный, подразумевает ясные и недвусмысленные ответы, кои могут сводиться лишь к одному: да, всё, на что указывает автор, справедливо, сие есть приметы нашей жизни.

— Вы правы, Иван Иваныч. Однако под обстрел берутся не Простаковы и Скотинины, как, скажем, в «Недоросле».

Тут прицел будет повыше. Кто же, как не императрица, первая наша законодательница, должен быть заинтересованна в составлении и принятии новых справедливых законов, долженствующих искоренять общественные пороки?

— Так вот сии вопросы и направьте той, коей первой и надлежит на них ответить, — продолжал Шувалов. — А затем купно — и вопросы и ответы — тисните в своём издании. Вы останетесь как бы в стороне. На самом же деле станете способствовать проявлению истины, к чему мы с вами, княгиня, так усердно стремимся.

Первая реакция императрицы на статью неизвестного сочинителя была едва скрытым раздражением.

— Скажите, княгиня, честно, не Ивана Ивановича ли Шувалова сей пасквиль? Или это тот сочинитель, пиесу которого мы недавно с вами смотрели? — посмотрела государыня в глаза Дашковой.

— Статья пришла по почте, — уклонилась от ответа директор Академии. — Но надо ли, ваше величество, растрачивать ваши изустные замечания по поводу сих вопросов неизвестного, когда можно на них с истинною вашей прямотою ответить на страницах «Собеседника»? Ваше блестящее перо непревзойдённой нашей первой писательницы, нет никакого сомнения, поставит на место сего резвого вопрошателя.

— В вашем предложении, княгиня, есть смысл, — согласилась императрица. — Я тоже не откроюсь публике, а лишь определю себя как сочинительница «Былей и небылиц», уже известная читателям по немалым публикациям.

Получатели третьей части дашковского журнала с интересом прочитали любопытное объявление: «Издатели «Собеседника» разделили труд рассматривать присылаемые к ним сочинения между собой понедельно, равно как и ответствовать на оные, ежели того нужда потребует. Сочинитель «Былей и небылиц», рассмотрев присланные вопросы от неизвестного, на оные сочинил ответы, кои совокупно здесь прилагаются».

Первый вопрос: «Отчего у нас спорят сильно в таких истинах, кои нигде уже не встречают ни малейшего сумления?» — вроде бы не таил в себе особого подвоха. И государыня ответила на него легко и просто: «У нас, как и везде, всякий спорит о том, что ему не нравится или непонятно». В этих словах даже угадывалось как бы приглашение к тому, что в России, как и во всех просвещённых странах, любой человек может выражать своё мнение открыто, не боясь никаких гонений.

Однако уже второй вопрос: «Отчего многих добрых людей мы видим в отставке?» — вызвал явное раздражение. Это, безошибочно угадала императрица, был намёк на удаление от службы умнейшего графа Панина и на гонение того же Новикова, позволившего себе иметь собственное мнение на дела государственные и общественные, отличное от мнения самой императрицы.

Она, понятно, не могла признать в ответе на вопрос, что увольняются в отставку неугодные ей люди, потому и ответила в том духе, что их якобы никто не отстранял, а они сами искали того положения, которое сулило им личные выгоды: «Многие добрые люди вышли из службы, вероятно, для того, что нашли выгоду быть в отставке».

Дальше — больше открытой неприязни к назойливому вопрошателю. «Отчего в век законодательный никто в сей части не помышляет отличиться?» — «Оттого, что сие не есть дело всякого». — «Имея монархиею честного человека, чтобы мешало взять всеобщим правилом: удостаиваться её милостей одними честными делами, а не отваживаться проискивать их обманом и коварством?» — «Для того, что везде, во всякой земле и во всякое время род человеческий совершенным не родится». — «Отчего в прежние времена шуты, шпыни и балагуры чинов не имели, а ныне имеют, и весьма большие?..»

Нет, это уже было слишком — так дерзить, так нелицеприятно указывать на пороки, имеющие место, скажем, не в доме каких-нибудь сумасбродов Простаковых, а — страшно вымолвить — в государстве Российском. Однако надо было выискивать ответы, дабы не навлечь на себя новых подозрений в ханжестве и покрытии лиц, стоящих у трона, но погрязших в пороках.

Екатерина вспомнила «Фелицу». Там тоже автор порицал негодных особ. Но делал это, одновременно возвышая её царственную особу. Здесь же сочинитель всё, что ни на есть дурного и скверного, как бы приписывает ей, монархине, обладающей всей полнотою власти, чтобы сии пороки искоренять, но на самом деле ничего для этого не делающей.

«Кому сие надобно — выставлять меня .причиною всех неурядиц? — не могла не спрашивать себя императрица. — Всюду в Европе выдающиеся умы чтут меня за самую просвещённую правительницу. Здесь же, в своём отечестве, силятся представить меня эдакой самоуправною госпожою Простаковой. А всё потому, что русский народ не знает меры и чужд благодарности за всё, что свершается в его же пользу. Так, позволив вывести на свет Божий уродства российского бытия, идущие от темноты и невежества, я тем самым навлекла хулу и на собственную персону, — сама, мол, такова, как твои же сподвижники, оберегающие твой трон. И как волка ни корми, он всё будет норовить в лес. Фонвизин — то сочинитель. Ему многое можно простить. Но какова княгиня Дашкова и каков Иван Иванович Шувалов, стоящий за её спиной? Вот кого мне надо особливо остерегаться, — признаны Европою и почитаемы якобы потому, что среди главных моих светлых умов. Потому, даже стиснув зубы, надо их и впрямь держать при себе. Отринутый — худший твоей милости супротивник, а обласканный — первая тебе подкрепа. Вот почему я так тепло приняла возвращение и Дашковой и Шувалова в своё отечество. Не ради них — ради себя самой. А Фонвизин что ж? Говорят, он намерился поехать лечиться за границу. Вот и пусть как бы исчезнет на время, как когда-то Шувалов с Дашковой. А вернётся — остынет и присмиреет».

Самородок из-под Торжка

Россия начиналась сразу за Невскою першпективою, всего в каких-нибудь двухстах, если не менее, шагах.

Да, стоило лишь пройти Апраксин двор, с его многочисленными лавками и лавочками, наполненными всевозможными товарами на любой вкус и на любую потребность — от ложек и плошек до сервизов из обеденной и чайной посуды, от только что навязанных веников до ношеных, но ещё крепких солдатских мундиров, — как взору открывалась широкая площадь, заставленная всевозможными возами и бричками, нагруженными ягодами, яблоками и грушами, капустою, огурцами и всякими другими овощами.

Место сие звалось Щукиным двором, а на самом деле было рынком, или, лучше сказать, базаром, куда в столицу из всех окрестных и даже дальних мест привозилась самая разнообразная продукция, так необходимая к столу и знатных вельмож, и самого простого, как говорилось тогда, подлого люда.

Вот тут-то петербуржец, заточенный в своём опоясанном водою городе, отрезанный, казалось, напрочь от всего остального мира, вдруг встречался с обширною землёю, называвшеюся Россиею, — здесь густо оказывалось человеческого люду из самых разных краёв. И слышался говор не только природно русский, хотя подчас и совсем не похожий на местный, петербургский, — то с явным оканьем, выдававшим в пришельцах гостей с Новгородчины, то с аканьем, как говорят, положим, на Москве, но во всех концах этого огромного торжища можно было услыхать речь хохлацкую и молдаванскую, языки литовский и жидовский и всенепременно — местный, только не российский, а чухонский.

Здесь Иван Иванович и отводил свою душеньку, прогуливаясь неспешно средь возов и вслушиваясь в людской говор. И хотя речи были отрывистые, языки не все понятные, но создавалось впечатление, что и он, петербуржец, только-только пожаловал сам из тех краёв, из коих прибыли со своими товарами эти люди.

Но часто он и сам вступал в разговор. Делая вид, что приценяется, спрашивал, откуда привезена, к примеру, капуста или антоновское яблоко и как поступают там, в их краях, закладывая на зиму сей овощ и сей фрукт.

Тогда и открывалась Шувалову картина жизни людей, которых он встретил здесь впервые и об их быте вообще ничего до сей поры не знал. А картина оказывалась любопытной и во многих случаях неожиданной, говорившей о том, что не только за границею, но и у нас, в России, имеется немало такого, что достойно внимания и неподдельного интереса.

Чтобы вольно бродить по Щукину двору и не вызывать осторожных и недоверчивых взглядов мужиков и баб, Иван Иванович выходил из своего дома в не совсем обычном для него виде. Ничего такого — от башмаков до головного убора, что могло бы невзначай выдать его истинное лицо — на нём, разумеется, не было. На плечах — кафтан из грубого сукна, затерханная шляпа, взятая из дворницкой и более похожая на воронье гнездо, чем на головной убор, мятые и вылинявшие порты да на ногах разбитые, с заплатами башмаки.

Не то чтобы мужик мужиком — выдавала всё же физиономия, а за обедневшего отставного учителя он мог сойти запросто, и сию роль он, кстати говоря, и играл, знакомясь с заезжим людом и вступая с ним в разговор.

Впрочем, как и Апраксин двор, так и по соседству с ним Щукин были местом, к коему у Ивана Ивановича проявлялся особый интерес. Речь — о книжных развалах, где наряду с рухлядью можно было при случае высмотреть и какое-нибудь старинное издание, коему и цены-то нет. Однажды ему повезло, и он купил бесценный рукописный изборник времён Иоанна Грозного, занесённый на петербургский развал, наверное, из какого-нибудь тверского или псковского монастыря. Встречались книги и на иноземных наречиях, Бог ведает какими путями оказавшиеся в руках тех, кто сии книги привёз для продажи в столицу.

На сей раз, рано поутру выйдя из собственного дома на углу Малой Садовой, облачённый, как всегда, в свой маскарадный убор, Иван Иванович двигался неторопливо меж торговых рядов. Он то останавливался, пробуя, к примеру, упругость кочана и заговаривая с хозяином воза, то переходил на сторону старьёвщиков, вдруг отыскав там заинтересовавший его предмет, то заглядывался на какой-либо привлёкший его внимание человеческий тип, по большей части, скажем, на цыганку, бойко предсказывающую каждому желающему его судьбу.

Так он дошёл до разложенных на рогожах книг и увидел, как молодой крестьянский парень торгуется с продавцом. В руках у парня был пяток уже отобранных книг, и Иван Иванович, к своему немалому удивлению, прочёл на одной из обложек написанное по-латыни имя — Тацит.

«Не обознался ли я?» — мелькнула у Шувалова мысль, и он подошёл поближе.

Парень к этому времени расплатился с продавцом и связывал бечёвкою свою покупку, чтобы её удобно было нести в руках. На сей раз Иван Иванович воочию убедился в том, что первое впечатление его не обмануло: все книги были латинские — тот же Тацит, Ливий и Курций. И успел глянуть на физиономию покупателя. Открытое лицо, нос чуть-чуть вздёрнут кверху, глаза — чистой небесной голубизны и мягкая рыжеватая, чуть курчавящаяся бородка, так хорошо идущая к его общему здоровому виду.

«Кто ж он такой — гимназист, студент? Не похоже, — размышлял про себя Иван Иванович. — Может, дьячок? И этого не может быть, — тогда бы он оказался в рясе, а на парне — кафтан, какие носят средней руки землепашцы. Однако сего незнакомца никак нельзя упустить».

Но пока Шувалов так рассуждал, покупатель с книгами уже готов был скрыться с глаз за крайними возами, и оставалось теперь его догнать и пойти за ним следом, пока не предоставится возможность его остановить и разговориться.

Случай представился вскоре, когда парень свернул в один из переулков, выводящий прямым путём к Фонтанке.

— Простите, господин хороший, — остановил его Иван Иванович. — Я оказался нечаянным свидетелем того, как вы выбирали на Щукином дворе книги. А у меня вот какая незадача — мой покойный батюшка, учитель латинского языка, оставил мне немало собственных книг. Да куда мне они, ежели и я ныне не у дел, да к тому же мой предмет был — преподавание математики. Не освободите ли вы меня, мил человек, от сего батюшкиного наследства? Уступлю по самой бросовой цене.

В глазах парня проявилось любопытство:

— А далеко вы живете?

— Да тут рядом. Как раз на углу Садовой.

Пока шли к дому, парень рассказал, что он сам из-под Торжка, торгует в столице хлебом и содержит большую семью. И теперь прибыл в Петербург по торговым делам. Что же касается книг, то читает их между делом. Научился латыни у местного священника да у бедного студента, коий в поисках пропитания как-то забрёл в их края.

— И с понятием разбираете латынь? — осведомился Шувалов. — Я к тому, что всё ли вам ведомо на сём чужом языке.

Парень слегка передёрнул плечами.

— Вы, господин хороший, видно, меня не за того принимаете. Я не бахвал, но скажу, что, кроме латыни, знаю греческий, могу читать, писать и говорить также по-французски и по-немецки. Тут дело не в моём происхождении. Просто Господу было угодно наделить меня таким разумом, что всё новое даётся мне легко и быстро. Впрочем, я вам не назвался ещё. Прозвание моё — Свешников. Зовут Иваном, а по отцу Евстратьевичем.

— В таком случае и я назовусь: Шувалов Иван Иванович.

— А вы шутник, господин хороший! — не скрыл усмешки новый знакомец. — Хорошо, что Михайлом Васильевичем не назвались. То-то была бы потеха! Но вы, я чаю, скромнее — всего лишь меценатом и сподвижником русского гения решили предо мною предстать. Но — была не была! Вижу, вы человек тем не менее образованный, да и книги вашего батюшки меня заинтересовали, — поднимемся к вам.

Они стояли как раз у парадного подъезда. И когда двери пред Шуваловым отворились, его спутник вдруг пришёл в неописуемое смущение.

— Так что ж сие означает? — с трудом проговорил он. — Вы и вправду тот самый господин Шувалов, ваше высокопревосходительство?

— Не надо, не надо так, милейший Иван Евстратьевич. Без превосходительств и без чинов обойдёмся. А что я к вам доподлинный интерес проявил с самого начала и что не обманул вас, называясь своим подлинным именем, в том проявилось, повторяю, моё к вам искреннее почтение и уважение. Проходите смелее. Вот по этой лестнице вверх — там в моём кабинете и продолжим так хорошо начавшуюся нашу беседу.

Нет, никогда не бывал Иван Свешников в таких домах, чтобы кругом ковры, мрамор, бронза и настоящее золото на каждом шагу! Да ещё всюду, во все стены — картины или книжные шкафы с такими фолиантами, которые ему и не снились.

Первые же шаги по вощёному паркету, казалось, отняли все силы, ноги едва повиновались. А тут ещё подошли слуги в ливреях — один принял кафтан, другой связку книг и узелок. Но хозяин был улыбчив, и весь его вид как бы ободрял: «Не трусь! Ты ведь не робкого десятка, коли до всякого дошёл своим умом».

— Поначалу, Иван Евстратьевич, я приглашаю тебя к столу. И ты и я встали нынче рано, посему необходимо подкрепиться. Ибо соловья, как известно, баснями не кормят.

Стол был прост и в то же время изыскан. Наряду с печёным картофелем подали овсяный кисель, затем кофий и невиданный заморский фрукт — ананас.

Свешников уже освоился и деловито спросил:

— Из ваших же оранжерей?

— Растут под стеклом и лимоны с апельсинами, — так же попросту пояснил хозяин. — Что ж делать, коли наши края Господь не наделил знойным солнцем, тепло которого только и способно одарять человека вкусными плодами. Но мы, русские, и тут нашли выход — печным теплом заменили солнечную энергию. Так что народ наш зело талантлив и умён. И сие — тож не бахвальство. Много я поездил по разным странам, много повидал. И скажу: человеческий разум ничем нельзя ограничить, его пределы — непостижимы. Вот и вы сие с лихвой подтвердили.

Видно было, что и сам хозяин несколько скован и не уверен в том, как лучше далее продолжить разговор, начатый ещё на улице. Это почувствовал и гость, потому что первый предложил:

— Давайте, любезный Иван Иванович, условимся: вы старее меня, потому и обращайтесь ко мне соответствующим образом. И не церемоньтесь с тем, что вам надлежит у меня выведать. Хотите, я предложу вам такой фокус. Вы достаёте из шкапа любую книгу на иноземном языке, открываете в ней первую попавшуюся страницу, даёте мне прочесть из неё хотя бы половину, и я ручаюсь её слово в слово вам повторить.

Так и поступили. Свешников быстро проглядел полстраницы из французского романа, затем захлопнул переплёт и наизусть, нигде не запинаясь, воспроизвёл написанное.

— У тебя же восхитительная память! — не сдержался Шувалов. — Вот почему и языки тебе так даются.

— Эх, Иван Иванович, к моей бы памяти да всю вашу библиотеку! — вздохнул гость.

— Так оставайся в моём дому сколько захочешь! — обрадованно предложил Шувалов. — Будешь жить у меня и читать всё, что найдёшь для себя полезным и увлекательным.

И, дёрнув за сонетку звонка, вызвал камердинера:

— Подготовьте Ивану Евстратьевичу комнату.

К концу дня, прежде чем перейти к себе, Свешников, облазив шкапы, набрал целую охапку книг и удалился. Когда же на следующее утро камердинер вошёл к нему, то остолбенел. Постель не была разобрана, а гость, свернувшись калачиком, одетый, спал на полу, постелив под себя какой-то кусок старого войлока. А вокруг громоздились книги с открытыми страницами — должно быть, читал всю ночь напролёт.

Первой, кому Иван Иванович сообщил о своём необыкновенном госте, оказалась княгиня Дашкова, приехавшая по делам «Собеседника».

— Что — полиглот? — вспыхнула она. — Да к тому же — обыкновенный мужик? Тут что-то не так, простите меня, милейший Иван Иванович. Вы, очевидно, по своему обыкновению, увлеклись новым знакомцем и приняли его не более и не менее как за второго Ломоносова.

— Ну, положим, княгиня, не за Ломоносова, — возразил он. — Но то, что феномен, — в том нет сомнений.

Любопытство княгини оказалось настолько сильным, что она не преминула тут же провести испытание.

— Говорят, ты бойко читаешь на всех языках? — обратилась она к Свешникову, вызванному для неё из его каморки, откуда он не выходил целый день, общаясь лишь с книгами.

— Ну не на всех — на некоторых, — ответил он с достоинством.

— Тогда вот тебе сочинение Руссо. Сможешь ли его перевести и к тому же понять?

— Извольте, коли вам сие необходимо. — И Иван Евстратьевич, читая с листа вслух, будто перед ним не французский, а русский текст, стал отпускать свои замечания, и каждое — по делу.

— Как, — всполошилась директор Академии, — ты не всегда соглашаешься с тем, что высказывает философ?

— А разве это противоестественно? — пожал плечами Свешников. — Ваше сиятельство ведь нарочно просили меня высказывать, правильно ли я разумею написанное. Вот я вам и отвечаю: одно дело его, француза, мечтания и совсем иное — сама настоящая жизнь. Тут я как раз и усматриваю основное противоречие между мечтаниями и жизнью.

Княгиня подавала одну книгу за другою — по-латински, по-гречески, по-немецки — и дивилась тому, с какою лёгкостью парень переводил написанное.

— А другие наречия мог бы освоить?

— Было бы свободное время — без труда. Тут как раз я вчерась отобрал для себя у Ивана Ивановича несколько книг на итальянском и английском языках и уже начал их штудировать. Через недельку-другую надеюсь азы постичь.

— Вот что, — решительно объявила княгиня. — Мне в голову пришла мысль: показать тебя в Академии.

— Так что ж я — Петрушка какой, чтобы меня выставлять напоказ? — обиделся Свешников. — Думается, Академия — не балаган или кунсткамера какая. А вот с учёными поговорить кое о чём, для меня важном, весьма был бы благодарен вашему сиятельству.

— Да-да, я это и хотела тебе предложить, — обрадовалась Дашкова.

А чуть позже она так прямо и заявила Шувалову, когда они остались одни:

— Я бы его поменяла почти на любого своего профессора-словесника.

— Вот и я такого же мнения. Не предложить ли ему место профессора в Московском университете? — сказал Шувалов. — А что, послать поначалу за границу, чтобы поучился.

Всё перетормошил на свой манер Потёмкин, когда, узнав о самородке из-под Торжка, приехал на Малую Садовую.

— А ну покажь своего гения. Я хочу его к себе в Херсон забрать. Вот где ему с его талантами будет простор!

— Больно ты, светлейший, скор, — охладил его пыл Шувалов. — Тож — нашёл топор под лавкою и обрадовался. Ему бы заграницу по первости поглядеть, в живые иноземные языки вжиться.

— То — мысль, Шувалов! Я сегодня же матушке передам: пусть на свой кошт пошлёт его куда-нибудь за рубеж — хоть в Англию.

И впрямь всё сложилось, как задумалось. Императрица, узнав от Потёмкина о тверском самородке из крестьян, распорядилась направить его на учёбу в английские края.

— Но ты, Иван Иванович, дай слово: возвернётся Свешников — уступи его мне, — не отступал Потёмкин. — Вот увидишь, как он пригодится в Новороссии. Я ж там у себя всё с нуля начинаю, как когда-то здесь, на месте, где стоит Петербург, начинал Пётр Великий. И люди мне, понимаешь, во как нужны — своеобычные, грамотные, настоящие самородки.

— Ладно, светлейший. По рукам. Но ты поимей в виду: сей феномен — не вещь, что её по прихоти своей можно сделать собственностью. Тож человек, хотя из крепостных. Помни об этом, Григорий Александрович, не погуби душу Божию.

Потёмкинские деревни

Второго января 1787 года Екатерина Вторая покидала Петербург, отправляясь в самое продолжительное своё путешествие по России — на юг.

Первый день нового года ознаменован был большим приёмом в Зимнем дворце. Весь двор и дипломатический корпус собрались поздравить государыню и пожелать ей столь же славного продолжения её царствования, каким были все предшествующие годы. Но праздновали не только во дворце — народ высыпал на улицы, кликами радости выражая свои чувства к монархине.

Особенно широко разлилось людское море на петербургских улицах на второй день празднества, когда стало известно, что государыня отправляется в дальнюю поездку, дабы самолично увидеть, как и чем живут далёкие окраины её обширной империи.

Ровно в полдень с кронверка Петропавловской крепости ударили пушки, и с колоколен раздался торжественный звон. И под неистовые радостные клики толпы, запрудившей площадь у Зимнего дворца, императрица, сопровождаемая многочисленной свитою, выехала в свой самый дальний и самый продолжительный вояж.

Царский поезд насчитывал сто восемьдесят экипажей. Для них на каждой станции от Петербурга до Киева было приготовлено по пятьсот пятьдесят лошадей. Но, кроме того, на всех этих семидесяти шести пунктах остановок создавались огромнейшие хранилища съестных запасов: по три коровы и три телёнка, по пятнадцати кур и гусей, не менее двух пудов крупчатой муки, пуд коровьего масла, пятьсот яиц, шесть окороков, фунт чаю, пол пуда кофе, бочонок сельдей, два пуда сахару, вина белого и красного по три ведра, пятьсот лимонов, а также пиво.

По всему пути следования на каждой версте полагалось зажигать смоляные бочки, чтобы на дороге было светло как днём. А в каждом уездном городе, не говоря уже о городах губернских, должна была зажигаться праздничная иллюминация.

На границах уездов и губерний пред поездом государыни выстраивались шеренги представителей дворянства и купечества. Все они были в парадных одеждах, а верховые — на лучших кровных лошадях, причём конскую сбрую обязательно должна была украшать бахрома.

Но, наверное, более всего поражало сооружение, в коем ехала сама императрица. Это была не карета в её привычном смысле, а скорее целый движущийся дом. Да и как иначе можно было определить сие жилище на полозьях, состоящее из кабинета, гостиной на восемь персон, игорного стола и небольшой библиотеки! Это гигантское сооружение везли тридцать лошадей, одна другой рослее и мощнее.

Маршрут из Петербурга лежал через Смоленск, Новгород-Северский, Чернигов, Киев. Далее следовало отправляться уже по Днепру и только затем, чтобы попасть в Крым, снова пересаживаться в экипажи.

Желание побывать на недавно отвоёванных у турок и спешно заселяющихся и бурно застраивающихся местах, называемых Новороссией, у императрицы возникло уже давно, ещё в 1780 году. Тогда её высокий гость Иосиф Второй, с коим она встречалась в Могилёве, впервые подсказал ей эту увлекательную мысль. И она вроде уже собралась года через четыре в причерноморские края, но занесённая в Херсон чума помешала её планам. От затеи же своей государыня не отступала и не раз напоминала Потёмкину, что непременно побывает у него в гостях.

— А у меня, матушка, нет любезнее желания, чем видеть тебя в тех местах, коим я, не щадя, отдаю все свои силы. Только не передумай и, Бога ради, не слушай тех, кто горазды нашептать тебе в ухо, что-де в потёмкинских городах и деревнях — один разор и никаких там нет порядков. А когда сама побываешь у меня, то и решай, хула это на меня или там дела, коим ты сможешь гордиться, — говорил императрице её первый сподвижник и супруг.

Щекотливым было её положение. С одной стороны, она не могла не верить всему тому, о чём докладывал ей Потёмкин. Однако, будучи правительницей умной и не склонной особо клевать на лесть и обман, даже возвышающий её в чужих глазах, она прекрасно понимала, что и в докладах человека, преданного ей, может наличествовать какая-то доля обмана. А вдруг там, в Новороссии, сплошная ложь, о которой и в самом деле не устают ей нашёптывать недоброжелатели её главного фаворита?

Те из любимчиков, кои обитают лишь в её спальнях, а не берут на свои плечи, подобно Потёмкину, немыслимую ношу, не такое уж бельмо в глазу. Они, служащие как бы для одной лишь утехи, не так уж страшны, даже ежели их косточки перемывают во всех углах. Но ежели споткнётся тот, перед коим не только отворена дверь её опочивальни, но коему вверены важные государственные прожекты, тут пострадает и её, уже, казалось, незыблемая слава.

Вот с такими мыслями на второй же день нового, 1787 года выехала из Петербурга Екатерина Вторая, дабы не только насладиться прелестями поездки, но своими очами узреть, воистину ли можно радоваться и гордиться теми приращениями империи, кои она получила на своих дальних южных рубежах на протяжении не только последних десятилетий, но, вернее сказать, всех последних столетий, бывших источниками тревоги и беспокойства.

Риск был велик. Мало того что в свите вместе с русскою императрицей находились австрийский посланник Кобенцель, французский — Сегюр и английский — Фицгерберт, по дороге должны были присоединиться польский король Станислав Понятовский и император Австрии Иосиф Второй. Малейший непорядок, подмеченный в новых российских краях, бестолочь и хаос, так свойственные нашей русской жизни в местах, даже давно освоенных, исконных, здесь не пройдут незамеченными. И вскоре вся Европа заговорит снова о России как о колоссе на глиняных ногах, как о стране, только бахвалящейся своею силою, а на деле представляющей сплошной кавардак.

И всё же Екатерина рискнула. Игра, как говорится, стоила свеч. Если всё, что перед нею из года в год рисовал Потёмкин, окажется хотя бы в своей большей мере правдою, слава о ней, преобразовательнице России, прогремит во всех странах Европы. И она, претендующая на роль самой просвещённой, мудрой и великой правительницы во всём подлунном мире, займёт сие первое место по праву, и её имя навсегда будет занесено на скрижали истории.

Дворец на полозьях, в коем передвигалась императрица, был не просто сколком её повседневного роскошного петербургского быта. В первую очередь он был тем местом, где она и привыкла проводить всё своё дневное время, с самых ранних утренних часов, — её рабочим кабинетом. Потому, невзирая на этикет, которым был обставлен её вояж, она почти все часы проводила за письменным столом, — писала, читала, переводила тех авторов, с книгами которых не расставалась и в дороге.

Из тех, в обществе коих она чаще всего решила пребывать, она выбрала почему-то одного Шувалова. Впрочем, сие было понятно. Собранная, как пружина, постоянно держа в голове все возможные опасения, кои могли её ожидать впереди, она не хотела ни с кем из своего ближайшего окружения говорить на тему данного путешествия. Никто не должен был влезать в её душу, тем более со своими советами и предположениями. Держа главное в голове, она хотела тем не менее забыть о том, что может ожидать её впереди. И если уж чему-то посвящать свободное от занятий время, то лишь разговорам о том, что грело её душу и давало пишу её острому уму, — о книгах.

В этом смысле именно Иван Иванович был незаменим. Не было в её не только близком, но и дальнем окружении другого такого человека, который знал бы всё самое важное из выходящего на Западе и который всему прочитанному давал самую разумную и верную оценку. К тому же и писателей этих европейских он знал не понаслышке, а многих из них — лично. С ними он не раз, будучи в Европе, говорил, от них и теперь получал письма. Таким образом, ведя беседы с Иван Ивановичем, Екатерина Вторая всегда оказывалась в курсе самых последних литературных и философских сочинений, и главное, могла о них судить в присутствии представителей держав, мнением которых о себе весьма дорожила.

Княгиню Дашкову она намеренно не взяла в эту свою поездку. Она знала: может повториться то, что произошло двадцать пять лет назад. Восторженная и импульсивная княгиня, почувствовав, что она опять приближена к той, в которую до сих пор влюблена, станет играть первую роль. Мало того что сие может показаться неприличным в глазах всех окружающих, но от неё, навязчивой, просто можно будет смертельно устать. Общество же тихого и воспитанного Шувалова, не лезущего в душу и не позволяющего себе назойливо изливать свои верноподданнические чувства, напротив, императрицу полностью устраивало.

Особенно же он оказывался ей необходим, когда по вечерам к ней приглашался сопутствовавший ей дипломатический корпус, и Шувалов оказывался тем центром, коий объединял и как бы направлял разговор в нужном ей, императрице, направлении, не позволяя сбиваться на то, о чём бы ей теперь не хотелось говорить вслух. Это позже она поведёт разговор о политике и своих интересах в политическом раскладе. Теперь же, в начале поездки, пусть течёт милая, светская беседа и пусть она сама, как всегда, будет выглядеть самой просвещённой, самой начитанной и самой мудрой.

Киев, куда царский поезд прибыл в феврале и где пред стояло ждать, пока Днепр очистится ото льда, произвёл гнетущее впечатление. Непролазная грязь покрывала немощёные улицы, мазанки жителей были скособочены и изобличали собою нищенский уровень жизни горожан.

Екатерина, умевшая держать себя в руках, тут сорвалась:

— Передайте генерал-губернатору Румянцеву, что я им недовольна. Неужто трудно было прибраться хотя бы на улицах? Всюду — нечистота, рвань.

И оторопела, когда вернулся её посланец, сказав, что генерал-фельдмаршал просил ей передать, что он привык города брать, а не подметать их.

«Вдруг там, далее, ожидают меня не меньшие сюрпризы? — с испугом спросила себя императрица. — Не вернее было бы, прежде чем ехать самой, послать дельных людей с проверкою? Однако разве я таких не посылала? Да что было толку, — одни клялись и божились, что Новороссия — это рай, другие, злопыхатели, напротив, поносили Потёмкина на чём свет стоит. Ныне уже поздно о чём-либо судить. Как говорится, взялся за гуж...»

Лед сошёл в конце апреля, и свита, оставив опостылевший Киев, коий к тому же был переполнен ненавистным польским панством, пересела на галеры. Флагманская галера «Днепр» предназначена была государыне. Потёмкин поплыл на «Буге», иностранные послы поместились на «Сейме», а «Десна» была отдана под столовую, где харчевалась вся свита.

С польским королём Станиславом Понятовским императрица обошлась сухо. Боже, как он, бывший её возлюбленный, был разочарован и подавлен! Но императрица не была романтическою натурою, чтобы позволить себе сентиментальные воспоминания. Давно прошли те времена тайных свиданий и воздыханий ещё при живом муже. Теперь король, которого когда-то она сама увенчала короною, представлял для неё мало интереса. Польша уже один раз была поделена. Вскоре над нею нависнет новая опасность раздела. Но она, русская императрица, была уверена: король польский выполнит всё, что она ему скажет. И не выразит ни сожаления, ни раскаяния, когда сама же прикажет Суворову выслать его из поверженной Варшавы и определит ему местом своеобразного заточения город Гродно.

Но пока она улыбается королю, согласно этикету. И расточает ангельскую свою улыбку другому коронованному гостю — Иосифу Второму, который присоединяется к свите в Херсоне.

Здесь, в сём новом городе, сердце её успокоилось. Столица Новороссии, Херсон, и вправду поразила своим размахом. Шутка сказать — за короткое время на пустом, считай, месте поднялись ввысь более двух тысяч великолепных зданий! Нет, ничего подобного она не ожидала.

«Господи! Да это же надо такое, чтобы в голой степи — и такая роскошь!» — восхищалась императрица, ступая из кареты по зелёному сукну, коим был застлан её путь ко дворцу на протяжении целой полуверсты!

При въезде в Херсон была воздвигнута арка с надписью на русском и греческом языках: «Дорога в Византию».

— Как ты, сердешный, угадал моё желание? — тронула императрица за рукав светлейшего, когда он оказался рядом.

— Погоди, матушка, я тебе и Царьград на ладошке поднесу — только прикажи, — ответил счастливый Потёмкин.

«Хм, мечта о Византии! — в это же время недовольно пробурчал себе под нос Иосиф Второй. — Я, император Австрии, лишь мечтаю о том, чтобы вернуть Силезию у пруссаков. А она, Екатерина Великая, полагает уже себя владычицей всего Средиземноморья. Что ж, она самый богатый государь в Европе. Она много тратит и вместе с тем никому ничего не должна. Её ассигнации стоят столько, сколько она прикажет. Если бы ей пришла в голову такая фантазия, она выделывала бы кожаные деньги. А я едва свожу концы с концами. Её солдаты — мужики, обращённые в рабство. Это такая сила, которой можно уничтожить всё, что угодно, и всего, чего пожелаешь, можно задешево достичь».

Теперь она смотрела на дипломатов и властелинов других государств с нескрываемым чувством превосходства. Да, на это она втайне и рассчитывала, когда пускалась в свой «Путь на пользу», как она называла это своё путешествие. Он не мог её обмануть — её супруг, её фаворит, её, по сути дела, соправитель. Сие она особенно ощутила, когда прибыла в Крым и оказалась в Севастополе.

Если на всём пути следования Потёмкин удивлял своих гостей новыми городами и селениями, украшенными живописными арками, то здесь, на берегу Чёрного моря, он их сразил.

День выдался жарким, и потому все были приглашены в шатры, расставленные на берегу бухты. Но что это? Вдруг раздался гром орудий, и стены шатров раздвинулись. Сколько хватило глаз — пред собравшимися расстилалось море, а на нём, в белом дыму залпов, расправив паруса, плыла эскадра.

— Его величество — флот Черноморский! — подошёл к императрице и, отдав ей честь, громко провозгласил Потёмкин.

Екатерина протянула ему руку, в которой была пальмовая ветвь, и произнесла:

— Это тебе, мой друг. За Тавриду. Отныне нарекаю тебя князем Потёмкиным-Таврическим. Чтоб с этим прозванием ты вошёл в историю государства Российского.

Шувалов дивился вместе со всеми тому, как успел светлейший преобразовать сей край.

— А говорили мне в Петербурге — ты только, Григорий Александрович, не серчай, — якобы Потёмкин на холстах изобразил новые поселения и будет их выставлять напоказ императрице, — как-то улучил время Шувалов, чтобы поговорить со своим бывшим питомцем по гимназии Московской.

— А они, мои завистники, не соврали! — неожиданно ответил князь. — Видел арки? То ж на холстах намалёвано. И расписывали все твои, Иван Иваныч, бывшие воспитанники рисовальных классов, а потом и Академии художеств. Я их заранее нанял. Хотел самих Левицкого с Рокотовым в сие дело впрячь, да подумал: то будет уже с моей стороны прямое нахальство.

И рассмеялся ото всей, как говорится, души.

— Выходит, и моё тут как бы участие в твоих, потёмкинских, селениях? — рассмеялся и Иван Иванович.

— Твоё? Ага, а то как же! — И без перехода: — Постой, постой! А про Свешникова почему не спрашиваешь? После Англии он таки прямым ходом прибыл ко мне. И знаешь, чем здесь весь мой учёный люд удивил? Поспорил с одним раввином, что в две недели успеет усвоить древнееврейский язык. И — точно, одолел! Вот, брат, какие самородки имеются на Руси. Их только копнуть поглубже, а потом отшлифовать — так они заиграют, куда там бриллиантам и алмазам!

Сокровенная тайна

Внешне, казалось, Иван Иванович не менялся. Он по-прежнему выглядел сановитым, с виду не более чем пятидесятилетним мужчиной. На самом же деле он вступил в свой последний, семидесятый год. И если попристальней вглядеться в черты его всё ещё гладкого и представительного лица, несколько, впрочем, женственной красоты, то можно заметить следы если не подступающей дряхлости — этого-то как раз в нём и не было, — но некоторой всё же усталости.

Да что уж тут сказать, ежели те, кто был его много моложе, ушли в мир иной. Лет пять тому назад покинул сей мир светлейший князь Потёмкин-Таврический и некогда любивший проказы толстый увалень Денис Фонвизин. А в прошлом году преставилась и она, бывшая всего на два годка младше Шувалова Великая Екатерина.

Сбираться следом за теми, кто ушёл, дело, должно быть, не хитрое. Но к чему бы так уж очень торопиться, когда многое ещё не завершено. Правда, кураторство по университету он передал, как и замышлял, своему племяннику Фёдору Голицыну и с удовлетворением отметил про себя, что не ошибся. И тогда же подумал, что другой племянник, граф Андрей Шувалов, который так же хорошо начал свой карьер, слишком рано ушёл из сей жизни.

Был и он сам, если уж начать вспоминать, в один из минувших годков тож, как говорится, над краем пропасти. Так занемог, что не смог даже отправиться в Москву на коронацию императора Павла Петровича. Но отважился и написал тому, за которого когда-то так печаловался и который ответно выказывал ему всегдашнее своё внимание и любезность:

«Всемилостивейший государь! Я имел счастие видеть вас от часа вашего рождения, быть свидетелем в младенчестве вашем похвальным упражнениям; узнавать ваши душевные и сердечные качества, свидетельствующие ныне в узаконениях начала блаженства вверенного вам Богом народа.

Усердие моё, любовь и преданность к вашему императорскому величеству пребудут в моём сердце до конца моей жизни».

И несказанно обрадовался, когда вскоре получил из Москвы милостивый ответ:

«Иван Иванович! Поздравление ваше по случаю моего коронования я приемлю с благоговением, так как всегда с благодарностью вспоминать буду попечение ваше обо мне, во время моего младенчества; не сомневаюсь притом и в продолжении вашего ко мне усердия, коего цену я знаю, и в доказательство того ознаменовал я признательность к вам в день моей коронации. Пребываю впрочем вам доброжелательный Павел».

Недуг, тогда некстати его посетивший и не давший возможности принять участие в торжествах, однако, счастливо миновал. И не так чтобы часто, но позволяет появиться при дворе. Хотя, правду сказать, с каждым разом, ещё при матушке государыне Екатерине Алексеевне ловил себя на той мысли, что акты сии давно уже превратились для него в обязанности, лишённые прежнего смысла. Да и в самом деле, можно ли дважды ступать в одну и ту же воду?

Более всего теперь выдвигалась на первый план забота о том, что следовало бы успеть сделать для тех детищ, коим при жизни успел не только заложить твёрдую основу, но и придать последующий размах. Университет, слава Богу, оказался в надёжных руках. Академии художеств завещал библиотеку и все картины с прочими художествами, что собрал за много лет в иноземных странах.

А ведь так привык, чтобы полотна каждый день — пред глазами. Да вот третьего дня встал, ещё не скинув своего шёлкового шлафрока палевых тонов и в белом спальном колпаке, прошёл в гостиную и остановился у камина.

Да, всё там оказалось на месте, — по-прежнему радовали глаз две нимфы из белого мрамора, когда-то купленные в Италии.

Меж тем ночью привиделось во сне, будто лишился сей красоты, куда-то задевались эти скульптуры.

С чего бы такой сон? Вспомнил: был случай, когда мог их лишиться, и не во сне, а наяву.

Когда-то в одной из своих деревень подошёл он утром к окну и залюбовался прекрасным видом, открывавшимся пред ним. Вдали — лес и речка, а ближе к околице — луг.

Поинтересовался у управляющего, велик ли сей сенокос. «Точно не ведаю, — ответил управляющий, — но, полагаю, одной стороною доходит до тех вон кустов. Впрочем, то владения графа Кирилла Григорьевича Разумовского».

Время шло, но картина, что открывалась из окна, не выходила из головы. И тогда решился послать своего человека к Разумовскому с предложением, не уступит ли он тот лужок и какую назначит цену.

«Скажите Ивану Ивановичу, — ответил граф, — что я имения моего не продаю, ни целиком, ни по частям. Но если он даст мне те две статуэтки, что у него на камине, то я с ним охотно поменяюсь».

Луг в самом деле был хорош и радовал глаз. Но можно ли было из-за него лишиться той красоты, что излучали две великолепные нимфы, украшавшие и камин, и весь интерьер гостиной?

Иван Иванович посетовал: не удалось получить того, что его приманило. Но ведь сам не захотел расставаться с тем, что было в его глазах вечным.

Выходит, искусство и есть самое ценное из всего, что есть на земле, и ничто иное не может с ним сравниться? Да, если рассматривать искусство как вершину творческих устремлений человека. И потому, восторгаясь картиною или скульптурой, люди восторгаются не холстом и красками или глиною и мрамором в отдельности, а именно тем, что из этих самых примитивных и неодухотворённых материалов творит человеческий разум и человеческое чувство. И в этом смысле конечно же нельзя измерить одной и той же ценою пространство земли, засеянное травою, как бы ни было приятно глазу, и то, что было создано талантом живого существа.

Однако так ли уж и бездуховен для владельца поместья тот радующий взор, заросший травою кусок земли, если и его, честно говоря, сотворил труд людей? Разве не людское усердие обиходило и тот луг, и тот лес? Да и не только обиходило, но и заставило приносить, скажем, экономическую пользу, что является не в меньшей степени, чем искусство, целью жизни.

Вспомнился недавний случай, когда решился продать одну из собственных деревень. Позарез оказалась нужной приличная сумма, а наличности — ни копейки. Правда, разговоры с покупателем только начались, но о них тем не менее прослышали мужики. И — в ноги с челобитной: «Иван Иванович, да кто ж другой будет лучше тебя? Ты вон какой уже год не берёшь с нас никакого оброку. А тот, кому нас уступишь, вдруг окажется с каменным сердцем да пустит нас по миру...» Нет, не сладилось дело после такого разговора, — не продал деревню.

А на какие цели, между прочим, потребовалась тогда искомая сумма? Может, на какую-нибудь картину, что присмотрел на торгах? Кажется, так и было: приглянулось одно любопытное полотно. Вот так и столкнулись — искусство и жизнь людская... И выходит, искусство отступило...

Сей день он тоже встал чуть свет и, ещё не переодеваясь к завтраку, прошёл в галерею, стены которой были сплошь из живописных полотен.

Нет, на этот раз ничего ему не пригрезилось во сне, а просто решил, как говорится, на свежую голову определить, в каком порядке следует начать передачу картин в Академию художеств. Много лет картины радовали лишь его взор, но отныне они должны будут служить тем, кто сам способен производить и умножать красоту мира.

Слух уловил в конце зала шаркающую походку.

— И ты встал чуть свет, старина? — обратился Шувалов к рослому, одетому в ливрею слуге, почтительно распахнувшему створки дверей.

— Да я, как бы это сказать, ваше высокопревосходительство, с сей залы каждое утро начинаю свой день.

— Что так? — На лице Ивана Ивановича появилось недоумённое выражение. Но тотчас он хлопнул себя по лбу и рассмеялся: — Так ты, оказывается, приходишь в сей зал на свидание с самим же собою!

— Угадали, Иван Иванович. Я-то, старый дурень, полагал, что никогда не догадаетесь, что кажинный день на картину свою любуюсь. И вспоминаю, каким был тогда молодым и сильным.

Взяв под руку слугу, Иван Иванович подвёл его к полотну, что висело в простенке между двумя венецианскими окнами На полотне том была изображена карета, почти сорвавшаяся в горную пропасть, и высокий и сильный гайдук, который подставил своё плечо под экипаж, спасая его от неминуемой гибели.

— Кажинный раз, подходя к сему полотну, я вспоминаю всё, что случилось тогда с нами в Италии. И верите, Иван Иванович, до сих пор чувствую страх за вашу жизнь. И молю Господа за то, что спас вас тогда.

— Да, Господу было угодно, чтобы мы не погибли, — произнёс Шувалов. — Но ведь то ты, друг мой верный, спас тогда мою жизнь! Страх, говоришь, чувствуешь, когда останавливаешься возле сей картины? А в тот день, когда лошади понесли в горах и карета одним колесом зависла над стремниною, страха у тебя нисколечко не оказалось. И если бы не ты, вряд ли я был бы живым. Так что и я, всякий раз проходя мимо сего полотна, останавливаюсь и вспоминаю тот день. И — произношу слова благодарности тебе, моему верному слуге.

— Да как же можно, чтобы мне — и благодарность, ваше высокопревосходительство? — прослезился бывший гайдук. — Довольно и того, что мне, старому и уже к службе негодному, положили вы до конца моей жизни милосердное иждивение. А уж о том, что в италийских краях вы заказали картину о сём происшествии и меня живописцы ихние изобразили как живого, я и не говорю. Тому никто не верит, чтобы меня, человека низкого звания, да ещё — словно на икону! Нет, такого, говорят, никто и вообразить себе не способен. Только вот жаль, если сей вид вскоре уйдёт из дома. К кому же мне тогда приходить по утрам и произносить долгие лета вам, моему родному отцу и господину?

— Что ж, сие полотно — в твою честь. Значит, этой картине ты и хозяин, — сказал Шувалов. — Пусть доживает она с нами, обоими стариками, там, где и определили мы ей место. Согласен?

Внезапно дверь отворилась, и вошёл камердинер.

— Там, внизу, — человек. Назвался неким бароном Фёдором Ашем. Просит, чтобы ваше высокопревосходительство его непременно приняли.

— Проведи барона в гостиную, а я пока пойду переоденусь, — распорядился Шувалов.

Когда Иван Иванович вошёл в гостиную, он увидел там человека в мундире бригадира. Под рукою у него была треугольная шляпа с золотым галуном, но выглядел он тем не менее несколько затрапезно. Но что смутило Шувалова, так это то, что посетитель быстрым шагом подошёл к нему и вдруг упал на колени, одновременно схватив шуваловскую руку как бы для поцелуя.

— Что с вами, сударь мой? — остановил его хозяин дома. — Я не имею чести вас знать. И притом это ваше поведение... Что сие значит, какое дело привело вас ко мне?

— Какое, вопрошаете, дело? — воскликнул назвавшийся бароном. — Самое что ни на есть важное. Вот все они должны теперь стать свидетелями того, что я пришёл к вам затем, чтобы открыть великую тайну, о коей ни вы, никто другой ещё не знает.

И человек, вскочивший на ноги, повернулся лицом к стене и указал рукою на портреты, на ней развешанные. То были лики трёх императриц — Анны Иоанновны, Елизаветы и Екатерины Второй.

— Да, пред ними, почившими в Бозе государынями, я должен открыть тайну вашего рождения, а лучше сказать, вашего царского происхождения! — вновь воскликнул посетитель и протянул Шувалову скреплённый сургучными печатями пакет. — В нём, сём пакете, — подлинные свидетельства происхождения вашего императорского высочества.

Всё в глазах Ивана Ивановича потемнело, и он схватился за спинку стула, чтобы не упасть.

— Как?.. Как вы сказали? — едва слышно промолвил он. — «Ваше императорское высочество»? Да вы, сударь, в своём ли уме? Я вынужден тотчас вызвать своих людей, которые вас немедленно отправят в сумасшедший дом, из коего вы, несомненно, только что сбежали.

— Не следует никого звать. И тем более считать меня не в своём уме, — остановил Шувалова барон. — Я в самом деле тот, за кого себя и выдаю, — барон Аш, сын барона Фридриха фон Аша, моего родителя, который пред своею смертью написал это письмо и взял с меня слово передать его вам в собственные руки.

Иван Иванович нерешительно принял конверт и тут же вернул его назад, Ашу.

— Здесь явное недоразумение, — сказал он. — На конверте значится: «Его императорскому высочеству». При чём же здесь я?

— При чём здесь вы? — повторил посетитель. — А при том, что вы и есть ваше императорское высочество, а, простите, никакой не Иван Иванович Шувалов. Впрочем, извольте открыть пакет, и тогда вы убедитесь в совершенной правдивости моих слов.

Шувалов нетерпеливо сломал печати и вынул из конверта лист, из которого сразу же бросились в глаза слова, выведенные чётким каллиграфическим почерком:

«Глубокая старость моя — мне уже 85 лет от роду — и здоровье моё, от времени до времени упадающее, отнимают у меня надежду дожить до того радостного дня, когда ваше императорское высочество, по счастливом возвращении в государство ваше, с помощью всемогущего Бога, вступите на всероссийский императорский престол, к несказанной радости всех ваших верноподданных...»

— Что за фантазии, что, извините, за бред осмелились вы мне вручить? — Шувалов с раздражением бросил на стол письмо.

— Прошу вас, не гневайтесь. — Барон молитвенно сложил на груди руки. — Извольте прочесть послание моего родителя до конца. И тогда вам станет ясно, что вы ведёте своё происхождение от государя и царя всероссийского Иоанна Алексеевича, а значит, и от императрицы Анны Иоанновны, вашей родной матушки.

Вновь пелена беспросветного тумана заволокла взгляд Ивана Ивановича, и он, боясь, что потеряет сознание, опустился на стул.

«Господи! Да надо же такое сочинить, чтобы теперь, в конце моей собственной жизни, обрушить на мою голову! Моя родная матушка, выходит, не Татьяна из рода Ратиславских, а сама императрица Анна Иоанновна, дочь царя Иоанна Алексеевича, сводного брата императора Петра Великого! Тогда кто же мой отец, коли я — не Шувалов?»

Последние слова он произнёс вслух и тотчас получил ответ, который чуть ли не сразил его насмерть.

— Ваш родитель не кто иной, как светлейший герцог Курляндский и Семигальский, бывший регент Российской империи.

— Как? Вы хотите сказать: Бирон? — чуть не задохнулся Шувалов.

— Именно так, ваше высочество, — произнёс барон. — О том как раз и говорится в письме моего родителя, коий когда-то, во время вашего появления на свет, служил в Митаве. А затем — и здесь, а Санкт-Петербурге, сначала при императорском дворе, а позже состоял почт-директором. И он знает, как вас отдали в семью гвардии капитана Ивана Максимовича Шувалова. Отдали на усыновление. И потому выбрали дворянина по фамилии Шувалов, что вас, ещё малым ребёнком, ваш родной отец герцог Бирон любил катать верхом на лошади. А лошадь, как вам хорошо ведомо, по-французски и будет: «шеваль». Отсюда — и всадник, то есть «кавалер». Вот по созвучию и выбрали вам родителя — капитана Шувалова. Только отныне вы знаете, кто вы на самом деле и к какой подлинных царских кровей августейшей фамилии принадлежите по своему рождению и праву.

Нет, никак не возможно было с сим признанием согласиться. Однако пред Иваном Ивановичем невольно возникла в памяти фигура Бирона и весь с ним разговор при давней, тому уже четверть века, встрече в Митаве. Да, герцог принял тогда его в высшей степени учтиво и подчёркнуто любезно. Однако ни единым словом, даже ни малейшим намёком не дал понять того, о чём сказал только что неожиданный пришелец. Неужто герцог продолжал скрывать то, что многие годы было для всех строжайшей тайной? И даже при той встрече не решился её открыть, так сказать, родному сыну?

«А может, он и сам твёрдо не знал того, как она, родная моя мать, распорядилась со своим сыном? — вдруг страшная мысль пронизала Ивана Ивановича. Мысль, которую он не хотел и не мог допустить, но коия неожиданно родилась и против его воли вошла в сознание. — Я же, к примеру, так и не увидал той, что, по всем догадкам, могла быть моею родной дочерью! А как я хотел с нею встретиться, прижать её к своей груди. Но до сей поры я не уверен, что та могила, на которой я всё же в Италии побывал, — её. Однако не мою ли родную кровиночку заманил в свои сети Алёшка Орлов, и она окончила свои дни узницею в Петропавловской крепости? Впрочем, до меня доходило, что дочь Елизаветы и, по всей вероятности, также и моя под именем Досифеи долгое время томилась в каком-то монастыре. Вот такой нелепой, запутанной оказалась история существа, коего я искал, тайну которого хотел открыть, чтобы спасти и сохранить её жизнь. Может, и моя тайна — здесь, в этом странном письме, словно пришедшем из другого, совершенно незнакомого мне мира? Нет, я не могу, я не должен поверить сей выдумке. И мой долг: не медля ни одной минуты, встать и ехать во дворец к императору, чтобы положить конец сей истории».

Он действительно поднялся со стула, на котором только что сидел, и произнёс:

— Я оставляю у себя письмо, милостивый государь, чтобы тотчас показать его тому, у коего в руках наши судьбы.

— Простите, ваше высочество, — недоумённо произнёс гость, — вы хотите представить сие письмо Господу Богу?

— Императору, — возразил Шувалов.

— Однако не его величеству принадлежат наши жизни. Тем более жизнь вашего высочества. Вы имеете законное право на престол более, чем царствующая теперь особа. Здесь достаточно вспомнить и происхождение его матери, не имевшей никаких оснований для царствования, ни самого происхождения Павла, коий вовсе, как вам известно, не сын внука Петра.

— Вы намекаете на самозванство? — воскликнул Иван Иванович.

— Именно так. Я говорю о самозванстве недавно почившей в Бозе императрицы Екатерины Второй, — ничуть не смутившись, продолжил барон. — И вот какова ирония судьбы: она, самозванка, боролась против такого же самозванца Емельки Пугачёва, называя его вором и преступником! Да полно! Разве не обманом и нарушением всех законов наследия достигла своей власти и правительница Анна Леопольдовна, и следом за нею, казалось бы, законная императрица Елизавета Петровна? Так что вы не гневите Господа, — только один он, наш Творец, вправе распорядиться судьбами нас, смертных, а не какой-то там император, коему вы решились вручить свою собственную жизнь.

— Но сия тайна... Вернее, эта выдумка... — пробовал настоять на своём Шувалов. — Он, государь, непременно должен о сём узнать. Впрочем, ступайте. Оставьте меня одного. Я вам сообщу, когда во всём окончательно разберусь сам.

Только к концу дня Шувалов пришёл в себя. Он велел никого не принимать и сидел долго один в своём кабинете.

«Так вот, выходит, какова моя родословная! Происхождение, берущее начало от тех, для кого высшим смыслом жизни оказалось стремление к власти, а через неё — к непомерным богатствам и роскоши. И стремление сие — через кровь и слёзы, через несчастья других, даже родного сына... Может ли быть такое, правда ли это? Впрочем, разве не важнее для меня теперь знать, кто я сам, с чем вошёл в сей мир и с чем его покидаю? А коли так, то не тайну своего появления на свет следовало бы мне на самом деле в первую голову постичь, а ту тайну, предначертанную мне Творцом: как жить, что свершить на земле полезного и нужного людям. Открыть эту тайну, увы, никому не дано в полном объёме и до конца. Её лишь можно чувствовать, к ней неосознанно стремиться. И ощущать себя подлинно счастливым, когда хотя бы на малую долю приближаешься к тому, что заповедал тебе Господь. Разгадал ли я теперь, на исходе моих лет, эту свою главную тайну, свою судьбу? Бог весть. Главное — что я неуклонно шёл к её постижению. И не соблазнялся тем, что многие вокруг меня считали целью жизни, но что было по сути корыстью, алчностью и самовлюблённостью, что сродни непомерному возвеличиванию себя, то есть то, что со стороны, наверное, и принимается за самозванство. Кого больше на земле — тех, кто живёт для собственных утех и наслаждений, или отдающих всего себя ближнему и, может быть, даже совсем неведомому тебе существу, кто именно в твоей помощи нуждается, без чего он погибнет и не совершит предначертанного ему Господом? Всё же, наверное, более тех, кто плодит зло. Но с каждым несущим с собою добро зла на земле должно становиться всё менее. Ибо лишь светом побеждается тьма. Вот тайна, которая открылась мне самому и с которой я и уйду из сей жизни».

Иван Иванович Шувалов скончался четырнадцатого ноября 1797 года и похоронен в Александро-Невской лавре, в Малой Богоявленской церкви.

В надгробном слове епископ Анастасий Братановский сказал о нём:

— Он счастливым себя почитал в тот день, в который имел случай удалить несчастие и споспешествовать счастию других... Свидетели достоинства его, приносившие ему почести, от коих он, дабы не затмили его усердие, отрёкся... В обоих престольных градах питомцы свободных и художественных наук соблюдут нестареющую память той его ревности, с какою он тщался не меньше о украшении науками умов, как и поступков благородным учтивством...

Когда его гроб провозили к месту последнего упокоения, памятник великому Ломоносову, стоявший тут же, в Лавре, был сему безмолвным свидетелем.

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

1727 год

1 ноября — родился Иван Иванович Шувалов.

1740 год

17 октября — кончина императрицы Анны Иоанновны.

9 ноября — фельдмаршал Миних арестовывает герцога Бирона — регента при малолетнем императоре Иоанне Антоновиче. Анна Леопольдовна провозглашена регентшей и правительницей.

1741 год

25 ноября — цесаревна Елизавета Петровна совершает дворцовый переворот и провозглашается императрицей.

1742 год

25 апреля — Москва. Коронование Елизаветы на царство.

Конец апреля — первое представление молодого Ивана Шувалова императрице в Москве и определение его ко двору камер-пажом.

1745 год

Иван Шувалов — камер-паж великой княгини Екатерины Алексеевны.

1746 год

А. И. и П. И. Шуваловы возведены в графское достоинство.

1749 год

4 сентября — Иван Шувалов пожалован в камер-юнкеры.

1750 год

18 августа — письмо в стихах М. В. Ломоносова к И. И. Шувалову «Прекрасны летни дни...».

1 декабря — представление в придворном театре трагедии М. В. Ломоносова «Тамира и Селим».

Начало работы М. В. Ломоносова над «Древней Российской историей». Первую мысль об этом Ломоносову подал И. И. Шувалов, передав ему, что императрица Елизавета охотно желала бы видеть Российскую историю, написанную «его штилем».

1751 год

1 августа — Шувалов произведён в действительные камергеры.

1752 год

1 августа — Шувалов произведён в действительные камергеры.

Декабрь — Ломоносов пишет И. И. Шувалову стихотворное «Письмо о пользе стекла».

С помощью И. И. Шувалова М. В. Ломоносов получает разрешение и денежную ссуду на строительство фабрики для «делания изобретённых им разноцветных стёкол».

1753 год

весна — по ходатайству И. И. Шувалова указом императрицы М. В. Ломоносову выделяются земли в деревне Усть-Рудица близ Ораниенбаума, где в мае начинается строительство фабрики.

1754 год

Июнь — июль — М. В. Ломоносов и И. И. Шувалов разрабатывают проект создания Московского университета.

1755 год

12января — императрица Елизавета подписывает указ об учреждении в Москве университета и при нём двух гимназий. И. И. Шувалов назначается куратором университета.

26 июля — торжества в Москве по случаю открытия университета.

1756 год

30 августа — императорский указ об учреждении в Санкт-Петербурге первого русского «для представления трагедии и комедии театра». Основу его составила труппа ярославских актёров, в которую входили Ф. Волков, И. Дмитревский, Я. Шумский и другие. Дирекция над театром была поручена поэту и драматургу А. П. Сумарокову, а кураторство — И. И. Шувалову.

1757 год

Февраль — начало переписки И. И. Шувалова с французским писателем М. Ф. А. Вольтером, которому было предложено написать «Историю Российской империи при Петре Великом».

Август — Вольтер прислал в Санкт-Петербург первые восемь глав своей «Истории», которые по поручению И. И. Шувалова рецензировал М. В. Ломоносов. Он написал подробные замечания на работу Вольтера и выслал ему несколько собственных исторических очерков, в том числе и «Описание стрелецких бунтов и правления царевны Софьи», которые затем Вольтер воспроизвёл в своём сочинении.

6 ноября — императорский указ по доношению И. И. Шувалова в Сенат о создании в Санкт-Петербурге Академии художеств.

1759 - 1760 годы

Зима — по приглашению И. И. Шувалова лучшие питомцы Московского университета приезжают в Петербург, где в шуваловском доме встречаются с М. В. Ломоносовым, затем их принимает Елизавета. Среди этих воспитанников — будущий светлейший князь Г. А. Потёмкин-Таврический и выдающийся русский драматург Д. И. Фонвизин.

1760 год

М. В. Ломоносов заканчивает историческое сочинение «Краткий российский летописец с родословием», которое после выхода на русском языке будет затем издано на иностранных языках.

Декабрь — М. В. Ломоносов публикует первую песнь героической поэмы «Пётр Великий», которую посвящает И. И. Шувалову.

1761 год

1 ноября — Ломоносов направляет И. И. Шувалову записку «О сохранении и размножении российского народа».

25 декабря — кончина императрицы Елизаветы Петровны.

1762 год

Январь — умирает граф и генерал-фельдмаршал П. И. Шувалов.

Март — император Пётр Третий назначает И. И. Шувалова главным директором Кадетских корпусов.

1763 год

Весна — отъезд И. И. Шувалова за границу.

1763 - 1777 годы

И. И. Шувалов посещает Германию, Англию, подолгу живёт в Вене, Париже, Риме, городах Швейцарии. Он — гость Вольтера, охотно принимаем при австрийском и французском дворах, в Ватикане и в самых просвещённых кругах Европы.

1777 год

Сентябрь — возвращение в Санкт-Петербург.

1778 год

Императрица Екатерина Вторая производит И. И. Шувалова в обер-камергеры.

1780 год

Июнь — И. И. Шувалов принимает в Московском университете своего друга — австрийского императора Иосифа Второго.

1781 год

Г. Р. Державин публикует «Стихи на выздоровление И. И. Шувалова».

1782 год

Награждение орденом Святого Андрея Первозванного.

1783 год

Избрание действительным членом императорской Российской Академии. Участие в издании «Собеседника любителей российского слова», основанного княгиней Е. Р. Дашковой.

1785 год

Май — июнь — И. И. Шувалов в свите Екатерины Второй на Вышневолоцком канале.

1787 год

Январь — май — путешествие с Екатериной Второй в Новороссию и Крым.

1797 год

Весна — поздравительное письмо в честь коронации Павла Первого и любезный ответ императора И. И. Шувалову.

14 ноября — кончина Ивана Ивановича Шувалова.

ОБ АВТОРЕ

КОГИНОВ ЮРИЙ ИВАНОВИЧ — современный русский писатель, член Союза писателей России. Родился в 1924 году в городе Брянске. В разгар Великой Отечественной войны, летом 1942 года, после окончания десятилетки в городе Ельце, был заброшен в тыл врага, в партизанские Брянские леса. Закончил войну под Берлином. Образование высшее — историко-филологический факультет Петрозаводского государственного университета. Работал корреспондентом «Комсомольской правды», «Советской России», «Правды». Написал ряд художественных и документальных книг, в том числе о партизанах. С конца семидесятых годов увлёкся историей. Опубликовал исторические романы о великом русском поэте Ф. И. Тютчеве («Вещая душа», 1983), о самобытном писателе А. К. Толстом («Отшельник Красного Рога», 1992), о первом русском военном атташе в наполеоновской Франции А. И. Чернышеве («Тайный агент императора», 1994), об одной из самых противоречивых фигур русской литературы — А. М. Горьком («Второе пришествие», 1996). В издательстве АРМАДА вышли исторические романы писателя о великом русском полководце Багратионе («Бог рати он», 1997 ) и о Ф. И. Тютчеве («Страсть тайная», 1998).

Исторический роман об И. И. Шувалове «Татьянин день» печатается впервые.

1

Лещинский Станислав (1677 — 1766) — польский король (занимал трон в 1704 — 1711 гг.). Ставленник 1Нвсции. Не получил признания у себя на родине. Выдал дочь за французского короля Людовика XV, с помощью Франции возвращён на престол. Однако во время войны за польское наследство (1733 — 1735) вынужден был покинуть страну.

2

Марта Скавронская (1684 — 1727) — вторая жена Петра I (под именем Екатерины Алексеевны) С 1725 г. — русская императрица Екатерина 1. Возведена на престол гвардией во главе А. Д. Меншиковым, который был при ней фактическим правителем государства.

3

Митава — прежнее название города Елгава.

4

Ништадтский мир. — Им завершилась более чем двадцатилетняя война между Россией и Швецией (так называемая Северная война). Заключён в августе 1721 г. в г. Ништадте (Финляндия). Швеция согласилась с тем, что к России отошли обширные территории, обеспечивающие ей выход в Балтийское море, чего и добивался на протяжении десятилетия Пётр I, а до него — Иван Грозный (в Ливонской войне). К Российской империи были присоединены Лифляндия, Эстландия, Ингерманландия, часть Карелии и др. Финляндия осталась за Швецией. Условия Ништадтского мира и позволили России «в Европу прорубить окно».

5

Александровская слобода — ныне город Александров Владимирской области. Известна с XIV в. Во второй половине XVI в. была излюбленной резиденцией Ивана Грозного, центром опричнины. В Александровской слободе работала одна из первых русских типографий.

6

...великого визиря Турецкой империи... — Визирь (или везир) — так назывался в некоторых странах Востока первый министр, руководитель правительства.

7

Версаль — город недалеко от Парижа. С конца XVII в. до 1789 г. (начало Великой французской революции) — резиденция королей. Знаменитый ансамбль дворцов, парков, прудов с фонтанами и скульптурами. Особо известны дворцы Большой Трианон и Малый Трианон.

8

Цыдуля — записка.

9

Плутарх (ок. 45 — ок. 127) — древнегреческий историк, автор знаменитых «Сравнительных жизнеописаний», содержащих биографии (всего около пятидесяти) выдающихся греков и римлян.

10

Монтескьё Шарль Луи (1689 — 1755) — французский просветитель и философ. Главные сочинения — «Персидские письма» и «О духе законов». Выдвинул принцип «разделения властей». Противник абсолютизма. Идеи Монтескье сыграли большую роль в идеологической подготовке Великой французской революции.

11

Сумароков Александр Петрович (1717 — 1777) — видный русский писатель XVIII в. Автор лирических комедий, стихотворений, басен, эпиграмм, а также трагедий «Хорев» и «Синав и Трувор». Печально известен нападками на Ломоносова.

Корнель Пьер (1606 — 1684) — французский драматург, представитель классицизма. Наиболее известны трагикомедии «Сид», трагедии «Гораций», «Цинна», «Смерть Помпея».

12

Рихман Георг Вильгельм (1711 — 1753) — русский физик, академик Петербургской Академии наук. Занимался исследованиями электричества, в частности атмосферного. Погиб от удара молнии.

13

Ашшурбанинал — ассирийский царь (VII в. до н.э.). Вёл длительные войны с соседними странами — Вавилонией, Египтом. Заботился о сохранности древнего письменного наследия. Собрал большую библиотеку, обнаруженную в прошлом веке при раскопках Ниневии.

14

Макиавелли Никколо (1469 — 1527) — итальянский политический мыслитель, историк, драматург. Выступал за сильную централизованную власть, которая, по его мнению, одна была в состоянии объединить Италию. Считал, что для достижения политических целей годятся любые средства. Макиавеллизмом и ныне называют политику, которая пренебрегает моралью. Главные сочинения: «История Флоренции», «Государь», а также комедия «Мандрагора».

«Утопии» Моруса, — Имеется в виду «Утопия» — знаменитое сочинение английского гуманиста и философа Томаса Мора (1478 — 1535). Морус — латинизированная форма его фамилии.

15

Сан-Суси — дворец в искусно спланированном парке (Потсдам), построенный архитектором Кнобельсдорфом для Фридриха II.

16

Волков Фёдор Григорьевич (1729 — 1763) — создатель русского профессионального театра. Начинал свою деятельность в Ярославле, где в 1750 г. собрал любительскую труппу. В 1756 г., уже в Петербурге, она стала основой первого постоянного профессионального публичного русского театра. Фёдор Волков был не только организатором театрального дела, но и замечательным актёром. Его имя носит театр в г. Ярославле.

17

Вергилий Марон Публий (70 — 19 до н. э.) — великий римский поэт. Автор сборников «Буколики», «Георгики». Вершина его творчества — героико-эпическая поэма «Энеида» о странствованиях троянца Энея. Эта поэма представляет собою как бы параллель греческому эпосу, которым она и навеяна.

18

Гораций (полное имя Квинт Гораций Флакк; 65 — 8 до н.э.) — римский поэт, прославился своими сатирами. Его знаменитый «Памятник» породил множество подражаний (в русской поэзии известны «Памятники» Державина, Пушкина, Брюсова и др.).

19

Гиппократ (460 — 370 до н.э.) — древнегреческий врач, реформатор античной медицины. Создал учение о цельности организма, индивидуальном подходе к каждому больному. Высокий моральный авторитет Гиппократа сохраняется до сих пор. Гиппократ — образец этического поведения врача.

20

Грос-Егерсдорф — селение в бывшей Восточной Пруссии, недалеко от нынешнего города Черняховска. В 1757 г., во время Семилетней войны, русская армия под командованием генерал-фельдмаршала С. Ф. Апраксина разгромила здесь прусские войска.

21

Мадам Помпадур — маркиза Жанна Антуанетта Пуассон де Помпадур (1721 — 1764), влиятельная фаворитка французского короля Людовика XV. Бесцеремонно вмешивалась в государственные дела.

22

Эспантон — то же, что эспадрон: тупой палаш, применяемый при обучении боевой рубке.

23

Дидро Дени (1713 — 1784) — французский философ-просветитель, писатель, один из виднейших идеологов Великой французской революции. Основатель и редактор знаменитой «Энциклопедии». Оставил множество философских, художественных, критических произведений. Поборник материализма. Почётный член Петербургской Академии наук.

Д’Аламбер Жан Лерон (1717 — 1783) — французский математик и философ. Вместе с Дидро редактировал многотомную «Энциклопедию». Почётный член Петербургской Академии наук.

24

Франкмасон (также фармазон, масон) — последователь тайного религиозно-этического движения, которое в XVIII в. распространилось по многим странам Европы. Стремилось создать организацию, охватывающую весь мир, ставило целью объединить род людской в братском союзе. Возникло в начале века в Великобритании. Унаследовало некоторые традиции и некоторые внешние атрибуты бытия средневековых каменщиков, объединившихся в цеха. Отсюда и название: «франкмасон» в переводе с французского означает «вольный каменщик». Увлечению этим движением отдало дань и русское дворянство.

25

Болгары (Болгар, Булгар) — город, в X — XII вв. столица Волжской Булгарин. До монголо-татарского нашествия был видным центром культуры и ремесла поволжских народов, после этого нашествия и учинённого завоевателями разгрома пришёл в упадок, потерял былое значение. Просуществовал до XV в. Сейчас остатки его находятся в окрестностях села Болгары в Татарии.

26

Мемель — старое название города Клайпеда.

27

Потёмкин Григорий Александрович (1739 — 1791) — выдающийся государственный и военный деятель, генерал-фельдмаршал, фаворит и ближайший сподвижник Екатерины Великой. Россия обязана ему освоением Причерноморья, созданием Черноморского флота. Был главнокомандующим русской армией в русско-турецкой войне 1787 — 1791 гг. После присоединения к России Крыма получил титул светлейшего князя Таврического.

28

«Пришла Кастальских вод напиться обезьяна...» — В публикации одной из од Ломоносова была допущена опечатка: «кастильская роса» вместо «Кастальская». Кастальский источник на горе Парнас почитался древними греками как священный ключ Аполлона, бога — покровителя поэзии и искусств. В этом источнике творцы прекрасного черпали своё вдохновение. «Кастильский» же — производное от названия Кастилии, одной из областей Испании. Сумароков делает вид, что здесь не простая (хотя и досадная) опечатка, а нечто большее: оговорка, свидетельствующая о невежестве его соперника Ломоносова. Далее Сумароков иронически сравнивает Ломоносова с Гомером, считая, что тот дерзнул состязаться с древнегреческим поэтом, обнародовав эпико-героическую поэму «Пётр Великий». «Подражая Гомера» (а не Гомеру) — особенность языка Сумарокова.

29

Фальконе Этьен Морис (1716 —1791) — французский скульптор. В 1766 — 1778 гг. работал в России. Обессмертил своё имя созданием в Петербурге памятника Петру I («Медный всадник»).

30

Мирович Василий Яковлевич (1740 — 1764) — подпоручик русской армии. Пытался освободить из Шлиссельбургской крепости Ивана Антоновича. Был казнён.

31

Священная Римская империя. — Основана в 962 г. германским королём Оттоном I. Просуществовала до 1806 г. В разные времена включала Нидерланды, Бургундию, Чехию, а также значительную часть Италии с Римом. Италия вышла из-под власти императоров уже в XIII в.; Германия, которая была сердцевиной империи, в XVII в. распалась на ряд небольших государств. Существованию Священной Римской империи положили конец наполеоновские войны.

32

Понятовский Станислав Август (1732 — 1798) — последний польский король. Отказался от противостояния с Россией.

33

Чесменская бухта — бухта на побережье Малой Азии, где в 1770 г. русский флот под командованием адмиралов Г. А. Спиридова и С. К. Грейга блокировал турецкий флот и уничтожил его. В результате русский флот получил господство в Эгейском морс и контроль над Дарданеллами.

34

Тинторетто (наст, имя Якопо Робусти (1518 — 1594) — итальянский живописец. Принадлежал к венецианской школе (Позднее Возрождение). Драматическое, взволнованное искусство Тинторетто проникнуто мятежным духом.

Перуджино (настоящее имя Пьетро Ваннуччи (1450 — 1523) — итальянский живописец. Представитель Раннего Возрождения. Тонкий, проникновенный пейзажист.

Веронезе, настоящее имя Паоло Кальяри (1528 — 1588) — итальянский живописец. Принадлежал к венецианской школе (Позднее Возрождение). Его картины, панно и росписи отличаются приподнятым настроением, праздничностью, свежестью изысканного серебристого колорита.

Пуссен Никола (1594 — 1665) — французский живописец. Представитель классицизма. Живопись величественная, ясная по языку, настроению, образному строю. Пейзажи, картины на мифологические, исторические, религиозные темы, утверждающие высокую осмысленность бытия, разумность и совершенство мира.

35

Кваренги Джакомо (1744 — 1817) — русский архитектор итальянского происхождения. Его творения отличаются монументальностью и законченностью художественного решения. Он автор Концертного зала и Александровского дворца в Царском Селе (ныне г. Пушкин), Эрмитажного театра и Смольного института в Петербурге.

Content

Татьянин день. Иван Шувалов

Вместо пролога ДОРОГА К ТРОНУ

Ужин у регента

В Сибири морозы покрепче, ваша светлость!

Любовь способна на всё

Слабости ветреной женщины

Свершилось!

Родня её величества

Сыновья двух Иванов

Часть первая ПРЕДСТАТЕЛЬ МУЗ

Уроки профессора Ломоносова

Месть княжны Гагариной и гнев императрицы

Президент Академии на приёме у камергера

Обида и гордость графа Миниха

Последнее пристанище «известной персоны»

Иван Зубарев бьёт челом

Прожекты Петра Шувалова

Ошибка профессора химии

Тайная канцелярия

Заветы Петра Великого

Как учёный сделался фабрикантом

Беглец не по своей воле

Благословение прусского короля

И семена и пашня

Татьянин день

Русский Расин и Расин поневоле

«Лазутчик» Фридриха Великого

Первый публичный театр

«О вы, которых ожидает Отечество!..»

Нераскаявшаяся грешница

Сундук в изголовье

Часть вторая МЕЖДУ ДВУМЯ ЦАРСТВОВАНИЯМИ

Милости нового государя

Немка жаждет стать русской

Действо у Казанского собора

Возвращение старого фельдмаршала

Первые шаги просвещённой монархини

Торжествующая Минерва

Рядовой Державин

Часть третья ПУТЕШЕСТВИЯ МЕЦЕНАТА

Два фаворита двух императриц

Завещание гения

Под небом Италии

Тени минувшего

У фернейского патриарха

Часть четвёртая СНОВА В ОТЕЧЕСТВЕ

Свидание в Эрмитаже

Здравствуй, университет!

Табакерка от Фелицы

Екатерина Великая и Екатерина малая

«Умри, Денис, лучше не напишешь!»

Самородок из-под Торжка

Потёмкинские деревни

Сокровенная тайна

ХРОНОЛОГИЧЕСКАЯ ТАБЛИЦА

ОБ АВТОРЕ