Столп. Артамон Матвеев

Отечественная история.

М.. БРЭ. т. 3.2000 г.

АТВЕЕВ Артамон Сергеевич (1625 — 15.5.1682, Москва), государственный и военный деятель, дипломат, ближний боярин (1074 или 1075), окольничий (1672). Сын дьяка О. Матвеева, который выполнял дипломатические поручения при царе Михаиле Фёдоровиче. Матвеев воспитывался при царском дворе вместе с царевичем Алексеем (будущим царём Алексеем Михайловичем). Стряпчий (1641), стрелецкий голова (начальник стрелецкого гарнизона) в Москве (1042). После воцарения Алексея Михайловича и 1645 г. стольник и полковник. В 1653 г. входил в состав посольства к украинскому гетману Б. М. Хмельницкому с целью выработки условий вхождения Украины в состав Московского государства. Участвовал в Переяславской раде 1654 г., по окончании которой направлен с отчётом в Москву. Во время русско-польской войны 1654—1667 гг. участвовал в осаде Смоленска и Черткова (1655); командовал отрядом, прикрывавшим отступление русского войска князя Г. Г. Ромодановского из-под Львова. Во главе Стрелецкого приказа (полка) участвовал в подавлении «Медного бунта» (1662). В 1667, во время конфликта патриарха Никона с царём, по поручению Алексея Михайловича вёл переговоры с патриархами Антиохийским и Александрийским, прибывшими в Москву для участия а церковном соборе. В 1669 г. успешно провёл переговоры с украинским казачеством на Глуховской раде, добился избрания Д. И. Многогрешного гетманом Левобережной Украины и сохранения русских гарнизонов в украинских городах.

По возвращении в Москву в апреле того же года Матвеев назначен главой Малороссийского приказа, с февраля 1671 г. одновременно руководил Посольским приказом и рядом других государственных учреждений. Особенно упрочилось положение Матвеева при дворе после женитьбы царя Алексея Михайловича на его дальней родственнице и воспитаннице — Наталье Кирилловне Нарышкиной. Матвеев стал доверенным лицом царя и наиболее влиятельной фигурой русского правительства. Важнейшие документы подписывались особой формулой: «по указу великого государя и по приказу боярина Артамона Сергеевича Матвеева». Во главе стрелецкого полки участвовал в подавлении восстания Разина (1670—1671). В 1673 г. добился выдачи московским властям самозванца «царевича Симеона», бежавшего на Астрахани я Запорожскую Сечь и объявившего себя сыном царя Алексея Михайловича. Основной задачей русской внешней политики Матвеев считал присоединение к России всей Украины и для её решения полагал возможным временно отказаться от борьбы со Швецией за выход к Балтийскому морю. В 1672 г. во время переговоров с Речью Посполитой добился закрепления за Россией Киева и настаивал на передаче ей Правобережной Украины. В июне 1671 г. благодаря усилиям Матвеева гетманом Левобережной Украины был избран сторонник России И. С. Самойлович. Для нейтрализации действий Османской империи 12 октября 1675 г. заключено соглашение с Австрией о взаимной военной помощи двух государств в случае нападения третьей стороны. Содействовал оживлению торговых и дипломатических связей с Бухарским и Хивинским ханствами. В 1675 г. в Китай было направлено посольство по главе с переводчиком Посольского приказа И. Г. Спафарием. По инициативе Матвеева внесены некоторые изменения в русский дипломатический этикет: в отношении московского царя стал употребляться титул главы великого государства — «величество» (вместо «пресветлейший государь»); для иностранных послов вводилось правило снимать головные уборы на царском приёме. В 1675 г. Матвеев был пожалован в дворецкие и получил почётное право именоваться Серпуховским наместником. Матвеев принадлежал к числу образованнейших людей своего времени, он собрал обширную библиотеку, выступал за распространение в России европейских технических и культурных достижений. Особое внимание уделял Матвеев развитию медицины и распространению медицинских знаний, с 1673 г. участвовал в работе Аптекарского приказа, с 1676 г. — его глава. Благодаря деятельности Матвеева налажена доставка из-за границы лекарств и книг по медицине. Впервые в России Матвеев организовал частный театр: собрав «комедийную группу» из своих дворовых людей и иностранцев, способствовал организации театра при царском дворе (1672). Матвеев участвовал в работе по написанию официальной истории Московского государства: руководил составлением «Титулярника» (1672), «Книги о избрании на превысочайший престол великого Российского царствия Михаила Фёдоровича всея великой России самодержца»; был инициатором написания «Истории о царях и великих князьях земли Русской» и «Родословия великих князей и царей российских».

Под руководством Матвеева в Посольском приказе был осуществлён перевод религиозных и нравоучительных сочинений: «Книга о сивиллах», «Хрисмологион» (книга о четырёх монархиях), «Василиологион» (книга о царях). «Арифмология». «Книга иероглифийская». «Книга о девяти музах и о семи свободных художествах» и др. После смерти царя Алексея Михайловича в 1676 г. попал в опалу, направлен воеводой в Верхотурье, вскоре обвинён в распространении «чёрных книг», лишён чинов и земель. Содержался под стражей в Казани, затем в Пустозерске, в 1680 г. переведён в Мезень. В 1682 г. по указу царя Фёдора Алексеевича Матвееву возвратили часть земель и разрешили переехать в Костромской уезд. После смерти царя Фёдора Алексеевича в мае 1682 г. по распоряжению царицы Натальи Кирилловны вернулся в Москву с намерением подавить волнения стрельцов, однако сам был схвачен стрельцами в царском дворце в Кремле и сброшен с Красного крыльца на пики.

Посвящается Елене Бахревской

От автора

Каждый, век для России по-своему ключевой, но XVII — Божее знамение русскому народу: о минувшем и о будущем. Век начался полным разрушением государственности, расхищением территорий, гибельным падением нравственности, богохульством, всеобщей изменой: православию, царству, народу, семье, — но уже через сорок лет Россия явилась миру в границах необъятных, с интересами на юге, западе, на востоке и с постоянным своим стремлением на север, где искателей просторов и древних тайн встречало ледяное безмолвие да игры небесных сияний.

Открывая для себя XVII век, я понял: новейшую историю Отечества кощунственно начинать с петровских преобразований. Лик России, душа России совсем не те, что внушены нам учебниками и литературой.

«Столп» — роман, завершающий мои работы о XVII веке. Тридцать пять лет я жил страданиями и счастьем наших пращуров.

Первые три повести («Хождение встречь солнцу», «Клад атамана», «Сполошный колокол») были для меня освоением эпохи.

Постепенно удалось объять XVII век. «Василий Шуйский», «Смута», «Свадьбы», «Долгий путь к себе» — эпопея о воссоединении Украины с Россией, — «Тишайший», «Никон», «Аввакум», «Страстотерпцы» — и вот теперь «Столп».

Последние пять романов — художественное осмысление царствия Алексея Михайловича. Каждый роман самостоятелен, и в то же время весь цикл — это единое произведение. Прослеживаются судьбы людей, определивших лик XVII столетия, историю русского народа — политическую, духовную, нравственную. Мне не надо было выдумывать героев, закрученных сюжетных ходов. Россия не знает землетрясений, а вот человеческим бурям, ломающим основы жизни, счету нет.

В «Столпе» выведены все главные герои моего пятикнижия на склоне лет.

Некогда всесильный патриарх Никон здесь узник Ферапонтова, а потом Кирилло-Белозерского монастырей. Его «заточение» своеобразное, но от великих церковных и государственных дел он отстранён. Без него вершат историю.

Царь Алексей Михайлович в последние годы правления ради юности второй своей жены, Натальи Кирилловны, увлёкся театром, но к государственным и церковным делам оставался зорким до последних дней жизни. Тишайший ставил к рулю государственного корабля людей даровитых, не считаясь с законами местничества, когда все высшие посты должны были принадлежать не мудрым и умелым, но родовитейшим. Фаворитами Алексея Михайловича были Борис Иванович Морозов, уступавший в древности рода большинству бояр, Никон — сын мордовского крестьянина, Ордин-Нащокин — мелкопоместный дворянин из Опочки и, наконец, Артамон Сергеевич Матвеев — сын мелкого государственного чиновника.

Всех своих ставленников царь любил, но бывало — любовь оборачивалась ненавистью. Так случилось с Никоном. Увы! Равнозначной замены Никону не нашлось. Царь сам руководил церковными делами, и его постоянной болью стал Соловецкий монастырь. Неповиновение монахов, не принявших церковные реформы Никона, затянулось на десять лет.

В «Столпе» показаны последние годы противостояния. Среди защитников Соловков от царских воевод упоминаются братья-молчуны. Братья, приютившие некогда отрока Савву, были московскими пирожниками. Оба подверглись жестокой казни — им урезали языки. Трагедия связала Савву с братьями-молчунами на всю жизнь.

Савва, Енафа, Молах, Малашек — образы собирательные. Они участники событий, потрясавших государство, в какой-то степени — зеркало эпохи.

Один только Малах, крестьянин по рождению, не покидает родного села и, что бы ни происходило в мире, занимается своим делом — пашет поле, сеет, убирает хлеб... Сама же Рыженькая — образ русского селения XVII века. Село принадлежало братьям-боярам Борису и Глебу Морозовым, после их смерти супруге Бориса — Анне Ильиничне, сестре царицы. По наследству досталось боярыне Федосье Прокопьевне Морозовой, а после того, как царь лишил боярыню всех земель, перешла к братьям, к сыновьям Малаха — Егору и Федоту, — мастерам Оружейной палаты.

Боярыня Морозова и сестра её княгиня Урусова в «Столпе» — узницы Боровской тюрьмы.

Когда-то Федосья Прокопьевна была лучшим другом своего деверя боярина Бориса Ивановича Морозова — дядьки Алексея Михайловича. Выезды Морозовой всякий раз становились событием для Москвы. Боярыню сопровождали от трёх сотен до тысячи слуг. Но оставшись верна двоеперстию, почитая духовным отцом протопопа Аввакума, она из самого близкого царю человека превратилась в его опасного противника. Тайно Федосья Прокопьевна постриглась в монахини с именем Феодора. О тайне знали избранные, и в романе мы называем боярыню чаще всего светским именем, запечатлённым в истории.

Горчайшую участь старшей сестры добровольно разделила и младшая — Евдокия Прокопьевна Урусова.

Тишайший царь был беспощаден к праведницам, не отступившим от церковных обрядов отцов.

В романе немало страниц посвящено украинским делам.

Очень дорогую цену платил русский народ, спасая православных братьев малороссов от голода, от истребления.

Хозяевами Малороссии почитали себя не только казацкая старшина — все эти полковники, генеральные писари, сотники, — но и польская шляхта, и турецкий султан.

Польша, уступив Киев по Андрусовскому договору на два года, дипломатически вернуть его не могла, а на большую войну с Россией сил не имела. Но междоусобные войны, в которые была втянута Россия, не прекращались вот уже двадцать пять лет со времён восстания, поднятого Богданом Хмельницким. Вместо одного в Малороссии было уже три гетмана, четвёртого, Юрко Хмельницкого, турецкий султан держал про запас. Постоянно угрожал Москве крымский хан, в союзе то с польским королём, то с гетманом Дорошенко, то являлся, соединясь с турецкими войсками.

В столь сложной политической обстановке роль дипломатии имела для Московского царства первостепенное значение.

Посольский приказ в последние годы правления Алексея Михайловича возглавлял друг его детства Артамон Сергеевич Матвеев. Для своего времени человек просвещённый, видевший благо в науках, он всю молодость провёл в походах, совершая подвиги не только военные, но и дипломатические.

Матвеев был любимцем украинского казачества. Артамону Сергеевичу верили, его слово было словом России. К нему, к заступнику, обращались духовные иерархи Малороссии, гетманы, посланцы городов и Запорожской Сечи.

А теперь, предваряя чтение, сделаем некоторые пояснения слов, терминов, понятий, какие могут вызвать недоумение у читателей.

В романе часто встречается слово Терем с большой буквы. Терем — это кремлёвское жилище царицы и царевен — сестёр и дочерей царя, малолетних царевичей. Но Теремом иногда называли и весь Дворец — дом царя. Был и ещё один термин, обозначавший место обитания высшей власти: Верх.

Счёт годам в допетровскую эпоху вёлся преимущественно от сотворения мира. Считалось, что Христос родился через 5508 лет после того, как Бог отделил свет от тьмы, создал землю и человека. Прибавляем к 2001 году 5508, и выходит: нынешний год от Сотворения мира — 7509-й.

В романе приверженцы старого обряда называют Христа не Иисусом, как приняла наша Церковь при Никоне, а по-старому — Исусом.

Князь Юрий Долгорукий называется двояко: Юрий и Юрья. Двоякое написание имени боярина запечатлёно в многочисленных документах.

Скажем о Болоте. Так москвичи называли место против Кремля, в Замоскворечье, где выставлялись головы, руки и ноги казнённых. Голова Стеньки Разина несколько лет устрашала любителей вольницы. На Болоте же совершали казнь сожжением в срубах.

Несколько раз в романе встречается слово «блядь». В XVII веке оно было обличительным, но не матерщиной. Боголюбивый царь Алексей Михайлович произносил это слово в храмах, ругая священников за допущенные ошибки в службе, это слово для поношения своих врагов употреблял в письмах и книгах протопоп Аввакум. «Блядь» означало измену вере, отступничество от заветов отцов.

Россия XVII века не знала антисемитизма. Иудей, принявший христианскую веру, был своим человеком, а вот русский, впавший в жидовствующую ересь, воспринимался как отступник, как враг. Эта ересь возникла в конце XV столетия в Новгороде, проникла в Москву, в высшие слои общества, и была осуждена на Соборе.

В романе встречаются цитаты из книг и писем Аввакума. Аввакум — один из главных героев романа. Он великий русский писатель, великий борец. Его письма — живое слово, дошедшее до нас из XVII века. Протопоп иногда писал сложно, но он знал: читать его будет вся Россия и все его поймут. Так что письма Аввакума — свидетельство об уровне духовности и грамотности народа той давней эпохи.

И скажем ещё об «аз». «Аз» для церковной речи — «я». Церковность была сутью жизни в допетровские времена. Вот почему герои романа в особо значительных разговорах, в спорах употребляют «аз» вместо «я».

Другие устаревшие слова, понятия, термины, чины мы приводим в словаре.

А теперь — в XVII век, к праотцам нашим...

Глава первая

1

У Артамона Сергеевича жила на лбу выступила — обошли-объехали. Каждый день рассчитан, грядущее на годы вперёд расчерчено — и на тебе. Царственный жених ни с того ни с сего вспомнил о домне Стефаниде. Помнить о вдовах дело богоугодное, да только государь запросил Посольский приказ проведать доподлинно опасное: какого отца дочь, сколько лет, есть ли дети, долго ли была в замужестве...

Даже сосулька на голову падает с крыши и с того и с сего. А тут царское мечтание. Кто-то надоумил Тишайшего.

Милославские? Но им-то на кой ляд сватать царю иноземную приживальщицу?.. Или лишь бы Матвеева подальше от Терема?.. Богдашка Хитрово каверзу подпустил? Он своего часа теперь ждёт и терпение теряет... Дядька наследника — будущий первый человек. Греки интригу стряпают? Заступный лист о домне Стефаниде присылал из Киева с шляхтичем Предомирским александрийский патриарх Паисий... Или это на греческих конях поляки скачут?

Артамон Сергеевич оборвал нить рассуждений, взял свечу, подошёл к своей парсуне.

— Ну что, голубок? Ишь чело-то как выставил. Вот и пошевели мозгами. Хитрость затейлива, но куда ей против простоты... Простотою надо вооружаться.

На Артамона Сергеевича смотрел со стены приветливый вельможа. Румяный, кареглазый. В глазах искорки радости. Рука на книге, и сие, пожалуй, глупо. Уж не на Господа ли Бога намёк? У Господа — книга судеб, а здесь язычник Цицерон «О государстве». Рука белая, синие жилки сквозь кожу просвечивают. Дивного художника присоветовал генерал Бауман. Даже рука получилась умная. Видно, что за власть не хватается, но указывает на неё, как на мудрость.

Покойно вдруг стало. Вдова молдавского господаря, бают, красоты самой что ни на есть заморской, но ведь не дева. Языка русского не знает. Цветок да, Господи, — сорванный!

Артамон Сергеевич зажёг в двух канделябрах большие свечи и позвонил в позеленелый от древности, но ахти какой звонкий бронзовый колокольчик.

В комнату, топая, влетел карла Захарка:

— Я перед тобой, господин, как конь перед травой.

— Позови барышню, Наталью Кирилловну.

Воспитанница внесла в комнату запахи мороза и весны. Чёрные глаза сияли.

— Мы с Авдотьей Григорьевной на звёзды в зрительную трубу глядели. Видели звёздочки, какие глазами и прижмурясь не углядишь. А я всё-таки немножко ужасалась.

— Чему же? — улыбнулся Артамон Сергеевич.

— А вдруг Господа Бога узришь али само — Царство Небесное?

— Так ведь Бога — не диавола.

— Коли не дано, значит, грех любопытствовать.

В карих глазах Артамона Сергеевича сияли смешинки, но смотрел он так, будто из глины лепил. И грудь — Боже ты мой, и бедра. Наталья Кирилловна зарделась, опустила глаза, но речь благодетеля текла размеренно, учительно.

— Бог создал человека голеньким, а мы в одеждах. Какой кортель на тебе, да с вошвами... Ну, подними глазки-то!.. Вот так. Господь Бог, Наталья, дал человеку разум. Разум, как и вся Сила Небесная, невидим, но через него человек познает себе на удивление и на великую пользу полноту Божьего Творения. Господь благословляет познающего, и горько Ему, Свету и Миру, когда мы содержим свой ум в лености, в небрежении... Сокровенное у Господа не запретно, но хранимо до времени... Может, для того, чтобы не напугать... Вот и мне пришло время поговорить с тобою о деле важном и наитайнейшем.

Наталья, не шевельнув бровью, глянула на благодетеля одним глазом и тотчас опустила веко.

— Отучи себя. Бога ради, от подобного взора! — Артамон Сергеевич даже руками всплеснул. — В Тереме малостей нет. Поглядишь этак, скажут — у неё заговор.

Наталья сглотнула, шея у неё дёрнулась, вытянулась, точёные щёчки пылают, уши пылают. Высокая, и грудью высокая, в талии — тростиночка, а в бёдрах — пышность. На такую деву и смотреть-то искушение и соблазн.

— Хочешь царицею... быть? — спросил Артамон Сергеевич, и на «быть» у него воздуху не хватило.

Девушка подняла тяжёлые тёмные ресницы, в чёрных сияющих глазах её стоял смех.

— Хочу!

Артамон Сергеевич перекрестился.

— Тогда давай потрудимся. — Сел, указал на кресло, в котором сиживал царь. — Одним глазом, поднимая лишь веко, никогда и ни на кого, даже на обидчика, тем более на слуг — не смотри. Забудь, что этак глянуть умеешь. Слуги, даже самые ничтожные, обиды свои таят до гроба. Но и у них бывает час торжества. Любви ни у кого не ищи, это принимают за слабость, но позволяй — это уж сколько угодно — любить себя. Для этого приветливых глаз достаточно... А теперь ну-ка посмотри, чтоб ласковая твоя душа была видна.

Наталья подняла веки.

— Умница. От смущения лепее получилось. Вот и не забудь, что было у тебя в сердце. А теперь — пройдись.

Наталья снова вспыхнула, но встала.

— Прости меня, Бога ради! Но в Тереме столько глаз. И всякий как коготок, а то и целая лапа... Туда-сюда походи, будто меня и нет. Ты походи, а я помолчу.

Наталья порывисто сделала несколько шагов к окну. Принялась ходить от двери до изразцовой печки и обратно. Остановилась.

— Сама знаю, тяжёлый у меня шаг, медвежий.

— Спину держишь прямо, а скованности не видно. Прирождённая царица! — Лицо Артамона Сергеевича было серьёзное. — Носки, верно, внутрь ставишь... Походи-ка ты по дому, думая о ногах. Стопу разворачивай, не пятку в пол тыкай — носком касайся.

Наталья прошлась по-учёному.

— Вот!

В комнату вошла Авдотья Григорьевна. Артамон Сергеевич встал, провёл супругу за руку к креслу.

— Нам твой совет нужен. Как ты думаешь, какой цвет более всего к лицу нашей горлице?

Авдотья Григорьевна засмеялась:

— Ей всё к лицу.

— Это верно! Однако дело серьёзное.

— Надо посмотреть. Тут и красное — праздник, и чёрным можно изумить.

— А если белое? С изморозью, с жемчугом?

— К белой высокой шее — очень, очень... Загадочная фея.

— Авдотья Григорьевна, завтра же принимайтесь шить платья. И такое и этакое.

В комнату опять влетел карла Захарка:

— Немец приехал!

— Что за немец?

— Енерал.

— Я пойду? — Наталья Кирилловна вопросительно подняла брови.

— Пошли, Наташа, угощение приготовим, — быстро поднялась Авдотья Григорьевна.

2

Николай Бауман дослужился в России до чина полного генерала и стал ненадобен. Слишком много завистников нажил. Немецкая, зело учёная, зело чистая, зело обходительная, слобода поражена была завистью, как куриной чумой, — куда русским завидкам! — у немцев до смертоубийств дело доходило.

Генерал приехал радостный, румяный от мороза. Ему было немного за пятьдесят, но он чувствовал себя молодцом, и грядущий отпуск[1] на родину после двенадцати лет русской службы был ему, как красная тряпка быку. Чувствительная печаль сменялась бурями безудержного гнева, а гнев — припадками отчаяния и любви.

Строгое лицо генерала озаряла растерянная, вопрошающая улыбка, и Артамон Сергеевич понял: знаменитый Николай Бауман приехал просителем.

— Государь меня скоро велит отпускать, — говорил генерал скороговоркой. — Всего добра с собой не увезёшь... Вот картина. От души.

Генеральский кучер внёс в комнату картину, поставил к стене и, поклонившись, вышел.

— Это «Бегство Иосифа от Петерфиевы жены», — сказал Бауман.

— Петерфиевы? — не понял Артамон Сергеевич. — Ах, это когда Иосифа соблазняла жена его господина... Египтянин Потифар. Потифарьевой.

— Так! Так! — согласился генерал.

— Тело-то у Иосифа — живое.

— Большой мастер. Я эту картину купил у вдовы пастора Иоакима Якоби, у фрау Сары. Помогал. А пастырство оказывается — всё равно что приданое.

— У нас то же самое... На вдовах священники не женятся, это недопустимо, но дочерей за молодых поповичей отдают. Вместо приданого — место. Приход... За картину благодарю. Подарок — зело, зело... Вот сюда и повесим, рядом с «Целомудрием».

В комнату вошли слуги, принялись готовить стол. Златотканую парадную скатерть поменяли на обеденную, ослепительно белую, с жемчужной каймой, с серебряными узорами по углам. И тотчас понесли яства.

— Ах! Русский хлеб-соль. Вернусь домой, в свой страна, как с неба на землю. — Генерал посмотрел Артамону Сергеевичу в глаза и выложил, с чем пришёл: — Если можно, помоги, добрый друг. Великий государь в 65-м году повелел сыскать ему лейб-медика. Пастор Иоанн Готфрид Грегори ездил в Саксонию. Он приискал, я поручился. Герр Лаврентий Блюментрост приехал с семейством — с женой, с двумя дочерьми. А место отдали Иоанну Костеру фон Розенбургу, не имевшему ни грамот европейских дворов, ни рекомендаций знаменитых докторов... Хотят сделать плохо мне, но страдаю не я... Страдает доброе почтенное семейство.

Артамон Сергеевич, краем глаза следивший за столом, распахнул руки.

— Николай Антоныч, за стол. Прости, что на скорую руку собрано, — не ведал, какой гость на порог. Выпьем, закусим, в голове станет веселее, что-нибудь придумается.

Стол на «скорую руку» являл собой зрелище вдохновенное. Посредине в саженной серебряной триере плыл, откупоривая токи желудочного сока, царь-осётр. Кругом осётра, опять на серебре, — стерляди, сиги, лососина. Из дичи — пара тетеревов, гусь, запечённый с репой... Из копчений — ветчинка, медвежатина. Пирогов было пять: с зайчиком, с белугою, с грибами, с яблоками в мёду, с рябиной — прихоть Артамона Сергеевича. И ещё дюжины две судков и тарелей с соленьями, с приправами, да сверх того, в узорчатых, окаймлённых жемчугом туесах, — брусника, морошка, клюква.

— Морозно? — спросил Артамон Сергеевич гостя.

— Крепко морозно! — Генерал за усы себя потрогал. — Сосульки прирос.

— Тогда и мы крепенького! — решил Артамон Сергеевич, наливая в позлащённые чарки водку двойного перегона.

Тут в комнату вошли Авдотья Григорьевна и Наталья Кирилловна. Генерал поцеловал дамам ручки. Артамон Сергеевич показал на мёд, на романею, на вишнёвку.

— Любимое, — сказала Авдотья Григорьевна, и Артамон Сергеевич наполнил рубиновым вишнёвым вином два кубка из горного хрусталя.

Бауман, как всякий немец, умеренности в питье в гостях не терял, а вот ел, распустив заранее пояс.

— О! О! О! Ваши пироги, Авдотья Григорьевна, мой великий опасность! — говорил он, стеная. — Я забывать, генерал ли я или всё ещё солдат. Забывать, сколько мне лет, я есть жадное, ненасытное дитя. У вас и горькая рябина — сладкий восторг!

— Генерал, ваши слова лестны, но они несправедливы к другим хозяйкам, — улыбнулась Авдотья Григорьевна. — А пирог с рябиной стряпала Наталья Кирилловна.

— Браво! Браво! — Бауман поклонился девушке.

Но пора было и хозяину воздать должное. Речь перетекла на дела государственные. Бауман, простецки тараща глаза, сказал Артамону Сергеевичу:

— Ваш дом не только хлебосольный, но и дом многих милостей. Сюда приходят с опущенными плечами, как мокрий куриц, а уходят... Нет, улетают, как соколы! Есть и коршуны. Есть лисы. Но больше всё-таки птицы, коршуны. Казаки-коршуны. Я, Артамон Сергеевич, совсем ушёл от дел, но скажите, в Малороссии опять есть измена?

— Измена для казаков — это как для поляков гороховая подлива к блюдам. Бывший гетман Юрий Хмельницкий снял монашескую рясу. Соединился с гетманом Ханенко, Ханенко поляки в гетманы поставили. К двум коршунам, как вы говорите, прилетел третий — Суховей, кошевой гетман. Втроём зовут к себе гетмана Демьяна Многогрешного — на Дорошенко. Дорошенко — ещё один гетман. Западный, но уже не польский, а казачий. Пять гетманов — пять несчастий. А что до измены? Изменой кормится старшина, а народ голову перед саблей клонит, у кого сабля, тот и пан.

— Канцлер[2] Ордин-Нащокин ненавидит казачков. За непостоянство ненавидит.

— Чтобы требовать постоянства, нужно постоянную жизнь устроить. — Артамон Сергеевич прижал на виске вздрагивающую жилку. — Киев отдан во владение великому государю на два года, срок уже истёк. Люди не знают, чьи они сегодня, чьи будут завтра. Богородице ли им молиться с утра или уже Матке Бозке.

Генерал отведал вишнёвки, и лицо у него стало печальным.

— Ах, этот есть непостоянный белый свет. Какой несравненный вкус вина, сколько жемчуга на платьях, сколько золота на главах церквей! Увы! Увы! Вся нынешняя моя жизнь совсем скоро будет мемоарем... Грустно! Грустно быть очень, очень важным — и вдруг... капут! Скажи, Артамон Сергеевич, кому нужен генерал без солдат?.. Но я всё-таки почитаю себя счастливым человеком. Только в России можно... слово, слово! — фольштенгих — полно... сполна познать, ты очень и очень нужен. — И вдруг засмеялся. — Хотя могут забыть про жалованье... Служи, получишь потом. Потом, потом... Вот и Блюментросту сказали — потом будешь лейб-медик. Потом.

— Блюментроста во многие дома приглашают, — сказала Авдотья Григорьевна.

— Но это — не лейб-медик.

Артамон Сергеевич улыбнулся и поднял кубок с вишнёвкой:

— Всё будет как нельзя лучше, Николай Антонович, но... потом. Немножко потом. Пусть и Блюментрост потерпит. Выпьем за это наше русское «потом».

Бауман любовался огнём настойки:

— Я думаю, все нестроения, все безобразия в России — от этого «потом».

— Верно! Верно! — воскликнул Артамон Сергеевич. — Научиться русскому человеку жить сегодня, в этот час и в эту вот минуту очень даже полезно, но всё-таки давайте ещё потерпим, а потом... — И он, смеясь, осушил кубок. — Я слышал, в Новой Немецкой слободе пастор Фокерот обидел пастора Грегори.

— Пфу! Пфу! У нас ужасный пфу! — махнул рукою генерал. — Обиднее всего, Фокерота я сам привёз. В 57-м году князь Мышецкий был в Дании и позвал на службу русскому царю меня. Я тогда был полковником и по просьбе князя набрал ещё десятерых: одного майора, восемь капитанов, а также пригласил за свой собственный счёт пастора Фокерота... Столько пришлось пережить неприятностей от пасторов-старожилов, от Якоби, Фадемрехта, Кравинкеля... Но я был твёрд, и Фокерот утвердился в слободе. И вот теперь он отравить жизнь пастору Грегори. А Грегори служит в моей кирхе, которую я построил на своей земле, вложил в неё свои деньги.

— Я помню, святой отец ездил в Германию собирать милостыню на кирху.

— Да, это так. Я посылал его учиться в Йену, где он и стал магистром. Рукополагали отца Грегори в Дрездене, в присутствии курфюрста Саксонии. Бедное моё сердце — я ошибся в Фокероте... Но преуспел в Грегори! Фокерот двух слов связно не скажет, а Грегори... как это — рейдеванхайт. Красный слов! На нашу кирху курфюрст Иоанн Георг пообещал Грегори тысячу талеров, герцог Эрнест — двести, вюртембергский Эбергардт — шестьсот, маркграф Баденский — сто. Из обещанного дали, увы, не полностью, а вот города — большой помощь: Регенсбург собрал двести шестьдесят шесть талеров, — я это помню, это было радостно, — Аугсбург — пятьсот, Нюрнберг — триста восемьдесят три талера и сорок шесть крейцеров... Грегори чудесный, лёгкий человек. Вам надо смотреть пьесы, какие святой отец разыгрывает в Рождество со своими учениками.

— Сначала о Блюментросте. — Артамон Сергеевич положил руку на руку генерала. — Пришлите его ко мне завтра поутру... Великий государь столько потерь пережил... Блюментрост... А кого ещё порекомендуете из людей верных, знающих, чтобы при случае послать в немецкие страны?

— Николай фон Стаден. Это не просто исполнитель, но умный исполнитель. Он человек весьма сведущий в самых разнообразных науках, а в военном искусстве более всего... Не перепутайте, есть Герман фон Стаден. Он брат Николаю, но весь его ум ушёл в дерзость. Однажды он даже вызвал меня на дуэль. Капитан — генерала! Я вынужден был отказаться, хотя мне очень хотелось наказать его.

— А из-за чего случился бунт, когда с обеих кирок русские люди сорвали крыши, переломали и выбросили алтари? — спросила Авдотья Григорьевна.

Бауман поднял глаза к потолку и развёл руками:

— Все несчастья — от людей... Супруга генерала Лесли — виновница той беды, в постные дни она заставляла слуг и крестьян есть мясо. Работать, работать! С восхода до захода солнца! Люди не могли в церковь сходить. Вот и бунт... — Бауман обвёл глазами стол, комнату, воздел руки к иконам. — Бунты, доносы... Все эти годы я нестерпимо хотел уехать в милую Данию. И что же? Пора близится, а я в отчаянии. Я не хочу уезжать... Я русским за двенадцать лет не стал, но Россия стала моей жизнью... Артамон Сергеевич, выбирайте из пожелавших служить вашему царю, выбирайте! Зачем вам чужие бездельники и жулики? Берите цвет, и расцветёте... Не хочу уезжать! — И у генерала вдруг задрожали губы.

— Медвежатинки! — Артамон Сергеевич придвинул гостю блюдо. — Самая мужская еда. И мёдом запьём, чтоб в носок ударило... Медвежатинку-то с хреном! Хренок дюжий!

Хватил сам полную ложку, задохнулся, онемел и просыпал из глаз слёзы под хохот Авдотьи Григорьевны и Натальи Кирилловны.

3

Последний стежок зелёного шелка, и вышивка, начатая ещё в Вене, мучимая в Яссах, спасавшая от безысходности в Киеве, — закончена. Высокая, с двумя шатрами церковь. Возле церкви ель, тоже как церковь, зелёный простор, по взгорью — кудрявая стена зелёного леса — милые кодры. В травах искорками золотые цветы, и стоящая пред церковью, пред красотою Божьей преподобная матушка Параскева Пятница.

Домна Стефанида вглядывалась в свою работу, ища в ней маленькие чудеса, которых она не вышивала, но которые объявились сами собой, как вон та золотая прядка ковыля, как крошечная птичка, севшая на крест... Стефаниде казалось: она смотрит в окно на милую родину.

Себя не помня потянулась, словно и впрямь можно было выглянуть из окна, и, роняя слёзы, приникла губами к зелёной траве, но это был только шёлк.

— Дитячко, дитячко! — Старица Евсевия, вышивавшая образ Влахернской Божией Матери, поспешила к государыне. — Что за немочь? Не головка ли разболелась? Натопили зело, кирпичами аж пахнет.

— Ах, матушка! — Стефанида подняла лицо. Чёрные глаза её блистали благодарно, превозмогая всё неутешное, что скопилось на сердце.

— Слёзка-то! Слёзка-то! Как жемчужинка. Вон, в нимбе...

Слеза, упавшая на Параскеву, трепетала и светилась.

— А это ведь указание тебе, — сказала старица. — Жемчугом надо расшить и нимб, и платье.

Домна Стефанида русскую речь понимала уже хорошо, но говорила с трудом.

— Жемчуг? Где возьмёт? Я — бедный.

— Матушка-Россия — жемчужное царство! Вон в ящике у меня — полнёхонек. Тут, правда, без отбору: и уродец есть, и угольчатый, половинчатый. Отбери, какой приглянется. — Поставила перед домной свечной ящик, черпнула пригоршню. — Ишь — непросыхающие слёзки!

Домна Стефанида взяла одну жемчужинку, положила на свою слезу.

— Ты, дитячко, — душа светлая, — сказала старица Евсевия. — Молчунья, а с тобой всё равно легко. Иголка сама ходит. Погляди, сколько я успела.

Лики Богородицы и Богомладенца были уже закончены.

— А небо — не знаю, то ли золотом расшивать, то ли жемчугом?

— Греки — золото... Купол — золото, икона — золото. — Домна помогала себе руками.

— Да уж понятно. Золотом царственно. Пусть будет золото. Икона Влахернская великая. Покровительница Царьграда. Византийскою императрицей обретена, Евдокией. А когда иконоборцы верх взяли, сию икону замуровали на сто лет. Одна беда миновала, другая на порог: басурмане Царьград повергли. Икону и увезли от греха на Афон. А уж с Афона нашему государю, заступнику святого православия, привезли. Алексей-то Михайлович, бают, был в сомнении, та ли икона, что хранила Царьград. Но монахи афонские прислали сказать: та самая, истинная, многочудесная... Для царевича Феодора вышиваю. Совсем отрок, но — какой молитвенник! Стоит в церкви, будто свечечка, и не потому, что прям, а потому что — светит! Право слово!

Старица отошла к иконам и принялась класть поклоны, Стефанида с нею.

Помолились. Домна села отбирать окатные зёрна.

— Я и сама жемчуг-то лавливала, — сказала Евсевия. — В Каргополье. У нашего монастыря пять озёр было, и все пять жемчужные. В плоту окно прорежут. Закроешь себя от света — дно так и сияет. Вот и черпаешь ракушки со дна... А больше всего я жемчужинки-то замаривать любила. Иные матушки говоруньи. Говорят, говорят, и самой молчать нельзя, гордыней попрекнут. А тут жемчуг в рот положишь — и добрые два часа молчишь. По два часа жемчужинки замаривают. Для цвета... Прости, дитячко... Что-то я умолку нынче не знаю, старушья немочь — лясы точить.

Играл солнечный заяц на полу, шевелился, менял цвета. Окна цветные, замороженные.

Стефаниде нравилось, что печи в монастыре топили горячо. Она казалась себе счастливой пчёлкой, укрывшейся в золотой норке от морозов, от снега, от великой северной зимы. Брёвна и впрямь золотились... И жизнь была сном.

Её супруг Георгий Стефан пять лет господарствовал. Сначала служил логофетом у великого Василия Лупу. Лупу арнаут, не жалел Молдавии. Ограбил народ до исподников. Вот Георгий Стефан и восстал. Да удачно. Захватил престол, а потом и его свергли. На Георгия Георгий нашёлся. Георгий Гика. Она вышла замуж за изгнанника, в Вене, отец был боярином, с господарем бежал. Богатства Георгий Стефан вывез немалые, она тоже нужды не знала, со смертью батюшки и матушки все имения перешли к ней. Жили в Вене хорошо, но чужбина томила, постылая ненужность. Вот и решил Георгий ехать к московскому царю.

Цесарь Леопольд дал проезжую грамоту, и они отправились через Ригу в Россию поднимать на турецкого султана великое православное царство.

При Георгие было семьдесят пять человек свиты. Шёл как государь. Но во Пскове задержали. Воевода князь Долгорукий посылал гонцов в Москву, в Москве долго думали, и наконец пришёл царский указ: ехать можно, но с малыми людьми. Пришлось остаться во Пскове. Вернулся из Москвы Георгий Стефан обескрыленный: ни надежд, ни денег. Из Пскова отправились в Померанию, в Штеттин... Сюда приехал к ним бывший логофет Николай Милеску Спафарий. Георгий послал его своим резидентом[3] к шведскому королю Карлу XI. Королю было девять лет, но Спафарий расположил к себе влиятельных людей, и господарю-изгнаннику королевским указом пожаловали замок. И забыли. Георгий Стефан возмутился, приказал Спафарию быть настойчивым. Втолковать королю: турки — бич Европы, нужно создать Лигу христианских государств, которая смогла бы остановить османов. Шведы послали Спафария к французскому королю, но дело кончилось ничем. А когда Георгий попросил у короля Карла имение, чтоб от земли кормиться — и поскорей! — весна, пора сажать, сеять, король ответил: своих земель он в аренду не сдаёт.

Жить было уже не на что. Имения Стефаниды новый господарь Георгий Дука (сколько их мелькнуло на бедном молдавском престоле!) забрал себе. Решились продать последнюю ценность — бриллиант в одиннадцать карат. Бриллиант был заложен в Вене еврею Френкелю. Покупатель нашёлся. Цесарь Фридрих Вильгельм заплатил четыре тысячи ливров, но тысячу пришлось вернуть тому же Френкелю — выкупили золотой крест с каменьями. Этот крест теперь — всё, что осталось от прежней жизни... В отчаянии Георгий Стефан написал русскому царю, просил принять на житье. Алексей Михайлович ответил не быстро, но милостиво. Стали собираться, Георгий радовался: на дворе январь, зимняя езда быстрая. А сердце, наверное, болело — умер внезапно. Она отвезла тело в Молдавию, в Кашинский монастырь. А убежище себе нашла в Киеве, купила дом в слободе, возле Печерского монастыря. Молилась. В монастыре встретил её иерусалимский патриарх Паисий, написал о несчастной вдове Алексею Михайловичу. И вдруг — толпою царские стряпчие, подали возы, карету, забрали её слуг — четырёх стражников и четырёх комнатных девок, — примчали в Москву. До сих пор в глазах бело от снегов, от просторов. А как весело было в крови от быстрой езды! Метель за собой вздымали.

— Домна Стефанида! Домна Стефанида!

Она очнулась: перед ней её комнатная служанка и две монахини.

— Просят надеть лучшее платье.

Кровь отхлынула от лица.

Поднялась, роняя с ладони жемчужины. Потянулась к Евсевии:

— Матушка, помолись.

4

Смотрины молдавской государыни Алексей Михайлович устраивал втайне. Секрет доверил одному Богдану Матвеевичу Хитрово, хотя сердит был за глупые слова об Авдотье Беляевой. В сердцах кулаком в брюхо поддал.

Государя-вдовца, бедного, огнём палила плотская страсть. Указал Авдотью взять в Терем, впрочем, без огласки, для повторного смотру. На смотринах распалился, а проклятый Богдашко хмыкнул и морду сделал кислую:

— Руки-то — кость без мяса. Обнимет, как в гроб потащит.

Тут-то и получил в брюхо змеиноустый шептун.

И однако ж не кого иного, а Богдана Матвеевича позвал на сокровенные смотрины. Хитрово слыл за упоительного поклонника женской красоты, был вдов, но, как доносили, плотской болезнью не маялся. Все хорошенькие польки, жившие в Москве, побывали в его окаянной постели... И вот опять сердился Алексей Михайлович, не терпевший промедлений, сам был уже в шубе, в шапке и даже в рукавицах, а Хитрово запропастился.

— Притащить его! — грянул наконец Алексей Михайлович, и дюжина стольников устремилась на поиски дворецкого.

Тут-то и вынырнул Богдан Матвеевич:

— Прости, великий государь! Нежданное лихое дельце. Дозволь рассказать.

— Недосуг! — Алексей Михайлович шлёпнул себя рукавицами по бокам и пошёл не оглядываясь.

Санки им подали на заднем дворе, крытые, но самые простые. Стражей было не много: один впереди, трое за санями.

Ехали быстро.

— Ну, чего там у тебя? — спросил Алексей Михайлович нелюбезно: предстояло тайное волнующее действо, а тут опять какая-нибудь пакость.

— Врач Стефан ко мне приходил. Иван Шихирев съехался с ним вчера ввечеру на Тверской улице и говорил затейливое.

— Кто этот Шихирев?

— Дядя Авдотьи Ивановны Беляевой. Сказывал этот самый Иван Шихирев дохтуру Стефану, что его племянница взята в Терем, ну и про то, что я смотрел её и нашёл изъян в руках, дескать, худы. А они и впрямь худы.

— Худы, худы! Дело-то в чём?

— Вот Шихирев и говорил Стефану: будешь смотреть девицу — вспомоги. Стефан начал отнекиваться, страшась твоего гнева: я, говорит, не смотрю девиц да и не знаю твою Авдотью. А Шихирев своё: «Как руки станешь у ней смотреть, она перстом твою ладонь придавит — вот и узнаешь: она самая и есть».

Алексей Михайлович откинулся на сиденье, закрыл глаза. Молчал. Хитрово тоже затаился, не зная, что и думать. Кажется, не угодил... Так ведь и не донести такое невозможно. Сам станешь пособником Шихиреву.

— Допросите дурака, — сказал Алексей Михайлович, не открывая глаз. — Запрётся — бить кнутом.

И снова замолчал, и молчал, пока не приехали. Тут и улыбнулся вдруг:

— Ну, Богдан Матвеевич, гляди у меня.

И было непонятно: о чём это? А ведь с угрозой сказано...

Домну Стефаниду пригласили в ризницу. Указали место возле окна. Вспыхнула, но подчинилась смиренно. Знала: её счастье давно уже в птичьем раю, в Вырии.

Она выбрала для смотрин платье строгое, тёмно-вишнёвый струящийся шёлк, ожерелье из кружев, с искорками крошечных алмазов. Тяжёлая чёрная коса — короной. Лицо — белый безупречный мрамор, совершенные дуги бровей, глаза огромные, чёрные. Точёный нос, губы ласковые, уголками вверх, оттого в них невольная улыбка и растерянность. Высокая, стан гибкий. Грудь расцветшая, соразмерная.

Стефанида подняла руку, оправляя волосы у виска, и рука была тоже совершенство. Длинные персты, нежное запястье. Дивный живой мрамор.

— Ох ты, Господи! — Алексей Михайлович отпрянул от потайного окошечка.

Богдан Матвеевич воздел руки:

— Статуй!

Они глядели друг на друга, ошеломлённые. Алексей Михайлович потянулся было опять к глазку и понял — трусит. Домна Стефанида стояла теперь сложив ладони, и такое недоумение было в её лице, такая беззащитность — стыд цапнул за уши. Алексей Михайлович и вспомнить не мог, когда ему в последний раз стыдно было.

— Ну вот! — сказал он Хитрово. — Ну, пошли, что ли...

Подошедшей монахине подал тугой кошелёк:

— О здравии молитесь.

Ехали опять молча. Алексей Михайлович вдруг осердился, вскипел:

— Ты рыба ал и что?!

— Не гневайся, государь! — заёрзал Богдан Матвеевич.

— Какова, спрашиваю? Глазами смотрел или всё прикидываешь?

— Статуй, великий государь. Дивный статуй... Но, смилуйся, кровь-то у неё... Южная кровь, говорю.

— А что она тебе, южная?

— Стареют быстро.

— А я тебе юноша! Ты прямо говори.

— Бесподобна! — выдавил из себя Богдан Матвеевич.

— То-то! — торжествующе воскликнул государь и украдкой перевёл дух.

5

Ныло под ложечкой — решаться надобно. Жена — жизнь. Положиться бы на Бога, но Бог послал самому выбирать. Три бабы — три разных счастья. Спрятаться хотелось.

Пометавшись по комнате, сел было за стол дела Посольского приказа читать и, не дотронувшись до отписки Ордин-Нащокина, изнемог.

— В Измайлово! — приказал стольникам. — Да без шуму. Скорым обычаем.

Скорым обычаем — без жильцов, без стрельцов, с полусотней рейтар — промчался Алексей Михайлович по вечерней Москве. Миновали заставу, и душевная суета пошла на убыль.

Сияли голубые насты. Огромные дубы отпечатывались на светлых небесах. Корнями держали землю, ветвями — небо. Проехали полем, где в прошлом году он завёл пшеницу с беловатым колосом. Мука из той пшеницы выходила белее обычной, хлебы получались удивительной пышности.

Бугорками лежал навоз. Алексей Михайлович посчитал — восемь. Землица тут ахти бедная, восемь возов для такого поля — крохи. Скотный двор нужно заводить. Надо быков держать! Бычий навоз не чета коровьему. От бычьего навоза растение так и прёт.

Мысли перетекли на хозяйственные дела... Всё-таки пятиполье выгодней трёхполья. Треть земли пустует или только пятая часть... А чтоб скудости в урожае не было — навозу не жалей. В Измайлове сеяли яровую пшеницу, рожь, овёс, горох, пятое поле — четыреста десятин под паром. После гороха хоть ячмень сажай, хоть пшеницу, гречу — земля родит благодарно, не хуже, чем после пара.

Не мог вспомнить, кто ему говорил, — в Суздале горох уж больно налитой да белый. Надо четей двести купить, на все восемь подмосковных сёл.

И вдруг перед глазами, заслоняя поле и мысли о поле, не домна Стефанида явилась, а милое лицо Натальи Кирилловны, а сам он себе представился с громадной кистью винограда: «Кушай, милая! Всяка ягодка — янтарь».

Виноград, слава Богу, прижился в Измайлове. Алексей Михайлович хотел теперь повести дело с размахом. Ещё осенью из Астрахани на судах привезли землю, сто пудов арбузной, сто пудов виноградной. Надо вот только мастера виноградного строения залучить. Искать такого мастера Алексей Михайлович решил в Малороссии, тоже ведь не больно тёплая сторона, снежная, а виноградники не вымерзают. Мастер нужен, первейший мастер!

Выбираясь из саней, государь схватился за поясницу: хрустнуло. Засиделся. Но домовой был добр к хозяину. Печка в опочивальне ждала протопленная и манящая. Алексей Михайлович разоблачился до исподнего и залёг выжарить из костей зимнюю немочь.

За версту от села их настигла метель, неистовый ветер на повороте накренил возок, да, слава Богу, не перевернулись. Оттого и радость домашнего уюта была сугубая.

Печь — крепость. От зимы, от снежного засилья. Как таракашечки в печурках, так люди по избам. Зима на то и послана православному человеку, чтоб Богу молился да сказки указывал.

Долгая зима — долгая молитва, крепкая жизнь. Жизнь среди милых чад, с милою женой... Алексей Михайлович силился додумать что-то важное, нужное, но дрёма накатила сладчайшая. И вдруг к изголовью подошла Мария Ильинична. Господи, уж такая молодая, как в первый месяц их жизни. Бровки вскинуты изумлённо, глаза ласковые, весёлые.

— Ну, женишок, гадаешь, из какой братины винца пригубить?

Алексей Михайлович смутился.

Сон пропал. И впрямь — женишок. Однако ж Мария Ильинична всё-таки не права, он не гадал и даже не пытался сравнивать, какая невеста лучше. Авдотья — красота гордая, девичья. Домна Стефанида — не статуй, как говорит хитрец Богдашка, домна Стефанида — храм великолепия. Наталья Кирилловна — мила, приятна, охотница до наук. Три женщины, три пути.

Вошёл комнатный слуга.

— Великий государь, с Белого моря птиц привезли.

Алексей Михайлович так и привскочил:

— В такой буран? Живы ли птицы-то? Одеваться! Одеваться!

Птиц привёз кречатий помытчик Нестерка Евдокимов. Нестерка, увидевши государя, просиял, и у Алексея Михайловича отлегло от сердца.

— Ну, показывай, показывай!

Три дюжины кречетов и челигов были как одна дивная семья.

— Ах, ты! Ах, ты! — восхищался царь. — Где такая красота водится?

— На мурманском берегу, на скалах, великий государь.

— С такими можно и на журавлей охотиться.

— Зайцев бьют почём зря.

— А белые-то, белые! Таких крупных у меня за всю жизнь не водилось, и сразу пять.

— С Новой Земли, государь. По морю за ними ходили.

Алексей Михайлович глаз не мог оторвать от белых, воистину северных птиц.

— Как у Трифона на иконе. — И приказал: — Помытчиков накормить-напоить с моего стола. Тебе, Нестерко, сто рублёв и шуба. Твоим товарищам по полсотни и всем по кафтану. Сколько вас?

— Со мной — девять.

— И каждому — по лошади... По мерину, из конюшен измайловских... У кого жёны — по атласу, на платье. У кого матери — по бархату.

Осчастливил помытчиков-добытчиков и сам вполне счастливый — соколы были для него совершенством Творения Божьего — пошёл ужинать и молиться на сон грядущий. Соколиная изба стояла отдельно, и, проходя двором, государь изумился тишине и ясности неба. Бури как не бывало. Глядел на небесное Утиное гнездо — на Стожары и задохнулся от слёз, вспомнив о своём гнездовье.

Налетел чёрный вихрь, ударил, унёс Алексея, Симона, Марию Ильиничну, крошечку Евдокию — и тишина, и даже радость — невесты, соколы...

Ему поставили дюжину блюд, но он съел белый груздок, закусил чёрным, выпил настоя из калины и пошёл в крестовую.

Пел пред иконою Спаса «Канон покаянный»: «Ныне преступих аз грешный и обременённый к Тебе, Владыце и Богу моему; не смею же взирать на небо, токмо молюся глаголя: даждь ми, Господи, ум, да плачуся дел моих горько».

Душу вкладывал в слово, но вот напасть, застилая молитву, пошли образы: храмы, монастыри, часовни, какие поставлены во дни его царствия. Сколько дивных чудотворных икон пришествовало в Русскую землю по его прошениям, сколько книг приискано в разных странах. А призвание добрых учителей!

— Господи, коли я грешен, меня бы и наказывал за все мои неистовства, за всю мою ложь... Ан нет! Алексея взял, душу чистую, невинную, света светлого. Не царю окаянному наказание — России, Белому царству.

Перед глазами встал Никонов Новый Иерусалим.

— Господи, сколько красоты Тебе!

Бесконечною чредой пошли иконы пред внутренними очами: строгановского письма, письма Оружейной палаты, Царицыной...

— Всю Москву можно иконами покрыть...

Застонал, обрывая видение — мерзостный плод гордыни, снова пел канон: «О, горе мне, грешному! Паче всех человек окаянен есмь, покаяния несть во мне; даждь ми, Господи, слёзы, да плачуся дел моих горько».

В крестовую вошёл старец, божий человек, взятый в тепло на зиму.

— Во славу первого и второго обретения главы Иоанна Предтечи ты, царь-батюшка, в московской своей церкви молился, а поминал ли нынче Еразма Печерского? Помнишь ли урок, данный Господом через своего угодника?

— Преподобный Еразм... Болел, согрешив, а Господь помиловал: дал здравия, чтоб Еразм схиму принял.

— А в чём прегрешение-то было?

— Раздал имение, а потом пожалел. Так, что ли?

— Так, царь-батюшка. Так. Преподобный Еразм все свои немалые средства употребил на украшение Печерской церкви, оковал серебром и золотом множество икон. Иконы эти алтарь украсили, но, ставши бедняком, испытал Еразм пренебрежение от властей монастыря и от братии. Великая обида поселилась тогда в душе его. О бесплодности дара своего стал задумываться. Перестал радеть Богу в молитвах, в трудах. Господь и навёл на него, усомнившегося, тяжкую болезнь. А братия пуще: «В лености жил, вот и награда. Мучается, а умереть не может. В больном теле и душа больная».

— Вспомнил! — просиял Алексей Михайлович. — Еразм воспрял от немочи и сказал: «Мне явились ныне преподобные отцы Антоний и Феодосий. По их молитвам Господь дал мне время для покаяния».

— Еразму-то и Богородица являлась. Благословила: «Ты украсил Церковь Мою иконами, и Я украшу тебя в Царстве Сына Моего! Встань, покайся, облекись в ангельский образ, а в третий день возьму Я тебя к Себе как возлюбившего благолепие дома Моего!»

— Ах, старче! — воскликнул Алексей Михайлович изумлённо. — Тебя сам Господь прислал ко мне. Я, грешник окаянный, Бога укорил в мыслях. С Творцом Вселенной и всего сущего взялся мериться: он, Свет, не видит-де моих церквей, моих монастырей! Подавай мне за оные награду. Ты пришёл и вразумил... Промельком, но пробралась-таки в башку сатанинская мысль. Всю душу вычернила. Возгордился на единый миг, а вот отмолить соблазн — года будет мало.

Поклонился старику в ноги. Совершил перед Спасом тысячу метаний и, утомя тело, спал сном детским, лёгким, счастливым.

6

К Артамону Сергеевичу в тот самый день, когда царь смотрел домну Стефаниду, приехали двое украинцев, монах и казак, привезли письмо от черниговского архиепископа Лазаря Барановича. Владыка Лазарь мечтал сесть на престол Киевской митрополии, потому и радел Москве и государю. Но судья Малороссийского и Посольского приказов Ордин-Нащокин интриг не терпел и дела вёл с действующим митрополитом, с Иосифом Тукальским, тайным противником России.

Владыка Лазарь доносил: Иосиф заодно с гетманом Дорошенко. Это они упросили Юрко Хмельницкого снять монашескую рясу, взять гетманскую булаву. Смута на Украине как половодье, которому ни конца ни края. Лазарь слёзно просил оказать военную помощь гетману Демьяну Многогрешному. «Государь указал князю Григорью Григорьевичу Ромодановскому стоять в Севске, — писал владыка, — но от этого гетману и Украине какая помощь?» И рисовал картину самую печальную: Крымская орда, запорожцы Суховея, казаки Ханенко, верные польскому королю, Юрко Хмельницкий — пустошат Украину. «Если бы сначала, вскоре после статей Глуховских, как я твоему благородию советовал и к царскому величеству писал, силы государевы наступили, то давно бы уже Украина успокоилась. И теперь ещё не так трудно это сделать, если скорая помощь к гетману придёт, потому что гетман — человек рыцарский, знает, как дело сделать, только было бы с чем».

К письму прилагалась книга Лазаря «Трубы», владыка желал, чтобы её напечатали в Москве, дабы вострубили истину.

Артамон Сергеевич задал в честь дорогих гостей обед, поселил у себя в доме. И устроил так, что говорил с глазу на глаз сначала с монахом, потом с казаком. Монах уверял: владыка Лазарь служит православию и великому государю сердцем, несчастья Украины его собственное несчастье. Боится, как бы государь не отдал полякам Киева. Того же опасался и казак. Клял Дорошенко: султану служит, ради спасения собственной головы уведёт православную матерь Украину под басурманов. От Юрко Хмельницкого казаки добра не ждут — полякам в рот глядит, от великого отца своего отпал безнадёжно.

С письмом, с книгою «Трубы» Артамон Сергеевич поехал в Кремль, а государя нет — в Измайлове. Стал искать Симеона Полоцкого, передать ему «Трубы» для прочтения, для свидетельства. Сказали — у царевича Фёдора.

Царевича Артамон Сергеевич застал в разгаре потехи. Фёдор, неистово раскачивая деревянного коня, пускал стрелы из лука. На дюжине саженных столбов — чучела птиц.

— Попал! — закричал Фёдор, доставая из колчана очередную стрелу. — В сороку попал! Теперь — в воробья.

Мотнулся, мотнулся, тетива тренькнула — стрела вонзилась в столб. Вторая — мимо, выше, третья — опять в столб.

Царевичу было девять лет — отрок, но скакать на деревянном коне — затянувшееся младенчество.

И только это подумалось, Фёдор вспыхнул, соскочил с коня и, протягивая лук Артамону Сергеевичу, потребовал:

— Попади! Стоя, не качаясь...

Артамон Сергеевич поклонился, но лук не брал.

— Нет! Ты стреляй! — Глаза, как пули, тяжёлые.

Лук был детский, но тугой. Артамон Сергеевич пустил стрелу и попал... в потолок.

Фёдор закатился довольным смехом.

— Ладно! Первая — с непривычки! Вот ещё стрела.

Пришлось выцеливать старательнее, но, отпуская тетиву, Артамон Сергеевич дёрнул левой рукой, и стрела ушла от воробышка на сажень в сторону, попала в дверь. Царевич опять рассмеялся. Подал ещё одну стрелу. И эта мимо, не задев столба.

— Ты очень плохой воин, — сказал Фёдор, глаза-пули стали ещё тяжелее.

— Ваше высочество, я на войне другими делами занимался.

— Какими?

— Призывал в подданство украинского гетмана Хмельницкого, разменивал пленных. Спас для великого государя пятьдесят девять пушек. Воевода Бутурлин бросил, а я с немногими людьми, с немногими лошадьми тащил их по грязям не одну сотню вёрст.

— А какой был конь у гетмана Богдана? — вдруг спросил царевич, и лицо у него стало совсем детское.

— Валашских кровей. Золотой масти.

— Валашские кони хорошие, но мне бы туркменского, серебристого.

В палату вошёл Симеон Полоцкий.

— Учитель! — обрадовался Артамон Сергеевич. — Владыка Черниговский Лазарь прислал свою книгу. Прочитайте. Я еду к великому государю в Измайлово доложить о «Трубах».

— В Измайлове у батюшки десять английских жеребцов. Вот красота! — Фёдор решительно протянул руку и взял фолиант.

— Это по-польски, — сказал Артамон Сергеевич.

— По-польски так по-польски. — Фёдор положил книгу на лавку, открыл и принялся читать вслух, почти скороговоркой, но ударяя на важные по смыслу слова.

Артамон Сергеевич откланялся, но царевич даже головы не поднял, увлёкся.

«Этот царственный отрок обиду за версту учует», — думал Артамон Сергеевич, усаживаясь в возок.

Тревога шевельнулась в сердце, но тотчас и отошла: нужно было приготовиться к встрече с государем, а главное — придумать, как заманить царственного жениха в свой дом.

Государь приезду Артамона обрадовался:

— Вот уж удивлю тебя! Глаза вытаращишь.

— Моисей Терентьев новую машину устроил?

— Моисей молодец, да только Ивашка Вязьма переплюнул немца. А чудо — иное.

И повёл друга детства в стекольный амбар.

— Ну, ребята, выставляйте! — приказал Алексей Михайлович стекольщикам.

Сел на лавку перед столом, указал Артамону Сергеевичу место подле себя.

На стеклянном подносе величиной с копеечку управляющий завода венециец Ловис Моет подал гостям шесть рюмок-мурашей.

— На бисерную росинку! — сказал Алексей Михайлович, радуясь удивлению Артамона Сергеевича. — А погляди-ка на эти, с гранями. Как алмаз блещут.

Мастер Христофор Хункель подал кубки.

— На детскую слезу! — определил царь.

Индрика Лерин — братины.

— На дождинку! — включился в игру Артамон Сергеевич.

— Право слово! Ну не чудо?

— Чудо!

— Чудо впереди! — сиял Алексей Михайлович.

Мастера выставляли рюмки, кубки, стаканы, сулейки, скляницы, и каждое изделие было выше, объёмистее. Стекло тоже разное: белое, жемчужное, зелёное с нежностью и ярое, как изумруд. Стаканы и кубки чешуйчатые, витые, с обручиками, полосатые, кубки с кровлями и без кровель, рюмки гранёные, пускающие радуги. Появились кружки в четверть ведра, стакан в ведро, кубок трёхвёдерный, и наконец русские мастера Бориска Иванов да Гришка Васильев внесли и поставили рюмку. Высотой — косая сажень. Вся в узорах.

— Будто мороз на окне! — воскликнул Алексей Михайлович. — Ну, Артамон, говори — мастера?

— Мастера, великий государь... Рюмкой полк допьяна напоишь.

— Ты на узоры-то, на узоры погляди. Ведь — снежинки! Живые снежинки. Так и сыплют искрами. Мороз, а сотворено в огне.

— Чудо, Алексей Михайлович.

— А работа, друг ты мой, русская. Учителям спасибо. Тебе в первую очередь, Иван Мартынович.

Мастер-немец поклонился царю:

— Науку мою Борис да Григорий ещё на духанинском заводе переняли. Стекло варят доброе. А узорам мне у них надобно учиться.

— Вот и выпьем вишнёвочки! — весело сказал государь.

Слуги принялись наполнять стаканы и кубки. Алексей Михайлович сам поднёс вино мастерам.

Из стеклянного амбара пошли к часовнику Моисею Терентьеву. Моисей сделал малую молотилку, с аршин. Молотила пучки ржи билами, била приводились в движение колёсами и гирями.

Стрелец Ивашка Вязьма, поглядев на немецкие хитрости, устроил большой станок, молотил сразу по три снопа. Тут надо было ручку крутить. Одному тяжко, а вдвоём — так и ничего.

— В этом году виноградный сад будем машиной поливать, — сказал Алексей Михайлович. — Мастер Моисей придумал, как при весть воду из пруда.

— У меня всё готово, великий государь! — подтвердил мастер. — Снег сойдёт, сразу буду устраивать.

— Новое дело затеваю, — признался Алексей Михайлович. — Приказал с утра снег сгрести, кострами землю отогреть, а как отволгнет, копать ямы и сруб ставить.

— А что затеял? — удивился Артамон Сергеевич.

— Скотный двор для быков. Навоз нужен. Земля в Измайлове — нищенка. Её кормить и кормить... Просо придётся переводить из подмосковных сел... В прошлом году в Скопине сеяли, в Романове. Лучше идёт. Нынче думаю в Лыскове, в Мурашкине завести просо да в Гридине.

Пошли смотреть место строительных работ. Костры ещё полыхали, а возчики уже подвозили брёвна разобранного сруба, звонкие, просушенные.

— Три дня — и будет готово. За быками я уже послал: в Сасово и к тюрешевской мордве. У них быки как дубы.

— Всё у тебя, государь, скорёхонько.

— Эх, дружочек! Будь у меня хотя бы дюжина людей таких, как ты! — подтолкнул Артамона плечом. — Сослужи службу.

— Я вот он, государь! Приказывай.

— Какие тут приказы... Сафьяновый завод на бечевенном дворе совсем захирел. Нового мастера я сыскал. Мартына Мардьясова, армянина. Но двор совсем запоганили. Хочу в селе Чашникове завод строить. Мартын мастер знатный. Ты пригляди, чтоб помехи ему не было да чтобы делалось всё самым скорым обычаем.

«Сафьяновый завод? — осенило Артамона Сергеевича, и увидел тотчас Наталью Кирилловну в сафьяновых сапожках. — Из-под земли надобно достать лучшие из лучших... Пусть приедет, поглядит, какие сафьяны бывают».

— Как от тебя, государь, в Москву вернусь, сразу и поеду в Чашниково.

— Вот хорошо-то! — обрадовался Алексей Михайлович: любил, когда его слушались.

На морозе разрумянился: стать, богатырское дородство, но от царской радости кошки пуще душу скребли.

«Что же ты про домну Стефаниду помалкиваешь? — думал Артамон Сергеевич. — Посмотрел и забыл? Или вся эта радость от соблазнительных предвкушений?»

Пошли в комнаты, Артамон Сергеевич прочитал письмо Лазаря Барановича, поговорили о «Трубах», о Киеве.

— Афанасий Лаврентьевич твердит: Киев не стоит крови, которую придётся пролить за его удержание. Казаки — народ непостоянный, измена для них не позор — выгодное дельце. Его послушать: судьба Российского царства на Варяжском море, в свояки Европе тянет. Для него юг — басурмане, тьма невежества.

— Император Константин с императрицей Еленой — тьма? Византия? — Артамон Сергеевич говорил твёрдо, жестоко. — Киев — матерь русских городов. Оставить мать за порогом дома — бесчестие. У иудеев двенадцать колен, а народ единый. У нас, слава Богу, всего три колена — Русь Белая, Малая, Великая. Без единства — худо. Султан, глядя на казацкие распри, разохотился Украиной владеть... Не прав Афанасий Лаврентьевич.

— Я Киев не отдам, — сказал царь.

7

Артамон Сергеевич с головой ушёл в сафьяновое дело. Уже через неделю сносно разбирался в качестве козлиных шкур, из которых делали сафьян, знал снасть — скобели, скребницы для удаления шерсти, клевцы — доски, которыми мяли шкуры, добиваясь нежной мягкости. Красильное производство было похитрее: чернильные орешки, купорос, квасцы, поташ, зола, соль, цветные индийские сандалы, святогорский лист...

Козлиные шкуры тысячами штук покупали во Владимире, в Торжке, но привоз был помалу и из других городов — из Каширы, Калуги, из Рязани, Шуи, Твери, Переяславля...

Не хуже царя искал Артамон Сергеевич мастеров: одного, чтоб изготовил чудо-сафьян, другого — чтоб мог пошить сапожки прелести несказанной. Мастеров искать — всё равно что золото. Что блестит — обманка. Истинные золотые руки могли быть у такой голи перекатной, у такой пьяной, битой рожи, что только перекреститься да заплакать от обиды.

Суета суетой, а на Русскую землю накатывала жданная, но бедовая весна. Вспухали реки, безудержное половодье затапливало деревни и даже города. Плавали на воротах, коров поднимали на крыши и сами сидели рядком — воробушки бескрылые. Беда, но весёлая!

Зайцы, а то и лисы прибегали на взгорья, ждали, когда вода спадёт, вместе с людьми, с собаками. Гуси-лебеди, пролетая, садились бесстрашно на скотные дворы, подкармливались.

Алексей Михайлович весну встретил как молодой. Надежды взыгрывали в нём безымянные, но лёгкие, счастливые. И — на тебе! Напасть.

День был добрый, память Феодора Сикеота — подвижника, возлюбленного Господом Богом и Богородицей, ангела-хранителя царевича Фёдора. В отрочестве будущий святитель исцелён был двумя каплями росы, павшими с лика Спасителя из-под купола храма. Во епископах превозмог смертельную отраву — получил от Богородицы три зерна. И это он, Сикеот, истолковал патриарху Фоме ужасное знамение, когда во время Крестного хода в Константинополе кресты сами собой стали колебаться и раскалываться: «Грядёт ересь иконоборчества».

В день памяти преподобного 22 апреля Алексей Михайлович молился в домовой церкви, и только кончилась служба, явился Богдан Матвеевич Хитрово. Отбил две дюжины поклонов и два письма подаёт.

— Подмётные, великий Государь. Истопник нашёл в Царицыной палате. Под дверь сунули.

— Читал?

— Читал! В одном навет на Авдотью Ивановну, в другом похвала Наталье Кирилловне.

— А ну, давай! — государь выхватил письма и стремительно прошёл в кабинет.

Грамотки бросил на стол, сидел, не дотрагиваясь до них. Кипел: «Дожили. Заговорщики по Терему ходят, смотрят, пишут. Кто?!»

Войти к государю не смели.

«Сыск нужен. Строжайший сыск».

Превозмог себя, взял одну из писулек и сразу понял — змеиное сочиненьице. Наталья-де Кирилловна хоть и хаживала в лаптях, но нрава кроткого. Косолапа маленько, так оттого, что в деревне вырастала, никто за ней не смотрел. Коли приставить доброго учителя, походка может и исправиться. Господа Бога девица любит, боится, а то, что в иноземные бесстыдные наряды нынче рядится, да иноземные скоромные кушанья в посты отведывает, да органы слушает, да бесовские пляски пляшет, так то по молодости... Нагляделась на житье Немецкой слободы...

Хулений на Авдотью Ивановну Алексей Михайлович читать не захотел... Изумился подписи: «Артемошка». Так бы Артамон Сергеевич и кинулся писать про Немецкую слободу под своей крышей.

— Кто?! — во весь голос грянул.

В дверях тотчас появился стольник.

— Ступай! Ступай! — махнул ему рукою Алексей Михайлович. — В сердцах сказалось. Нет, погоди! Пусть придёт ко мне Дементий Башмаков... Стой, говорят тебе! Ты его найди, скажи, чтоб пришёл, да не тотчас, а погодя...

Оставшись один, сокрушал сердце худыми мыслями: «Отравят, сатанаилы. Коли письма свободно бросают на царицыной половине, и царицу молодую отравят. Трёх зёрен у меня нету!»

Мысли бежали вприскочку: «В клетках да в веригах я не сиживал, яко Феодор Сикеот, в пещерах себя не закапывал... Ничего духовными очами не вижу, духовными ушами не слышу. Все молитвы — не слава Тебе, Господи, а подай... Подай войско — недругов одолеть. Подай денежек — казна обнищала. Подай здоровья, подай жизни!.. Подай, подай... Феодор полководцу Маврикию предсказал, что станет императором. И стал. Двадцать лет страной правил».

«А кто мне предречёт? Крепок ли корень дома моего? Алексея Бог взял... Боже мой! Боже мой! Такого света!.. Фёдор — дитя. Когда ещё в возраст-то войдёт».

— Господи! — Пал перед иконами, возглашая: — Слава Тебе, Владыка владеющих, Судне живых и мёртвых, Надеждо ненадёжных, Утешение плачущих, Слава нищих. О, Иисусе, Сокровище Ты наше нетленное, Богатство неистощимое, Пище крепкая, Питие неисчерпаемое...

Душа после молитвы охолодала, обволоклась смирением. Тут и явился Дементий Башмаков.

Дементия Алексей Михайлович любил. Дело вершит круто, но всегда честно. Мзды не терпит. Хитрость пред ним хвостом по-собачьи виляет.

Лицо у Дементия пожалуй что и простоватое, но глаза! Алексей Михайлович под взглядом дьяка Тайного приказа чувствовал, как все грешки всплывают со дна души. Какого цвета глаза у Дементия, Алексей Михайлович, пожалуй, и не знал, зрачки поражали, чёрные, как дула ружей.

— Прочитай. — Царь показал дьяку на письма.

Дементий прочитал.

— Ну, что думаешь? Кто затейник?

— А кто письма принёс?

Вопрос как вопрос, но словно зубами ухватил. Намертво.

— Богдан Матвеевич. Ты что это уж! Письма истопник нашёл.

Дементий вздохнул:

— Как же ему было не найти?.. Ишь какие кошачьи хитрости. Порочат Авдотью Ивановну как хвалят: встаёт до зари, песни поёт, растратчица — подавать нищим любит, простое платье носит, пшённая каша для неё — самая вкусная еда, а хвалят Наталью Кирилловну как порочат... Враги Артамона Сергеевича писали.

— Ты не гадай, найди. Догадками злодея не припрёшь... Тоска берёт, Дементий, от такого воровства. Ищи самым скорейшим обычаем.

— За Иваном Шихиревым я уже послал.

— Спрашивай с него строго, а всё-таки не обижай. — Ресницы у государя вздрогнули, но поглядеть на Дементия не решился. — Я тебя о том прошу...

— Я не злодей, великий государь. — Дьяк поклонился в пояс, пошёл, но в дверях остановился, ожидая, не будет ли ещё какого приказа.

— Дементий! — сказал государь. — Я в Измайлове был. Уж очень куры плохо несут... Ты мне давал писанье Аввакумово, протопопа нашего, бедного расстриги. У него курочка, пишет, в Сибири была, несла по два яйца каждый день... Найди смышлёного подьячего, пусть кур купит... Индийских хорошо бы, немецких и русских, самых лучших, чтобы и неслись хорошо, и чтоб дородством радовали... Я поглядел — иные куры как цыплята. Яйца от таких небось не больше голубиного. Ни пера, ни мяса!

— Полянскому скажу, Даниле Леонтьевичу.

— Вот хорошо! — обрадовался царь. — Данила Леонтьевич человек дельный. Ну да поможет тебе Господь Бог! Я, Дементий, в большом гневе из-за сих подмётных писаний.

8

Московский сыск копает уж так глубоко, что в земле дыры от его усердия. Приезжал Дементий в Новодевичий монастырь, монахинь расспрашивал, слуг домны, повидался и с самой Стефанидой. Впрочем, ни единым нескромным вопросом не потревожил её сиятельство. Спрашивал именем великого государя о здравии, нет ли каких челобитий, лепо ли житье, не теснят ли.

А сам глазами по лицу, как по сундукам, и в глаза, в глаза, ища в них донышка.

Домна Стефанида отвечала коротко. Мол, Бог здоровье даёт. Челобитий писать причины нет. Житье монастырское строгое, но матушки к ней, чужестранке, милостивы, жалеют.

Дементий и сам видел: письма-подкидыши происхождения не здешнего. Прощаясь, поднёс домне подарок от царевны Татьяны Михайловны — атлас и камку. Ахнуло у домны сердце: судьба её решена, не быть ей русскою царицей.

Грехи тяжкие, призадумывалась, примеривалась к высокому месту, слова русские схватывала на лету, запоминала. К монашенкам приглядывалась, училась быть русской.

Когда Дементий ушёл, домна Стефанида кинулась перед иконами на колени, а в голове ни единой молитвы. На Спаса смотрела. В золотые глаза, в зияющую бездну зрачков. Такие же зрачки были и у этого царского человека... Такие же, да не такие. Царский слуга не словами — очами её распытывал, а Господь Бог не спрашивает, зовёт к Себе, в Вечность.

— О, Иисусе Христе! Неужто кончилась моя жизнь? Я с господарем моим всё ждала, ждала истинной жизни, а её всё не было, и нет, и не будет.

Не ведая, куда бы спрятаться от себя, кликнула служанок, оделась, вышла в сад. Россия страна холодная, но — весна и здесь весна. В зелёной траве — золотые цветы. Над цветами бабочка. Бархатная боярышня, с синими глазами на крыльях. Бабочка садилась на золотые венчики, раскрывала крылья, замирала, показывая свою красоту. Вдруг замелькал там и сям мотылёк. Должно быть, только что родился.

«Его жизнь — день, — подумала домна Стефанида, — и для него это вечность, для него это долгая радость. Ему повезло: он явился в солнечный день, солнце в России показывается по праздникам...»

— Буду как мотылёк, — сказала домна Стефанида вслух. — Буду как мотылёк...

9

За неделю до дня рождения царевича Фёдора Алексей Михайлович заказал иконописцу Зубову образ святителя Феодора — Божий дар.

Фёдор Евтихиев Зубов, родом пермяк, был в Оружейной палате вторым мастером после Симона Ушакова. Жалованья Симон получал 67 рублёв, да за дворцов корм[4] и питье 50, да кормовых ржи и овса — 52 четверти. Оклад Фёдора Зубова был много меньше: 18 рублёв, подённого корму по 2 алтына на день, всего в год 39 рублей 30 алтын да 40 четвертей ржи и овса.

Остальным мастерам платили по 12 рублёв, с дворцовым прокормом по 33 и хлеба да овса по 30 четвертей.

Дети крестьянина Малаха, прижившиеся в Оружейной палате, получали как мастера третьей статьи.

Образ Феодора Сикеота Зубов доверил писать Егору, сам спешил исполнить заказ ярославского купца Ивана Скрипина. Передача заказа — дело обычное, когда икона будет почти закончена, мастер пройдётся по ней вдохновенною рукою и подпишет.

Работал Егор с трепетом душевным, не простой заказ! Нужно было написать и святителя, и Духа Святого в виде голубя, а главное — в семи лучах семь даров. Всякая вещь в свету — иная, и цветом, и истечением флюидов. А времени на прозрения да раздумья не дадено.

Царские заказы всякий раз суматошные, грозные: «Писать в день и в ночь, наскоро». Бывало, за неделю приходилось поставлять по семнадцати, по двадцати и по тридцати больших икон. Всей артелью наваливались: и Симон Ушаков писал, и Фёдор Зубов, Тимошка Чёрт, Иван Леонтьев, Степан Резанец — все двадцать три живописца Оружейной палаты.

Место Егора было рядом с Зубовым. Видел, как тот работает. Пророк Илия сиял у мастера золотом. Золотая парчовая риза, золотой лик, золотой нимб. Яблоко, которое приносил чёрный ворон, тоже было золотое. Вокруг Илии голубовато-зелёная пещера, утопающая в зелени деревьев, выше — зелёные горы. У ног пророка золотистые цветы, справа, среди зелени, крошечная совсем сцена: Илия-пророк ведёт Елисея на гору, в левом верхнем углу — огненное восхождение Илии. Пророк в пламенах, бросает вниз Елисею свой плащ — передаёт дар пророчества.

Егор писал то, что ему велено было, но думал, как он подступился бы к образу пророка Илии. Гудящий вихрь огня — вот что нужно написать, чтоб пришедший помолиться услышал этот гуд. И чтоб кони-то летели, спицы в колёсах без промельков, и земля чтоб аж вытягивалась вслед за пророком, за огненным вихрем.

— Егор!

Вздрогнул.

— Размечтался... Готово у тебя, что ли?

— Пожалуй что готово.

Зубов перед иконой позадержался, щурил левый глаз, смотрел в кулак.

— Наш брат, старичье, отойдёт в мир иной — будешь первым в палате... Лик я по-своему высвечу, серебра в волосы прибавлю, больше ничего трогать не буду. Грех. — Троекратно поцеловал молодого мастера. — Ты к отцу собирался, ступай к Богдану Матвеевичу, просись. Я — отпускаю. Да смотри дело какое-нибудь придумай.

— Дело есть. Монастырские просят «Страшный Суд» в храме обновить, чтоб смутьянов вразумляло.

— О смутьянах нынче на всех базарах шепчутся. Про Стеньку слышал?

— Слышал.

— Прямо ведь беда... Вот что, идём вместе, я лучше тебя скажу.

Забота самого Фёдора Евтихиева Егора радовала: понравилась икона. И заступничество будет кстати: просьбу большого мастера Богдан Матвеевич уважит, а Егор истосковался по дому, по Рыженькой. Да ведь и батюшка-то совсем старик, весело улетали из родного гнезда, не понимали: жить на отцовских глазах только дураку не мило. В глазах отца Бог.

Хитрово выслушал Фёдора благосклонно, на Егора смотрел приветливо, сказал:

— Ты, Фёдор, ступай. Трудись. За хлопоты благодарю. Я Егорушку отпускаю — на доброе дело просят у нас мастера... Но сначала сослужи-ка мне малую службу, — призадумался, поджидая, пока Зубов уйдёт. — Отвези икону Артамону Сергеевичу Матвееву. Какую — это мы сейчас подумаем с тобой. Сие будет в дар. Твой. Московские люди любят Артамона Сергеевича. Тебе его дружба тоже пойдёт на пользу. Матвеев с царём взрастал.

Удивление на лице Егора было такое искреннее, что Хитрово улыбнулся:

— Я почему тебя посылаю. Ты — молодой, глаз у тебя хваткий. А у нашего Артамона Сергеевича есть на что посмотреть. Парсуны, севиллы всякие. Да и образа. Ты на образа особо погляди. Они небось у Артамона Сергеевича письма латинского, нарядного. То, что запрещены, — не наше дело. Ты в них доброе ищи, чтоб доброе перенять.

— А какую же икону поднесть? — спросил Егор, немножко испугавшись.

— Артамонова ангела-хранителя. Бери доску добрую, кипарисовую, краски, кисти. Напиши образ преподобного Артемона — и поезжай себе.

— А какого Артемона писать, святителя Солунского или святителя Селевкийского? Али священномученика, пресвитера Лаодикийского?

— Пиши пресвитера. Чего его святителем-то баловать.

— С житием писать?

— С житием. Пока Артамон Сергеевич будет клеймы разглядывать, и ты поглядишь, какие иконы у нашего зело учёного друга.

Нехорошая тоска посасывала сердце, но Богдану Матвеевичу не поперечишь.

Пошёл Егор в Успенский собор, помолился перед святой иконой Владимирской Божией Матери и — за дело. Получил кипарисовую доску, краски, хорьковые кисти, сел житие читать.

Преподобный Артемон родился в Сирии, в Лаодикии, в доме благочестивых христиан. В шестнадцать лет был поставлен чтецом. В сим звании трудился двенадцать годиков. Вот и тема для верхнего клейма: «Чтец Святого писания».

Святитель Сисиний поставил Артемона во диаконы. Бог дал двадцать восемь лет диаконства. Сё тема второго клейма. Артемон поёт с прихожанами «Верую». Третье клеймо — служба во пресвитерах. Егор посчитал: рукоположили Артемона пятидесяти шести лет от роду. В сане был тридцать три года... Значит, надо писать в клейме старца, убелённого сединами, с длинными власами, с бородой до пояса. Пусть это будет крещение Артемоном язычников — главное его деяние. В четвёртом клейме Сисиний и Артемон разбивают в капище Артемиды статуи римских богов и богинь. Император Диоклетиан издал указ о поклонении идолам, в Лаодикию послал наблюдать за исполнением указа Патрикия. Пятое клеймо: избавление Патрикия от смертельной болезни по молитве епископа Сисиния. Шестое — Патрикий встречает на дороге старца, за которым попарно шествуют шесть диких ослов и два оленя. Старец — Артемон. Седьмое клеймо: олень, получивший дар слова, рассказывает Сисинию об аресте преподобного Артемона. Восьмое: Артемон изгоняет змей из капища Асклепия. Жрецы принуждали преподобного поклониться идолам, бросили к змеям, а змеи на них пошли. Жрецы бегут, змеи ползут, но Артемон убивает их взглядом. В девятом клейме: говорящий олень предрекает скорую смерть Патрикию. Огромный котёл с кипящей смолой. Палачи собираются кинуть в котёл преподобного. В десятом — Артемон жив и здоров, а в котёл орлы бросают Патрикия.

Сам же образ Егор решил писать поясной, чтоб было много лица, чтоб глаза в душу смотрели.

10

Три рубля пожаловал Богдан Матвеевич Егору за его образ.

— Сие тебе награда.

Подумал и ещё три рубля прибавил, но с напутствием:

— Станешь образ дарить, на иконы-то позорче гляди. «Высматривать посылает!» — затосковал Егор, будто дёгтем душу вымазали: не в радость стала Рыженькая.

Приехал к Артамону Сергеевичу как на казнь.

Иконописца Оружейной палаты дворовые слуги почтительно провели в хозяйские покои, сдали карлу Захарке. У Захарки брови коротенькие, толстые — два шмеля. Личико ангельское: губки бантиком, глаза цвета васильков, ручки детские, а вот ноги тяжёлые, мужичьи.

Захарка долго смотрел на икону, подпирая голову кулачком, наконец сказал:

— Баско[5]! — и уставился на Егора. — Молодой! — то ли похвалил, то ли осудил. И ухмыльнулся: — Напиши с меня парсуну! Тогда доложу.

— Парсуны с персон пишут, — сказал Егор.

— Я — персона! — Карлик вздёрнул носик, сверкнул мелкими, жемчужной белизны зубами. — Я скоро буду такая персона, что не пинки мне станут дарить — золотые.

— Асхамон Сергеевич прикажет, напишу, — согласился Егор.

— Я сам тебя нанимаю! Сам и заплачу. Сорок рублёв тебе будет довольно?

— Да где же тебя писать? Место нужно.

— В кабинете Артамона Сергеевича.

Егора жаром обдало — наказ Хитрово гвоздём сидел в голове.

— Думай, не то я на дворе собак на тебя спущу.

— Мы люди подневольные, — сказал Егор уклончиво, но карлик подпрыгнул, убежал. Тотчас и вернулся:

— Просют.

Артамон Сергеевич принял Егора в кабинете. Да с каким ещё уважением. Поднялся из-за стола, на поклон ответил поклоном. Лицо весёлое, но без лживой ласки Богдана Матвеевича. Ферязь из розовой камки. Нежнейшей, словно камку в яблоневый цвет опускали. Пуговицы янтарные. Рубашка под ферязью белей снега, полотно с паутинку, заморское.

— За какие заслуги честь? — изумился Артамон Сергеевич, глядя то на икону, то на иконописца.

— Вот, — сказал Егор, — поглядите, ваше благородие. Сё — преподобный Артемон, с житием... Образца не было. Вольно писал... Может, вам и не по нраву придётся.

Артамон Сергеевич сам взял икону, поставил на сундук, на свет. Встал рядом с Егором.

— Как хорошо смотрит преподобный! И строго, и жалеючи, и ободряя. Дивное письмо — не мелко, как у Строгановых, широко, но где бы взгляд ни остановился — красота.

Егор потупил голову.

— Олени и ослики — сама радость. А ведь это слеза, у говорящего-то оленя! И Патрикий!.. Ведь он не злодей. Слуга, язычник... Благодарю тебя, знамёнщик, принимаю твой любовный вдохновенный труд. Позволь же отдарить. Ты полной мерой, и я полной мерой.

— Не награды я достоин! — Егор медленно-медленно опустился на колени. — Пусть твоё благородие пощадит меня. Я, грешный, окаяннее Патрикия.

— «Мала пчела между летающими, но плод её — лучший из сластей» — так Писание говорит. Я вижу — твой дар от сердца, отчего же и мне не быть сердечным?..

Егор простёрся на полу, коснулся пальцами мягких сапожек Артамона Сергеевича.

— Выслушай, государь! Сними грех с души моей.

И тут в кабинет влетел, громыхая ножищами, Захарка. Увидал, что знамёнщик поклоны отбивает, с разлёта брякнулся на пузо и проехался по гладкому полу, как по льду.

— Батюшка! Артамонушка! Прикажи ему мою парсуну написать! Ну прикажи! Тебя не убудет, а я в персонах покрасуюсь.

— Куда же ты свою парсуну повесишь? — спросил Артамон Сергеевич, поднимая Егора. — Рядом с моей или вместо моей, коли ты персона?

— Никуда не повешу. Я с ней ходить буду, как с братом.

— Ну что, знамёнщик, напишешь карлу Захара? Он правду говорит: персона. Великий государь его яблоком угостил в последний приезд.

Егор снова быстро поклонился, коснувшись рукою пола:

— Дозволь, государь, слово сказать!

— Говори.

— Не при людях бы. — В голосе была тоска.

— Захарка, прочь! — приказал Артамон Сергеевич.

Карла кубарем выкатился за дверь.

— Я писал икону с чистым сердцем, но в дом твой прислан — с умыслом.

— Что же тебе наказал Богдан Матвеевич?

— Поглядеть на твою божницу, нет ли среди икон папёжеской ереси.

— Ну и что ты скажешь?

— Я на иконы глаз не поднимал.

— Ну так подними.

— Не соглядатай я, Господи! Я святые лики пишу, Богородицу, Бога!

— Не горячись, — сказал Артамон Сергеевич. — Ты — человек совестливый, а Хитрово может подослать ко мне такого же, как сам, — змею подколодную. Чем подлее извет, тем дороже за него платят. Тебе Богдан Матвеевич деньги давал?

— За икону заплатил. Шесть рублёв. Обещал в деревню отпустить, к батюшке.

— Посмотри на божницу. Можно по неведенью в виноватые попасть.

Иконы у Артамона Сергеевича были и древние, и совсем новые, нарядные, из мастерских Строгановых.

— Эта моего учителя Фёдора Евтихиева Зубова, — показал Егор на икону Сретения. — А это моего письма!

— Симеон Столпник?.. Я перед этой иконой подолгу стою. Лик у великого подвижника уж куда как строг, но кругом столпа его свет, радость.

— Вот, — показал Егор на образ Богородицы. — Недозволительная.

Богородица была простоволоса, в малиновом платье, с прорезью на груди. У Богомладенца на голове золотые кудряшки, ручкою к материнской груди тянется. Улыбка у Богородицы нежная и печальная. Ланиты румяные, лицо юное.

— Италийского мастера, — сказал Артамон Сергеевич. — Как живые, и Богородица, и Младенец.

— Се — не икона! — вздохнул Егор. — Не молитвенно. Сё — Мадонна. Невместно ей быть среди святых икон.

— Гармонию, верно, нарушает.

Артамон Сергеевич потянулся, снял италийскую Мадонну с божницы:

— Может, и не молитвенно, да уж очень красиво.

— Красиво, — согласился Егор. — Живые и Матерь, и Сын. Прямо-таки вот-вот и заговорят.

— Ты бы этак мог написать?

— Нам такое нельзя.

— Ну а мог бы?

— Если приноровиться, отчего же... Человека написать — дело немудрёное. В божественном всякая малость — символ, и тайна, и страх. — Поклонился. — Дозволь умолчать о Мадонне.

— Вот что, мастер. Хочешь, чтоб Богдан Матвеевич оставил тебя в покое?

— Хочу.

— Тогда расскажи ему правду. Увидал-де Божью Матерь иноземного письма, указал на Неё Артамону Сергеевичу, а Артамон Сергеевич испугался, образ с божницы снял, сам скорёхонько в Успенский собор — грех отмаливать. И прибавь: обещался-де кормить нищих на своём дворе. А за благодеяние, за указ на недозволенную икону — пожаловал ефимок. — Подошёл к столу, открыл ларец, дал Егору тяжёлую монету. Улыбнулся и прибавил к ефимку мешочек с серебром: — Это в обмен на твою икону.

Егор простился, но в дверях дорогу ему загородил Захарка, завопил:

— Парсуну хочу! Парсунку! Хоть в полголовы! Хоть в полуха!

— Мне домой в Рыженькую надо ехать, храм расписывать, — сказал Егор Артамону Сергеевичу.

Захарка кинулся мастеру в ноги.

— Он хуже банного листа, — сказал Артамон Сергеевич.

— Ладно, — сдался Егор. — Дайте мне бумагу, да уголь, да Захарку.

Четверти часа не прошло — парсуна была готова. Карла ликовал, целовал своё изображение.

— Воистину Захарка. — Артамон Сергеевич удивлялся схожести, быстроте работы.

Егор попросил лаку, закрепил уголь и ушёл из дома царского любимца своим человеком.

11

Заскучал Алексей Михайлович, уж так заскучал! Июль. Жара. С соколами бы в поле — нет мочи на подъем. Даже в садах дышать нечем. У бабочек крылья отваливаются от зноя.

Земля в трещинах, собаки тощают, свиньи жрать перестали. Им наливают с утра лужи. Лежат, стонут да белыми ресницами хлопают.

Алексей Михайлович брал в ладони отвисающее брюхо и с тоскою убеждался: прибывает. Жениться надо скорее, а про свадебные дела даже думать тошно: происки, сыски.

Захотелось к Артамону Сергеевичу, но — Господи! — за царём догляд хуже, чем за иноземцами.

Повздыхал Алексей Михайлович, повздыхал и, покосившись на дверь, лёг на пол. Боже ты мой — благодать!

Но царю разве дадут покоя? Дверь осторожно отворилась, и появился Фёдор Михайлович Ртищев — постельничий с ключом, ему в царские покои дозволительно без доклада заходить.

— Государь!

— Ну что, Господи?! — взмолился Алексей Михайлович. — От жары спасаюсь... Хоть в ушат полезай.

— Дементий Минин прибежал.

— Ну вот! Ну вот! — Обида заплескалась в глазах великого государя, уж такая детская. — Со страстями небось? Сказывал тебе?

— Не сказывал... Но ужасно мрачен.

Алексей Михайлович вздохнул. Нехотя поднялся:

— Зови, куда от вас денешься.

Дементий Башмаков притворил за собой дверь, но от порога не шёл.

— Стенька Разин, атамашка казачий, опять забаловал.

— Ну! Ну! — Государь капризно подогнал дьяка. — Хватит с меня ваших хитростей. Прямо говори. Черкасских казаков взбунтовал?

— Ещё чего! Бог миловал... Однако...

— Ну, что «однако»?! — закричал Алексей Михайлович в сердцах.

— Царицын Стенька взял.

— Как так Царицын? А Тургенев где?

— Тимофея Васильевича и племянника его злодей в Волге утопил.

— Но Прозоровский!!! Чего ждёт Прозоровский? Указа моего?

— Иван Семёнович тоже... великий государь... Царство ему Небесное...

— Иван Семёнович?

— Со стены его Стенька скинул.

— Дожили... Рассказывай, Дементий Минич, всё по порядку.

— Иван Семёнович выслал на Стеньку голову Лопатина, тысячу стрельцов московских, а у Стеньки семь тысяч, две тысячи конных. Больше половины положил, остальных приковал к стругам... Князь Иван Семёнович выслал тогда астраханских стрельцов с князем Семёном Ивановичем.

— Со Львовым, что ли?

Со Львовым... А стрельцы астраханские — народ шаткий. Стакнулись с разбойником, повязали сотников да пятидесятников, Стеньке предались... Прозоровский встретил злодеев пушками. К пушкам Бутлера поставил де Бойля, но стена пространная, Стенькины казаки взошли по лестницам на стены, и приняла их измена астраханская, как родню. Ивана Семёновича копьём в живот ткнули, а потом всех начальных людей повязали — и в Волгу со стены. Одного князя Львова не тронули. Семён Иванович в приход Стенькин из Персии пиры ему задавал. Говорят, тогда и побратались.

— Хорош братец.

— Сыновей Прозоровского, княжат, Стенька за ноги велел повесить. Старшего утопил. Младшего — ему восемь лет — высек и к матери отослал. В Астрахани ныне власть казацкая... Дворян, с полтысячи человек, Стенька зарезал. Дворянских жён за казаков замуж отдал.

Алексей Михайлович слушал опустив голову. Дементий Минич подумал и досказал свою повесть:

— Детишки астраханские нынче в Стеньку играют. Устраивают казацкие круги, судят. Виноватых палками бьют, за ноги вешают. Кого-то за шею вздёрнули, насмерть.

— За чьи грехи — сей Стенька? За мои? — тихо спросил царь, поднимая на дьяка глаза. — За Никона, что ли, Бог наказывает? За Соловки?.. Не молчи, Дементий. Всё мне говори. Без утаек... Что иноземцы-то? Неужто и они к Стеньке перебежали?

— Бутлер скрылся. Где теперь, неведомо. Полковника Бойля ранили... Стенька немцам, когда в осаде сидели, письмо прислал прелестное, на ихнем языке. Бутлер грамоту воеводе отдал, князю Ивану Семёновичу. А Иван-то Семёнович холопа, который письмо принёс, казнил.

— Дементий, вот что надо бы... Пошли Никону в Ферапонтов монастырь осётров да белужки. Спросит, от кого — пусть не извещают. Святейший ведь предупреждал меня: «Жди бунта великого. Сей бунт по вине бояр случится». Вот и случилось, — потёр рукою грудь, промокнул рубахою пот в глазницах. — То-то душа моя изнывала. Сон был страшный. Какой — не помню, но проснулся — лицо от слёз мокрое...

— Гонец сказывает: на преподобную Акулину, в ночь, над Астраханью небо разверзлось, сыпало искрами, будто сажа в трубе горела. А наутро видели три столба в небесах, над столбами три венца.

— Дементий Минич, прикажи подьячим Тайного приказа по утрам да по ночам на небо глядеть — нет ли какого знамения?.. А на Стеньку пусть князь Юрий Алексеевич Долгорукий снаряжается. Пошли людей Думу созывать, а Юрия Алексеевича ко мне зови без мешканья. Вот ведь беда: добрая треть Волги у вора, не дай Бог, татары да калмыки пристанут к Стеньке-то.

— Волжских татар Разин сам побил, пограбил.

— Опростоволосился атаман... Пойдёшь, Ртищева позови. К Савве Сторожевскому поеду... От Господа Бога нам гроза. От Господа Бога и милость будет.

12

Егор по дороге в Рыженькую всё терпение растерял. Сердце из груди готово было выскочить, когда на краю земли стала подниматься родная гора с золотой росинкою — куполом монастырского храма. Но дорога ушла под своды бора, в сумрак, в прохладу.

«Как в шалаше», — подумал Егор.

Подвода была монастырская, лошадкой правил молчаливый инок. Вёз он невод да козлиные кожи, в монастыре решили завести на пробу сафьяновый завод — среди братии нашёлся мастер сафьянового дела. Новый игумен отец Лука затеял вместо деревянных келий строить каменный братский корпус, да ставил каменный скит на рыбных озёрах, да обновлял в храме росписи — на все деньги нужны.

Груз Егора состоял из сундука, в котором он вёз краски, кисти и прочую снасть для писания фресок, и двух мешков: в одном подарки, в другом тёплая одежда — стену быстро не распишешь.

Монашек вдруг ойкнул, перекрестился и остановил лошадь. Обернулся, глаза испуганные:

— Слышишь?

— Не слышу.

— Свистят.

Лес молчал.

— Господи, помилуй! Ну зачем я тебя взял?! — захныкал монах. — У меня невод да кожи. Чего меня останавливать? А у тебя — сундук, мешки.

— Езжай, — сказал Егор. — У меня на разбойников сабля припасена.

— Экий ты пустомеля! — обиделся инок. — У нас взаправду шалят.

Егор развязал мешок и достал саблю. Федоткина работа, брат решил подарить саблю Савве, сестриному мужу. Он на ладьях по Волге ходит, ему без оружия опасно.

Монашек, увидавши саблю, ободрился, погнал лошадку веселее.

Человека без ножа Бог хранит; взявший в руки булат — от страха страхом себя обороняет. Должно быть, сабля-то и притянула злую силу.

Дорога уж под гору пошла перед тем, как к небесам устремиться, к Рыженькой. Тут и выбежали на них из лесу лихие мужики. С гиком, свистом. Тот гик и свист сослужил разбойникам дурную службу. Лошадь шарахнулась, сшибла мужика, пытавшегося ухватить узду, понесла.

Здоровенный детинушка кинулся догонять, уцепился ручищей за край телеги. Колеса — юзом.

— Секи! — завопил монашек.

Егор и махнул саблею сплеча.

Телега брякнулась всеми четырьмя колёсами о землю, подскочила, выплеснула из огромной лужи воду досуха. И с бугорка на бугорок — лётом!

Бор, слава Богу, окончился наконец, но лошадь и в гору — скоком, скоком. Монашек повернулся к Егору:

— Ты попал, что ли?

Егор только теперь и увидал, что всё ещё сжимает рукоять сабли. Поглядел на клинок — в крови.

— Хотели нашей кровушки — своей поплатились, — сказал монашек, зашевелил вожжами, притормаживая бег. — Давай-ка сойдём, не загнала бы себя спасительница наша.

Егор на ходу спрыгнул с телеги. Сошёл и монашек.

Лошадка семенила ногами, одолевая самую тяжкую крутизну подъёма, на горе встала, прибила пыль долгой сильной струёй мочи.

Монашек перекрестился:

— Дома.

Осматривая колеса, пошёл кругом телеги да и взвыл:

— О-о-о-о!

Тыкал в телегу пальцем.

Егор увидел — рука. Вцепившаяся в телегу рука. Замутило. Монашек пришёл в себя первым. Обмотал руку пучками сена.

— Пусть что игумен скажет. Самим похоронить — не ведаю как. — И снова посмотрел на Егора осуждающе. — На грех я тебя взял.

Игумен Лука, узнавши, как его инок да московский знамёнщик отбились от разбойников, возликовал:

— Наука злодеям.

В миру он служил в драгунах, в Конотопском, несчастном для России сражении участвовал.

Монашека наградил: велел пост держать, а после поста готовиться к посвящению в иеродиакона.

Сам повёл Егора в храм показать западную стену, какую надобно расписать картинами Страшного Суда. Оказалось, храм верхний и стена особая, шла расширяющейся полосой из-под самого купола, а внизу представляла собой прямоугольник: четыре сажени в ширину, три в высоту, посредине проем входа.

Егор сразу представил двух белых ангелов с обеих сторон от двери — отделить входящего в храм от геенны.

— Дерзай, сын мой! — сказал Лука. — Места много. О пролитой тобой крови разбойной всей обителью помолимся. С неделю поживи у батюшки, пост держи строжайший. Сухарь на день, ну, квас можешь хлебать с луком. Приготовь душу свою к деянию во Славу Божию, батюшку порадуй. Через родительское благословение Творец Сущего дарует людям Свою святую сокровенную силу, а мастерам-изографам — красоту.

Егор оставил в монастыре сундук и на лошадках самого игумена прибыл в отцовский дом со своими пожитками и подарками.

Боялся встретить немощного старца, а батюшка вроде бы в обратную сторону принялся жить. Борода седая, голова седая, но лицо весёлое, и морщинки у глаз будто не от прожитых лет, а от солнышка — на солнышко как не сощуриться — вот и лучики.

— Я тут наладился по лесу бегать, — признался Малах. — Будто ищу чего-то. Во мхи меня тянет, в папоротники. На цветы иные гляжу, как дитя малое. Какая невидаль — колокольчики али земляничный цвет? А я вперюсь глазами в цветок и души не чаю. Что хошь думай про отца. Может, и одурел. До слёз ведь гляжу!

— Радуйся, батюшка! Господь Бог открыл тебе глаза на Свою красоту. Нашему брату бы этак, а то сидим в палате, краски нюхаем.

— Пошли, коли не устал, я тебе уж такие дива покажу.

— Поле? — улыбнулся Егор.

— И на поле не грех поглядеть. Мне Анна Ильинична, Царство ей Небесное, уж таких семян прислала, не пшеница — чистое золото. Воистину чистое, Егор. Ни сорняков, ни иной какой немочи, растёт густо, зёрна тяжёлые. А какие блины из этой муки — лебяжьи пуховики. Толщиной с палец. Ноздрястые. Я тебе завтра напеку, побалую! — колпак на голову, посох в руки.

Повёл в лес. Не в берёзы, что были возле их поля, в сосны. Уже на опушке бросилась в глаза земляника. Егор остановился, набрал горсть. Половину отсыпал батюшке в ладонь.

— Я иной раз устану, лягу, тогда и отведываю, — признался Малах. — Черники малость набираю. Для глаз хороша, но ведь комары! Уж такое привязчивое племя... Бруснику наладился собирать. Мудрая ягода. Поспевает, когда комар сходит. Заодно подосиновиков наберёшь. Я сам лисички люблю.

— А грузди?

— Ну, грузди! Груздю — равных нет. Две кадушки наламываю... Ведра четыре осталось. Покушаешь.

Привёл сына в папоротники, в дебрь травяную. Папоротники были огромные. По грудь.

Сосны кругом неохватные, в бору просторно. Но то было в удивление: лес-богатырь не имел потомства. Весь подлесок не хвойный. На мхах — осинник. Где повыше — берёзки тоненькие, ольха.

— Вон кочевряжистые! — показал Малах на рябины и прытко взобрался на деревце, стал ногами в рагулину. Егор изумился, но последовал батюшкиному примеру, залез на другую рябину.

— Сверху видней! — объяснил Малах и повёл руками над папоротниками.

Папоротники были словно чаши, выточенные из глыб нежно-зелёного нефрита. В центре каждой чаши круг — тьма дна. Иные оконца были затянуты кружевом паутины, в иных прорастали цветы.

— Око в небо, — сказал Малах.

— И впрямь глядят, — согласился Егор. — Уж не добыл ли ты, батюшка, сокровенный цветок?

— Се — сказка, — вздохнул Малах, огорчение было в его вздохе. — Я и парнем ходил — стерёг папоротники — и в дедушках. Может, колдунам каким даётся тайна, а я человек православный... Богово счастье, Егор, самое надёжное. Ты это знай. Кто я был? Крестьянин. А детки — вишь! Ты с братом при великом царе. У Енафы — корабль. Я — в конюхах у первейшего боярина служил.

Молодо спрыгнул с рябины, повёл Егора через осинник по изумрудным мхам.

— У меня чудес в нашем бору без счета. Каждый Божий день — новость, радость неизречённая. То жук покажется с рогом в вершок, то бабочка порхнёт невиданной красы...

Батюшка шагал размашисто, посошок ему не подпора, забава — травы раздвигать.

Сосны кончились, пошло мелколесье.

— Ну, Егорушка, приготовься! — И полез в чащобу орешника.

Егор за батюшкой на ровном месте не поспевал, а тут кусты стеной, обходить — ещё больше отстанешь, попробовал ломиться — не пускают. Запутался, упал. Повернулся на спину, а под листьями, под сияющей зеленью — орешки, как жемчужинки, в кружевах зелёных.

Мало, что ли, в детстве, в отрочестве по этим лесам хаживал, а таких молодых орешков не видывал. За орехами ходят, когда они — орехи.

— Парень молодой! — окликнул батюшка. — А-у!

— Иду! Иду! — кинулся Егор на голос.

Что-то голубое замелькало, раздвинул ветки — Боже ты мой! — нежность несказанная. Целая луговина незабудок.

— Чудо? — спросил Малах.

— Чудо, — согласился сын. — Хозяин лес свой украшает.

— Бог, Егорушка! Бог! Прошлым летом здесь куриная слепота росла. Я ещё корни для бани драл. Лютые корни от старости врачуют.

— Вот ты и помолодел.

— Забот убыло. Раньше за всех сердцем болел... За детей, за лошадей. Теперь с одним Богом разговариваю, Егорушка. Больше не с кем. Малашека, внучоночка моего милого, Енафа забрала.

Краем поляны вышли к ракитнику на озере. Сели на бережку.

По мелководью плавали полные золотого благоуханного масла кувшинки. В камышах крякала утка.

— А это что? — не понял Егор, глядя на плывущий золотой цветок. — Господи, уж!

— Где ужи — гадюкам делать нечего. Пригожее место.

— Пригожее, — согласился Егор.

— Ну а теперь — Господи, благослови! — Малах, озорно глянув на сына, съехал с пригорка по скользкой траве к озеру. Снял портки и, шлёпая по воде, отыскал в осоке верёвку, потянул, потянул, и на берег выползла плетённая из ивы верша.

— Помогай! — сердито крикнул Малах, оборачиваясь.

Верша оказалась тяжелёхонькая. Полупудовый карп зацепился жабрами за прутья и не смог ни в вершу забраться, ни из верши выскочить.

— Ради твоего приезда! — радовался Малах и, расщедрясь, отпустил на волю карасей.

Карпа — на прут, вершу — в озеро, и с уловом поспешили домой.

Попировали рыбкою, утоляли жажду мёдом, и только когда легли спать, Егор сказал батюшке:

— Завтра у меня пост: сухарь на день... Я, батюшка, руку человеку отсек.

— Господи! — испугался Малах. — Что за напасть?

— Разбойнику. По дороге в Рыженьку наскочили. Бог спас.

Малах долго молчал.

— Неспокойные времена грядут, — сказал он совсем уже засыпающему Егору. — Мне сон намедни был: земля Русская загорелась. Со всех сторон, разом, будто подожгли. Уж так горело, как лес горит, когда огонь верхом идёт и понизу. Господи, избави нас от смуты. Мои батюшка с матушкой, Царство им Небесное, уж такие ужасы пережили в бесцарствие... Земля без царя как церковь без креста.

13

Егор писал Духа Святого, Господа, Животворящего.

Свет писал. Пост и молитвы пошли впрок. Молиться Егор в баньку ходил, в уединение. В баньке чисто, укропом пахнет, можжевеловой ягодой. Стены тесные, потолок близко — святые молитвы не растекаются, все здесь, и на языке от истинного Слова вкус серебра.

Свет Егор писал ярый. Сей поток из-под купола по западной стене высветлил воздух в храме. Егор убрал леса, как только закончил писать Свет. Середину оставил на потом, принялся за грешников, кипящих в смоле геенны огненной, где червь не умирает и огонь не угасает.

Геенна — ущелье в Иерусалиме. В том ущелье язычники-евреи приносили в дар Молоху своих детей, в огне сжигали. Праведный царь Иосия, изничтожая идолопоклонство, превратил Геенну в отхожее место: сюда стали бросать сдохшую скотину, тела казнённых преступников. Потому и огонь поддерживали неугасимый, дабы избавить Иерусалим от заразы.

Егор задумал изобразить ад ущельем с пропастью, где на дне кромешная тьма и вечная мука. В эту тьму низвергались у него падшие ангелы, их крылья не пламенели, как у серафимов, а чадили, обугленные, опадающие мёртвым пеплом. Потом Егор написал грешника со змеиным жалом вместо языка. Сей грешник фигурой, остро сверкающими глазками был вылитый Хитрово. На Гришку Отрепьева Егор посадил мохнатого огромного паука. Блудницу обвил змеями.

Игумен Лука на муки грешников не мог нарадоваться.

— Смотреть и то больно, — говорил он и приглашал Егора в свою келию, угощал сёмгой, сладким вином, а выпимши, обещал женить на своей племяннице, девице купеческого рода. Может, и не пустословил.

Егор долго не приступал к лицу блудницы: знал, это должно быть лицо, вымученное неумолкающей болью. Хотелось стон изобразить, чтоб стон — «слышали». Нашёл цвет — серо-зелёную мглу. Написал с маху.

Принялся за грешника-сребролюбца. Раскалённые деньги кипели у мученика в ладонях. Боль распахнула ему зрачки чуть ли не на весь глаз, но тьма стояла в сих жутких зрачках мутная.

Егор увлёкся писанием мутной тьмы и не увидел, что не один в храме. Двое странников с любопытством и удивлением разглядывали роспись.

— Дело не сделано, — сказал он странникам нелюбезно. — Нехорошо смотреть.

— Прости нас, грешных, — поклонился высокий молодец в крестьянском азяме, но с чубом из-под шапки. — Про тебя слава идёт, лики пишешь знатно.

— Какие же это лики? Сё — геенна, грешники.

— Ну а мог бы ты, наприклад, царскую парсуну написать?

— Царя пишут первейшие изографы, — строго сказал Егор.

— Ну а коли бы тебе такой наказ изволили пожаловать, написал бы?

— Бога пишу, чего же царя не написать?

— А простого человека смог бы?

— Нехитрое это дело, коли научен и Богом призван. — Егору расспросы нравились, сказал, однако, со смирением: — Шли бы вы, православные, своей дорогой.

Странники послушались, поклонились Егору в пояс, ушли.

А после обеда, когда добрый человек, потрудясь с утра, ложится на часок заспать самую жаркую пору, в Рыженькую нагрянули казаки, человек тридцать. Все на лошадях.

Ударили в колокол, созывая народ на площадь.

Малах не отпускал Егора ни на шаг от себя — было дело, пострадал от казаков, но теперь не за себя боялся, за сына. Сердце — вещун: в чубатом казаке на паперти Егор узнал странника, ведшего утром разговоры о парсунах.

— Есть ли среди вас охочие люди идти на службу в войско атамана Степана Тимофеевича? — спросил казак.

Народ молчал.

— Атаман Степан Тимофеевич за правду воюет. Бояр-дворян сечёт под корень. Вас, мужиков, из подневольной крепости вызволяет. Где Степан Тимофеевич прошёл, там вам, мужикам, — воля. Степан Тимофеевич показачил Царицын, град Астрахань, Саратов, теперь вверх идёт к Самаре, к Симбирску. И в самой Москве батюшку-атамана ждут не дождутся.

Народ покряхтывал, но берёгся слово сказать.

— Али вас мало секут? — спрашивал казак. — Вы хлебушек-то со своего поля куда возите? Половину небось господину, да за долги, да попу... Быть может, скажете, брешу?

Ответили невнятным гулом, но казак повеселел:

— Есть, спрашиваю, которые своей охотой служить казацкой правде пойдут?

И опять тишина.

— Вы, может, думаете, что мы нехристи али разбойники?.. У Степана Тимофеевича на кораблях плывут святейший патриарх Никон да их пресветлое высочество царевич Алексей Алексеевич.

— Не кощунствуй! Царевич Алексей у Господа, в Царстве Небесном! — вскричал игумен Лука; монахов казаки тоже на площадь вывели, не дали им затвориться.

— Про смерть царевича — боярская ложь! — грянул казак, яростно сверкая глазами. — Царевич бежал от неправды к правде. А чтоб пустых, нестаточных разговоров не плодилось, мы для невер пришлём парсуну Алексея Алексеевича... Вон изограф стоит. Он поедет с нами и напишет парсуну.

Несколько казаков подошли к своему начальнику и, показывая на Егора, стали что-то говорить, должно быть недоброе.

«Да ведь это лесная братва!» — узнал Егор, холодея.

— Изографы — люди Божьего дара, — сказал казачий начальник, решительно отстранив от себя разбойников. — Повезём к самому Степану Тимофеевичу, у него суд короткий, но правый. А теперь в последний раз спрашиваю: есть ли охотники служить казачью службу?

— А сколько надобно? — спросили из толпы.

— С такого большого села — семерых.

— Я пойду, — покинув чёрную братию, ринулся через толпу к паперти монах Мелитон — в питии был неудержим, а посему в монастыре исполнял самые смиренные труды: чистил нужник, дрова колол, могилы копал.

Пошёл в казаки пастух. Человек пришлый, но бабы на него нарадоваться не могли: у всякой коровы в его стаде была в молоке прибавка.

Остальных сам народ приговорил к Стеньке идти: двух бобылей да двух крестьянских сынов из самых бедных семей, досыта евших разве что по большим праздникам.

Седьмым ехал Егор.

На прощания, на молебны у казаков времени не было. Собрал Егор краски, кисти. Еле упросил, чтоб позволили батюшке перед дорогой поклониться. Сказать ничего не пришлось: казаки стоят, ждут.

Обнял Егор старика, Малах же, целуя сына, шепнул:

— Терпи и перетерпишь.

14

В России небитый один царь, всесильные бояре да князья отведали розг в детстве, а прочие как Бог даст. Мужик бабу — кулаком, баба мужика — ухватом, малые ребята биты лучиною да лозой, мужиков помещики секут, помещиков — бояре, бояр — великий государь. Учёная страна.

Давно ли Егор проехал большими дорогами да и просёлками из Москвы до Рыженькой. По сонному царству лошадёнки трусили. И на тебе — иной народ, иная жизнь. Вихрь и буря.

Проезжали сёлами, где крестьяне выводили казакам на расправу своих господ, в других — по казакам стреляли из ружей, из пушек. Помещичьи дома по всему краю были разграблены, а то и сожжены, помещичьи семьи — зарезаны.

Атаман Евтюх торопился доставить изографа к Степану Тимофеевичу, и большинство селений казаки объезжали стороной. Под Симбирском дорога была забита возами с соломой. Приходилось скакать обочиной, пыль глотать. Атаман рассвирепел:

— Кому столько соломы понадобилось?!

Ответили строго:

— Степану Тимофеевичу.

— Но зачем?

— Воеводу Милославского выкуривать.

Егора доставили на берег Волги, где густо стояли казачьи струги. Поклажу оставили в шалаше, повели к рыбачьему костру. В огромном котле кипели аршинные осётры.

Хлебали ушицу артельно. Рыбьи куски были по фунту, разохотившихся съесть по второму ли, по третьему — не оговаривали.

Егора от обильного ужина кинуло в дрёму, намотался в седле, да и звёзды уже загорались. Вдруг на горе, где стоял город, пошли громы, полыхания.

— Степан Тимофеевич на приступ казачков повёл, — говорили у костра. — И нам бы туда, но уж больно приказ строгий струги стеречь.

Было видно, как вздымаются столбы огня. Пламя двигалось.

— Город зажгли? — спросил Егор.

— Нет, — сказали ему. — Туры под стены подкатывают. В турах солома, смолье. Горят шибко, а выкурить Ваньку не удаётся.

— Какого Ваньку? — не понял Егор.

— Да всё того же — Ивана Богданыча. Воеводу, — сказал Евтюх и взъерошил Егору волосы пятерней. — Совсем спишь. Ступай в шалаш. Утро вечера мудренее.

Шалаш был застлан сеном, но пахло рекой. Егор хотел додумать некую важную мысль. Мысль ускользала, он ловил её, ловил и заснул. И тут его растолкали. Показалось — спал одно мгновение, но было светло, заря на полнеба и на всю реку.

Евтюх подвёл Егора к всадникам:

— Степан Тимофеевич, вот изограф. Изрядный.

Казак в сером невидном кафтане, облокотись рукой на высокую луку седла, спросил:

— Ты царя видел?

— Видел, — сказал Егор, — я в Оружейной палате служу.

— Царские одежды написать можешь?

— Могу.

— Напиши царевича в царских одеждах. Десять парсун напиши! — И поворотился к Евтюху: — Ищи царевича Нечая возле Нижнего. Неделю тому назад ушёл... Торопись.

Повернул коня, и казаки уехали.

— Воистину атаман! — Глаза у Евтюха сияли. — Видом любого боярина знатнее... Собирайся, Егор, торопиться указано.

Егор, проснувшись наконец, вдруг понял — не запечатлел нутряным взором лицо грозного атамана. Сам был в дрёме, и атаману неудача и бессонная ночь сгладили черты: в седьмой раз приступал и не взял города. Зря туры пожёг.

Глава вторая

1

В России исторические истины сверяют по кремлёвским часам, а часы эти то стоят без завода, то их начинают переводить. На часок вперёд, на другой, и крутят, крутят, покуда пружины не полопаются. Иной же возьмётся назад стрелки отводить. Жмёт, а никак. Тогда срыву, да во всю дурь — кувалдой. И рассыпаются часы по винтику, по колёсику. То же и с курантами. Чего хозяин, живущий за каменной стеной, желает слышать, то и пожалуйста — вызванивают. Вот и наши историки, как куранты, вызвонят чего изволите. Сегодня — это, завтра — с пыхом, с жаром — всё наоборот. Две с половиной сотни лет Стенька Разин слыл разбойником, душегубом. Но вот с кремлёвскими часами поигрались — и появился памятник народному герою Степану Разину. Семьдесят лет был в героях и опять разбойник. Уж такое время на Спасской башне. Но какие песни спели бы эти же самые блюстители исторической правды былинному богатырю, старому казаку, атаману Степану Тимофеевичу, приди к власти станичники с тихого Дона. Соловьями бы разливались — слава, слава!

Тут и задумаешься: так ли уж велика разница между разбойником и героем, если одного и того же человека то хулой мажут, как дёгтем, то хвалой, как мёдом?

От перевёртышей не было спасу и не будет, но нас-то, Господи, упаси от кощунства.

Степан Тимофеевич Разин — природный казак. Его ремесло — война, служба Великому Войску и московскому царю. Грабить Крым, жечь турецкие города — это почиталось среди донских казаков за доблесть. Военный разбой, идущий на пользу государству, поощрялся царской милостью, царским жалованьем.

Таков наш мир. Всё зависит от размаха и размера содеянного, от удачи. Ограбить человека, дом, деревню — разбой. Ограбить государство — подвиг. Имя грабителя Константинополя, Рима, Иерусалима почтительно заносится в анналы истории, награбленное именуется благородным словом — трофеи, да ещё с прибавкой — трофеи победы.

Степан Тимофеевич государства на основал, а людей побил много, но всё-таки не столько, как князь Юрий Алексеевич Долгорукий со товарищи. Выходит — разбойник. К тому же свою долю на дуванах брал. Правда, не для того, чтобы скопить на старость, а чтоб явиться из Персии пред очи своего народа с шёлковыми парусами на всех сорока кораблях или чтоб пушек прикупить, пороху да свинца.

Мстить Степану Тимофеевичу тоже было за кого — князь Долгорукий старшего брата казнил. За самовольство. Казачков пугнул.

Только много ли царству наметишь, если за спиной у тебя один брат Фролка? Но за спиною Разина стояли тысячи. Голытьба, бежавшая от постоянного господского грабежа. С тысячами можно любой город ограбить, но Степан Тимофеевич пошёл не на русские города, а кинулся в Персию. В Чёрное море донским казакам ходу не было. Азов турки снова превратили в могучую крепость. Дон цепями перегородили.

В Персии казаки попросились на службу к падишаху. Ложным доброжелательством персы усыпили бдительность пришельцев, напали врасплох, вырезали четыре казачьи сотни.

Вот тогда падишах и узнал, какого войска сам себя лишил. Для Разина персидские крепости были как яичная скорлупа. Грабили казаки теперь по праву, кровью плачено за шелка, за золото, за рабов.

Попытались персы поймать Стеньку на море. Пять тысяч отборного войска, стало быть, добрая сотня кораблей напала на казачьи суда. И от всей этой флотилии спаслось только три корабля. Менеды-хан, вдрызг проигравший битву, бежал, а вот его сын и дочь, та самая персидская княжна, стали добычей казаков. Выходит, первая великая победа на море для Русского государства одержана Степаном Тимофеевичем Разиным.

Поход на Персию донских казаков был в ущерб торговле, но не было ли это бесшабашное предприятие угодно московскому царю?

«Прощение» Разин получил, едва только появился близ астраханских берегов. «Дары» — а это морские корабли, пушки, казна — были приняты, а товарищ астраханского воеводы князь Львов не только пировал с Разиным, но и побратался. Чтобы князь, воевода — да в братья к разбойнику? Пировать — ладно, и с врагами пируют, но брататься? Знать, не грозил воеводе царский гнев за такую дружбу. Воину, человеку государству полезному, угодному клялся князь Львов в верности.

Но казак Степан Тимофеевич не о шубе боярской возмечтал — на устройство мира саблю поднял. Казацкий ум в военных хитростях изворотлив и мудрен, а для жизни прост: быть вольным и дать другим волю. И уж больно счастлив был Степан Тимофеевич города брать. Объял умом Россию и решил показачить всех, а там как народ решит. Была бы воля.

И брали казаки города, большие и малые. Воевод почём зря не били, перед людьми ставили. Что народ скажет — тому и быть. Иные воеводы на воеводстве остались, иных сместили, но не тронули. Ну а прочих — в Волгу или башку долой. Правду сказать, был у казаков враг, милосердию не подлежащий. Имя ему — казённые бумаги. Всё пошло в костёр. Бумага вяжет человека по рукам и по ногам, вся народная неволя — в бумагах.

Такой же вот бумажный костёр запылал однажды и в Большом Мурашкине.

2

Утром, до солнца, привезли Савве с Волги в Мурашкино два воза стерлядей и воз осётров. Савва собирался на мельницу, проведать Иову. Парню исполнилось шестнадцать, и Савва дал ему мельницу. Хозяином без хозяйства не станешь. Хозяйствовать — всё равно что плавать: на мели, хватаясь руками за дно, не поплывёшь, нужно глубину под собой прочувствовать.

Втайне Савва надеялся вырвать сына из таинственного лесного братства. По себе знал: ремесло в человеке — вторая душа. А перенять мельничные секреты было у кого. Среди мукомолов Нижегородчины мордвин Кельдюшка равных себе не знал. Купила его Енафа, когда устраивалась в Мурашкине, вместе с мельницей. Избу ему построила, в долю взяла.

— Осётры мерные, прямо к царскому столу! — радовалась Енафа улову.

Савва усмехнулся:

— Ублажим Давыдку, любит обжираться задарма!

Давыда Племянникова, мурашкинского воеводу, презирали за жадность к еде, к девкам, к дармовщине. Зато и пользовались воеводскими слабостями: власть без слабостей в России — худшее из бедствий.

— Ты приготовь двух осётров! — распорядился Савва. — Один для стола, другой Давыдкиным домочадцам. Стерлядей для ухи выбери самых лучших... Остальное в лавку. Стерляди нынче много. Осетров — на ледник. Если Упокой заявится, дай ему за дичь сколько попросит. Давыдка без дичи и за стол, пожалуй, не сядет. Двух поросят зажарьте, а то и трёх! Трёх, Енафа, трёх!

— Господи! Да куда же столько?

— Для еды много, для почёта в самый раз. Давыдка, видя к себе таковское почтение, любое прошение подмахнёт. Пожрали и забыли, а дворянство на века. Мне за прежние службы положено... Мало — пятидесятник, островом управлял.

Енафа помалкивала: мужские затеи не женского ума дело. Блажь блажью, а зарабатывал Савва торговлишкой хорошо. Он теперь скупил у мурашкинских скорняков овчины, тулупы, кожухи, конскую упряжь и собирался на «Пестуне» сходить на Оку. Своё продать, а привезти, что у них там, на Оке, дёшево и что будет иметь спрос в Нижнем, в Макарьеве, в Курмыше ну и в Мурашкине! Куда ж без Мурашкина?

Симеон Столпник миновал, но погода стояла краше июньской. Ехал Савва и радовался.

Стерня мёдом пахла. По стерне цветы. Пчёлы промелькивают. Благодать. А всё же осень. Солнце жарило, но ветерки — сквозняками, будто где-то поблизости огромный ледник разбросали.

На мельнице хозяина встретил старик Кельдюшка. Рыжий, как подсолнух. Поклонился в пояс.

— Я вам осётра привёз да стерлядок корзину, — сказал Савва.

— А Иова окуньков пошёл наловить!

Мельница стояла.

— Воскресенье, — объяснил Кельдюшка. — По деревням где престол, где свадьба.

— У Иовы-то что-нибудь получается?

— Глазастый, сметливый... Без году неделя при жерновах, а уже в треть меня.

— Как это — в треть?

— Из пшеницы, изо ржи сортов по десять намелет.

— А ты все тридцать?

— Все тридцать.

— Ну а сверх?

— Сверх-то... Не-ет. Разве уж в доску разбиться.

— Хитрый ты, Кельдюшка.

— Куда мне до твоего сына!

Савва быстро глянул на старика.

— Я всю жизнь на воду глядел, ничего не выглядел. А твой старший посмотрит: завтра дождь. И дождь. Завтра туман — и туман... Как скажет, так и будет.

— Вари ушицу, старче. Пойду к рыбаку.

Иова пристроился за бугорком, напротив ветлы на другом берегу. Сидел замерев, но глядел куда-то далеко, плечами тянулся. Паренёк и паренёк в полинявшем кафтанишке. Шея длинная, мальчишеская, в золотом пушке... А Савва заробел. Что он видит? Не судьбу ли? Всё их состояние — оба корабля, мельница, дом, хозяйство — обретено на сыновьи неведомые богатства... Как в голову такое взять? Твой сынишка — лесной царь, прозорливец. Вся его жизнь — сокровенная тайна.

Иова поднялся, обернулся, поклонился:

— Здравствуй, батюшка!

— Бог тебе в помощь. Много ли поймал?

Иова показал на удочку в траве:

— Я, батюшка, задумался... Рыбку для нас в Волге поймали.

«Всё-то он знает», — затосковал Савва. Сам себе не признался бы, но ехал выспросить — удачный ли будет торг на Оке, удастся ли от воеводы получить нужное...

— Чай, не старик думы думать, — сказал Савва наставительно, по-отцовски.

— Да я так, — смутился Иова. — Сидел, глядел... Небо синее, вода синяя. Покойно.

— Женить тебя надо, — оказал Савва. — На хорошей девке. Без дуростей, без тайностей.

Иова опустил голову: невесту ему искали, и уж наверняка с тайностями.

Савва размотал удочку, насадил червя на крючок. Закинул:

— Нут-ко!

Клюнуло тотчас. Подсек, дёрнул. Краснопёрая плотва затрепетала над разбившимся зеркалом запруды.

— Вот как по-нашему! — обрадовался Савва, поймал рукою рыбу, снял с крючка. — Я завтра отплываю. Товар собрал. Думаю по Оке пройти. Обернуться бы до шуги. — И поглядел на сына, спрашивая глазами: обернусь, что ли?

Иова смотрел на отцовские сапоги: далеко им шагать. Сердце вещало: перемены в жизни грядут самые скорые, недобрые. Возможность плавания по Оке была, но истончилась до паутинки.

— Сегодня бы ты отплыл, — сказал Иова неопределённо.

— Сегодня воеводу потчую... Воевода, слава Богу, берёт что ему дают, не кобенится, запросами не разоряет.

Иова стоял, сжимая губы. Савва даже и обрадовался, что ничего ему сын не сказал.

— Я за мукой приехал. Пять мешков возьму. Три ржаной, два пшеничной... Твоего помола. — Савва наконец улыбнулся, приобнял парня. — Пошли, поможешь в телегу закинуть.

Длинною ложкой Кельдюшка сдавливал с ушицы пушинки пепла, у костра сидел Гость, стрелецкий десятник, охотник Упокой. В траве лежали огромный красавец лебедь, три гуся и ворох бекасов.

— Еле допёр, — признался охотник.

— А Енафа тебя дома ждёт.

— На бочажины ходил. Там птица садится.

— Сколько тебе? — спросил Савва.

— На двух осётров меняю, — сказал охотник.

— У Енафы возьмёшь. Я ещё скажу, чтоб в придачу стерлядок тебе положила.

Иова, не подходя близко, смотрел на убитых птиц.

— Царская еда, — сказал он батюшке.

— Я, пожалуй, два мешка только возьму. Поспешать надо. Птицу быстро не приготовишь.

Трижды поцеловал Иову, простился с Кельдюшкой, с Упокоем. Садясь в телегу, спросил стрельца:

— А что слыхать о бабе-атаманше? Не поймали?

— Как бы она нас не поймала, — усмехнулся десятник. — У неё народу с тыщу, а то и поболе.

— Вот и не ждите, пока из тыщи станет три! — Савва досадливо шлёпнул лошадь вожжой.

Весело поехал.

3

Савва расставлять яства никому не доверял. Неприступные крепости за столами гордые свои шапки ломают.

Енафа на летней кухне пот проливала вместе со стряпухой. Прислуги в доме не водилось. Был, правда, сторож, престарелый кормщик, учивший Савву корабль водить, за скотиной приглядывали соседки, им за помощь и деньжат перепадало, и кормились, да в отдельной светёлке жила Керкира, отставная стряпуха Анны Ильиничны, царицыной сестры. Керкира и была у печи главной, указывала, что принести, когда в котёл положить.

Особых блюд под осётров в доме не было, но Савва купил в Астрахани саженный круглый поднос, посеребрённый, с арабскими письменами, с узорами.

Осетров Савва разместил по краям подноса, а в середину поставил лебедя. Для гусей и для поросят судки были. Все серебряные. Три гуся, три поросёнка. И ещё три судка для бекасов.

Дубовый стол — во всю горницу, человек на двадцать. Савва заставил его двумя дюжинами судков с соусами, тарелями с груздями, с копченьями, с икрой, с молоками, с персидскими смоквами. На четырёх концах стола водрузил пироги: с голубикой, с ревенём и по одному со всякою всячиной.

Глядя на свой стол, Савва ликовал: царя не стыдно пригласить.

А ещё готовилась стерляжья уха под шафраном, окрошка с белугой да большой сладкий пирог, начиненный вишнями в мёду, медовыми яблоками, голубикой, малиной, смородиной, крыжовником — всё это полито вином, приправлено мятой, чабрецом, хмелем.

На Саввины труды пришли поглядеть Енафа с Керкирой.

— Тебе бы в дворецкие! — одобрила стол боярская стряпуха.

У Саввы гудели ноги — напрыгался. Он сел на лавку, млея от блаженного удовольствия.

— Ещё чего-то не надо бы?

— Главное забыл. Братины с мёдом, вино в сулеях! — засмеялась Керкира. — Царь Соломон таким столом бы не побрезговал.

— Возьми серебряный кувшин да цветы в него поставь! — предложила Енафа. — Ты берись за питье, а я за цветами сбегаю.

Принесла охапку кипрея.

— Да что это за сноп такой! — рассердился Савва, но тотчас и примолк, увидев, что стол ожил: розовое пламя отразилось на серебре, в винах, в мёду.

— Еле набрала, — сказала Енафа, — уж все почти распушились.

— За банькой? — улыбнулся Савва, снова садясь на лавку. Села и Енафа. — Ну что, голубушка? Вот до чего дожили... Иове такую бы свадьбу сыграть. Столы бы на площади поставить, чтоб всё Мурашкино гуляло.

— Дожди скоро пойдут, — сказала Енафа и положила голову на Саввино плечо.

Тут дверь уж так дёрнули — о стену хлопнула. В темноте проёма появилось ружьё, и только потом усатый, с бритыми щеками детина, весь в шелках, в перстнях, пистолеты за красным кушаком, как забор.

— Гей! — сказал казак, вытаращив глаза на невиданной красоты стол. Ткнул перстом в потолок: — Вы его ожидаете?

— Его! — сказал Савва, хотя в горле у него пискнуло.

— Так я стражу поставлю. Сожрут ведь всё! — И закричал, поворотясь к сеням: — Протас! Гребень! Станьте у дверей, и чтоб нихто сюда не лез! Здесь палаты царевича Нечая.

Сполошно зазвонил колокол. Огромный казак сказал Савве:

— Бери супругу, ступай на площадь. Там и позовёте его царское величество на хлеб-соль.

По Большому Мурашкину ездили туда-сюда верховые казаки. Все жители тоже были на улице, тянулись, сбиваясь в толпы, к площади.

— Откуда взялась напасть? — озирался Савва. — Куда стрельцы подевались? Ни пушки не палили, ни ружья не стреляли.

— Это разинцы? — тихонько спросила Енафа соседок.

— Царевич какой-то приехал.

— А воевода где?

На площади стучали топоры. Мурашкинские мужики сколачивали помост. Среди работников суетились мурашкинские стрельцы и мурашкинские казаки.

Помост ещё доделывали, а уже тащили ковры.

— Воеводские, — узнал Савва.

Коврами выстлали помост и дорогу к помосту. Пришлые казаки, все с ружьями, с саблями, привезли золотой стул.

Вдруг толпа задвигалась, раздалась, и под пронзительные свисты через толпу провели воеводу, воеводиху, трёх воеводских сыновей — старшему двадцать, младшему пятнадцатый, затем голову Кружечной избы Фрументия, без семейства, двух подьячих, писаря, сотника, двух полусотников...

Среди чужих казаков крутилось четверо бобылей и пьянюги Гришка с Маруськой. Лавочку когда-то имели, валенками торговали, козьим пухом, всяким вязаньем, рукодельем. На беду себе к винцу пристрастились. Пошло их достояние прахом. Муравьи в муравейник тащат, а эти — из дому. Потом и дом пропили. В сгнившей, в ничейной баньке кукуют.

Упокой вдруг появился. Стал выхватывать из толпы зажиточных людей. Один яму дегтярную держал, поташный заводик, другой — лавку скобяную. Выдернул двух крестьян, торговых людей, владельцев стругов, имевших с полдюжины крепостных, хотя сами-то тоже были в крепости. Вздёргивая того и другого, кидал Упокой взгляды на Савву, на Енафу. Самому тащить совести не хватило, указал казакам. Поставили Савву с Енафой перед помостом, но детина казак, тот, что праздничному столу изумился, цыкнул на Упокоя, отвёл супругов обратно в толпу:

— Как выйдет царевич Нечай, так сразу и бейте ему челом. Зовите откушать.

Снова затрезвонили колокола, будто Пасха на дворе, открылись двери соборного храма, и на площадь вышла толпа знатных людей. Впереди «царевич» в золотой шубе, в золотых сапогах, в золотом шлеме — великан. Даже казак-детина, знакомый Саввы и Енафы, был ему по плечо. За «царевичем» следовало шестеро «бояр», все в шубах из чёрных лис, в высоких собольих шапках, в красных сафьяновых сапогах, расшитых лалами и жемчугом. Казаки, сопровождавшие государева сына и вельмож, были все в шелках, пуговицы на кафтанах — самоцветы, рукояти сабель, пистолетов — в золоте, серебре, перламутре.

«Царевич» ступил на ковёр.

— Савва! — прошептала Енафа. — Пора!

И пошла первая, и Савва, как во сне, кинулся за нею. Упали в ноги «царевичу».

— Зови! Зови! — Енафа даже толкнула Савву.

— Ваше высочество! — крикнул Савва. — На хлеб-соль пожалуйте. Осётры заждались, гуси-лебеди!

И умер от страха: воевода бы не уличил в обмане. Обошлось.

Подскочил казак-детина:

— Царевич Нечай! Твоё высочество в сём городе ждали, радовались. Царский стол во всей красе у этого человека.

— Ты кто? — спросил Нечай.

— Савва-корабельщик. Я в прошлом годе у Степана Тимофеевича был на пиру.

— Приду, — сказал Нечай и прошествовал по коврам на помост.

Среди казаков знали: «царевич» — природный казак Максим Осипов. В царевичи определён на тайном сговоре самим Степаном Тимофеевичем. За добрый нрав, за чистое лицо, за глаза-соколики. Ясно взглядывал, словно бы одаривал. И уж очень хорошо улыбался. Изъяны у Нечая тоже были: громовой голос и годы. Царевич Алексей помер шестнадцати лет от роду, а Максиму к тридцати подкатывало.

Народ глазел на царского сына не сомневаясь. «Бояре» тоже как бояре, в шубах, в шапках.

Нечай сел на золотой стул, и суд начался.

Казак в парчовой ферязи подходил к «царевичу», подставлял к его устам ухо, а потом шёл на край помоста и сообщал народу повеление его царского высочества.

— Злодеи, прислужники изменников-бояр, — кричал казак что мочи, — самовластвовали в здешнем краю без совести, пили вашу кровь как воду, а посему Нечай-царевич отдаёт их всех на суд вашего круга. Что приговорите, то и будет. Отныне вы, старые и молодые, сами себе господа. Имя ваше — казаки.

Воевода Давыд Племянников лихоимствовал в Мурашкине по обычаю, не лютее воевод Лыскова, Княгинина, Макарьева, но обиженных было много.

— Сей дракон! ни одной девицы не пропустил. На кол его! — закричали обесчещенные отцы семейств.

— Четвертовать! В мелкие куски посечь!

— Повесить!

— Башку долой! — веселились молодые парни.

Казак, исполнявший роль глашатая, подошёл к «царевичу», выслушал и объявил:

— Мы не царёвы палачи — четвертовать, не турки — на кол сажать. Повесить так повесить. Ставьте виселицу, а коли голову рубить — тащите плаху.

Гробовой тишиной придавило Мурашкино. Кто-то из мужиков сказал:

— Виселицу ставить — столбов таких нет, в лес ехать далеко.

— Да вы его на пеньке. Курям-то головы рубите! — засмеялся казак, посматривая, впрочем, в сторону «царевича».

Чурбан прикатили с поповского двора. И снова безмолвие.

— Ну чего же? — грозно закричал казак. — Али вы — судить, а мы — казнить? Нет уж, сами управляйтесь. Коли топоры тупые, саблю дадим.

Смутился народ. Понурился. Злое веселье ушло в землю под лаптями, под чёботами, под сапожишками.

— Жалко воеводу? — спросил казак, недобро сверкая глазами. — А он вас больно жалел, когда ноздри рвал, уши резал, ноги-руки сёк? А кому-то небось — и голову долой... Было? Или, может, не было?

— Было, — ответили из толпы.

— Вот и посчитайтесь с ним за свои обиды. Страшно убить доброго человека, а кровопийца — всё равно что волк.

— А нет ли охоты исполнить приговор у подсудных? — вдруг грянул «царевич», да таким басом, что многие вздрогнули.

— Я! Я! — закричал Фрументий, голова Кружечной избы.

— Экий ты мерзавец! — изумился воевода.

«Царевич» махнул рукой.

Казаки собирались тащить Племянникова, но тот дёрнул плечами, подошёл сам к чурбану, громко, твёрдо спросил:

— Где же поп, чтоб грехи отпустил?

— А ты, когда калечил людей, попа звал? — спросил воеводу Фрументий.

Племянников засмеялся:

— Вот перевёртыш! Нашёл-таки господ по себе! — возвёл глаза к небу. — Помилуй, Боже, дураков!

Опустился на колени, положил голову.

Казаки дали Фрументию саблю, тот помахал ею, взвешивая, приноравливаясь.

Давыд Племянников приподнялся вдруг, закричал семейству:

— Прощайте, милые! — и, страшно выворачивая глаз, искал Савву и нашёл: — Осетровый хрящ тебе в глотку!

Фрументий пнул воеводу в загривок и с бабьим визгом рубанул. Голова стукнулась темечком о землю, Фрументия обдало фонтаном крови. Отскочил, кинул саблю на труп. Казаки тотчас скрутили ему руки, подвели к толпе.

— Теперь его судите! — приказал с помоста глашатай.

Мураши омертвели: кровавое дело, знать, не кончилось на воеводе.

Вдруг крикнула женщина:

— Фрументий половину села по миру пустил! Мою Маньку, крошечку, засёк до смерти! Двадцать алтын выбивал. А у нас их не было. Не найдётся мужика, сама голову отсеку ироду.

Фрументий боком-боком побежал к помосту.

— Я — ваш! — кричал он «царевичу». — Любую службу сослужу! Смилуйся!

— Ты — ихний, — сказал казак-глашатай, посматривая на «царевича», но указывая на толпу.

Казаки столкнули с чурбана тело воеводы, подтащили Фрументия. Несчастный выл, корчился.

— Тятенька! Тятенька! — крикнула девочка, выскакивая из толпы.

Казаки торопливо ткнули бывшего подьячего Тайного приказа лицом в воеводскую кровь, тотчас и сабля свистнула. А девочка-пятилеточка уже вот она, схватила голову тятеньки и кинулась в толпу, к матери, к братьям, к сёстрам. Мураши в ужасе рассыпались, побежали.

Пришлось казакам девочку догонять, голову отнимать, кровью вымазываться.

Площадь опустела, но подсудные остались.

— Куда их? — спросил глашатай «царевича».

— Этих — в капусту, — указал на воеводскую семью. — Остальных на все четыре стороны.

Казаки тотчас и зарубили воеводиху и трёх её сыновей.

— А бумаги?! — вспомнил глашатай. — Может, согнать народ?

— Сей народ отныне — казаки! — гаркнул Нечай. — Баранов будешь сгонять. Когда заведёшь.

Бумаги заставили поджечь самих подьячих.

4

Обедать «царевич» Нечай пожаловал-таки к Савве с Енафой. С «царевичем» было шестеро «бояр» и шестеро старшин.

Кровавые казни казакам голода не убавили.

Савву «царевич» тоже посадил за стол — отведывальщиком еды и питья.

Енафа подала на первое стерляжью, золотом полыхнувшую уху и окрошку с белужьим боком, с укропом, с пёрышками лука, с листиками свёклы.

Кубки и чары против каждого стояли серебряные, братина с мёдом позлащённая. От разбойников всё бы попрятали, а перед царским сыном — лучшее напоказ. Нечай был доволен.

Выпили за здоровье великого государя Алексея Михайловича, не закусывая — за святейшего Никона, третью — за «царевича». И только потянулись к рыжикам, к груздочкам — явился ещё один гость. Высокий, статный, глазами сер, взглядом твёрд, а губы да бровки — бабьи.

Поклонившись «царевичу» до земли, гость, не ожидая приглашения, сел рядом с Саввой.

— Я — Алёна. У вас — праздники, а у меня — сражения. Второй день Желтоводский монастырь промышляю. Народу имею тысячи полторы да в Лыскове столько же, а городоимцев нет, ратное дело один Боляев знает, мордвин, в Москве служил, в стрельцах. Помогайте.

— Коли ты, Алёна, атаман, ешь и пей с нами, — предложил Нечай и глянул на Янку Микитинского. — Помощника тебе найду. Однако ж промысел нужно чинить обдумавши. Ты — человек здешний, вот и расскажи, что тут да как.

— Я за столом помалкивать привыкла, — сказала Алёна.

— Царский пир — всё равно что Дума ближних людей. Не монашенка, чай. Чувствуй себя вольно.

— Пальцем в небо попал, — усмехнулась атаманша. — Под мужским платьем на мне риза черным-черна. Ну а коли ты меня, бабу, пожаловал, вели за столом хозяйке дома сидеть. Мне без неё будет скучно с вами.

— Ты с царским сыном повежливей! — крикнул один из бояр.

— Ладно тебе, — сказал Нечай. — Хозяин, зови свою половину.

Енафа отнекиваться не стала, села рядом с Алёной.

— Видишь, — сказала та, — приходила к тебе смиренной побирушкой, а Бог меня — в атаманы. Бестолковее меня нет, вот и выкликнули.

Казаки выпили за здравие Степана Тимофеевича, налегли на вкусную, на царскую еду. Похваливали хозяйку, и Енафа улыбалась.

«Господи! — думал с ужасом Савва. — За один этот пир нас коли не повесят, так засекут до смерти».

— В малых городах воеводы присланные, а стрельцы местные, — говорила Алёна. — За воевод стоять не будут, да ведь и мало стрельцов. Где сотня, где полсотни, а где десяток-другой.

— Что ж ты под Макарьевым толчёшься? — ухмыльнулся Янка Микитинский.

— В Макарьеве есть кому биться и есть за что. Все окрестные сундуки свезены в монастырь.

— За сундуки-то мы не прочь повоевать! — засмеялись казаки.

— Ты сундук вместо горба, что ли, повесишь? — рявкнул «царевич». — Мы за правду пришли постоять!

— Святое слово! Нынче за правду война! — согласилась Алёна. — Я монастырь мучаю не ради сундуков. Сё — крепость, её надо взять, чтоб за спиной чужих не было, когда пойдём к Нижнему.

— Верно! — хлопнул по столу огромной лапой «царевич» Нечай. — Янка, забирай полусотню наших донцов да тыщи две приставших и гони в Макарьев.

— Макарьев на другом берегу! — возразил Янка.

— Нам хозяева помогут. — Алёна подтолкнула Енафу. — Дашь корабль?

— Я, чай, мужняя жена, — ответила Енафа.

Казаки упёрлись глазами в Савву.

— На моём корабле восточные патриархи плавали, — сказал тот, храня достоинство. — Осчастливь и ты, ваше высочество.

— Я? — призадумался Нечай. — Нет, я в другой раз. Нужно край показачить...

— Прежде всего пусть Василь тебе присягнёт, — сказала Алёна. — Как бы из Казани войско не прозевать... Да ещё Козьмодемьянск.

— Ай да черница! Истинный атаман! — радостно закричал Янка, наливая Алёне полную чару.

— Кровь лью, а вина не пью, — отвела его руку атаманша.

— Укажи-ка ты нам попа доброго, у какого мог бы я исповедаться, — тяжко вздохнул Нечай. — Сюда шли через Алатырь. Там на воеводстве сидел Акинф Бутурлин. Запёрся со всем семейством, с дворянами, с дворянками в церкви. На грех церковь была деревянная. Наши хотели их выкурить, а те заупрямились, не открыли дверей... Погорели.

— Никогда не выбирай, на кого грехи сваливать. Не поп хорош, Бог милостив. Кого послал тебе, тот и есть лучший.

— С твоим умом — тебе бы в игуменьи, — смеялись казаки.

Алёна поднялась.

— Меня в Макарьеве ждут. Хозяевам спасибо за хлеб-соль, а тебе, царевич, за милость. — И глянула на Яцку: — Пошли, казак.

— Да я недопил.

— Волги тебе будет довольно — жажду утолить?

Казаки смеялись, нравилась им атаман Алёна.

Пришлось и Савве собираться в дорогу, перевозить войско бунтарей на левый берег.

5

Утром Енафа, взяв с собой пятилетнего Малашека, поехала на мельницу рассказать Иове о мурашкинских делах.

Казаки на мельнице были, взяли десять мешков муки, но мельников не тронули. Кельдюшка перепугался, собрал котомку и ушёл в Вальдеманово родню проведать.

— Я ждал тебя, матушка. — Иова вежливо поклонился и повёл родительницу к плотине, где вода шумит: знать, хотел сказать тайное.

— Казаки отца увели, — торопилась с новостями Енафа, но взгляд у сына был отсутствующий. — На кораблях наших станут войско перевозить к Макарию. В Мурашкине ужас: воеводу казнили, твоего ненавистника Фрументия...

— Да, — сказал Иова. — Крови прольётся много. Корабли пропали. Всё здесь пропало. Поезжай с Малашеком в Рыженьку. Сегодня и поезжай.

— Иовушка, да как же?! А батюшка?

— У батюшки дорога зело дальняя! — Иова покачал головой. — Не думай о худом. Батюшка — глаза Божии. Ему дано быть свидетелем.

Страшно, когда твой сын видит жизнь наперёд.

— Иовушка! — пала духом Енафа. — Может, с нами бы... и ты поехал?

— Моя дорога — в лес, подальше от людей.

— Это я твою жизнь сломала. Заманили меня, глупую, злые хитрые люди в сатанинские сети, а я и сама пошла, и тебя взяла.

Никогда не поминала Енафа о днях, когда во время ратной службы Саввы втянута была в секту, когда слыла у отступников Христовых за Богородицу.

— Судьба, — сказал Иова.

— А что ты про него знаешь? — Енафа показала на Малашека, смотревшего, как вода крутит мельничное колесо.

— Счастливую жизнь проживёт. При земле.

— Как дед?!

— Малашек будет сам себе хозяин. Пахать землю — его судьба, его счастье.

— А ты? Иовушка, а ты?

— Мне надо новую птицу родить. Благослови.

— Благословляю, — пролепетала Енафа и совсем опустила голову, не посмела спрашивать сына про его птичьи тайны.

Взяла с собой четыре мешка муки самого нежного помола и, уже сидя в телеге с Малашеком, просительно глянула на Иову:

— Скоро ли увижу тебя, сыночек?

Иова улыбнулся, покачал головой. И вдруг схватил Малашека, обнял, рванул со своего кафтана пуговицу нефритовую в виде совы:

— Играйся. А ты, матушка, прости и прощай! — и махнул рукой на лошадь, да как — скоком пошла.

Иова долго смотрел на пылевой вихрь за матушкиной телегой. Уезжала его жизнь, обыденному пришёл конец — впереди леса, поиски сокровенных сил, нечеловеческой воли.

6

Енафа разбирала сундуки. В одном лежало её добро, женское: скатерти, кокошники, сарафаны, ферязи, убрусы, исподние рубахи, в другом — мужская рухлядь, в третьем — детская. Составить обоз да и увезти весь домашний скарб, но много ли наездишь в такую пору? На дорогах крестьяне с косами, казаки с ружьями, царские солдаты с пушками. Если не на сундуки, так на лошадей позарятся, а чтобы концы в воду — зарежут.

Полдюжины узлов навязала да и повалилась на лавке без сил. Сказанное Новой сидело в голове, как гвоздь, но здравое рассуждение своё брало. «Клуша, сиди! Сломя голову бегать — без головы останешься».

В горницу влетел Малашек, глаза круглые:

— Маменька, дядьки на конях!

А в курятнике уже гвалт: видно, кур ловят.

Енафа успела привскочить, перстень с камнем, с изумрудом, в паз между брёвнами сунуть, в паклю, тут и вкатилась братва. Лопочут, всюду лезут, глаза как у хорьков: черемисы, татаре... Ни одного русского лица.

Узлы порасхватали, сундуки до донышка выбрали.

Появился начальник, указал на Енафу:

— Богачка! Гоните бабу на площадь!

— А мальца?

— И мальца. Такой же кровосос растёт.

Очутились Енафа с Малашеком перед помостом: там, где совсем недавно стояло семейство воеводы Племянникова. Сюда же приволокли и других зажиточных людей.

Согнали народ. Атаманом у заезжей вольницы был мордвин Боляев. Рыжеватый, среднего роста, с хорошим открытым лицом. В его отряде было полторы тысячи мужиков, а русских среди них меньше сотни. И три донских казака. Один из казаков прочитал мурашам грамоту атамана Разина.

— Поклон вам от Степана Тимофеевича! Понятно? — крикнул казак, обводя весёлыми глазами сутулую, прибитую страхом толпу. — Всей черни пишет и кланяется. Понятно? Зачитываю: «Хто хочет Богу да государю послужить, да и Великому Войску, да и Степану Тимофеевичу, и я высылаю казаков, и вам бы заодно изменников выводить и мирских кровопивцев, — казак ткнул пальцем в сторону Енафы, — выводить. И мои казаки како промысел станут чинить и вам бы итить к ним в совет. И кабальные, и опальные шли бы в полк к моим казакам». Так велит Степан Тимофеевич. Ну а вам решать.

Указал на богатых людей.

— Хотите — головы им порубаем? Хотите — по-учёному — всех на виселицу. Как скажете, так и будет.

«Господи, — взмолилась Енафа, прижимая к себе Малашека. — В Рыженькую уеду, полем буду кормиться. Только спаси! Невинное дитя спаси!»

На одного Бога уповала. «Царевич» Нечай ушёл под Васильсурск. Оставленные в Мурашкине казаки тоже куда-то отлучились.

— С кого начнём? — спросил казак толпу. — Вот баба с дитём. Она у вас мельничиха, корабли, говорят, имеет?

— Её корабли перевозят войско Степана Тимофеевича к Желтоводскому монастырю! — крикнули из толпы.

— Как так?! — Казак смутился.

— У нас суд был! Царевич Нечай судил! — закричали мураши.

— Чего же молчали?..

— Ейный мужик Савва Малахов с самим Степаном Тимофеевичем чару пил! — выступила вперёд Керкира.

— Чего же ты-то молчала?! — взъярился казак на Енафу и, пошептавшись с Беляевым, приказал своим: — Всё, что в её доме взято, — принести. И смотрите у меня! — Поклонился народу: — Просим, братья казаки, и сёстры наши, и отцы, и матери, — прощенья... Мы от монастыря отошли, а теперь снова идём. Вся Русская земля будет вольная, казацкая... А посему вступайте своей охотой в наше войско. А по указу Степана Тимофеевича — берём одного мужика с дыма.

Начался набор в казаки.

Когда Енафа вернулась домой — горница была как чулан у бабы-чумички: на столе, на лавках, на полу, на печи — узлы, узлы, узлы! Взяла Енафа первое, что попалось на глаза, — женскую ферязь, какой у неё отродясь не было, шёлк розовый, жемчугом расшит не речным, гурмыжским[6]. Рукава узлом завязаны. Раздёрнула — серебряные ложки, братины, кубки.

Развязала скатерть — свою, своими руками расшивала — шуба. Её шуба, беличья, с воротником из куницы, с вошвами. Развернула грязную сермягу — ещё шуба. Соболья — неведомо чья.

— Вот так грабёж! — изумилась Енафа.

Отвела Малашека к соседям и принялась разбирать, что ей понабросали. Ужасалась. Куда деваться с чужим добром? Владельцы небось или бежали, или, Господи помилуй, — зарезаны. Всё это нужно было спрятать, да куда подальше.

«На мельнице, в тайнике схороню», — решила Енафа.

Запёрлась — и давай вороха ворошить, чего куда. Только к вечеру освободила от узлов стол, пол, и тут — гость. Нежданный, негаданный.

— Егорушка! — ахнула Енафа. — Каким же ветром?

— Лютым, — сказал брат не улыбнувшись.

Кинулась Енафа к печи, хотела бежать к соседке, звать, чтоб баню истопила. Егор поймал сестру за руку, усадил:

— Не мечись! Есть дела поважнее бани. Верно ли, что «царевич» Нечай в твоём доме стоит?

— Одну ночь ночевал. Господи, зачем тебе этакий «царевич»? Егорушка, милый, куда деваться-то нам? Иова наказывает в Рыженькую ехать, спасаться.

— Нашёл куда посылать! Я из Рыженькой. Наехали казаки, взяли меня, поволокли в стан Разина — парсуну с царевича писать. А царевич в походе, вот и гонимся за ним... Мои казаки ко мне привыкли, оставили в Мурашкине, сами поехали узнавать, где Нечай.

— Братец! Что же будет теперь? Велика, знать, напасть, коли и в Симбирске Разин, и в Мурашкине, и в Василе, и где его только нет!

Егор поманил сестру, шепнул на ухо:

— Стеньку саблей порубили. Бежал он с казачками. Войско бросил и бежал. Теперь вся власть у царевича.

— Батюшки! А царевич-то, он что же, и впрямь государев сын? — изумилась Енафа.

Егор махнул рукой:

— Такой же вор, как Стенька. Казак.

— За столом с ним сидела. Человек спокойный... А убежать-то тебе нельзя?

Егор вздохнул:

— Куда ни поворотись — бунт. Мы сначала в Нижнем Ломове были... По всей засечной тамбовской черте — бунт и кровь. Все города пристали к воровству: Корсунь, Инсарский острог, Саранск, Пенза. Своими глазами видел, как в Нижнем Ломове подняли на копья воеводу Верхнего Ломова. Привезли судить, а вместо суда бросили с крыльца казакам на потеху. Керенок, Кадом — везде власть казацкая! Помещиков режут подчистую, старых и малых.

— Что ж царь войско не посылает?

— Посылает, коли Стеньку побили.

Соседка-подросток привела Малашека.

— Здравствуй, племяш! — Егор поднял мальчика на руки. — Какой же тебе подарок поднести?

— До подарков ли? — простонала Енафа. — Видишь, на лавках, на печи — вон сколько подарков.

— Что за узлы?

— Сначала ограбили, а потом приняли за свою, вернули с прибавкой.

— Беда! — покачал головой. Егор. — Теперь и я тебе скажу: бегите с Саввой отсюда без оглядки.

— Савва на кораблях воров к Макарию перевозит.

— Беда! — снова сказал Егор и вспомнил о Малашеке. — Вот что я тебе подарю.

Развязал свой мешок, достал кисть, доску, краски.

— Садись к окошку. Сиди смирехонько. Я тебя нарисую.

— Господи! Выдумщик! — снова всполошилась Енафа. — Да и я хороша. Расселась.

Побежала распорядиться. Соседку послала топить баню, Керкиру — нести с ледника всё, чем богаты.

Попарился Егор в своё удовольствие, а спать много не пришлось. При звёздах, задолго до рассвета поехали с Енафой на мельницу к Иове. А на мельнице пусто.

— Улетел сынок, — сказала Енафа.

— Куда улетел? — не понял Егор.

— Ох, братец. Когда-нибудь расскажу тебе про нашего Иову.

Показала тайник. Попрятали добро воровское и своё. До восхода управились.

— Хорошо, хоть ты знаешь, где искать нашу похоронку, — порадовалась Енафа, — а то ведь будет лежать до Страшного Суда.

Егор тяжко вздохнул:

— Хороший у вас с Саввой дом. И на мельнице благодать, но скажу тебе теперь то же, что и сын твой советовал: беги отсюда, ни о чём не жалея. Придут царские люди — все у них будут за виноватых. Царю жестокий народ служит. Я хоть к иконам приставлен, но вижу, как людей в Пыточную башню таскают.

— Егорушка! — взмолилась Енафа. — Может, и ты с нами? О своей голове тоже надо подумать.

— Как я побегу? Казаки быстро догонят. Расплата у них короткая. А царёвы люди придут — отговорюсь. Я ведь пленник.

Вернулись в Мурашкино — в доме казаки бражничают. Евтюх объявил Егору:

— Поедем к царевичу Нечаю в стан. Город Василь, слава Богу, взяли его царским счастьем. Без боя. Воевода, сукин кот, сбежал. В Курмыш помчим. Курмышские люди присягнули царевичу. Ихний воевода Рожнов сдал город без единого выстрела.

7

Саввины корабли трудились без устали. Сначала возил крестьян да холопов к Макарьеву. Кто в сафьяновых сапогах, а на плечах сермяга, кто в шёлковом кафтане, в шёлковых штанах, а обувка — лапти. Оружие — у кого топор, у кого сабля, а кто и с оглоблей. Многие крестьяне были с косами, но иные ватаги имели ружья, пистолеты и даже панцири.

Теперь Савва возил бунтарей обратно на правый берег, к Лыскову. Атаманша Алёна уводила свой отряд из-под стен святой обители. От неумелых приступов только искалеченных прибавлялось. Казаки указали атаманше идти к Темникову, монастырь никуда не денется.

Савва перевозил последние ватаги Алениного войска. Малый корабль уже был на середине Волги, а сам он на «Пестуне», отойдя от монастырской пристани, приказал поднять парус, когда приметили идущие со стороны Нижнего ладьи. Посчитали — дюжина.

— Царевич Нечай, что ли? — удивился Савва. — Откуда столько кораблей добыл?

Вдруг с первой ладьи ударила пушка. Ядро ляпнулось в борт малого корабля, полетели щепки.

— Воеводы! — Савва, не размышляя, повернул «Пестуна» вниз по Волге, крикнув, чтоб поднимали второй, вспомогательный, парус.

«Пестун» порхнул птицею, несколько ладей пытались пойти наперехват, но было видно — не успевают. Ядра не долетали. Зато малый корабль, обсыпаемый ядрами, на глазах потонул.

— Был и нет, — сказал Савва.

Бунтари сидели притихшие.

— Пойдёмте в Курмыш, к Нечаю! — предложил Савва атаманам.

Согласились.

Парус под ветром звенит, волны брызжут. Воля! А у Саввы руки дрожали: взялись воеводы волю эту самую взнуздывать. Корабль хуже цепи — не бросишь. А не бросишь — вздёрнут вместе с разбойниками.

Осенняя благодать стояла на Волге. Небо — сто колоколен одну на другую поставь — и не упрёшься. Синева уж такая радостная — истинный Божий дар. Солнце светлое, но не жарит. Одна щека от тепла млеет, другой свежо. Октябрь.

Передав руль, Савва лежал на корме, глядя, как приникают к «Пестуну» всё новые и новые версты. Обоймут — и в стороны.

«Ведал ли поп, крестя младенца во имя равноапостольного Саввы, что означает сие слово? Савва — вино. Вино жизни».

Вволю наотведывался Савва кипящего в крови напитка.

Глядя на дорогу, оставляемую на воде быстрым своим кораблём, перебирал жизнь, как сундук, в котором всё вперемешку — драгоценные ферязи, охабни и какие-нибудь азямы с армяками.

Ни отца, рано умершего, ни матери, отдавшей его слепцам в поводыри, Савва не помнил. Но он помнил встречу с юным царём по дороге в Троицу, ефимок, житье на Кремлёвском подворье, свой глупый побег от слепца Харитона. Уж очень больно и зло щипал, за провинность и в похвалу. Издали жизнь показалась причудливой. Надо бы за большого удачника себя почитать, всегда встречались во дни отчаяния и беды добрые сильные люди, но полного счастья не бывало. Каждая медовая бочка его бытия — на треть с дёгтем.

Так просто, так легко нашёл он в Москве себе пристанище у братьев-пирожников. Хлеб, защиту. А по счастью чуть не в тот же день — метлой. Братьям за болтовню языки отрезали. И снова голодное хождение по белу свету. И опять — Божья милость. Мельник Серафим, учивший искать добрые травы. Инокиня Гликерия, грешница-соблазнительница. Колодезное дело. Столько подземных жил со сладкою водою найдено и выведено — пейте, люди! Колодец в Рыженькой. Енафа. Война. Ратные деяния. Служба в больших начальниках на Кий-острове. Воскрешение в Мурашкине, когда Бог вернул жену, сына, дал ещё одного, дал корабли, немалый достаток. И вот гроза и тьма впереди.

Савва глядел на пирующих на палубе мужиков, и ему хотелось завыть — за каждым стоит безносая.

«Царевич» Нечай сидел не дыша, хватая воздух ртом и опять каменея. Егору было удобнее, если б «царевич» сидел расслабясь, но на замечания не отважился.

Лицом Максим Осипов был красив, парсуна выходила светлой, даже радостной.

Писал Егор «царевича» в Курмыше вот уже третий день. Теперь глаза писал. Голубую невинность с удивительно крошечными зрачками. Давал краске просохнуть, принимался прописывать золотые, посверкивающие цветы на ферязи, пылающие рубины на всех пяти пальцах правой руки, лёгшей на толстую книгу. Лёгкими прикосновениями самых тонких кисточек удалось разжечь огонь в каменьях, и Егор радовался удаче. Парсуна была поясной, и на сжатом пространстве всякая деталь становилась важной.

Тут вдруг приехали гонцы из войск. Нечай принял их, сидя на «царском» стуле и по-прежнему каменея и отдуваясь.

— Ну, что у вас? Говорите!

Казаки глазами указали на художника.

— Это мой придворный знамёнщик, — объявил Нечай. — Генерал.

Егор так и ахнул про себя — в генералы угодил.

— Взяли Ядрин, — сообщил один казак. — Воевода присягнул Войску, Степану Тимофеевичу, тебе, святейшему Никону... В граде Козьмодемьянске жители до прихода нашего воеводу прибили. Атаман Долгополов в тюрьме сидел, в Козьмодемьянске. Набрал тысячу человек и пошёл теперь Ветлугу воевать.

— Добре, — сказал «царевич».

Выступил другой казак:

— Князь Юрья Алексеевич Долгорукий взял Арзамас, всю округу повоевал. Наши биты в Путятине, в Юсупове. Большой бой был у села Мамлеева. Князь Щербатый и воевода Леонтьев побили наших. У вольных людей — тысяч десять, а у воеводы — сотен пять. Да ведь все с ружьями, и пушек у них с десяток.

Нечай встал, прошёл по горнице взад-вперёд. Занимал он покои самого богатого курмышского купца.

— Выступаем в Мурашкино. Из Арзамаса Долгорукий в нашу сторону кинется, от Нижнего отрезать. Где же Степан Тимофеевич, Господи?!

Подошёл к парсуне. Изумился нарисованным рубинам — горят. Пальцем потрогал. Потрогал и цветы, сначала на себе, на ферязи, потом на парсуне.

— Диво! — Повернулся к своим казакам, указывая на себя и на парсуну: — Я?

— Как две кровинки.

— Поезжай-ка ты, знамёнщик, — тотчас решил «царевич», — к святейшему Никону. Напиши и с него парсуну. Да вместе с ним и приезжай к нам.

У Егора аж в голове зазвенело: «Час от часу не легче!»

8

Казачье войско отряд за отрядом покидало Курмыш, когда пристал к берегу резвый «Пестун». Город над Сурой, Нечай как раз прощался с народом.

Увидевши корабль, подозвал к себе тотчас казака Евтюха и Егора:

— Вот вам судно. Поднимайте парус и плывите в Нижний и дальше. Святейший верхом не поедет, а на корабле поедет. Нетряско.

Савва, узнав, что ему надо снова пускаться в плавание, упал «царевичу» в ноги. Тот его узнал, обрадовался:

— Здравствуй, хозяин, приветивший меня в Мурашкине. Сослужи ещё одну службу Великому Войску, Степану Тимофеевичу и мне, грешному. Отвези знамёнщика с казаками к святейшему Никону, отцу и молитвеннику нашему.

— Смилуйся! — Савва говорил негромко, да напористо. — Нас под Макарьевом чуть было царские струги не перехватили. Один мой корабль на глазах в щепу пушками разнесли.

— Кончим дело — десять кораблей тебе пожалую! — объявил на весь Курмыш «царевич». — Боярских стругов не бойся. Я приказал взять Макарьев. Пока подойдёте к Нижнему, и Нижний станет казаком.

Савва и Егор друг друга узнали, но виду не подали. Сначала было не до приветствий, а потом смекнули: может, это и к лучшему — не объявлять родства.

Погрузились казаки на корабль, вкатили пару пушек, чтоб бодрей себя чувствовать. Развернулись, подняли паруса.

Подходя к Макарьеву, Савва приказал изготовиться к бою, но в монастыре хозяйничали казаки да мордвин Боляев.

Ни церквей, ни монахов бунтари не тронули, не обидели. Забрали сундуки да казну окрестного дворянства и на том успокоились. Пленных дворян не резали, дворянок не насиловали. Перед Богом совестились.

В Нижнем тоже было тихо. Власти в Кремле запёрлись. В городе верховодили посадские люди, грузчики, татары, большинство стрельцов тоже были с народом. Ни поджогов, ни грабежей, а вот ели-пили в кабаках задарма, в богатые дома заходили угоститься без стеснения.

Евтюх, оставив на «Пестуне» трёх казаков, отправился с остальными проведать, можно ли плыть дальше. Савва наконец-то поговорил с Егором по душам. Сошлись на том, что бежать невозможно.

— До Кириллова монастыря нам доплыть нельзя, — говорил Савва. — Ни из Волги, ни из Оки в Шексну хода нет. Где-нибудь казаки сойдут, тогда и поглядим.

Егор тоже голову не терял:

— Мне выгоднее всего до монастыря добраться. У монахов всю эту страсть пересидеть.

Разговор шёл на корме. Солнышко сияло, да не грело. Смотрели, как Волга и Ока неслиянно катят свои воды. Окский поток помощнее, желтизной отдаёт, берега размывает. Волга принимает гостью вежливо, но за городом, где зрителей поменьше, смиряет сестрицу, и это уже одна река.

Судов не видно было, лодчонки суетились.

— Погляди! — встревожился Савва: к их «Пестуну» с обоих бортов подходили два струга.

Оставленные для охраны казаки только глазами хлопали, когда на борт полезли вооружённые люди.

Налёт дворянского ополчения был по-разбойничьи хватким. Кроме «Пестуна», увели ещё четыре струга. Лагерь ополчения стоял вверх по Оке, вёрстах в трёх от Нижнего.

Дворянский суд скорый. Казакам отрубили головы. Егора, знамёнщика Оружейной палаты, отправили то ли под охраной, то ли под конвоем в Москву. Савву за пострадавшего вроде бы и признали, но корабль не вернули, посадили в ригу вместе с пленными: решили в Мурашкине разобрать его дело.

В риге набралось уже человек десять. Все мужики. И среди них — батюшка. В скуфье.

Показал Савве на снопы возле себя:

— Из каких мест?

— Из Большого Мурашкина.

— Дворяне уж до Мурашкина дошли?

— В Нижнем сграбастали. Казаки силой приказывали возить их, а дворяне корабль вовсе отняли.

— Лютуют. Моча им в голову ударила! — Батюшка перекрестился. — В нашем селе мужики господ не трогали... Пограбить — пограбили. Согрешили... Ну а дворяне пришли и двадцать добрых крестьян да трёх баб — на виселицу... Не разбирались, кто грабил, кто плакал, глядя на грабёж. Мужик, значит — разбойник... Не сдержался я, проклял убийц. Ну, они меня высекли и таскают за собой на верёвке.

— Как татаре! — сказал один мужик. — Я попадал к татарам. Те к жердине привяжут человек двадцать и гонят. А эти верёвку на шею, сами на лошадях. Поскачут — беги, не то удавишься.

— Троих уже удавили. Господи, помилуй творящих зло!.. — Батюшка принялся читать молитвы. Поглядел на Савву вопрошающе. — Ты в уныние-то не впадай. Бог тебя уже миловал — не зарубили сгоряча. Может, и минёт худшая смерть.

— Всякая смерть — худшая! — сказал Савва.

— О нет! — потряс бородой батюшка. — Отойти ко Господу в кругу семьи, с миром, с покаянием, тихо, смиренно — сродственникам горе, а тому, кто отходит, свет и вечная благодать. Плохая смерть, когда людей секут, как капусту, когда убитого убивают — топчут, собакам скармливают. От такой смерти не мира в мире прибывает, но злых страстей.

Пушки смолкли, но ружья бабахали часа два... Дверь вдруг распахнулась, и в ригу кинули залитого кровью человека.

Батюшка поднялся, крестясь, но его опередил парень с оборванным рукавом.

— Кто приходил? — спрашивал он, стоя на коленях над раненым. — Уж не Степан ли Тимофеевич?

Грудь раненого вздымалась, но он молчал.

— Отходят. — Батюшка принялся читать молитвы.

— Господи! Царя бы сюда! — вскрикнул один мужик. — Работников бьют! Русских людей бьют! Под корень выводят царёво богатство.

9

На Казанскую служба в соборе Большого Мурашкина собрала не токмо местных людей, но и всю округу. На службу пожаловал «царевич» Нечай с «боярами», а за «царевича» крестьяне Бога молили. В Нижегородчине без году неделя, а добрых дел сотворил, каких за сотни лет не видывали. Помещичью землю указал отдать тем, кто спину на поле гнёт. Да чтоб всем досталось поровну. Беднякам подарил деньги на обзаведение. Объявил: «Бедность на дух не переношу. Везите лес, стройте дома, чтоб жилось не тесно, вольно и весело».

Служба уж и завершалась. «Царевич» причастился, но, правду сказать, второпях, проглотил Кровь и Тело Господне и — к дверям. На коня с паперти садился.

На Мурашкино ударили двумя полками окольничий князь Константин Осипович Щербатов и думный дворянин Фёдор Леонтьев.

Для мужиков всякий бой — врасплох. У «царевича» Нечая было пятнадцать тысяч сиволапых, а казаков — сотня. Поспел Нечай к месту сражения в минуты, но всё уже было потеряно.

Мужики — мордва, черемисы, татары — пальнули по наступающим из пушек, из ружей и кинулись в леса. Бросили и пушки, и ружья, и знамёна.

Воеводы подобрали двадцать одно орудие, восемнадцать полковых стягов, ружья, пики, сабли. Были и пленные — шестьдесят мужиков.

Пять сотен одолели пятнадцать тысяч, потери казались смешными: двое убитых, сорок восемь раненых.

Тут бы простить всех заблудших Бога ради, великодушием уготовить себе Царство Небесное. Куда там! У мужиков Мурашкина для Давыда Племянникова столбов на виселицу не нашлось, а вот воеводы не поленились, погнали мурашей в лес. Виселицы соорудили на двух опорах. Уж такие широкие ворота в рай. Но помереть простору не давали. Шестьдесят человек на двух уместили, чтоб, дёргаясь, друг о дружку бились, чтоб ветер колотил тело о тело, а после, когда птицы да черви сожрут, — костяк о костяк.

На казнь согнали весь городок. Умирающих с одра подняли, матерей с младенцами. Гляди, народ, сколько воля стоит, соображай!

А потом пошёл сыск. Вызнали: «царевич» Нечай у Енафы в доме хлеб-соль кушал. Князь Щербатов решил: дом сжечь. И бабу сжечь. Князю сказали: у бабы той, у Енафы, дитя.

— Отродье! — пристукнул ногою Щербатов, и это означало, что и Малашек подлежал сожжению.

Большой костёр, однако, откладывали. Хотели набить дом многими злыми преступниками, чтобы вой стоял, чтоб страх до матки пронял баб — рабы, так и рожайте рабов.

Приставы обходили дом за домом, ставили соседей друг перед дружкою и обещали жизнь тому, кто оговорит страшнее. И оговаривали. Оговорённых тотчас вели к виселицам, а они на всех четырёх дорогах.

Разъезды драгун рыскали по окрестным деревенькам, по лесам, пригоняли в Мурашкино мужиков и баб, сотни три набралось.

Всех вывели за околицу к прудам, рубили саблями, секирами. И стали земля и вода красные от крови, а потом почернели.

Пригнали мурашей с лопатами:

— Закапывайте!

Стали рыть общую яму — вода.

— Насыпайте холмы!

Насыпали. И уже на другой год поросли эти холмы луговой клубникой. Только никто не брал тех ягод. Лет с полсотни от ягодок шарахались, а потом забылось.

За полтора дня превратили царские воеводы благодатнейшее село боярина Бориса Ивановича Морозова в заповедник смерти.

Двадцать четвёртого октября, в день иконы «Всех Скорбящих Радость», полки Щербатова и Леонтьева были в Лыскове.

Лысковцы не то что воевать — на коленях встретили царёву грозу. Но и здесь — вешали, рубили головы, а самых ярых любителей воли отослали в Мурашкино, в дом Енафы. На сожжение.

Да только в ту же ночь в городок проникли неведомые люди. Порезали стражу возле дома Енафы, в четырёх избах — драгун. И пропали вместе с приговорёнными к лютой смерти.

Послали погоню, но летучий отряд повстанцев действовал хитро и жестоко. В ближайшем же лесу нашла свою смерть полусотня драгун. Ни один не вырвался из западни.

И оказалась Енафа с Малашеком в Темникове. Встретила их атаман Алёна. Отвела к себе. В доме попа Пимена стояла, в холодной летней избе.

С батькиной половины принесли для Енафы и Малашека щей с мясом, каши с маслом, кринку сливок. Сама Алёна хлебала жидкую ушицу из плотвичек, прикусывая то хлебом, то луковицей: блюла монашеский чин.

— Ну, знаешь теперь, каково государево милосердие? — горько, без злорадства спросила Алёна. — Я видела, какими глазами смотрела ты на меня, на атаманшу. Оттого и атаманша.

— О себе я не помнила. — Енафа перекрестилась, показывая глазами на Малашека. — Мне старший сын говорил: брось всё и езжай в Рыженькую.

— Нынче ездить — как в гуси-лебеди играть: волк под каждым кустом.

— Ну а куда деваться? В Мурашкине мне теперь сто лет показаться нельзя. А в Темникове кому мы нужны?

— Здесь я у тебя, — нахмурила брови Алёна. — Ты вовремя подоспела. Собираюсь в Шацкий уезд наведаться. Подмогнуть мужикам... Эх, мужики, мужики! Возьмись бабы за дело, в Москве бы зимовали. Нынче велю коней кормить. А дня через два-три пойдём. В Шацке тебя никто не знает. Оттуда и поедешь в свою Рыженькую.

— Спасибо тебе, старица! — Енафа проворно поднялась, поклонилась, и Малашек вдруг соскочил с лавки, подбежал к Алёне, руку ей поцеловал.

— Я, чай, не владыка, не поп! — Атаманша взяла Малашека за плечи. — Из благодарности — ладно, но из покорности — никогда спину не гни.

Дообедали. Помолились, благодаря Бога за хлеб насущный.

— У меня заботы, а вы идите к матушке Павле. На той половине печка. Тепло. Матушка человек ласковый.

Оказалось, матушке пятнадцати годков ещё нет. Приходу постояльцев обрадовалась, но от смущения запылала щёчками.

— Вот, пряду. — Павла показала на веретено, на кудель.

Енафа тоже взяла веретено. Малашек сел на скамеечку у печи.

И вздрогнул: над печью, чуть жужжа, крутилось сразу три вертушки.

— Это они от тёплого воздуха! — объяснила матушка Павла. — Батюшка великий любитель вертушки устраивать. У нас и на крыше есть, и на обоих сараях. Вон за сундуком-то, вишь, сколько. Возьми какую хочешь да побегай.

Малашек вытянул шею, разглядывая стоявшие за сундуком вертушки, подойти не посмел. Матушка Павла не поленилась, выбрала самые лучшие.

— Беги, играй!

Малашек смотрел на вертушки, на добрую матушку.

— Возьми! — сказала Енафа.

Взял, но остался сидеть.

— Смотри, как надо! — Матушка отобрала у Малашека вертушки и сама пустилась бегом по светлице, от стены к стене. Вертушки закрутились, засвистали птичками.

— Чудо-то какое! — улыбнулась Енафа.

— С секретом, — сказала матушка Павла, подавая вертушки Малашеку.

Он взял, побежал, вертушки засвистали.

— Как синички, — сказала Енафа.

— А эта по-сорочьи трещит! — Матушка Павла достала большую вертушку, крутила над головой, и верно — сорока стрекотала.

Тут матушка углядела, какую тонкую нить выпрядает Енафа.

— Да как же это?!

— У нас все так прядут.

Малашек побегал-побегал и сел на скамеечку, разглядывал вертушки, трогал пальчиком лопасти.

— Полезай на печку! В теплынь! — предложила мальчику матушка Павла.

Малашек послушно поднялся по лесенке на печку.

— Хочешь, сказку расскажу? — спросила матушка.

— Он любит сказки, — ответила за сына Енафа.

— Ну, слушай. Жили-были три брата, три ветра. Старшего звали Буран, среднего Ветрюга, младшего Ветерок. Пошли они жён искать по себе. Бурану приглянулась Зима. Зима снег сыплет, а Буран этот снег по земле разносит. Ветрюга взял в жёны Осень. Вот и осыпает с той поры листья с деревьев, морщит воду в реках, студит. Выдувает тепло из худых изб, путников до костей пробирает. А Ветерок так и ходит холостым. Зимой вьюги гоняет по замерзшим рекам, Осенью облака, Весной — ручьи, а Летом — прохладой веет. Три брата, а добрый один. Так и среди людей. Добрый человек редкий, зато желанный. Вот и ты будь добрым.

И услышали Павла с Енафой — спит Малашек.

— Не плакал, когда нас держали взаперти, — сказала Енафа. — А ведь кто ни придёт из ихних сторожей, всякий не забудет сказать: «Ужо сожжём вас, злодеев». Нашли злодея.

— Мой батюшка не любит неправды. Он нынче в Съезжей избе сидит, письма пишет.

— Какие же теперь письма?

— В сёла пишет, чтоб сердечные люди за правду стояли, за волю. И царю писал. Народ от государя-де не отшатнулся, а то, что помещиков побивает, так за многие их злые дела. До великой худобы крестьян довели. На себя работать не дают, секут до смерти. У нас в Веденяпине господская собака на мальца кинулась. Отец евонный ногой собаку-то отпихнул. Так помещик до смерти засек и мужика, и мальца. А как о Степане Тимофеевиче слух прошёл, мужики этого Веденяпина на вилы подняли. Вот какие мы христиане!.. Мой Пимен весь исстрадался. В прошлом месяце батюшка его, протопоп Данила, помер. Поехал Пимен к владыке Иоасафу, а тот его не рукоположил. Сан на Пимене дьяконский, а служит в приходе как священник. Прямо беда!

— Беда! — согласилась Енафа.

10

На Параскеву Пятницу полки Щербатого и Леонтьева подошли к Нижнему Новгороду. Тут и покинул воевода со стрельцами, с нижегородскими дворянами Кремль, каменное убежище. И началось судилище.

Дворянское ополчение, у которого Савва и батька Илья были пленниками, тоже явилось в город. Все дворяне этого ополчения ринулись в палачи.

Каждый третий нижегородец был уличён в шаткости. Людей приметных, кто в кабаки да «в гости» к степенным людям ходил есть-пить — а таких набралось чуть не с тысячу, — разделили пополам, без лишнего дознания. Одних четвертовали, других повесили перед городскими воротами.

Савве и пленникам досталась зело худая работа. Насаживали головы четвертованных на колья. На смотрины.

Ещё с тысячу, всякую голытьбу, — посекли. Опять без суда, но и без надругательства. Приводили толпой на площадь, и дворяне рубили несчастным головы.

Из Нижнего уездное ополчение отправилось освобождать от воров сёла и деревни. Поволокли за собою и пленных, чтоб было кому трупы хоронить.

Первые дни «работать» не пришлось. Дворяне окружали встретившиеся на пути деревеньки, большие многолюдные сёла и вырубали всех жителей до единого.

Взбадривали друг друга:

— Змеиное племя — под корень!

По белому первому снежку пришли в Ястребки. Село на горе стояло, в яблоневых садах. На яблонях снег клочьями. Красота.

Село принадлежало Кочемасову. Слава Богу, дворянин был в ополчении и не позволил оставить себя без рабов, хотя у него мужики убили и жену и троих деток, дом сожгли.

Приказал ставить тавро на каждом из жителей, даже на младенцах. Пропахли Ястребки палёным человеческим мясом, но не утолил Кочемасов своей боли. Велел согнать к церкви всех детей, от десяти лет до годочка, лишь бы на ногах стояли. Народ сам сбежался, умоляя господина, но господин только ухмылялся. Стал рубить крестьянских детишек, надвое разваливал.

Кинулись матери на дворян, как бывает вороны на человека кидаются. Рвали Кочемасова и разорвали бы, но разбежавшиеся дворяне собрались в полк и посекли матерей.

Когда кончилось всё, нашли Кочемасова под бабьими трупами. Рот с двух сторон разорван, левый глаз вытек. Правое ухо висит на жилках.

Яму для убитых детей и матерей Савва копал вместе с пленными возле церкви. Местного батюшку не нашли, в лес убежал. Поп Илья, из похоронной команды, отпевал убиенных.

Ополчение стремилось в Арзамас, к Юрию Алексеевичу Долгорукому. Но убивать устали. Через иные сёла шли не останавливаясь.

Был в ополчении дворянин Протасов, упросил сделать крюк до его поместья. В деревню вошли рано утром, лужицами хрустели. Разору в деревне не видно было. Господский дом цел. Кинулся Протасов в комнаты. Дети живы, жена — вот она.

Мужики разобрали по себе только коней, коров да выпили досуха вино и мёд. Выпимши, надругались над барыней: попробовали, как белые косточки под мужиком гнутся.

Протасов не побелел, не почернел, улыбнулся.

Согнал мужиков (подростков не тронул), своею рукой поотрубал охотникам до чужой жены члены и приказал прибить к дверям изб.

Утолённая месть выжигает душу в человеке.

Пришли в Арзамас, а там лес виселиц, площадь от крови хлюпает, как болото. И на грех — ростепель.

Князь Юрий Алексеевич от таких трудов тоже с лица спал, притомился, да и ропот пошёл среди местных дворян: разумно ли истребить народ в Нижегородчине?

Похоронную команду ополчения поставили на княжеский суд. Савву вытолкнули вместе с батюшкой Ильёй.

В палате окна были высокие. В тот день солнце выглянуло. Юрий Алексеевич, может, ради света и умягчился.

— Клял дворян? — спросил Илью.

— Я не дворян клял, неистовых людей.

— Служил ворам? — Князь ухватил Савву взглядом, как клещами.

— Пришли на корабль с ружьями, сказали — вези, — ответил Савва. — Мне государь за службу в смоленскую осаду ефимок пожаловал. Я был приказчиком на Кие-острове.

— А потом взял да и переметнулся?

— Я восточных патриархов на своём корабле доставлял из Астрахани.

— Ишь, всюду успел! — Князь повернулся к писарям: — В Пустозерск их обоих. Пыл охладить, — и ткнул пальцем себе в ноги: — Кланяйтесь, сукины дети!

Савва тотчас и распластался, а Илья бровью не повёл:

— Я священник, а не сукин сын.

— Верно. Я погорячился. — Князь кивнул своим людям: — Пол-сотни батогов за гордыню. И сегодня же — с глаз долой. В Пустозерск!

«Господи! — взмолился про себя Савва. — Избавил меня в который раз от лютой смерти! Господи, слава Тебе. Не оставь и детей моих! Не оставь Енафу. Я уж не прошу — свидеться».

В тот же день батьку Илью, Савву и ещё два десятка мужиков повязали, повезли в неведомый Пустозерск.

11

Довелось-таки Енафе видеть, как воюет Алёна. Наслушались с Малашеком свинцовых птичек. Отряд на хлябях осенней дороги растянулся, у Алёны было шесть сотен. Так ведь врасплох ударили. Рейтары. Сотня с одной стороны, сотня с другой. Повстанцы врассыпную, в лес. Но Алёна удержала возле себя полусотню, дала залп по рейтарам, нападавшим со стороны степного простора, и кинулась на царёвых людей с такой яростью, что рейтарские головы полетели, как репьи.

— Ведьма! Ведьма! — раздались вопли, и теперь уже рейтары удирали в степь.

Алёна только сделала вид, что гонится за бегущими. Развернула своих храбрецов и поскакала на другую рейтарскую сотню. И оказались рейтары между обозом и лесом. Видя Аленину победу, беглецы опомнились, пошли в бой, и никто из царской сотни не вырвался. Все полегли.

Кровавая эта стычка случилась на околице большого села. В селе повстанцы узнали: к Шапку недели три тому назад приходили атаманы Михайло Харитонов да Василий Фёдоров. В Шапке сидят два полковника, Зубов и Зыков. Атаманов они побили, загнали в леса. Был ещё Тимофей Мещеряков с казаками, с солдатами. Его послали из Тамбова на помощь Шапку, но Мещеряков взял сторону народа. Воевода Яков Хитрово пришёл из Тамбова и смирил служилых людей, но стоило ему уйти, как Мещеряков снова взбунтовал полк и теперь стоит под Тамбовом в селе Червлёное.

Алёна долго молилась перед ужином. На ужин хозяева избы подали пирог с репой да горшок ячменной каши.

Алёна, насытившись, увела Енафу на улицу, под ветлы. Сказала:

— Пора нам расстаться. Можно угодить в боярский капкан... Завтра до света бери пару лошадей, добрую телегу — санного пути ждать некогда — и поезжайте.

Так и сделали.

В провожатые Алёна дала Енафе целую сотню. Сотня эта шла проведать, кто в ближайших сёлах, царёвы люди или свои.

Миновали три села, пяток деревенек, никем не занятых. Десятеро казаков проехали с Енафой ещё дальше, лесом, проскакали вперёд. Вернувшись, сказали:

— До села версты три. Лихих людей не видно! — и простились.

Подумала Енафа, подумала и на краю леса оставила лошадок. Набила свою котомку хлебом. Котомочку приладила Малашеку.

— С Богом, сынок! Хоть зима впереди, но пешком надёжнее будет.

И пошли они, пошли, расспрашивая дорогу, в Рыженькую.

Алёна же, дождавшись сотню, повернула назад, в Темников.

Поспела в город вовремя. В Веденяпине стольник Лихарёв, посланный из Арзамаса князем Долгоруким, разбил разинцев. Взял четыре пушки, шестнадцать знамён, три десятка пленных. У самого стольника четырёх сотен не было, а рассеял пять тысяч.

В Кадомском лесу у реки Варнавы устроил засеку против Лихарёва крестьянский сын Семён Белоус. С ним было полтысячи мужиков, но мужик против воина — как баран перед волком. Засека была срублена добротно, по-мужицки, в три версты длиною, но свалила пуля Семёна, и мужики разбежались.

В день апостола Андрея Первозванного 30 ноября билась Алёна с царским воеводой со стольником Лихарёвым, и сё была последняя для неё битва.

При виде стройных солдатских рядов, ведомых полковником Волжинским, Аленины воители ударились бежать, в лесу отсидеться.

Осталась Алёна опять с полусотней верных. Наезжала на царских солдат, стреляла из лука и убила семерых.

Видя, что остаётся одна, уехала в город. Вошла в собор, двери за собой заперла, встала на молитву перед алтарём.

Били в дверь тараном, словно это крепость врага. Вломились наконец. Ружья перед собой выставили, копьями ощетинились, а собор — пустой. Разглядели наконец монахиню, лежащую ниц перед Царскими Вратами. Поверх рясы — доспехи.

— Атаманша!

Схватили. Повели к Лихарёву на допрос.

— Что ты хочешь знать? — сама спросила стольника грозная баба.

— Как зовут? Откуда ты такая взялась?

— Когда крестили, нарекли Алёной, а иноческое имя умерло в боях.

— Откуда родом, спрашиваю?

— Из Арзамаса. Крестьянская дочь из Выездной слободы. Муж помер, детей не было, вот я и постриглась.

— Отчего же ты к ворам пристала?

— Какие же крестьяне воры? Сё — народ. К народу я пристала. А почему — сам знаешь. Что ни дворянин — грабитель. Жизни от вас нет ни пахарю, ни лесовику. Спрашиваете, как имя, а своё-то знаете? Ироды. Родную кровь льёте, как воду.

— Может, ещё чего-нибудь скажешь? — усмехнулся Лихарёв.

— Сказала бы, да словами вашего брата не вразумишь. Степан Тимофеевич жидок оказался на расправу, на Дон утёк, а народ — во гнев не вошёл. Вот когда все встанут по Божьему Промыслу, тогда и очистит Господь Русскую землю от володетелей, от иродов.

— Дура! — рявкнул Лихарёв. — Погоди, придёт князь Юрий Алексеевич — узнаешь.

Долгорукий подошёл к Темникову на великомученицу Варвару. Жители встретили князя Крестным ходом за две версты от города. На коленях молили о пощаде. Говорили князю:

— Мы сами терпели от воров, и не было нам от них ни пощады, ни обороны.

— Коли так, выдайте мне головой разинцев до единого.

Тотчас поскакали шустрые начальные люди в город.

Привезли попа Пимена, шестнадцать крестьян да старицу Алёну.

Суд у Юрья Алексеевича был короткий.

— Крестьян повесить перед городскими воротами... А в чём поп виноват?

— В Съезжей избе сидел, письма воровские писал, — ответили князю темниковские. — Да он и не поп, а самозванец. Дьяконишко! Владыка его не рукоположил во иерея.

— Повесить! Письма сжечь, — решил князь и уставился на старицу. — И монашенка воровала?

— Это Алёна. Атаман! — закричали наперебой темниковцы. — Она в бою семерых из лука насмерть поразила. Ведьма. От неё царские солдаты бежали, ибо бесов на них напускала.

— В срубе сжечь! — распорядился князь. — А весь город — на присягу!

Пока присягали, сруб для сожжения был готов, здесь же, на соборной площади.

Алёна шла к срубу спокойно. Перекрестилась, глядя на Божии церкви. Сказала темниковцам:

— Сыскалось бы поболе людей за правду постоять — не было бы ни виселиц, ни сруба. Умей мужики за себя заступиться, как пристало мужикам, ходили бы в бой, как я хаживала, князь Юрий прочь бы поворотил с нашей дороги.

Алёну втолкнули внутрь сруба.

— Господи, помилуй убийц моих! — крикнула старица.

Сруб подожгли, но ни единого вскрика не услышал Темников из огня.

12

Артамон Сергеевич Матвеев допрашивал знамёнщика Егора Малахова в чулане Оружейной палаты, где хранились старые иконы из кремлёвских соборов, ризы, требующие поновления. Допрашивал не ради доказательства вины знамёнщика, но чтобы доподлинно знать: насильством воров изменяли крестьяне и разных чинов люди великому государю или же своею охотой.

Артамон Сергеевич приготовился задавать вопросы зело каверзные, приводящие к истине исподволь, путями не прямыми, но знамёнщик был в летах юных и сразил умудрённого царедворца простотой и правдой.

— От великого государя Алексея Михайловича ни единый человек не отступился, — говорил Егор с жаром. — Всяк живёт его царским счастьем. Даже «царевич» Нечай при имени самодержца вставал и кланялся.

— Что же это за царевич такой?

— Вор, казак Максимка Осипов. Его и почитали за покойного царевича, за Алексея Алексеевича.

— Что же ты не сказал людям — истинный-де царевич умер!

— Вор, пока я был при нём, ни разу Алексеем себя не называл. И никто его этак не называл. Говорили — Нечай.

— А где парсуна, какую ты написал с него?

— У вора...

— Как же ты в Нижнем очутился?

— Посадили на корабль, повезли святейшего Никона писать.

Артамон Сергеевич ахнул про себя, но виду не подал, что сие известие ему весьма и весьма интересно.

Вдруг дверь отворилась, Артамон Сергеевич вскинул гневно голову — но в чулан вошёл царь.

Егор повалился, творя земной поклон.

Царь поглядел, куда сесть, выбрал лавку.

— Я хочу доподлинно узнать, что делается в неспокойном краю... Ты, Егор, встань да и говори. Только не утаивай худого.

Егор поднялся с пола. Государя он видел не единожды и даже слышал из его уст похвалы своей работе, но говорить самодержцу приходилось впервой.

— Там плохо, ваше величество, — сказал он неуверенно.

— Вот и расскажи обо всём.

— Расскажи, что видел, — подсказал Артамон Сергеевич.

Егор кивнул и, глядя себе в ноги, начал:

— Я в Рыженькой, в монастырской церкви писал Страшный Суд. А по дороге, когда в Рыженькую ехал, разбойники напали. Я саблей махнул да и отсек одному руку... А потом приехали в Рыженькую казаки, повезли меня парсуну с разбойника Нечая писать. Привезли под Симбирск. Там было много всякого народа: казаки, татаре, черемисы. Мордвы было много. А царевич... разбойник ушёл в Нижегородский край. И меня повезли. Заезжали мы в Нижний Ломов. Там воеводу из Верхнего, из Ломова же, на пики казакам с крыльца кинули. — Егор сглотнул слюну, замолчал.

— А что же народ-то? — спросил Алексей Михайлович.

— Народ-то? — Егор поднял наконец глаза и поглядел на царя. В теле, лицо румяное, а вот глаза не царские, не строгие... Рот приоткрыл, ждёт, что скажут. — В Большом Мурашкине, где Нечай стоял, воеводу с семейством посекли... А Нечай бедным избы ставил. В Курмыше народ казаков хлебом-солью встречал. И в Василе, и в Ядрине... Во многих местах... А когда меня из Нижнего, из Новгорода, стать, везли, видел, как дворяне под Гороховцом три деревни сожгли вместе с людьми, а под Вязниками село до единого человека вырезали.

— Говоришь, дворяне?! — встрепенулся Артамон Сергеевич.

— Дворяне. Они люто мужиков за шаткость наказывают.

— И что же? — спросил государь, вскинув гневные глаза на Матвеева. — И что же? Так прямо всех? Там ведь и батюшки, и дети малые.

— Всех, — сказал Егор. — И кому сто лет, и кому день единый. И батюшек, и дьяконов.

Алексей Михайлович вскочил с лавки, потряс кулаком перед лицом Артамона Сергеевича:

— Они что же, обезлюдить собрались мою землю? Народ — это на — род, народившиеся люди. Живые рожают!.. Шли тотчас гонцов во все края. Заводчиков мятежа — не миловать, но народ беречь. Виноваты — кнутом, но ведь не саблей же!

— В иных местах вешают, — сказал Егор. — Человек по сто.

Алексей Михайлович руками уши зажал.

— Да замолчи ты! — рявкнул на Егора Артамон Сергеевич.

— Чего горло дерёшь? — тихо сказал государь. — Я хотел знать правду, и сей честный человек сказал мне правду... Напиши для меня, знамёнщик, икону «Сорока мучеников» да напиши иконы преподобного Алексея Божьего человека да святителя Алексия... А как напишешь, сам мне сии иконы принеси. Скажи о том боярину Хитрово.

Егор снова упал царю в ноги, поднялся, пятясь вышел за дверь.

— Я сегодня мимо Болота проезжал. — Алексей Михайлович перекрестился. — Там казнили... Кого? За что?

— Инока Авраамия, составителя сборника «Христианоопасный щит веры», челобитную он ещё тебе, великому государю, подал...

— Помню. Просил, чтоб умирил бы я церковь миром, а не мечом. Слушал бы Аввакума. А вот не послушал — и держава гибнет от мятежей. Поделом казнили! — и строго погрозил пальцем: — Скажи там, чтоб больше никого на Болото не таскали. Рождество скоро. От Рождества до Крещения чтоб никого!.. В Нижний пусть день и ночь скачут, земля небось стала красной от усердия князя Юрья Алексеевича. С врагами бы этак воевал.

Артамон Сергеевич снова поклонился, хотел открыть дверь перед государем, но тот перехватил его руку:

— Устал я от всего, Артамоша. Убежал бы! — и улыбнулся. — К тебе сегодня убегу. Хоть на вечерок.

13

Приехал государь, однако, не вечерком, а ещё по солнышку, в первую зарю, когда золото так и сыплется с небес. Снега выпало уже много, но было тепло. И первое, что увидел Алексей Михайлович, заходя во двор: бежит Наталья Кирилловна со снежком в руках. Молодецки размахивается и — трах! — в снеговика. Прямо в нос, в круглую свёклу. И — ха-ха-ха!

Розовая шаль из козьего пуха с головы на плечи съехала. Под солнышком пушинки золотятся, кудряшки над высоким чистым лбом Натальи Кирилловны тоже золотятся. Лицо румяное, глаза весельем брызжут.

Дворовые девушки все со снежками в руках, царя увидели — стоят, глазеют.

— Добрый вечер! — сказал Алексей Михайлович.

— Добрый вечер! — поклонилась Наталья Кирилловна, и на свежем её личике вспыхнули алые розы: про сватовство в доме с весны помалкивали — царь словно бы забыл, что жениться собирался.

Матвеев, увидев перед собой Алексея Михайловича, всплеснул руками:

— Государь, как же ты тихо так!

— Да я ведь тишайший! Нарочно оставил лошадь на улице! — улыбался с мечтательностью в глазах — уж очень хороша показалась ему Наталья Кирилловна.

Сели ужинать. Стол у Матвеева был христианский, постный — скоро Рождество. Пироги с капустой да с клюковкой, но тесто пропечено до смуглости, рассыпчатое, и такие в нём приправы, что каждый кусочек — наслаждение.

Захотелось винца выпить. Осушили по чаре. Винцо у Артамона Сергеевича — благоухающий нектар, но горло продирает.

— Крепко! — сказал царь. — Что это?

— Пастор Грегори ездил по немецким землям деньги собирать на школу, вот привёз. Три сулеи подарил.

Вшили ещё по чаре, потом ещё. Опростали посудинку. Артамон Сергеевич достал другую.

Нижняя часть лица у Алексея Михайловича словно бы сжалась, заострилась, может, оттого, что бороду в кулаке держал, верхняя, наоборот, огрузла, глаза стали медвежьи.

— Артамошка! Ведь князь-то Юрья — молодец! Под ноги её — мужицкую волю. Если все с вилами на нас побегут... А?! Народ как трава — небось народится! — пьяно засмеялся. — Знаешь, чего смеюсь? Всю эту засечную черту, все эти крепостёнки, по Суре, по Волге, Богдан Матвеевич Хитрово ставил. А они вона, крепости-то, — все ворам предались. В Венёве — имя забыл — воевода приказал в колокол ударить для чтения разинской грамотки.

— Государь, сил у твоих воевод не было — посечь вольницу. В Темникове воевода Челищев с боем из города своего ушёл. Так ведь догнали, посекли.

— Стеньку нужно изловить. Ты, Артамон, пошли на Дон самых стоящих людей...

— Самый стоящий тот, кто деньги в Черкасск привезёт.

— Пошли с жалованьем.

— Разин — атаман конченый, казаков не поднимет, — уверенно сказал Артамон Сергеевич. — Вот как бы без большой войны Астрахань отбить у воров.

— Я велел Ивану Милославскому в поход собираться. Иван Михайлович быстро сбреет Ус. У них ведь Ус там сидит?

— Что он, Ус! Каждый казак может стать атаманом.

— Счастлив будет тот государь на Руси, кто под корень выведет казачий род.

— Так-то оно так, но ведь казаками вся Русская земля приращена.

— Ты ещё скажи, что казаки Романовых на престол посадили... И сё — правда... Но у них то Хлопко с Болотниковым, то Разин с Усом...

Выпил чару до дна. Царь засмеялся.

— Ну их... всех... Жениться хочу. — Встал, подошёл к зеркалу. — Пьяноват великий государь. Погожу ехать... давай посидим, без вина.

— Государь, не хочешь ли музыку послушать? Орган, трубы.

— Да пусть себе трубят, — одобрительно кивнул Алексей Михайлович.

Опустились в нижнюю кирпичную палату. Музыкантов было пятеро: органист с перевозным органом, трубач, флейтист, двое с лютнями.

Орган вздыхал, как человек, но потом вздохи пошли уж такие глубокие, словно сама земля закручинилась. Труба же поднимала свой голос с одной высоты на другую. Ну совсем как кречет, ставка за ставкой — и вот уж под облаком. Лютни перекатывали звуки, как ручейки воду катят, флейта птицей попискивала.

Когда музыканты кончили играть, Алексей Михайлович увидел, что в уголке палаты сидят Авдотья Григорьевна и Наталья Кирилловна. Наталья Кирилловна вытирала пальчиками слёзки с ресниц: умилилась.

Обе женщины привскочили, сделали книксен, и государь им тоже поклонился. Сказать что-либо не нашёлся.

Уже совсем поздно вечером, подсаживая царя в карету, Артамон Сергеевич услышал:

— Воспитанница твоя всплакнула от органов-то, а я, глядя на неё, тоже прослезился.

— Наталью-то Кирилловну впервой-то увидел я как раз плачущей! — улыбнулся Артамон Сергеевич. — Мы в гости к её батюшке, к Кириллу Полуэктовичу, с Авдотьей Григорьевной ехали, в Киркино. Сельцо от Михайловского городка вёрстах в тридцати, глухое место. Смотрим, бредёт девушка по дороге, вся в слезах. «Что такое?» — спрашивает Авдотья Григорьевна. «Дворовая девка удавилась». И уж так она, Наталья-то Кирилловна, понравилась Авдотье Григорьевне, что та пожелала непременно взять с собой в Москву.

Алексей Михайлович придвинулся близко, глянул другу детства в глаза, хлопнул по плечу. Умчался.

Глава третья

1

Боярыня Федосья Прокопьевна Морозова постриглась в иноческий чин в декабре 1670 года, когда осатаневшее дворянство резало крестьян, будто свиней к Рождеству Христову.

Резали в Пензе, в Тамбовщине, в Мордовии, в Нижегородчине, в Симбирской земле, в Рязанской. Топили, четвертовали, вешали, рубили головы, отсекали обе ноги и по одной, оттяпывали руку и ногу, клеймили раскалённым железом, будто народ скотина. А уж кнут свистел без передыху: всю зиму стонали, орали мужики и бабы, оставленные на расплод.

Придёт время, и правнуки осатанелой рати получат от Господа награду по трудам. С корнем будут вырваны из России.

Постригал боярыню бывший игумен Никольского Беседного монастыря града Тихвина Досифей. Монастырь его не поддался Никоновой прелести, соблазну, а сам Досифей бежал на вольный Дон.

Ныне старец прокрался в Москву собрать среди не отступившихся от Бога милостыню, послужить Христу и людям, и не там, где воля, а там, где тюрьма, не там, где радость, но где страдание.

На пострижении были самые близкие люди Федосьи Прокопьевны: братья Фёдор да Алексей Соковнины, сестра княгиня Евдокия Урусова, старица Мелания — ученица Трифилия, инока Симонова монастыря, казнённого год тому назад на Болоте, да Мария Герасимовна Данилова, супруга стрелецкого полковника Иоакинфа Ивановича.

Сына Ивана Глебовича боярыня поберегла. Постригалась, когда он был на царской службе: ради великого праздника ездил по московским богадельням да по тюрьмам, раздавал царское жалованье и царскую милостыню, дабы увечные старцы и старицы помянули царицу Марию Ильиничну, царевичей Алексея, Симеона и всю государеву родню.

Авва Досифей постриг Федосью Прокопьевну во имя праведной царицы Феодоры, деяниями которой были прокляты на Соборе иконоборцы и которая установила праздник Торжества Православия.

И приняла инокиня Феодора обет молчания на семь недель, и сказала домашним: «Я больна». Закрылась в комнате, и с нею была избранная в духовные матери старица Меланья. Пост до Рождества держали строжайший: пили в день кружку воды, сухарь кушали через день.

В праздник Рождества Феодора молилась с Меланьей дома, не желая прерывать молчания. Но вот пришёл январь, и приехали от царя радостные гонцы. Великий государь приглашал Федосью Прокопьевну на свадьбу, быть первой боярыней, говорить царскую титлу. Ответила Феодора великим гонцам с поклоном:

— Зело ногами скорблю. Не токмо ходить, но и стоять, хоть малое время, — мука для меня мученическая. Велик почёт, но за грехи наказана. Лежу как колода днями и ночами.

Ушли царские люди, а Феодора кинулась к Меланье в ноги:

— Вот и приспело испытание. Но сама посуди, как идти в дом погибели? Царя-то пришлось бы благоверным называть, к руке его, антихристовой, прикладываться. А куда бы я делась от благословений его архиереев-отступников?

Укрепляя дух перепугавшейся боярыни, Меланья поставила вельможную послушницу поклоны отбивать.

Было отчего сникнуть. Алексей Михайлович в болезнь Морозовой не поверил, сказал с обидою:

— Ведаю, какая у неё болезнь: гордыня!

Утруженное тело покоя душе не принесло, тени на лицо всё равно набегали: за сына было страшно.

Много говорила Меланья духовной дочери о вечном, о бренном. На молитву ставила перед иконой Фёдоровской Богородицы, а тут ещё пришёл человек из Кирилло-Белозерского монастыря с известьицем: Никона удар хватил, левая рука отнялась. Речь стала шепелявая, зубы порастерял — цинга заедает.

Радовались в доме инокини Феодоры болезням свергнутого патриарха: Господь наказывает.

2

Царская свадьба затевалась чересчур поспешно для Кремля. На свадьбу приглашали, свадебный чин расписывали, но имя невесты не называли, дабы не сглазить. Кинулись приезжие боярыни в Терем, а в Тереме среди царевен-сестёр и дочерей великого государя обида и недоумение: невеста не объявлена, на Верх в Терем не взята... Снова всплыло имя молдавской княгини домны Стефаниды, об Авдотье Беляевой поминали, но люди, искушённые в дворцовых делах, только ухмылялись:

— Государя лапти прельстили.

— Чьи? Откуда?

— Из деревни вестимо.

— А имя-то? Имя?

— То ли Клавдя, то ли Маланья. Нет, Фёкла!

— Да ну вас с Фёклами да с Маланьями! — сердились люди боязливые.

— Тогда, должно быть, Наталья свет Кирилловна.

— Наталья — значит природная. Природная будет царица! — радовались москвичи, любившие своего Тишайшего.

Но многие вздыхали:

— Мария Ильинична была всем как вторая мать. Наталья — курочка молоденькая. Кем она нам будет? То ли дочка, то ли внучка, а звать придётся матушкой.

Самой Наталье Кирилловне тайну о близком её счастье тоже не открывали, но она догадывалась. В доме пошли строгости, у ворот караул поставлен.

Артамон Сергеевич из дому не выходит, под ферязью за поясом два пистолета заткнуты.

Авдотья Григорьевна на кухне день-деньской. Пищу готовить стали русскую: кашу, щи. Вместо сладостей — оладьи с вишнёвым киселём.

Наталья Кирилловна впадала в томление: ждать великого страшно — вдруг минёт, не исполнившись. Потом успокоилась, подолгу спала, за рукодельем вздрёмывала.

Но вот пришёл наконец канун свадьбы — 21 января.

Перед сном Артамон Сергеевич предложил супруге и воспитаннице почитать житие мученицы Агнии. Читала Наталья Кирилловна. Голос у неё был певучий, чтение трогательное. В иных местах в горле дрожали колокольцы. Красавица Агния, посвятившая себя Христу, отказалась выйти замуж за правителя великого города Рима. Непокорную христианку тотчас обрекли на поругание. Обнажённую провели по улицам, сдали в дом блуда. Но Господь не оставил. Жители Рима не смогли видеть наготы юной девы, сразу за порогом дома вдруг отросли у неё на голове такие длинные, такие густые волосы, что скрыли тело от жадных взоров.

Отправляясь в опочивальню, Наталья Кирилловна подошла по обычаю к Артамону Сергеевичу, он поцеловал её в волосы надо лбом, а у самого сердце обмерло: последний поцелуй. И ужаснулся уверенности, и досказал про себя: «Если Бог судил».

Спать Артамон Сергеевич лёг перед покоем Натальи Кирилловны, не раздеваясь, рядом с собой шпагу положил.

Заснуть не мог. Только уж под утро сморило на часок. Вскочил — места себе не найдёт. Хотел переодеться, но в дорогое платье — сглазишь. Да и можно ли платье менять, пока дело не свершилось?

Авдотья Григорьевна пришла свежая, в кружевах, ферязь из волнистого шелка, ожерелье пристёгнуто сплошь из жемчуга. Артамон Сергеевич чуть не застонал от отчаяния: вырядилась! И хорошо, что ничего не сказал.

Под окнами заиграли трубы, в дом вошли бояре в соболях, сияя рубинами. Отвеся поклоны, сообщили: присланы везти невесту в Успенский собор на венчание. С боярами сундук, полный рухлядью, с ризой, с шубой.

Авдотья Григорьевна пошла разбудить Наталью Кирилловну: спала милая, не ведая, что счастье на порожке.

Воду для умывания принесли тёплую. Тотчас начали обряжать в царское платье.

Увидели наконец бояре царскую невесту, поклонились, повезли в Кремль.

Государевы сестрицы только ахнули: ай да братец! Даже им не доверил своё сокровище.

А сокровище ростом государю в самую стать, вершка на два, на три поменьше: великанша.

— Последними видим. Дожили! — шипели царевны.

Но началась служба.

Алексей Михайлович одет был в белую тонкого сукна ферязь на соболях. Его бархатную двоеморхую шапку держал стольник Шеин.

Венчал благовещенский протопоп государев духовник Андрей Саввинович Постников.

После венчания пир. Тысяцким у жениха был грузинский царевич Николай Давидович. Посажёным отцом боярин князь Никита Иванович Одоевский. В свои семьдесят лет Никита Иванович был не только годами мудр и разумом велик, но и службами своими. Род Одоевские вели от святого князя Михаила Черниговского, зарезанного Батыем. Уже при Дмитрии Донском потомок князя-мученика Роман Симеонович ушёл от татарского засилья в город Одоев, но только внук его Симеон Юрьевич стал именоваться князем Одоевским. Никита Иванович был младшим сыном Большого Ивана Никитовича, новгородского воеводы в Смуту. Большой Иван присягнул шведскому королю Карлу Филиппу, шведского плена изведал. Женился Никита Иванович по тем временам лучше некуда: на Авдотье Фёдоровне, дочери всемогущего боярина Фёдора Ивановича Шереметева, внучатой сестре Алексея Михайловича. И однако ж до сорока лет просидел в стольниках. А потом пошло. Сразу получил боярство, поехал воеводой в Астрахань. С Алексеем Михайловичем был рядом с первого часа царствования, приводил к присяге Москву. Во время Соляного бунта двор Никиты Ивановича разграбили, но это он был составителем и редактором Уложения — законов, по которым с 1648 года жила Россия. Был князь воеводой в Казани, вёл Передовой полк в Литовском походе 1654—1655 годов. Ездил великим послом на переговоры с поляками. Укреплял Москву земляным городом после поражения Трубецкого под Конотопом. Разбирал дело Никона. Вот и получил теперь высшую службу — посажёного отца. Впрочем, Никита Иванович и на прежних царских свадьбах не был среди последних. При царе Михаиле наряжал вина и на свадьбе с княжной Марией Долгорукой, и с матушкой Алексея Михайловича Евдокией Стрешневой. На первом свадебном пиру Алексея Михайловича с покойной Марией Ильиничной — большой дружка у царя-жениха, а супруга его Авдотья Фёдоровна — большая сваха. Ныне же Авдотья Фёдоровна была при Наталье Кирилловне посажёной матерью. Почёт семейству Одоевских на главе рода не замыкался. Сын Никиты Ивановича Яков удостоился быть большим дружкой царственного жениха, супруга его Анна Михайловна — большая сваха, и тоже с государевой стороны.

На пиру были без мест, но среди первых значились царевичи: касимовский Василий Арасланович и два сибирских, братья Алексей Алексеевич и Пётр Алексеевич. Татарская линия в Кремле всегда высоко ставилась.

Столом великой государыни в Грановитой палате правила тоже царица — Елена Грузинская. За столом с Натальей Кирилловной сидела супруга Артамона Сергеевича Авдотья Григорьевна, получившая чин комнатной боярыни.

Сам Матвеев по своему худородству нёс на свадьбе службу не ахти высокую, но по доверию чуть ли не первейшую: стоял у сенника — у спаленки новобрачных. И здесь не первым — товарищем у боярина князя Ивана Воротынского. Но стало быть, не только хранил покой царя и царицы, а ещё и за боярином приглядывал.

Имея дворцовый чин комнатного человека, вместе с другими дворцовыми людьми Артамон Сергеевич занимался и самим приготовлением государева ложа, но прежде всего смотрел, сколь чисто обметены потолок и подлавка. Упаси Боже, если щепоть земли попадёт: сенник — не могила, сенник — счастье государевой жизни и всего царства.

Постель новобрачных по древнему обычаю постелили на сорока снопах. Артамон Сергеевич сам снопы пересчитывал, трогал — хорошо ли положены. На снопы водрузили тяжёлый ковёр, на ковёр перину. По углам сенника были положены четыре стрелы с соболями, на перьях стрел — калачи. Всё пустое пространство сенника заставили бочками: с пшеницей, с рожью, с ячменём, с овсом, с гречей, с просом, с конопляным семенем.

И хоть был Артамон Сергеевич товарищем боярина князя Воротынского, но боярин и князь заискивал перед худородным любимцем великого государя.

3

Брачная ночь окрылила Алексея Михайловича. Всегда-то был приветлив, а стал ещё легче, душевнее.

Пиры следовали за пирами, но вскоре государь, чутко оберегавший от дворцовых жестоких игр юную супругу, приметил в её глазах тоску: утомилась. Призадумался: чем развлечь? Вспомнил, как лихо метала Наталья Кирилловна снежки.

В Коломенское повезти с гор кататься? Но в Коломенском строился новый дворец, а дворцом Алексей Михайлович собирался удивить и весь свой двор, и, главное, молодую царицу. Чтобы ахнула! Но, с другой стороны, хорошо бы иметь Наталью Кирилловну в сообщницах тайны. Маковок да башенок ещё не ставили, так что, когда дворец явится в полной красе — чуда не убудет.

Позвал к себе на Верх великий государь Симона Ушакова: нет ли в Коломенском какой-либо готовой палаты?

— Есть одна, — обрадовал Ушаков. — Кое-где надо позолотить, перламутром пройтись.

— А сколько нужно времени?

— Пошлю братьев Малаховых с малой артелью, за день управятся.

— Сделай милость! — просиял Алексей Михайлович и тотчас распорядился об устройстве горок, чтоб дух захватывало, но чтоб и упасть было нельзя. И о ночлеге распорядился.

В Коломенское выехал чуть ли не тайно, в одной кибитке с государыней. Кибитка снаружи простенькая, а изнутри песцами обита. Сопровождали кибитку всего пара сотен рейтар, из чинов — один Артамон Сергеевич.

Приехали к недостроенному дворцу. Артамон Сергеевич уже поджидал государя и государыню. Крылечко, у которого остановилась кибитка, поразило множеством ступенек.

— Ой! — изумилась Наталья Кирилловна.

— Сё палата для деток! — улыбнулся Алексей Михайлович, а царица так и вспыхнула: для её деток.

Прошли сенями, каморкою для слуг. И вот — два слона вместо дверей. На слонах башенки. В одной башенке чёрная царица, в другой чёрные воины.

— Сё царица Савская, — пояснил Артамон Сергеевич.

Рядом с ним стояли два мастера. Совсем молодые.

— Егор! — узнал государь. — А тебя как зовут?

— Федот.

— Братья, — подсказал Артамон Сергеевич. — Их трудами расписана сия потешная палата.

Братья поклонились, взяли слонов за хоботы-ручки, отворили двери.

— Ах! — сказала Наталья Кирилловна. — Дом жар-птицы!

Царь просиял солнышком.

Птицы и впрямь взлетали с четырёх углов палаты. Потолок — само небо с частыми звёздами. Крылья и дивные хвосты птиц озаряли золотом углы комнат. Стены же расписаны цветущими травами, диковинными деревьями. На ветвях птахи, среди трав звери.

— Господи! — воскликнула Наталья Кирилловна. — Да ведь это сладкий сон.

— Сладкий сон! — вполне счастливый, подхватил Алексей Михайлович.

— Пожалуй, государь, живописцев. Как они нас удивили, так и ты их удиви! — сказала вдруг Наталья Кирилловна.

Артамон Сергеевич позвал мастеров. Царь спросил братьев:

— Вы откуда родом?

— Из Рыженькой. Из села.

— А чьё село?

— Половина была боярыни Анны Ильиничны, половина боярыни Федосьи Прокопьевны, — сказал Федот.

Егор его поправил:

— Теперь все за Федосьей Прокопьевной...

Государь чуть нахмурился:

— Великая государыня благодарит вас за труды, я тоже вас не забуду, — и повёл супругу на улицу.

Когда вышли, Наталья Кирилловна вопросительно глянула на самодержавного своего супруга.

— Я им родное их село в вечную собственность подарю, — сказал Алексей Михайлович. — Боярынька-то нами пренебрегла, пусть на саму себя пеняет...

У крыльца царственных супругов ждали санки для двоих, но узкие. Сидеть нужно было в рядок. Полозья лебедями, выше головы. Сиденья мехом обиты. Наталья Кирилловна посмотрела на царя:

— Мне куда садиться?

— Впереди. Я править буду.

Сели. Слуги покатили санки на гору.

— Батюшки! — охнула Наталья Кирилловна, увидевши, на какой они высоте.

Далеко внизу Москва-река, с чёрным льдом посредине, далёкий, может, на десятки вёрст отодвинутый высотою горизонт.

Страх не успел до пяток добраться. Санки помчались, ветер ударил в лицо, мир превратился в две летящие полосы, но тотчас и проступил, как из небытия, окружил санки. Они всё ехали, ехали, и обмершее сердце вернулось на место, да только не прежнее, озабоченное, а совсем детское. Ничего в нём не осталось, кроме радости, и хотелось тихонечко вздохнуть.

Откуда-то возникли слуги, подхватили санки, и снова царь и царица оказались на горе.

Полёт, долгая радость блаженного скольжения...

— Ещё! — сказала Наталья Кирилловна.

И потом опять:

— Ещё!

А когда съехали в очередной раз, повернулась к государю, сияя глазами и ничего не говоря.

— Ещё! — приказал Алексей Михайлович.

После катания поехали в деревенскую церковь, и так вышло, что в церкви, в деревянненькой, народу было три старушки, старик да мальчик с девочкой. Народ, прослышав, что царь приехал, хлынул в большие коломенские храмы и прогадал.

Певчих не было. Государь с государыней, со старушками пели, да и диакон оказался голосистый.

— Серафим! — сказала о нём Наталья Кирилловна, и Алексей Михайлович запомнил это. На Пасху отец диакон пел уже в Успенском соборе.

После службы Алексей Михайлович привёз супругу в деревенскую избу. Чистую, полы скрёбаны, без тараканов, с кроватью вместо палатей, но всё было как и положено у крестьян: ложки, чашки деревянные, горшки глиняные, с глазурью. Еда — хлеб да ведро молока.

— Кашки бы да щец! — сказал Алексей Михайлович, зажигая от уголька свечу.

Свечей в избе было как во дворце: царь любил светлую жизнь.

Наталья Кирилловна прошла к печи. На стене, на полках, стояли туеса с разными крупами, с мукой, под столом свёкла, морковь, репа, кочаны, бочонок с грибами, бочонок с квашеной капустой, висели связки лука, нити сушёных белых грибов.

— Всё есть! Я сварю! — обрадовалась Наталья Кирилловна, и раз-два — горшок с пшеном отправился в печь, а вот над горшком со щами пришлось царице призадуматься. — Мясца нет, но с грибами ещё и вкуснее будет.

Алексей Михайлович приметил: в печи огонь ещё большой, рано бы горшки ставить, но Наталья Кирилловна словно бы читала его мысли.

— Я не люблю щей томлёных. Щи хороши, когда капустка похрустывает.

Алексей Михайлович приятно удивился крестьянской расторопности царицы, но ничего не сказал. Сел за книгу:

— Скоро пост, почитаем житие преподобного отца Ефрема Сирина.

Наталья Кирилловна растерянно смотрела на тесто, замесила оладушек испечь, но продолжать работу не смела. Царь заметил растерянность супруги:

— Ты слушай, а дело делай.

Читал о крутом нраве молодого Ефрема, о его юношеских ссорах, о сомнениях в Промысле Божием и о том, как был огульно обвинён в краже овец и как призван был силами небесными к смирению, к покаянию.

Тесто на сковороде шипело, но словно бы тоже слушало — вполсилы.

— Вот слова — пречище и дороже самого расчервонного золота! — воскликнул Алексей Михайлович. — Внимай, не токмо оставив всю суету, но даже умеря биение сердца: «Если Сын Божий в тебе, то и царство Его в тебе». Понимаешь? «Вот царство Божие — внутри тебя, грешник». Понимаешь? Ефрем-то как ладно, как ясно втолковывает нам, глухим к простому, к святому слову. Вот оно, Царство Божие, Царство Вечное. Вот оно, в тебе, в сердце у тебя! Слушай, милая. Слушай! «Войди в самого себя, ищи усерднее, и без труда найдёшь его. Вне тебя — смерть, и дверь к ней — грех. Войди в себя, пребывай в сердце своём, ибо там — Бог». Всё сказано! О смерти, о жизни, о спасении. Всё!

Наталья Кирилловна смотрела от печи на царя, который — Господи, Господи! — даден ей, тарусской нищей дворяночке, в законные мужья, и видела — радостное дитя. Правда, тучное дитя, бородатое. Глаза у Алексея Михайловича сияли, но лицо было задумчивое. Губы нежные, сложены трогательно, доверчиво.

Наталья Кирилловна сама себя не помня вдруг подошла, обняла, прижала его голову к себе. Села рядышком и увидела: у Алексея Михайловича слёзы в глазах блестят. Спросил:

— А ты с гор-то девочкой каталась?

— Каталась. Я на снегоступах любила ходить.

— На снегоступах?

— Батюшка зимой охотился на тетеревов. А я его снегоступы к валенкам прикручивала и по сугробам возле дома ходила. На цепочки мышиных следов любила смотреть.

— А какие тебе сны в детстве снились? Летала?

— Летала. Я себе горлицей снилась. С ожерельем жемчужным. И будто у меня в гнезде яички, а одно золотое. Гнездо высоко, на самой вершине тополя. И кошка лезет. А я летаю вокруг и не знаю, что мне делать.

— И что же?

— А никогда этот сон до конца не доснился.

— Я тоже во сне летал, — сказал Алексей Михайлович. — И теперь летаю. И всё с челигами. Челиг ставку Делает, и я за ним, челиг выше, и я выше. А потом он круг за кругом, круг за кругом и в облако, а я через облако — никак... Не пускает Господь меня к Своей тайне.

Наталья Кирилловна кинулась к печи, орудуя рогачом, выхватила из огня горшок со щами.

— Щи готовы!

— Как готовы?! — удивился Алексей Михайлович.

— Готовы... Каша ещё не сварилась, ей нужно помлеть, чтоб корочку нажила.

— Пошли на звёзды поглядим! — предложил Алексей Михайлович.

Надели шубы, а за дверью, в сенях, тьма, и за стеной кто-то ворочается. Алексей Михайлович схватил Наталью Кирилловну за руку.

— Да это, должно быть, корова.

— Ах ты, Господи! А я думал, домовой. — Алексей Михайлович засмеялся.

Вышли на крыльцо — тишина, снег под ногой скрипит.

— Морозно! — сказал Алексей Михайлович.

— Мне с тобой тепло.

Царь улыбнулся, но в уголке его сердца тенью прошла мыслишка: Мария Ильинична так бы не сказала.

Звёзды горели самоцветами, иные же были как пена морская.

— Тайна! — вздохнул Алексей Михайлович. — Каждую ночь смотри, а тайны не убудет.

— Говорят, звёзды судьбу пророчат.

— Я это не люблю. — Алексей Михайлович поморщился. — Государь Иван Васильевич держал при себе звездочётов. Те и сказали ему: завтра помрёшь. Он проснулся — жив-здоров, приказал звездочётам головы поотрубать. А они возражают: день-то ещё не кончился...

— И как же? — Наталья Кирилловна смотрела в глаза, ждала.

— Умер.

— Сказали — и сбылось? Страшно!

— Бесовство всё это.

— А где теперь патриарх Никон? — Вопрос царицы был такой простодушный и такой нежданный.

— В Ферапонтове, в монастыре. На покое.

— А говорили: в цепях, в тюрьме.

— Праздные разговоры. Монаху положено Богу молиться. Коли ушёл от мира сего, так нечего свары заводить, суете предаваться. Молись! Места там хорошие. Озера, лес, тишина.

Просторные воды возвеличивают душу: неба прибавляют. — Заглянул в лицо Наталье Кирилловне: — Ты не думай!.. Я его помню. Послал ему за день до нашей свадьбы семьсот рублей серебром, три меха на шубы: на соболью, на лисью, на беличью. Сукно и тафту для шуб. Всё как надо. Пятнадцать трубок полотна. Самого тонкого. Двадцать полотенец. С вышивками. Разве плохой подарок?

— Богатый!

— Вот и я думаю, богатый!

Вернулись в избу.

Наталья Кирилловна подала щи. Прочитали «Отче наш», взялись за ложки.

— А ведь вкусно! — вырвалось у царя.

— Да ведь и красиво, — улыбнулась Наталья Кирилловна.

Щи были красные, дух грибной.

— Красиво! — согласился царственный едок. — Огонь! Пламень! Я таких щей и не ел никогда. Капуста и впрямь похрустывает. Вкусно, драгоценная моя хозяюшка.

Наталья Кирилловна подала кашу. С корочкой. Царь попробовал:

— Духовито!

Слова это слова, но нет лучшей похвалы хозяйке, когда стряпню едят, по сторонам не поглядывая.

Принесла Наталья Кирилловна и оладушки. Поджаристые, так и просятся в рот. Отведала: не хуже, чем дома пекла, в Киркине. Съел и царь.

— До чего же простая еда хороша! — Посмотрел на Наталью Кирилловну серьёзно. — А согласилась бы ты вот так, в избе, всю жизнь прожить?

— Я — как муж! Он крестьянствовать, и я крестьянствовать. Ну а коли он — царь, так и я царица. — И палец к губам приложила.

— Что? — прошептал Алексей Михайлович.

— Снег скрипит.

— Стража.

Вокруг избы ходил Артамон Сергеевич. В ту ночь, как в канун свадьбы, он глаз не сомкнул. Луна взошла поздно. Появились тени. Артамон Сергеевич смотрел на эти тени глазом опытного караульщика, не стращая себя попусту. Ему было по душе не спать в такую ночь. Словно бы вернулась молодость, первые дворцовые службы. Но теперь он — пусть всего лишь думный дворянин — первый после царя. Россия живёт его мыслью. Упрямый Ордин-Нащокин пуще царства дорожит своим словом, своей честью — обещал полякам вернуть Киев, и ведь добивается возвращения. Окраинных псковских земель человек, тянет Россию в финские болота, в вечную сырость.

Артамон Сергеевич, взглядывая на луну, улыбался. Сам-то он Киев не только даром, но ни за какие деньги полякам не отдаст. За Киевом — просторы великой Скифии, степь и солнце. Из Киева Крест просиял на всю Русь. Отдать Киев — отсечь благодать Божию от России.

И снова вёл глазами по теням, как лезвием, и, нс обнаружив ничего тёмного, устремлялся мыслью к Украине. Гетман Демьян Игнатович Многогрешный для простого народа да и для казачества стал пугалом — проклят! И не бабой, не католиком — православным патриархом. Первейшим из патриархов! Константинопольским.

Дело само по себе совершенно ничтожное, но решать его приходилось — выше не бывает. Константинопольский патриарх Мефодий поставил на львовскую кафедру православного владыку Иосифа, но у гетмана Дорошенко, присягнувшего со своим войском Стамбулу, был для Львова приготовлен свой человек, тайный католик Симеон. Симеон сначала добивался кафедры через валашского господаря — получил отказ, но, ведомый Ватиканом, заручился расположением киевского митрополита Иосифа Тупальского, Дорошенко. С двумя грамотами, от митрополита и от гетмана, к патриарху Мефодию приехал брацлавский протопоп Романовский. Патриарх ответил посланцу, что во Львов поставлен набожный инок Иосиф, народ его принял, а Симеона отверг. Вопрос исчерпан. Романовский не отступил, привёз грамоту от Мустафы-паши. Патриарх снова отказал. Тогда брацлавский протопоп добился приёма у султана, а султану жаловался на гетмана Многогрешного: ограбил, отнял имение. Пусть патриарх наложит проклятие на разбойника. Воле падишаха святейший Мефодий был покорен, сместил Иосифа, поставил Симеона, проклял гетмана Демьяна.

И вот только вчера явился из Стамбула Христофоров, человек пробивной, не хуже Романовского. Просил, дарил, платил и привёз-таки патриаршее прощение Многогрешному. Но сам Демьян Игнатович по уши в интригах. Варится украинская каша и никак не сварится, кипящими пузырями брызжет. Гетман Мишка Ханенко с запорожцем Серко — полякам служат, Дорошенко, присягнув султану, надёжного пристанища ищет в Москве. Письмо прислал великому государю: «Тебя, православного царя, за главу имею». Многогрешный боится, как бы Москва не стакнулась с Петром Дорофеевичем. У Петра Дорофеевича Чигирин, наследие Богдана Хмельницкого.

Христофоров о Тетере рассказал. В Молдавии встретил бывшего гетмана, ехал искать счастья в Стамбул. Напрыгался, ни казакам не нужен со своей изменой, ни полякам без Великого Войска... Без Войска и в Порте не преуспеет. Пора бы искателям счастья, за которое изменой плачено, обернуться на своих предшественников. Тоже ведь были прыткие, мудрые, но кончили все плохо: Выговского привязали к пушке, пальнули, Юрко Хмельницкий изгадил жизнь свою до полного ничтожества. Побирушкой в подворотнях чужих королевств стал Тетеря, Брюховецкого — убили, как шлюху. Многие поплатились жизнью за сладкий кус, от которого не всякому изменнику посчастливилось урвать хоть один волчий глоток.

Промёрзнув, Артамон Сергеевич шёл в соседнюю избу, ложился на лавку, под голову — кулак. Впадал в дрёму, которая длилась мгновение, но сразу ободрялся, съедал горчайшую луковицу с хлебом и снова в дозор, беречь царское счастье. Стражей много, но свой догляд надёжнее.

У крыльца и встретил поутру Алексея Михайловича. Царь, как всегда, поднялся ни свет ни заря.

— Артамон Сергеевич! — сбежал по ступеням молодо, обнял друга отрочества, друга всей своей жизни. — Ах, спасибо тебе, Артамон! Я — воскрес.

Поцеловал в губы.

4

Кто взялся служить Отечеству не ради корысти, а велением сердца, у того покойной жизни не бывает.

В Речь Посполитую отправлялось великое посольство: боярин Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин, царственной большой печати и государственных великих посольских дел сберегатель, и думный дворянин Чаадаев.

Артамон Сергеевич прочитал статьи посольского наказа раньше государя. Ордин-Нащокин был верен себе. Андрусовское соглашение для него оставалось иконой: молился на своё честное слово. Безо всяких оговорок, а пожалуй, и с радостью возвращал полякам Киев — слишком-де дорого обходятся русскому народу казачьи подлости.

Матвеев трижды перечитал наказ и кинулся в кремлёвские храмы. Малороссы великие любители на царя поглазеть. Им помолиться вместе с царём — словно жалованье получить.

В Благовещенском соборе царя не было и в Успенском не было. Не было и казаков. А под колокольней Ивана Великого — пожалуйста, усатые молодцы шароварами снег метут. Увидали Матвеева — шапки долой, поклонились:

— Будь здрав, Артамон Сергеевич! Твоим счастьем живы!

А тот им подмигнул да быстрым шёпотом:

— Хочу вас видеть нынче у двора своего. Да чтоб много вас было. Просите молить великого государя, пусть примет Киев под свою самодержавную руку на вечные времена.

Сказано — сделано. Целый день стояла перед двором Матвеева густая толпа малороссов.

Артамон Сергеевич приехал из приказа не поздно не рано, а когда вся Москва про то стояние заговорила и поглазеть прибежала.

Челобитие царский сват принял, челобитчиков, а заодно и москвичей, промерзших на морозе, поил водкой и отпустил с миром.

На другой день приехал в Кремль спозаранок. Раннюю отстоял с Алексеем Михайловичем, с Натальей Кирилловной в их домовой церкви.

После службы государь подошёл, глянул в глаза. Артамон Сергеевич поклонился:

— Прости меня за суету. Боюсь, Афанасий Лаврентьевич вместо мира войну привезёт. Казаки терпят-терпят, но возвращение Киева примут как измену. На нас же и пойдут. И с королём, и с татарами.

Алексей Михайлович перекрестился:

— Сам вчера целый день вздыхал. Но что же делать-то?

— Назначить в посольство иных.

— Отставить Афанасия Лаврентьевича? — На лице Алексея Михайловича мелькнул испуг. — Да ведь он уж очень суров!

— Война посуровее будет.

— Ах, Боже мой! Боже мой! — В глазах царя блеснули слёзы. — Спасибо, Артамон. Я уж и так думал, и этак прикидывал. Разве что Волынского послать, Василия Семёныча? Умишком его Бог не наградил, но меня слушается... Афанасий-то Лаврентьевич уж как глянет, уж как скажет!

С лёгким сердцем расставался Артамон Сергеевич с государем, но миновал день, другой... И все эти дни к дому Артамона Сергеевича приходили люди Малороссейской слободы, на колени вставали. Матвеев от царя не утаивал о сих пришествиях.

Наконец дело свершилось: Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин от посольства был отставлен. Поднялся горою, ударил челом, чтоб и от Посольского приказа отставили. Вскипевшие обиды изливал в письме великому государю. Поминал всех своих врагов и все свои службы, всё доброе, всё великое... Но в Кремле на этот раз не медлили. Вчера сказал: не нужен в посольстве, так и приказ заберите! — ответ наутро: свободен. Был алмазом истины в царской шапке, а вышвырнули, как камешек, что в чёботе ногу колет.

Царь пал духом, ожидая встречи со вчерашним управителем. Обошлось.

Афанасий Лаврентьевич собрался тихо, быстро. Хватились: отбыл. Куда?! Чуть было ловить не кинулись. Допросили слуг: во Псков поехал, в Крыпецкий монастырь... Постригаться.

Великий государь опечалился, а дом Матвеева в те дни словно мёдом вымазали. Первым примчался Богдан Матвеевич Хитрово. Следом Яков Никитич Одоевский пожаловал. Думные дьяки вперегонки, немецкие генералы да полковники тоже тут как тут.

Подхватился Артамон Сергеевич — и бежать. К Троице в Сергиев Посад, оттуда в Савво-Сторожевский монастырь, в Николо-Угрешский. В Москву вернулся через две недели, когда пришла пора высочайших пожалований.

Седьмого февраля 1671 года боярство было сказано князю Михаилу Юрьевичу Долгорукому, сыну начальника Стрелецкого приказа, усмирителя разинского бунта Юрия Алексеевича, а так же победителю Стеньки Разина князю Юрию Никитичу Борятинскому. Третьим в списке пожалованных стоял отец царицы Натальи Кирилловны Кирилла Полуэктович Нарышкин. Старший сын его Иван был взят в спальники.

Следующее февральское пожалование, ровно через месяц после свадьбы, коснулось, наконец, и Артамона Сергеевича. Получил в управление взятый у Ордина-Нащокина Посольский приказ. Чинов, однако, не удостоили. Остался думным дворянином, да и в думных-то был всего чуть больше года.

Едва вступив в должность, Артамон Сергеевич ударил челом великому государю: предложил слить Малороссийский приказ с Посольским, а Посольский именовать Государственным приказом Посольские печати. Алексей Михайлович согласился.

И никто среди мудрых не понял: медовый месяц царя — праздник новых времён, в которые Россия вступала, как в воду, пробуя ножкой, чтобы потом ухнуть с головою.

Сановитые люди, искушённые в дворцовых радениях, дальше носа своего не видели. Думали: ну вот, худородные Нарышкины в Кремль впёрлись. Так ведь и у Милославских древность рода короче медвежьего хвоста. Про Стрешневых и говорить нечего. Лапотники. Боярам бы призадуматься, всё бы им древность, древность! А рожи-то у всех как из берлоги. Невдомёк: царям — красоту подавай, нежность, стан, глазки-бровки!

Прикидывали: царица молоденькая, не скоро в Тереме пообвыкнет. Сердечных подруг нет, тут уж надо расстараться, втереться в свои. На окружение поглядывали государево — из новых, кроме царицыной родни, Матвеев в гору пошёл. Человек царю с детства близкий, покладистый, а главное, всей его-то родни — один сын. Не потащит за собой шушеру в приказы, царю — в комнатные.

Косточки обмыли, успокоились. Не унюхали большой опасности.

Новой царице прозвище приклеили: Медведица. Ступает на ногу, косолапя.

5

В марте, в день мученицы Дросиды, дочери императора Траяна, жестокого гонителя христиан, разинцы, никогда не видевшие Разина, мужики и стрельцы Алатыря, Арзамаса, Большого Мурашкина, Лыскова и среди них Савва-корабельщик санным скорым путём доехали до Пустозерска.

Слепила до тьмы в глазах снежная пустыня, и вдруг стал расти и вырос город. Тын заметен буранами по самые зубья, одни башни торчат. К воротам глубокий прокоп. А за воротами и впрямь город. Дома все высокие, с подклетями. Церковки. Савва насчитал четыре. Удивили величиной амбары.

— Что здесь? — спросил Савва местного стрельца, ехавшего с ними от ворот.

— Рыба. Шкуры. Это всё — Бородина. Великий человек в наших краях.

Проехали мимо Воеводской избы, остановились перед Съезжей.

— Всё новёхонькое! — удивился Савва.

— С год как отстроились, — сказал стрелец. — Лет пять тому здесь одни головешки торчали. Карачеевская самоядь сожгла город.

— Как говоришь?

— Карачеевская самоядь! — повторил стрелец. — Ещё как запомнишь. Два года их не видели, а то прямо беда. Сидим, бывало, как в курятнике. Высунешься — поймают. Хитрый народ. И все — колдуны. Пуля их не берёт.

Из Съезжей избы вместе с властями вышел к узникам воевода Неелов. Спросил стрелецкого десятника:

— Сколько привёз?

— Было две дюжины без двух. В Усть-Цильме пятерых разместили. Один помер по дороге. Шестнадцать душ.

— Вези всех в тюремную избу, потом разберёмся, — приказал воевода. — У меня хлеба на столько ртов нет.

— Пять мешков ржи привезли для их корму.

— Хе! Пять мешков!

Начавшаяся тюремная жизнь закончилась для Саввы нежданно-негаданно в день прибытия.

Их затворили в просторном, хорошо протопленном доме. Самые проворные полезли на печь. Иные разлеглись по лавкам. Савва поглядел, что под печкой, а там оленьи шкуры. Разгрёб, забрался, темновато, но тепло. Пока ехали — намёрзлись. Заснул, как в детстве. Хотел о чём-то подумать и не успел...

Вдруг ударила пушка. Савва услышал её сквозь сон. Откуда пушка? Где? Но пушка бахнула в другой раз, ружья пальнули.

Савва выглянул из-под печи. Стрельцы, а их было девять человек среди новых пустозерских сидельцев, столпились посреди избы.

— С башен стреляют, — определили опытные воины. — Нападение.

— Карачеевская самоядь! — сказал Савва, выбираясь из укрытия.

— Какая?

— Вроде карачеевская, — повторил Савва.

— У самоедов и стрелы костяные, и копья — костяные. Куда им против ружей, против пушки! — махнул рукой стрелец по прозвищу Горшок Пустые Щи. Всё рассказывал, что из-за пустых щей к разинцам перешёл. Воевода их в Верхнем Ломове денег не платил. Корм давал вполовину...

— Стены-то снегом заметены. Никаких лестниц не надо, чтобы перелезть, — сказал Савва.

С ним согласились:

— Нарты поставят — вот и лестница.

Загремели засовы. Вошли трое. Впереди воевода.

— Стрельцы среди вас есть?

— Вот мы! — сказали стрельцы.

— Я был пятидесятником, — выступил вперёд Савва.

— Вот и будешь за старшего, — решил воевода. — Самоядь пришла. Пищалей у нас лишних нет, а те, что есть, негодные, проржавели. Пики дадим, топоры. Погуще нас будет.

Башня, куда их привели, оказалась рядом с тюрьмой, через три дома всего. Солнце уже садилось.

— Гляди в оба! — крикнули из башни.

Савва увидел — стрелы летят. Кинулся что было мочи прижаться к тыну.

На башне сидели всего трое. Пищаль одна.

— У нас тут река, ветер сметает снег. Карачеи сюда не лезут, высоко.

Савва подошёл к бойнице.

Человек с тридцать, все в звериных шкурах, с противоположного берега пускали из луков стрелы.

Вдруг из белого морока появились рога, морды оленей.

— Подкрепление! — Стрелец выстрелил и промазал. А может, пуля не долетела. А может — колдовство.

Савва подошёл к стрелявшему:

— Дай мне!

Стрелец поколебался, но уступил место. Савва выстрелил в самого высокого карачеевца. Тот что-то кричал своим, указывая на башню. Повалился самоед лицом в снег, как сноп.

Савва отдал зарядить пищаль. Видел, как мохнатое воинство, прикрываясь оленями, кинулось россыпью в нартах на реку и — к тыну.

Вторым выстрелом убил самого резвого. Убил ещё одного.

Часть самоедов развернули оленей, умчались в тундру, но человек пятьдесят подъехали под самый тын. Пытались зажечь брёвна. Их били сверху длинными копьями, глыбами льда.

Савва стрелял в головы, кровь заливала снег. Самоядь кинулась спасаться за реку.

— Какой глаз-то у тебя! — Пустозерские стрельцы глядели на Савву уважительно.

Наступила ночь, но небо освещали сполохи северного сияния.

Утром стало ясно: отбились. Воевода, ожидая новых набегов, Савву и стрельцов-разинцев оставил на свободе. Бежать всё равно некуда. Оружие у опальных забрали, приставили кого обслуживать земляные тюрьмы, кого — нести караулы на башнях.

6

Савва вместе с Горшком Пустые Щи, со стрельцом Кириллом шли к тюрьме, где сидели хулители церковных новшеств опального патриарха Никона и теперешнего, святейшего Иосифа.

Небо зияло чёрной пропастью, до рассвета ещё добрых два часа, а тьмы всё же не было. Белел снег, пыхали огнями звёзды. С края земли в бездну небесную летела белая стрела.

— Ишь чудит! — сказал стрелец, разглядывая стрелу.

— Кто? — не понял Савва.

— Сияние.

Горшок Пустые Щи тёр рукавицей нос и щёки.

— Какое же это сияние? Белеется.

— Всяко бывает, — сказал стрелец. — Побелеется, побелеется да и взыграет... А может и погаснуть.

Стрела на глазах изогнулась, и вроде бы чешуя на ней обозначилась.

— Змея! — ахнул Горшок Пустые Щи.

— Змея, — согласился стрелец Кирилл. — Слава Богу, без головы.

Подошли к тюрьме. Высокий тын. Низкая, шириной в три бревна, дверь. Стрелец загрохотал колотушкой. Отворили.

— Работников принимаете?

Для стражи за тыном была поставлена изба. По местным понятиям, избёнка в полтора этажа. Низ для чуланов, где хранился запас рыбы, муки, круп. Наверху печь, палати, стол, лавка, икона Богородицы в красном углу.

Караульщиков было пятеро. Десятник ткнул пальцем в Горшка Пустые Щи:

— Ступай за дровами. Сюда, к печи, натаскаешь. Поленница за тюрьмами, в сарае. А ты, парень, — на Савву даже не глянул, — иди гóвна собирать. Отнесёшь на болото. Коли тропку замело, прокопай. Потом дровишки по ямам разнесёшь. А каша приготовится, так и кашу. Лясы-то не точи с царёвыми недругами! Станут сами говорить — молчи.

Дали Савве поганое ведро. Пошёл.

Загогулина на небе преобразилась в малую букву «аз». Тоже, знать, знамение.

Подошёл к крайней тюрьме. Опять тын. На засов закрыт. За тыном сруб в сажень, на крыше сугроб. Принялся искать вход или хотя бы окошко.

Внутри заскреблось, открылся продых.

— Ведро принимай! — крикнул Савва.

В ответ мычание. Прислушался.

— Цов... овых... лали.

— Чего-чего? — не понял Савва.

Мычание повторилось, но понятнее не стало. Савва толкнул вниз привязанное на верёвке ведро.

— Н-э-э-ту! — прогундосило из тьмы.

Савва вытащил ведро, закрыл за собою тюрьму, пошёл к другой. Сам открыл продух, опустил ведро.

— Н-э! Н-э-е! — сказали снизу. Голос такой, будто человека давили.

В третьей тюрьме ведро задержали. Потянул, показалось пустым, но что-то всё-таки перекатывалось по дну.

Четвёртая тюрьма встретила уборщика безмолвием.

— Эй! — окликнул Савва.

Молчание.

— Ну и пропади ты со своим говном! — вскипел Савва.

В пятой ждали.

— Твой сосед молчит чего-то! — сказал Савва невидимому сидельцу.

— Там пусто. Был, да помер... Ведро не опускай.

— Вас что же, воздухом кормят?

— Кормят как всегда. Пост держим.

— Скоромного-то небось и не дают.

— Мы ничего не принимаем. Воду пьём через два дня на третий.

— Знать, смерти не боишься.

— Не боюсь. Бог бессмертьем нас с тобой наградил, чего же бояться?

— Кишка кишке не жалуется?

— Сначала тяжко, потом ничего. Человек и к голоду привыкает... Дровишек побольше принеси. По чёрному топимся. Дым саму душу выедает, зато в тепле.

— Ладно, я пошёл, — сказал Савва. — Не велено с вами лясы точить.

— Разве сие лясы? Что-то не знаю я тебя. Перемену стрельцам прислали?

— Да нет, в тюрьме сидеть.

— Из каких же ты мест?

— Из Нижнего.

— Боже! С родины. Я в Григорове рождён.

— А я в Большом Мурашкине жил.

— Соседи... В чём же вина твоя перед горюшком нашим?

— Перед каким горюшком?

— Перед царём. Уж такое горюшко, на всю Россию хватает.

— Ты бы не говорил этак. Мне своего хватает. Причислен к бунтарям, к разинцам.

— Слышали о Разине. Говорят, разбойник. Вместо саранчи Богом послан.

— Это ещё как посмотреть, кто разбойник. Дворяне народ режут, как скотину перед ярмаркой. Бунтовщиков искореняют.

— Слепенькие вы все, хоть с глазами. Искореняют не бунтовщиков, а истинно православных христиан. Царю подавай людей покладистых. Боится, горюшко, крепкой веры. Страшно и его подбрёхам, что народ-то русский с Богом заодно, а не с ними.

— Пойду я, — сказал Савва. — Услышат разговоры, к тебе же и посадят.

— Нас велено розно держать! Мы для горюшка нашего — ужаснее львов алчущих.

— Я пошёл, — снова сказал Савва.

Ведро поставил за дверьми тына. Стал носить дрова из поленницы. Охапки брал на совесть. Для последней ямы нагрузился так, что еле донёс. Спросил сидельца:

— Что это за люди-то с тобой сидят? Говорят вроде по-нашему, а не больно поймёшь.

— Языки им пообрезали прошлой зимой.

Память так и полыхнула Савве по сердцу. Встали перед глазами названные братья. Где теперь? Живы ли? Сказал, приникая к продыху:

— Помолись, отец, за Авиву да ещё за одного без имени. У них языки Плещеев взял. Тебя-то как зовут?

— Аввакум.

— Аввакум? — удивился Савва. — Слышал про тебя.

— Персты-то, молясь, как складываешь?

— Дома по-старому, в церкви как велят.

— Слава Богу, хоть словесной ложью себя не чернишь... За двоедушие на Небесах с тебя спросят, а больше всё-таки с блядей[7] наших, с царя да с никониян, с владык.

Запахло дымом — сидельцы затопили свои печи. Савва поклонился тюремному продыху, запер ограду, пошёл за ведром. Небеса уже посветлели. Заглянул-таки в поганое ведро — что-то темнело с гусеницу. Подумал, не кинуть ли в снег, но поостерёгся, сделал, как велело было. Отнёс на болото, утопая в снегу, а потом уж и дорожку прокопал.

7

Растопив печь, Аввакум положил сотню земных поклонов, встретил солнце и сел на тулупчик возле кирпичей. Тепло улавливалось не телом — мыслью, но душа обрадовалась и этой толике ласки. Тут батька и заснул, крепко, сладко.

Приснился себе в золотой ризе, рубаха под ризой полотна тончайшего, сияет от белизны. На ногах красные чёботы. Василевс[8] царьградский! Хотел потрогать, что на голове, и проснулся: рука на темечке. Потрогал себя за грудь — наг. В прошлом-то году, когда соузникам резали языки, калечили руки, — умереть собирался, с отчаяния выкинул всю свою одежду в продух. Раздать приказал. Тулуп оставил не хитрости ради, забыл о нём, лежал вместо постели. Сначала в ямах-то лавки были, да присланный из Москвы полуголова Елагин приказал забрать их. А в ямах, когда снег тает, вода по колено.

Строгости поумерились при новом воеводе, при Григории Неелове, а вот бумаги стрельцы, духовные дети Аввакума и Лазаря, достать не могли. Давно уже собирался батька написать письмо Марковне. Бедную все не трогали, не трогали, да Елагин на обратном пути из Пустозерска и её — в яму. Теперь в Мезени сидят закопаны трое из семьи: мать да Иван с Прокопом.

— Марковна! — говорил Аввакум богоданной своей половине. — Господь соединил нас в страданиях, и сие нам с тобой в утешение. Ни в чём розно не жили. Все дороги пополам. А о пряничках, какие кушали, чего же вспоминать? Сладкая жизнь не памятна. Марковна, малая! О внешнем, что ли, будем пешися, а о душе когда? Егда умрём? Мёртвый не делает. Мёртвому тайны не открываются. От века не слышали, еже бы мёртвый что доброе сотворил... А мы, милая, ради правды от Бога имеем жизнь! Чего же ты в письмах-то о плотском скорбишь? Не знаем-де, как до конца дожить. Имейте пищу и одежду, сим довольны будем. Али Бог забывал нас? Ни! Ни!

Дохнуло с воли ледяным дыхом, дым, валящий из жерла печи, прижало к земле. Аввакум закашлялся, вскочил на ноги, ища в своём срубе спасительное место, а его не было. Стонал батька от немочи, из глаз катились слёзы, но ветер переменился, смрад вытянуло прочь в единый миг.

Пришёл стрелец Кирилл, с ним уборщик. Принесли воду, кашу.

— Хлебы не испеклись, — сказал Савва.

Воду Аввакум пил, как мёд. От каши отмахнулся:

— Съешьте сами.

Кирилл бросил в продух узел.

— Вот тебе, отец, валенки и две смены одежды. Из дома Бородина пожалованье. Узнали люди, что ты наг сидишь.

— Порты надену, — согласился Аввакум.

— Обуйся, батька! — попросил Кирилл. — Ты же тёплая свеча наша. Не задуло бы ветрами.

— Свеча, да вонючая... Кириллушка, не огорчу тебя. Обуюсь... А ты тоже сослужи службу. Книга, дар прежней воеводши, у кого?

— У отца Фёдора.

— Солнышко, слава Богу, вернулось... Почитать можно. Возьми у него книгу. Мой черёд.

Стрелец вопросительно кивнул в сторону Саввы.

— Сё — земляк... Как зовут-то тебя, мураш ты мой любезный?

— Савва.

— Вишь, какие имена даровал нам Бог? Кирилл — солнце, Аввакум — любовь Божия, Савва — вино. На радость призваны в сей мир.

И был Савва свидетелем, как послушен стрелец-страж узнику. Пошёл и принёс книгу. Савва глянул: «Триодь», при патриархе Иоасафе Первом издана. До Никона.

— Зело мудрые люди! — сказал о сидельцах Кирилл уборщику. — О божественных делах думы думают. А уж молятся, а уж посты блюдут! В монастырях Никоновых чтоб так-то — духом слабы.

Открыл Аввакум книгу, а у самого в пальцах дрожь — исскучалась душа по чтению. И первое, что предстало глазам, — слово «трисущная». О Троице было сказано. Трисущная то же, что трисоставная. Так и полыхнуло в душе. Вот тайна тайн, от которой шарахнулся Никон со своими греками. Единосущие по святости, по истине, но престол для каждой ипостаси свой.

Закрыл глаза: облако, клубящийся огонь, сияние, а из середины огня четверо престолов с четырьмя лицами, с четырьмя крыльями, как сказано у пророка Иезекиля. Кристалл вечной чистоты. Сводом. И на сим своде тайна тайн. Престол из синего сапфира, и на Престоле Троица, рядком: Бог Отец, Бог Сын, Бог Дух Святый.

Вскипела радость в груди.

В животе пусто, да в голове много. И всё ясно. Каждое слово как пламя. Запел батька Аввакум, душа запела: «Ходяй непорочен и делаяй правду, глаголяй истину в сердце своём».

Дни в северной пустыне коротки до поры. Пришли Кирилл-стрелец, Савва. Натаскали дровишек сидельцам, чтоб не окостенели ночью на лютом морозе.

— Кириллушка, уважь! — попросил Аввакум загадочно, благословляя сына духовного на грядущую ночь.

Кириллушка уважил: не запер Аввакумовой тюрьмы. Стража за тын, батька из ямы вон, пооткрывал товарищей. Полезли все к Фёдору. Его сруб на добрый аршин был шире.

— Книга — сокровище! — ликовал Аввакум. — Ах, радовалось нынче моё сердце. Никонова ложь предстала уж такой бесплодной, как та смоковница, какую Исус Христос иссушил... Открыл нынче книгу — и опалило очистительно.

— Да что же тебя всколыхнуло-то? Лица не видно, а чувствую — сияешь! — улыбнулся Епифаний, говоривший чисто, будто языка ему вовсе не резали.

— О трисоставной Троице.

— Ой, батька! — воскликнул сдавленным своим голосом диакон Фёдор. — Опись! Сё есть опись переписчика.

— Всё бы им на описи кивать! Как можно спутать столь разные слова: единосущная и трисущная?

— Да как? Нечистый затмил разум бедному, а рукой бесы завладели. Или мыслью уплыл, или своё подумалось, грех-то всегда вот он.

— В святой книге сатане нет места. Может, и сунулся бы, да жжётся.

Фёдор всплеснул руками:

— Господи, зачем такой спор нам? Батька! Ты Символ веры-то признаешь? Господи, спаси нас! Спаси! «Рожденна, а не сотворенна, единосущна Отцу, Имже вся быша». Батька Аввакум, ну что ты, милый! Голубчик!

— Ишь запел! — взъярился Аввакум. — Милый! Да я тебя за Божью Истину поколочу вот палкой, так и забудешь — милый, голубчик! Сказано — трисущный. Вот и не умствуй, не плоди соблазн. Единосущный в Творении, в Слове, в Любви. Ты что же, болван, разумеешь, что Троица и ликом едино, несекомо натрое?

— Погоди, батька, не ругайся.

— Бить буду! Бить!

— Мы битые.

Епифаний принялся поглаживать одною рукою Аввакума, другой Фёдора. Но Лазарь отстранил Епифания, припал к груди Аввакума:

— Ты-ы-ы! И-и-с-инн-о-о!

— Я вижу: беда к нам подселилась, — сказал Фёдор. — Ты, Аввакум, пророка Иезекиля помнишь?

— Помню! — обрадовался Аввакум. — Его образы предо мной и явились, как прочитал первое же слово в святой книге.

— Так пророк-то пишет противное твоим словам. На подобие престола было как бы подобие человека. И как бы пылающий металл внутри него, вокруг... Внутри Него, Света, и вокруг.

— Право слово, взбесился! — закричал Аввакум. — Фёдор, вот не вижу лица твоего, а дурее тебя во всей Русской земле нет. Ты же раздельные Лица зломышлением своим нарицаешь нераздельными.

— Божественное несозданное Существо Святые Троицы несекомо есть! — грянул Фёдор, и обрубок языка не мешал ему сказать всякое слово ясно и твёрдо. — Сё — алмаз Истины.

— Дурак! — засмеялся Аввакум. — Поделом тебя в яме держат! Поделом из диаконов выперли. У Пречистые Матери Господа, у Девы Непорочной человек ведь родился!

— Богочеловек! — вставил Фёдор.

— Воистину так. Богочеловек, а титечки сосал, как всякое дите. Потом уж и хлебушек ел, и мясцо, и рыбку. Войдя в возраст, вина не гнушался.

— Куда клонишь, протопоп?

— Из дури твоей тебя же и вытягиваю. Исус из могилы на небо взят в человеческом теле. Не воздух, не огонь, но Светом Неизречённым осиянная плоть. Вот и сидят: Отец, что из куста тернового, пылавшего огнём, да не сгоревшего, с Моисеем говорил, Сын во плоти и Дух Святой. Сей Дух не нашему ровня. Дыхнул, пар-то и валит изо рта. Святой Дух от Отца изошёл, но не временно, от Духа Святого зачала Непорочная Дева.

— От Слова, — сказал Фёдор.

— Так Слово-то и было Духом Святым.

— По Гласу Архангела Бог вселился в Деву, во чрево Её.

— По гласу-то по гласу, да ведь не через ухо! Дверьми девства.

Фёдор поправил дрова в печи, и стало видно лица.

— Жалко мне тебя, Аввакум, — сказал Фёдор. — Какая же ты деревенщина!

— Кланяюсь тебе за деревенщину! Сё награда от Бога, коли человек прост, как мужик. Ты-то чего возносишься? Книжек много прочитал? А погляди, есть ли у тебя Бог-то в сердце, как говорил отец наш Ефрем Сирин? У мужиков, голова ты садовая, само сердце Бог.

— Ну что же, давай простотой мериться! — усмехнулся Фёдор. — Я — проще тебя, коли верю, что Бог Слово вошёл в утробу Девы через ухо, через глас.

Лазарь замычал, извергая грозные клики, слюной забрызгал.

— Ну что с дураком об умном говорить? О святом. Богородицу обругал. Троицу Пресвятую слепил по своему разумению. А разума меньше, чем у блохи. Куснул и скачет!

— Ты себя пророком мнишь. — Голос у Фёдора был спокойный, печальный. — Я тебя не сужу, хотя страдал ты не больше нашего... Ты за благоверие, так ведь и я за благоверие. Всех нас ждёт скорая жестокая казнь. Уравняет боль и кровь протопопа с диаконом... Верю, ты меня хочешь спасти, а я хочу спасти тебя.

— Так глазами-то похлопай и проснись! — сказал Аввакум примирительно.

Тихий Епифаний пал головою в землю перед Аввакумом, потом перед Фёдором.

— Молись, молись за дурака, отче! — поохал Аввакум.

— Совсем ты меня задурачил. — Фёдор перекрестился. — Прости нас, Господи! Не велика моя мудрость: Но ты, батька, здраво-то погляди, хоть на себя самого... Вот душа! Единая душа наша — подобие Творца — она-то и впрямь трисоставная: ум — одно, слово — другая ипостась, дух — третья. А образ один. Точно так же и Бог. Троица Единосущная.

— Помрачил ты душу свою, Фёдор! — Аввакум вдарил себя руками по груди. — Сын у тебя во Отце и Дух Святый во Отце. Шкодливое сие слияние! Шёл к вам, как к радости, к свету, а тут тьмы больше дыма. Маслом святым да чётками беса из тебя надо гнать.

— Батька, не раздавай бесов! За своими смотри! — Голос у Фёдора был кроткий.

Замолчали.

Поленья в печи разгорелись. Пламя озарило лица. А лица-то — бороды, носы да глаза.

И осенило Аввакума: вот их четверо, а на север, на восток от них — безлюдье и тьма, царство демонов, коим поклоняются местные народцы. И на заход — пустыня, а на полдень — мир, утонувший во лжи никониан, лютеран, латинистов. Да вот и среди четырёх — раздел.

— Не отдам я тебя, Фёдор, сатане! — сказал Аввакум, и полез прочь из ямы, и услышал в спину:

— Батька, проснись! Помолюсь о тебе, но проснись!

Яростно замычал Лазарь, ткнул Фёдора кулаком в грудь и тоже — прочь.

— Возьми. — Епифаний дал диакону крест, вырезанный из дерева.

— Приноровился, порченой-то рукой?

— Сотник принёс досочку на пробу, вернул ножик, долотцо моё махонькое. А я из той деревяшечки два креста вырезал. Понюхай — кипарис.

Облобызались, и Епифаний по выступам брёвен поднялся к продыху. Пусто стало в яме.

«Господи! Один я пред Тобою! — закричал Фёдор беззвучно. — Господи! Огради протопопа да попа от ереси! Порченую книгу за святую принимают. Господи! Дай мне сил и разума истолковать истину на бумаге. Аввакум — человек-лев. С пророками себя равняет. Столько ведь душ смутит, чистых, непорочных».

Отодвинул кирпич в печке, под кирпичом, в земле, в сухом ящике, устроенном Епифанием, хранились бумага, каламарь[9] с чернилами, перья.

Всё было на месте. Фёдор перекрестился, хотел прочитать молитву, но закружилась голова, лёг и заснул. Увидел белое: крылья. Возрадовался — ангелы, но попал в бурю. Снег летел, пух летел, перья в рот набивались. И не мог понять: где же это он, в курятнике, что ли?

8

Однажды поутру Савву возле тюремного тына встретили пожилая женщина и подросточек.

— Я Домника Михайловна. Слыхал небось обо мне? С дочкой мы, к батюшке Лазарю. Живы ли от поста-то своего смертного? Дозволь поглядеть: мне на супруга, Богом данного, ей — на отца.

Савва поклонился:

— Воеводу просите. Я такой же подневольный, как батьки. Уборщиком приставили.

— Воевода обещал на Вербную да на Пасху к ямам допустить. Доживут ли?

— Доживут, — сказал Савва.

— В лёжку небось?

— А не больно-то! Полежат-полежат да и поклоны возьмутся класть.

— Господи! — охнула Домника. — Передай им ведёрко. Ягодки мы отчерпали. Здесь один настой от морошки. Та же вода, а всё ж погуще... Перемрут, перемрут, Господи!

Савва застучал в тын. Открыл десятник:

— Домника! В соблазн вводишь подневольного человека?

Савва показал на ведро:

— Настой из-под морошки принесли.

— Возьми, — разрешил десятник. — Гляди у меня, баба, не носи писем!

— Послушалась бы я тебя! — усмехнулась Домника Михайловна. — Да только забыли нас — не пишут. Всех истинно верующих царь по тюрьмам пораспихал, а зело крепких так и пожёг.

— Побереги язык! — обронил десятник, затворяясь от бабы крепкой дверью.

Савва понёс стучащее льдинками ведро к ямам. Сидельцы питье приняли. Аввакум, отливая в корчажку настоя, показал свободной рукой уборщику, чтоб нагнулся.

— Письмецо привяжу к верёвке. Кирилке передай.

Струхнул Савва, но виду не подал. Положил четвертушку бумаги в рукавицу. Когда относил поганое ведро на болото, не утерпел, глянул в бумажку. Аввакум писал неведомому Афанасию: «Не умер ли ты? Да как умереть: Афанасий — бессмертие толкуется. Носи гораздо пироги те по тюрьмам тем». Далее протопоп-расстрига спрашивал, не принял ли страха ради боярин Борис «троицу» — понимай троеперстие. Князя Ивана Хованского корил за измену вере: «Рафленые куры да крепкие меды как покинуть?» И предупреждал: «Аще и Илия и Енох не вкусили смерти плотски, но при антихристе и те плотию постраждют и, на стогнах убити, пролежав три дни и пол, оживут паки и на небо взыдут. А мы когда бессмертии будем? Ну, Афонасей, прости. Спаси Бог тя за пироги. Моли Бога о мне».

Понравилось письмецо Савве. Позавидовал неведомому Афанасию, с любовью написано.

Не ведал: Афанасий — мирское имя инока Авраамия, сожжённого на Болоте в Москве.

Стрелец Кирилл письмо взял без разговора. Тотчас и оказия сыскалась. Привезли из Ижмы расстриженного вместе с Лазарем сибирского попа Доментиана. В Ижме он сидел вместе с московским юродивым Киприаном. Киприан благословил, а Доментиан сказал «Слово и дело». Теперь везли его на допрос в Москву.

Пока воевода приготовлял для отправки в стольный град отписки и челобитные, друга Лазаря посадили в свободную яму, где когда-то томился симбирский поп Никифор.

В первую же ночь пробрались к нему Аввакум с Епифанием. Доментиан, облобызавшись со старцами, испросил у обоих благословение на задуманное дело.

— Мы здесь как в затворе. Молись, плачь о грехах своих, а овцы наши на волков оставлены! — говорил Доментиан. — Как приедем в людные места, сбегу. В Сибирь уйду, в свою Тюмень али в Тобольск, где батька Лазарь служил. Отчего он-то не пришёл?

— Изнемог, — сказал Аввакум. — Пост держим строже не бывает: на одной воде. Иногда ягодными настоями подкрепляемся, его попадья и носит, Домника Михайловна. Здесь, в Пустозерске, мыкает горе с дочерью. А моя Марковна в яме сидит, Иван да Прокоп, сыновья, тоже закопаны. Младшие детки с домочадцами, слава Богу, хоть в Мезени, да на свободе. Встретят тебя, чай. Подкормят. Ты им скажи, пусть бумаги мне раздобудут. На оборотах писем пишу, да письма-то больно редкие.

— Вы бы, отцы, поберегли себя. — У Доментиана даже голос дрогнул. — Ваши молитвы — алмазы чистые. Святая Русь в упадке, от истинного Бога отреклась.

— «И в Духа Святаго, Господа истиннаго животворящаго»! — прочитал Аввакум Символ веры. — С Востока получили Откровение, а теперь с Востока тьма соблазна накатывает. Все эти Паисии, Макарии, Лигариды под Магометом спины-то наловчились гнуть, вот и служат — не Богу истинному, а злату с серебром. Святейшие, блаженнейшие, но покажи им соболей — пенёк Богом назовут. Лукавы аки лукавый.

— Я, батюшки, вот что в мыслях держу, — сказал Доментиан и замолчал, набираясь духу. — Чем жить, гневя Господа нашего, слышать искажённые врагом молитвы...

— Да к Богу ли такие молитвы?! — закричал Аввакум.

— Вот и говорю... Может, уж сразу... Батьки, а батьки! В огненную купель — и вся грязь миру, весь свет — душе!

Обмерли.

— Огненной рекой, говоришь, утечь? — кашлем очищая гортань, прохрипел Аввакум. — От царя-отступника, от патриарха, что у царя на верёвочке, от всей мерзости, затопившей Белое царство?.. В огонь?

— В огонь, батька! В огонь!

Епифаний заворохтался, как петушок ночью на насесте.

— Не больно ли честь велика никониянам — самим истреблять цвет русской жизни?!

— Ради истиннаго[10]?! — загремел Аввакум, вскочил на ноги, возложил руки на голову Доментиана. — В огонь! Вот чистейшее омовение... Да не сегодня, батюшка. Может, и не завтра. Когда невмоготу станет. Они нас огнём-то всё время пугивают. Вот и поразим их огонь своим огнём.

— Отцы! Милые! — простонал Доментиан. — Спасибо за единомыслие, но утешьте, будет ли конец сему наваждению? Хоть при старости нашей? Али хоть при внуках наших? В тюрьме сидеть не страшно, страшно видеть, как неправда правду ломает. Никем не наказанная, мордатая, счастливая.

— А Стенька Разин? Господь гнев явил... Они же совсем осатанели. — Аввакум вытянул из печи головешку, осветил лицо Доментиану, чтоб глазами в глаза. — Стенька Разин покропил землю кровушкой, а князь Долгорукий — Волгу кровью наполнил. А ведь это ещё не беда, предтеча бед... Недолго и нам здесь куковать — вгонят в гроб!

— Аввакумушка, уж не в уныние ли ты впал? — удивился Епифаний.

— Нет, милый! Нет! «И восстал сатана на Израиля». Ну и ладно бы, и я бы на нега! Головешкой-то в морду, в ноздри... Увы! Мне на сатану восстать нельзя. То борьба Бога. Моё дело молиться, терпеть да быть свидетелем Промыслу.

— Помолимся, отцы! — сказал Доментиан. — Другой такой радости не будет — помолиться совокупно.

Молились до восхода солнца. На свету расползлись по ямам.

9

Доментиана увезли в канун Вербного. Стрельцы дозволили старцу взять благословение у всех четырёх сидельцев. Свиделся-таки с Лазарем, омыли друг друга слезами.

— Молись, батюшка! На твои молитвы буду уповать!

В ответ Лазарь мычал о чём-то важном, Доментиан силился разобрать слова и наконец горестно закричал:

— Не понимаю! Прости, Бога ради... Ни единого словечка не разберу.

Рядом был стрелец Кирилл. Объяснил:

— Он говорит: освяти воду в реке.

— В какой?

— ...обол! — выдавил Лазарь.

— В Тоболе?! — ахнул Доментиан, трижды поклонился батюшке до земли. — Бог в твоём слове.

Расстались. И потекла жизнь пустозерских горемык своим чередом. На Вербное вкусили толику пищи: Домника Михайловна ушицы принесла да каждому по рыбьему хвосту. Пососать, косточку погрызть.

Всю Страстную постники пили отвары трав, а на Пасху кулича отведали. Аввакум не сдержался, съел ломоть, и стало ему худо. В беспамятство провалился, в бреду стонал, да так, что собаки взвывали.

Лазил к нему в яму стрелец Кирилл, ходил за батькой, поил взварами, кормил, как птичку. Пять недель умирал протопоп.

И однажды пришёл к нему ученик его Афонюшка, Авраамий в иноках.

— Не ведал, что ты схиму принял! — удивился Аввакум.

— Огнём меня посхимили, авва!

— Ты — дух? А я тебе письмо послал. За пироги хвалил.

— Что мои пироги? Твоих ждут, батюшка. Язык тебе не резали, а речей от тебя не слышно.

— Бог даст, на ноги встану — испеку пирог. Давно уж стряпню затеял. Болею, а в уме слово к слову прикладываю.

Авраамий осенил батьку крестным знамением — «Всесвятая Троице, Боже и Содетелю всего мира! Поспеши и направи сердце моё начата с разумом и кончати делы благими...»

— «Я же ныне хощу глаголати аз недостойный...» — закончил Аввакум. — Афонюшко! Истинно так! Мои слова — зачин жития. Сорок сороков раз себе их бубнил!»

— С Богом, авва! — поклонился Авраамий учителю, растворяясь в воздухе, а слова всё текли, текли, и каждое запечатлялось огненным языком на брёвнах тюремного сруба.

Пробудился Аввакум здрав и, не забывая приход Авраамия, устремился со всею страстью к писанию своего жития, но отвлекли дела, важные для сидельцев.

Утром, принимая от Саввы ячменную кашу, задержал уборщика:

— Чего там Фёдор? Пишет?

— Да вроде уж написал. Ждёт приезжих, чтоб в Москву послать.

— Принеси мне его писаньице.

— Фёдор книгу не даёт. У него Лазарь просил...

— Скажи от меня Кириллу, пусть изловчится, а книгу у Фёдора заберёт. Уж такого небось наумничал!

В тот же день явился пред грозные Аввакумовы очи и Кирилл-стрелец:

— Фёдор книгу не даёт.

— Силой забери! Чего со смутьяном цацкаться?

Кирилл почитал себя послушником протопопа, но отнимать книгу не смел: шум поднимется. Обманул Фёдора. Прибежал как впопыхах: купцы-де в Мезень едут, взялись письма страдальцев на волю передать. Фёдор и достал свою книгу, благословил на долгое странствие, заодно и Кирилла-благодетеля благословил. Тот же ухватил писаньице да бегом к Аввакуму.

И был протопоп единственным читателем Фёдорова сочинения.

«Дураками» сыпал чуть ли не после каждой прочитанной строки.

— В святой книге — Трисущная, а он своё — Единосущная. На груди — крест, а башка басурманская.

При Кирилле и Савве бросил Аввакум Фёдорово писание в печь.

Кирилл на колени кинулся перед ямой:

— Батька! На мне же грех!

— Не ты сжёг, а я. Чего ты хотел? Фёдор сам сбесился и других перебесить хощет. Покаяться покайся. От покаяния душа, как младенец, чиста.

В ту ночь на небесах явилась буква «омега».

— Михалычу, горюшку нашему, — конец! — решил Аввакум. — Царство ему дано Белое, но уж до того закоптил небеса, что солнце пятнами пошло. Ишь как земля-то стонет.

Стонала поднявшаяся метель, но Аввакуму казалось, что он слышит стоны глубинные: Россия стонет, Москва-матушка.

10

Москва пророчествам не внимала. Сильно припоздавшая весна за каждый пропавший день дарила тройной радостью: всё цвело, росло, пело. Проливные дожди унесли с улиц всю городскую скверну, и Москва, изумрудная от травы-муравы, жемчужная от цветущих разом черёмухи, вишнёвых садов, яблонь была воистину невеста.

Власти тоже не знали печали. Приготовлялись к празднику, им было с чего торжествовать.

Ещё 14 апреля стольник Григорий Касогов с тысячью рейтар и драгун, со старыми казаками Черкасска пленял в Кагальнике, в гнезде вольного Войска Донского, атамана его Стеньку Разина. Городок сожгли, ретивые разинцы костьми легли, кто сдался — того порубили, сам Степан Тимофеевич с братом Фролом был отправлен в Москву. Большому Вору большой почёт, везли как сокровище — впереди полк, позади полк, по сторонам роты иноземного строя. Да ведь и то сказать, одеты братья были не хуже султанов.

— Нанизывай все перстни, какие есть, — со смешочками приказывал младшему брату перед дальнею дорогой Степан Тимофеевич. — Нас в Москве с великим почётом встретят, пожалуют, как никого не жаловали. На весёлое дело везут нас, Фролка, на великое! Не бледней, дурак! Пусть дрожь пробирает собак-руколизов.

И вот теперь чем ближе был Стенька к Москве, тем теснее становилось на московских улицах. Полки иноземного строя поставлены в Кремле. Московские городовые дворяне заняли дороги, подтягивались дворянские конные отряды из других городов, их разводили по царёвым подмосковным сёлам, размещали вдоль Москвы-реки, ведь разинцы воевать на воде великие мастера. Одно небо оставалось свободным от царских стражей.

Утром 3 июня Алексей Михайлович позвал к себе на Верх Артамона Сергеевича. Лицо озабоченное, глаза опоры ищут.

— Привезли, — сказал царь чуть не шёпотом. — Слава Богу, всё тихо.

Артамон Сергеевич смутился:

— Прости, государь, я не знаю ничего. Разина привезли? Где же он теперь?

— В пяти вёрстах остановили... Давай-ка посоветуемся, каков въезд должен быть. Тайностей, думаю, тут не надобно. Пусть народ видит: вот он, вор, всеми оставлен, немощный, мерзкий... Весь в государевой власти... Ну а всё-таки, знаешь, бережёного Бог бережёт. Привезли-то в дорогом платье, в золоте, в каменьях. Что старший брат, что младший. Я приказал одеть и самого Стеньку, и Фролку в худшее из худшего. Выбрать на папертях рвань, дыру на дыре, и обменять. Нищим — по молитвам их, в шелка, а разбойников — по достоинству.

— Ну уж коли Стенька хотел удивлять народ богатством платья, удачей своей воровской, — платья нищего ему как раз впору.

— Так ты согласен! — обрадовался Алексей Михайлович. — А везти как? Князь Долгорукий, Юрий Алексеевич-то, советует поставить на телегу столб, и к тому столбу прикрутить с одной стороны Стеньку, с другой Фролку, чтоб все видели. А пятки им по дороге калёным железом прижигать, чтоб орали на всю Москву.

— Не надо! — вырвалось у Артамона Сергеевича. — Послы на всю Европу разнесут. Они и нынче-то Россию пугалом выставляют.

— Но уязвить-то воров надобно! — вскипел Алексей Михайлович.

— Пусть Стенька будет привязан не к столбу, а к виселице. Фролку — на цепь да к телеге, кобельком чтоб бежал.

— Кобельком! — Царь согласно кивнул. — Один под виселицей с петлёй на шее, а другой — кобельком. Пусть поглядят... А привезём-то уж завтра. Сегодня поздновато... Телегу-то протянуть через Красную площадь и к Пыточной башне.

— Так будет воистину сурово, без крику-то, — сказал Артамон Сергеевич.

— А допросить Стеньку да и брата его должен человек умом быстрый. Князь Юрья Алексеевич — зело горяч, как бы до смерти не умучал. Давай уж ты, Артамон... На два дня отдаю воров в твои руки. Казнь — шестого. Тянуть-то тоже боязно. Упаси Бог, сговорятся да отбивать кинутся...

— Некому отбивать, государь. Присмирел народ. Шапки скидывает, едва в конце улицы появишься. А когда на Волге города падали — глядели глаза в глаза.

— Глаза в глаза, — согласился государь. — Народец-то русский тихоня, а пальца в рот не клади. Не забуду, как в Соляной-то бунт меня за грудки хватали. Бориса Ивановича... требовали выдать головой. Да и в Медный бунт... Лошадь под уздцы, глаза волчьи... Я всё помню.

— Князь Юрий Алексеевич разбойное удальство с кореньем повыдергал. На казнь всю Москву надо собрать. Чтоб сказок-то потом не сказывали о чудесном спасении.

— Потому и прошу тебя, сбереги Стеньку для казни.

— Исполню, государь! А у меня есть чем порадовать твоё величество. Приехал нынче бывший молдавский логофет Спафарий. От патриарха Досифея к тебе прислан, в толмачи и для перевода греческих книг.

— Приветь. — Государь был иным озабочен.

«Неужто разбойник и теперь ему страшен?» — изумился Артамон Сергеевич.

Царь словно услышал нечаянную мысль. Строго посмотрел. Морщинка пересекла чистый лоб.

— На Мефодия и Кирилла в Астрахани злобные тати бросили с раската владыку Иосифа, убили и князя Семёна Ивановича Львова, Стенькиного названого брата. В Астрахани хозяин атаман Ус, а другой атаман, Федька Шелудяк, к Симбирску идёт. Всё начинается сызнова.

От царя Артамон Сергеевич помчался в Новодевичий монастырь навестить домну Стефаниду: хотелось предстать перед мудрым Спафарием человеком заботливым, помнящим о Молдавии.

Привёз домне жалованье, как всегда задержанное, и подарок якобы от супруги, от Авдотьи Григорьевны: часы с музыкой, с танцующими рыцарями и дамами.

Домна Стефанида выглядела усталой. Деньги приняла с такою безнадёжностью, словно ей змею поднесли. Часам улыбнулась. Обронила:

— Вы добры ко мне.

— Что вас тревожит, государыня? — изобразив на лице озабоченность, спросил Артамон Сергеевич. — Положитесь на меня, я готов служить вашей светлости.

— Моя судьба у Бога! — воскликнула домна. — Я ехала в Россию за участием и обрела монастырь. Сёстры меня любят, сёстры молятся обо мне.

— Вас угнетает монашеская жизнь? Тут, должно быть, строгости?

— О, не волнуйтесь! Я гуляю в саду, здесь река, птицы... С иными птахами у меня дружба, берут крошки с руки. Мне чудится, что на зиму они улетают на мою родину.

— У вас светлая душа, если птицы вас любят.

— Мне Господь много дал, да счастьем обделил.

— Ах, знали бы вы, с кем у меня сегодня встреча назначена, — сказал Артамон Сергеевич, раскланиваясь. — Смею надеяться, уж это известие вам непременно будет в радость. Приехал логофет вашего супруга Спафарий Милеску.

— Ах, Господи! — Домна поднесла к глазам платок.

— Он сегодня же будет у вас, — пообещал Артамон Сергеевич.

Уже в карете его так и подбросило: а знает ли домна, что это он, пекущийся о её судьбе, похититель её счастья? Ведь всерьёз надеялась попасть в царицы. Если знает, то как держится! Истинная государыня... Впрочем, много ли его вины в том, что Бог судил, как судил? Коли бы Алексей избрал Стефаниду, кто бы ему поперечил?

В церквях кончились службы, народу на улицах было много. Артамон Сергеевич вглядывался в лица рослых мужиков и парней: неужто все эти набожные на вид люди — затаённые сторонники Стеньки? Что он такое, Стенька? И уже не терпелось видеть перед собою поверженного ниспровергателя вечных устоев.

Усилием воли отстранил от себя завтрашнее. От худого никуда не денешься, так хоть порадовать сердце нынешней желанной встречей. Спафарий человек в Европе известный, по дороге в Москву был принят польским королём. Из Пскова, где Спафарий ожидал разрешения на въезд в Москву, сообщали о грамотах, какие при нём: одна от патриарха Досифея, другая от великого драгомана Порты Николая Панагиота. Рекомендатели достойнейшие. К этому псковский воевода прибавлял: русского языка, отправляясь в Россию, Спафарий не знал, но пока жил во Пскове за две недели преуспел на удивление: всё понимает, помаленьку говорит, славянские же книги читает любо-дорого.

Артамон Сергеевич чувствовал — волнуется: ладони вспотели. Всё великое у человека, к которому торопился, в прошлом: боярин и логофет, посол шведского короля к королю французскому... Знает подноготную сераля, богат родственными связями в Молдавии, в Турции. Однако не это было дорого и даже не учёность. Спафарий жил в Константинополе, в Иерусалиме, в Стокгольме, в Бранденбурге, в Штеттине, не говоря уж о Париже, о Варшаве, о Кракове, о Яссах... Восток и Запад — все чудеса мира отражались в глазах сего пришельца, с таким хотелось говорить и слушать, слушать.

Войдя в свою палату, Артамон Сергеевич окинул придирчивым взглядом итальянские стулья вдоль стен. Подумал: «Глупо. Зачем столько и так далеко от стола?» Глянул на бумаги — показалось жидко, вывалил на стол столбцы из сундука. И покраснел как рак: «Дурость!» Всё убрал, оставил один лист, но и его кинул в сундук.

— Зови!

Подьячий, ожидавший приказания, исчез.

Артамон Сергеевич сел. Понял: снова пыжится. Вскочил на ноги, и тут дверь отворилась и вошёл искатель царской службы. Артамон Сергеевич улыбнулся и пошёл навстречу: его чаяния сбылись.

Спафарий был высок ростом, ровня Артамону Сергеевичу. Плечи развёрнуты, голова посажена гордо, волосы как львиная грива. Глаза карие и не как у Стефаниды — чёрная жаровня, но светящие тихой приветливостью. Поклон отвесил вроде бы и нижайше, а достоинство блюдя.

— Здравствуй, Артамон Сергеевич, сподвижник великого Белого царя! — Спафарий говорил, разделяя слова короткими паузами.

— Здравствуй, жданный друг! — Матвеев поклонился в ответ, ловя себя на том, что обезьянничает с поклоном-то, — Здоров ли? Не утомила ли тебя долгая дорога?

— Кто служит посольскому делу, для того дорога — половина жизни. Позвольте вручить рекомендательные грамоты?

Артамон Сергеевич принял оба письма, подвёл Спафария к стене, усадил на один из стульев, сел рядом. Пробежал глазами грамоты: «Человек премудрый в латинском и словенском, а наипаче в еллинском языцех и русский может скоро выучить... Дивен есть добрым писанием... Хронограф, в коем содержатся всякие дела вселенские...»

— Нам нужны толмачи, нужны люди, сведущие в законах и в тайнах Востока. — Артамон Сергеевич посмотрел в лицо гостя, ожидая, когда тот поднимет глаза. И дождался. — Нам нужны умные люди. Светские люди... Ах, я забыл! Ты, должно быть, не всё понимаешь... Однако говорил ты хорошо. Зело хорошо.

— Я выучил сии слова, — улыбнулся Спафарий.

— Позвать переводчика?

— О нет! Я понимаю... Переводить смогу через месяц... Я знаю славянский, польский.

— А турецкий?

— И турецкий. Я жил в Истамбуле, в Адрианополе.

— А ещё какими языками владеешь?

— Французским, сей язык близок моему родному... Знаю немецкий. Могу читать шведские книги.

— Святейший Досифей поминает о латинском, о еллинском...

— Се языки учёной премудрости, их в младые годы пришлось изучить, чтоб книги читать, — улыбнулся Спафарий.

Артамону Сергеевичу нравился этот лёгкий человек, но хотелось почерпнуть от его мудрости, прикоснуться к его дорогам.

— Ну а ежели, ежели... — начал, а о чём спросить — пустота в голове. — Ну а ежели... вот ежели ты и в Иерусалиме был, в Святой земле, и в иных многих странах, что тебе в душу-то легло?

— В душу... легло? — переспросил Спафарий, глаза его потеплели: понял. — Жизнь там и там разная. Хотят всё одного — радости. Все любят детей.

— Я о сокровенном! — вырвалось у Артамона Сергеевича.

— Сокровенное? Ах, сокровенное! Это... Это — стена! Нет, нет! Это... — Спафарий показал руками нечто зыбкое.

— Дым?

— Дым, — улыбнулся Спафарий, но глаза его были серьёзны. — Я понял: смотреть, смотреть, смотреть — сё хорошо. Много смотреть, зело, зело. Я был там, там, там... Но мне — мало. Осталось много.

— Да! Да! — согласился Артамон Сергеевич. — Русские люди уж в такие снега залезли, в такие льды, в вечную зиму, а всё идут, идут... И земля, слава Богу, не кончается... Но скажи!.. Бог, Иисус Христос, будет ли Он Богом для всех людей? Скоро ли?

Спафарий смутился. Опустил глаза:

— Не скоро. Восток у Магомета.

— Ах, не понимаю я этого! — хлопнул ладонями по ляжкам Артамон Сергеевич. — Творец мира, а Святую землю отдал басурманам. И Константинополь! И четырёх патриархов.

— Христос родился в скотских яслях, — сказал Спафарий, — распят на кресте с разбойниками. Кто с Христом — терпят. Торжествуют иные.

— Да ведь обидно!

— Обидно? — Спафарий приложил руку к груди. — Бог здесь! Здесь правда!

— А торжествуют... иные! Сам же говоришь! — Артамон Сергеевич, было видно, ну никак не согласен.

11

Телега была крестьянская, да вместо сена — помост, а чтоб не льнули — дёгтем вымазана. Виселица дубовая, верёвка на Стенькиной шее с комьями засохшего навоза — из-под воловьего хвоста. К столбу Стеньку прикрутили не плотно, и, когда телегу трясло на выбоинах, он хватался одною рукою за верёвку, другой за столб.

Фрол, как собачонка, трусил за телегой.

Люди жались в воротах, не решаясь выйти на улицы. Встречные скидывали шапки, крестились, кланялись. Бабы пытались завыть, юродивые на коленях ползли следом.

Лохмотья народного заступника только вздохов прибавили.

— Везут! Везут! — засуетился Алексей Михайлович вокруг молодой царицы. — Вот он, ужасный злодей. Хуже змея-искусителя.

— Да кого же он искушал? — не поняла Наталья Кирилловна.

— Народ. Всем воля! Всем воля! А воля — это и есть сатана.

— Как он гордо стоит! — удивилась Наталья Кирилловна и закрыла лицо руками. — Ах! Он сюда смотрит!

Царь и царица укрывались в храме Василия Блаженного. Оконце было потайное, скрытное.

— Пустое! — сказал царь. — Нас никак не углядишь! А про волю-то я верно говорю. Не думай, что со зла. Воли у царей даже нет. Мы с тобою, диво ты моё дивное, прикованы к нашему золотому месту до самой смерти. Какая воля, если у человека хозяйство, семья? У Самого Господа Бога воля творить, да любить, да жизнь давать, а живём-то мы уж на свой страх. Увы! Увы! Не все боятся Бога. Вон они, бесстрашные.

Стеньку и его брата увозили через площадь.

— Куда их? — спросила царица.

— В башню.

— На пытку?

Царь перекрестился.

— Ответ держать... И есть за что. Стенькины дружки владыку Иосифа замучили. Не боится Бога, так пусть от людей претерпят.

В Пыточной башне было тесно. Вся боярская Москва приехала поглядеть на Стенькины муки. Громадные каты, будто куколку, распеленали Стеньку — верёвки прочь, лохмотья прочь, притащили в каменный мешок, кинули на лавку, прикрутили за ноги, за руки.

— Сколько?! — громко спросил кат, пробуя на гибкость железное жало кнута.

— Тысячи мало, — сказал князь Юрья Долгорукий.

— Сто, — твёрдо объявил Артамон Сергеевич.

— Слышь, Стенька? Получай. Жги его! Жги! — развеселился Яков Никитич, князь Одоевский.

Кат отошёл от лавки, примерился глазом, ударил. Брызнуло красным. И ещё брызнуло. Летели клочки кожи, потом, должно быть, мяса. И ни звука со скамьи, будто скамью и пороли.

Веселье угасло, лица бояр вытягивались. Иных душила рвота. И вот вырвало — одного, другого. Пыточная пустела.

— Умерьтесь! — глухо приказал катам Артамон Сергеевич.

— С чего бы это?! — поднял брови князь Юрий.

— Его допросить нужно.

— Ну-ну! — усмехнулся князь. — А по мне, чего допрашивать бешеную собаку...

— Сто! — объявил подьячий.

Каты кинули кнуты в бадью с водой, отирали взмокшие от пота шеи.

Артамон Сергеевич чуть выступил вперёд, словно бы заслонил лежащего без звука вора.

— Да он жив ли? — засомневался Долгорукий.

— Я тебя, князь, переживу! — раздался вдруг голос.

— Живёхонек сукин сын! Ну, Артамон Сергеевич, с Богом, прижги ты его, говоруна. За всех нас рассчитайся.

Бояре ушли.

Матвеев подозвал доктора:

— Сделай что можешь. Я приду сюда после вечерни. Смотри, чтоб сидел, говорил... Лекарств жалеть не смей.

Из пыточной помчался в приказ. Прибыл гонец от гетмана Многогрешного. Демьян Игнатович благодарил великого государя и заступника малороссийского Артамона Сергеевича за хлопоты перед патриархом Константинополя: проклятие снято. Но вместо того чтоб порадовать царя добрым известием, выставлял своё очередное неудовольствие. Часть земель на реке Сож комиссары по устройству границы вернули Литве. Гетман считал эти земли исконно малороссийскими и никак не соглашался, чтоб граница переступала со стороны Литвы за реку.

Артамон Сергеевич с гонцом говорил ласково. Распорядился дать казаку хорошие кормовые, а сам про Стеньку Разина думал. И на службе в Благовещенском соборе молитвы на ум не шли. Всеми помыслами был уже в Пыточной башне: какой болью вырвать у Разина его казацкие тайны?

И вот сидели они наконец друг перед другом — человек царя и герой воли. Оба — воины, перетерпевшие долгие тяжкие походы, уцелевшие в сечах, служившие верой и правдой царю и земле Русской. Поглядели друг другу в глаза — умом померились. Не увидел Артамон Сергеевич в лице казака ни страха, ни тоски. Загорел, пока везли с Дона, но кожа на челе не потемнела, вызолотилась. В бороде, на висках ни единого седого волоса. Взгляд спокойный.

«Неужели ему себя не жалко?» — думал Артамон Сергеевич, а у самого между лопатками мурашки, как блохи, прыгали. Себя стыдясь, скосил глаза на стол, где лежали наготове заботливо раскалённые палачом крючья, щипцы, клейма, иглы...

Разин поймал сей воровской взгляд и тоже посмотрел на стол. Да так, словно прикидывал, с чего начнут и чем кончат. Звякнув цепью, левой рукой подпёр атаман голову.

— О чём же ты думать взялся, Степан Тимофеевич? — вырвалось у Матвеева невольное слово, и услышал в голосе своём заискивающую почтительность. Это к вору-то!

— О жизни, боярин.

Ужаснулся Артамон Сергеевич: «О жизни он думает! О какой жизни? О дыбе, о крючьях?..»

— Ты — что же? — Голос малодушно дрожал. — Ты — что же, надеешься... на кого-то?

— Нет, боярин! Какие надежды?! Я — ваш. Жизнь, сидящая во мне, надеется. Кровь надеется... — улыбнулся. — Сатана надеется. Вы ведь и теперь боитесь Разина. Вокруг башни небось целый полк сторожей.

Артамон Сергеевич вскинулся, а сказать нечего. Царь указал разместить в Кремле не полк, а три полка.

— Страх ваш не пустой, — сказал Разин и зевнул, хотел, видно, потянуться, да спина — сплошная рана. Ещё раз зевнул. — За меня отомстят полной мерой.

— Да кто? Кто?! — закричал, пытаясь подавить невольную зевоту, Артамон Сергеевич и — зевнул, зевнул. — Кто, спрашиваю, мстить будет? Кому?!!

— Народ, боярин, отомстит. Казаков царь прикормил, а для народа кормилец у вас — кнут.

— Бунты ещё зимой усмирены. — Матвеев сдвинул брови: чего ради в спор вступать с проклятым разбойником.

— Астрахань по сей день моя. И народ — мой.

Матвеев сокрушённо покачал головой:

— Степан Тимофеевич, в твоём ли положении петушком шпорой землю грести? — и окликнул палачей: — Готово ли у вас?

— Вижу, заспешил ты, боярин, — спокойно сказал Разин. — Дело-то у нас и впрямь нешуточное. Тебе пытать меня, мне терпеть. Погляди, погляди, красно ли железо? Кожа-то у меня не дворянская, не прожжёшь сразу.

— Подогрейте ваши орудия! — усмехнувшись, приказал Матвеев палачам и посмотрел на вора, как на воробья, растопырившего перед смертью пёрышки. — Кончилось твоё атаманство. Пора ответ держать. Вспомни, скольких ты воевод до смерти замучил?

— Ни единого, боярин. Воевод всем миром судили. Иных народ жалел, на воеводстве оставлял. Правду сказать, таких сыскалось двое либо трое. Так-то, боярин.

— Я не боярин. Я — Матвеев, управляю Посольским приказом.

— Рад принять пытки от честного человека. Матвеева на Дону знают. Не чета Долгоруким.

— Пыжишься? — Артамона Сергеевича трясло от предстоящего торжества — уже через минуту герой обмякнет, как половая тряпка, заскулит собакой, завизжит... Но Бог в сердце сказал: «Я — Жизнь. Я дал человеку совершенное тело и любящую душу. Как ты смеешь калечить и убивать Моё?» Тотчас и сатана закопошился в черепе: «За царскую службу слуга не ответчик». — «Я ухожу от тебя», — сказал Бог, покидая сердце царского слуги.

— На дыбу Степана Тимофеевича! — махнул рукой Матвеев. — Пусть сполна заплатит за невинно убиенных дворянских детей, за обесчещенных жён, за сожжённые родовые гнезда!

Злоба заполонила голову, в сердце хлынула чёрная кровь. Но Господи! — лицо на дыбе у Разина не переменилось: свет и ум в глазах не померкли.

— Не мне бы на дыбе висеть! Не я дворян и крестьян разделил на людей и на скот. Для меня перед Христом все равны. Вот я и показачил половину России. Жалко, святейший Никон ко мне не успел приехать. Уж тогда бы...

Палачи крутанули, и Разин, раздираемый машиной, умолк.

— Не трогал бы ты Никона! — закричал Артамон Сергеевич, подавая знак палачам умерить пытку. — Никон — человек подневольный. В монастыре заперт.

— Не ахти! — сказал Разин, пытаясь говорить ровно. — Мои люди у него не раз бывали. Да и от него человек приезжал.

— Брешешь! Ломай его, ломай! — Палачи старались, стало слышно, как трещат кости. — Или подтверди сказанное, или отрекись!

Разин молчал.

Прижгли пятки. От запаха горелого мяса Артамона Сергеевича замутило. Промокал платком пот на лбу. С Разина же капало, как с облака, но молчал.

Подцепили за ребро на крюк, подняли — ни звука.

— Довольно! Опустите! — Артамон Сергеевич подошёл к лежащему на полу атаману. — Не сладко?

— Что ты, боярин! Сладко. Не надейся, сладостью не поделюсь.

— Отдохни, Степан Тимофеевич. С братом твоим душу пора отвести.

Фролка увидел, что сделали со Степаном, рванулся из рук палачей, но его ударили под коленки — рухнул, ударили по лбу — обмяк. Одежонку прочь, руки-ноги скрутили и на жаровню, на красные угли. Не опустили, подержали только близёхонько.

— Где клады твоего брата? — спросил Фролку Артамон Сергеевич.

— Не ведаю!

— Где твои?

— Нету! Не зарывал. — Палачи опускали всё ниже, ниже. — Богом клянусь!

— Где клады твоего брата?

— Ну, не жгите! Не ведаю! Не на-д-о-о-о!

— Эй, боярин! — крикнул Степан Тимофеевич. — Мы же не Кудеяры — клады зарывать. Мы — казаки. Казак злато-серебро на ветер пускает.

— Поглядим! — И Артамон Сергеевич дал знак палачам.

Фролку положили на жаровню. Взвился, как белуга. Упёрся в жар головой. Волосы пыхнули. Завизжал...

Подняли, окунули в ледяную воду, бросили на солому. Фролка выл тоненько, словно кто-то маленький сидел в нём и не мог выбраться.

— Баба! — крикнул брату Степан Тимофеевич. — Ты вспомни, как мы жили! Какая слава шумела над нами крыльями! Как тысячи, тысячи шапки снимали перед нами... Уймись! Баба иглой уколола, вот и вся болячка.

Палачи подошли к самому Степану Тимофеевичу. Один лил масло на рёбра, другой водил раскалённой добела кочергой. Масло вскипало, кожа горела, Степан Тимофеевич — молчал.

— Как не поверить, что ты чародей! — Артамон Сергеевич чувствовал себя падающим в пропасть, хотелось замереть, заснуть, пусть даже стоя. — Да ведь не железный же ты?!

Степана Тимофеевича подняли, посадили. Старый палач принялся выбривать казаку макушку. Атаман словно бы дремал, и Артамона Сергеевича тоже кидало в дремоту. Потом палач брил макушку Фролке. Тот расплакался.

— Дурень, чего ты боишься? — засмеялся Степан Тимофеевич. — Мы с тобой два простака, а нас в учёные люди возвели. Как попов постригают.

Началась непереносимая пытка водой. Фролка бился в истерике, старший брат бровью не повёл.

— С этого довольно! — показал Матвеев на Фролку. — А ты, Степан Тимофеевич, до утра геройство своё выказывай крысам.

12

Черна Москва ночью. Бродят, как во сне, фонари сторожей, в карете душно, но открыть дверцу сил нет. Страх, как червячок голода, копошится в животе. Этот страх привычный, сродни тоске. Зыбок мир человеческий. Сегодня ты пытаешь, а ведь завтра могут и тебя... Фролкин тонюсенький вой пронзал толчками бьющееся сердце.

Слава Богу, приехали.

Дворовые верные люди открыли дверцу кареты, проводили на крыльцо, но страх, как морозом, обжигал кончики ушей. Артамон Сергеевич судорожно рванул сенную дверь и — спасён! Свет Авдотья Григорьевна с поцелуем.

Помогла снять однорядку, повела в комнату. А там праздничный стол.

Артамон Сергеевич не мог сообразить, к чему бы всё это, но лучше уж быть за столом, чем в постели, страх под одеялом сидит, ждёт.

Авдотья Григорьевна в изумрудной шёлковой ферязи, с изумрудами серьги, перстни. Изумруды как приглашение в тайну.

Артамон Сергеевич, оттаивая, перевёл дух.

За столом на высоком стуле сын, шестилетний Андрей Артамонович. Серьёзное лицо, немецкий камзол, пышный голубой бант на груди к голубым глазам, прямые светлые волосы. Не улыбнулся отцу, но посмотрел благожелательно:

— Мы тебя заждались, батюшка!

Артамон Сергеевич поцеловал сына в макушку, приметив, что Авдотья Григорьевна выставила самое лучшее вино. Мучила совесть, что за праздник нынче и как он мог забыть...

— Вижу твои муки, — засмеялась Авдотья Григорьевна. — Сегодня день нашей первой встречи, радость моя!

— Ах ты, Господи! — огорчился Артамон Сергеевич. — Подарок за мной. Прости, голубушка.

Вскочил, расцеловал.

— Твой подарок на будущий год. Сегодня — мой! — и достала из-за шкафа зрительную трубу. — Канцлеру Посольского приказа нужно видеть далеко и ясно.

— Милушка ты моя! Цветочек лазоревый! — Артамон Сергеевич приставлял трубу то к одному глазу, то к другому. — Любой немецкий генерал позавидует. — Вдруг огорчился. — Если через год мне выпадет служба наподобие нынешней, я не токмо праздники забуду, но как зовут-то меня.

— Происки! — встревожилась Авдотья Григорьевна.

— Происки, как тараканы, усами шевелят. Дела, милая! Уж такие дела!

Хоть и на ночь, но ели ботвинью, кушали пироги, запивая взваром из сушёной черёмухи, с изюмом, с курагой. Лакомились финиками. После ужина Артамон Сергеевич шепнул супруге виновато:

— Смилуйся и прости. Мне нынче и прикоснуться-то к тебе нехорошо. Я из Пыточной башни. Уж после бани, после всего...

Хватил чару двойного вина и лёг, как холостой, одиноко. Закрыл глаза и увидел ангела. Ангел стоял на самом краешке сна, уходя одним крылом за его пределы. Другое крыло, вроде бы вымокшее, висело немощно.

— Да ведь я не изгалялся над мучеником. Как всех, так и его! На дыбу. Ну, пятки прижгли.

Артамон Сергеевич хотел встать, поклониться, но тело было неподъёмным — плита гробовая.

Ангел унылым крылом закрыл лик.

— Отрекаешься?! Оставляешь?! — Ярость так и попёрла из груди. — Кому оставляешь?! Тёмному? Обещаю в сорока церквях отслужить молебны!

Кто-то дохнул ему на спину. Тепло, нежно. Так Авдотья Григорьевна шалит. Обернулся — тьма. Сказали:

— А мне и одного молебна довольно.

Артамон Сергеевич рванулся прочь из сна.

— Ты кричал, — сказала Авдотья Григорьевна, поправляя ему подушку.

Артамон Сергеевич встал, взял свою немочку-шотландочку на руки, отнёс в постель, лёг рядом. Любил не помня себя. Заснул, не разжимая объятий.

Степан Тимофеевич тоже спал. Вода била по голове, разрывая мозг, но ни стона, ни звука. А вот палачи устали до изнеможения. Прекратили муку.

Степан Тимофеевич, оказавшись на тёплой соломе, вздохнул, как младенец, и увидел ангела. Своего. Ангел принялся опахивать крыльями, утишая боли, но казак поглядел-поглядел да и сказал:

— Оставь меня, коли Бог меня оставил.

Ангел заплакал, но не уходил, на месте топтался.

— Прочь! — гаркнул атаман.

И ангел улетел, а тьма наполнилась благоуханием. Посыпались цветы, падали на обожжённые ноги, боли исчезли, тело окунулось в блаженную негу, будто в материнскую утробу попал.

— Ты звал, я здесь, — сказала тьма.

— Ах ты, кошка драная! — закричал Степан Тимофеевич на сатану, крестя все четыре стены.

Исчезли цветы, заныли кости, мучительной болью пронзило ноги. Но сквозь тьму упал ему на грудь тонкий луч света.

— Я вернулся к тебе, — раздался голос, и Степан Тимофеевич понял: сё — Бог. И тогда он закрыл сердце рукой.

— Уходи!

— Но Я ТОТ, КТО победил сатану.

— Уходи! — сказал Степан Тимофеевич. — Меня учили, что Ты — Правда, но где она, правда? Насильники не знают, чем себя ещё ублажить. И этак всякий день. А что Ты даёшь тем, кто имеет Тебя в сердце, кто, выбиваясь из сил, работает от зари до зари, а хлеба досыта не ест? Уходи, Твой мир — ложь.

— Мой мир — Небо. Вселенная. Земная жизнь — поле. Я сею хлеб, а сатана — овсюг. Моего добра хватает лишь на семена, остальной урожай — зло. Так всё и катится.

— Но Ты — Творец. Ты — Всевышний!

— Я — Творец, да вольному воля. Люди мир на свой аршин мерят.

— Что же Ты не помог — мне? Я бился за правду!

— Ты бился за Камень Сытости. Отнять сей Камень у Змея — обречь людей на всеобщий плен. Тогда даже воли не станет у человека...

— Уходи! — сказал Разин. — Какая может быть воля у голодного, у ограбленного хозяином своим? Запомни: человек — не собака, хоть иные и многие даже лижут за кусок руку дающего. Да не всё... Вот мой выбор. Воля не из милости, а потому, что человеком рождён, хлеб — по трудам. А Ты разбирайся со своим чёрным ангелом, дели землю, дели людей. Уж как-нибудь сам доживу Тобой отпущенное время. И муки мои — от Тебя! Только не надейся! Не услышишь моих стонов.

И пошарил подле себя, ища саблю, но зазвенела цепь. Упал в сон, как в пропасть.

— Поднимайся, Степан Тимофеевич! — сказал палач. — Артамон Сергеевич ждёт тебя.

13

Хоть зажмурься: на столе белая, шитая серебряной нитью скатерть. Посреди осётр, каравай, братина с мёдом, скляница, налитая рубиновым вином.

— Садись, Степан Тимофеевич, — пригласил Матвеев.

— От государевых щедрот? Нехай! Я для государя немало потрудился, и когда на Крым ходил, и в Персидском походе. Двадцать один корабль в казну привёл да пушек с полсотни. Не считая ковров, тюков камки, парчи, сундука с каменьями да с жемчугом...

— Ты не исполнил главного, Степан Тимофеевич. Не сумел поступить на службу к падишаху. Государю нужна была персидская узда на турецкого султана... Ладно! Ешь, пей.

Сел казак за последний свой стол.

— Наливай, Артамон Сергеевич.

— Мёда?

— Давай вина. Чай, заморское.

Выпил чару медленными глотками.

— Лучше дыбы! — Взял кусок осётра. — Прямо как в Персии.

Потянулся к братине с мёдом, налил чару с краями, задрал рубаху, плеснул на рану от крюка.

— Ну а теперь палачей зови, боярин.

— Кушай, Степан Тимофеевич. Сегодня день у тебя будет трудный, а завтра ещё труднее.

Разин отщипнул от каравая малую кроху.

— Хорошо хлеб в Москве пекут. — И вскинул голову. — От кого ты, Артамон Сергеевич: от него, — показал пальцем в пол, потом возвёл глаза к потолку, — или от Него?

— Я слуга царя. Сам понимаешь, пир с умыслом. Вот скажи, коли я тебя подмаслил, — много ли кладов тобою зарыто?

— Я правду же говорил. Мы — казаки. Моя добыча — воля. Что может быть дороже воли?

— Но чем тогда прельстил ты бывшего патриарха Никона? Уж он-то известный златолюбец.

— Святейший для меня — не бывший. Да и что ты этак о монахе говоришь, о великом владыке? Святейшего Никона царь за отца почитал. Перелёты вы все!

Артамон Сергеевич ликовал про себя: пир удался, Разин выболтал главное — для него Никон патриарх. Оставалось узнать, что Никон хотел от казаков.

— Ну, пей последнюю чару, да за дело наше, — обронил Артамон Сергеевич.

— А по мне — так бы посидеть, погуторить с мудрым человеком. — Разин налил вина, выпил залпом. — О чём будешь спрашивать?

— О царевиче Алексее, о царевиче Симеоне. Правдолюбцем себя выставляешь, а вон сколько лжи от тебя. Чистые имена покойных царевичей вымарал хуже не придумаешь... Держи ответ, Степан Тимофеевич.

Разин взял братину с мёдом, хлебнул, ещё хлебнул.

— Ну, теперь хоть топи в воде, хоть глотку свинцом залей!

— Твоя глотка ещё пригодится.

Палачи подняли атамана, распластали.

— Где твои клады? — спросил Артамон Сергеевич, кивнув палачам.

Привели Фролку. Положили рядом. Загнали иглы под ногти больших пальцев на руках, на ногах. Сначала Степану Тимофеевичу — ни звука. Потом Фролке — вой, обгадился.

— Убери ты его, боярин! Меньше шуму, да и воздух-то — срамота!

Страшно было слушать атамана. Он и теперь распоряжался. Артамона Сергеевича вдруг окатило мыслью, будто ожгло: это ведь он народ пытает. Весь народ русский. Потому и молчание в ответ.

— Ну что, боярин, призадумался? Чем бы ещё казака пронять? Только куда уж больше, матушку мою сожгли... Ты, боярин, чего палачам-то доверяешь? Они меня любят. Ты сам за дело принимайся. Возьми-ка щипцы, раскали — да и хвать меня!

— Я говорил тебе: я — не боярин.

— Нет, так будешь. Ухватки те же.

— За то, что ты сеял раздор между царём и боярами, между крестьянами и господами, — по ногам ему, по ногам, палками. Палками!

Били Стеньку, били Фролку.

Потом палачи отдыхали. Артамон Сергеевич пил воду.

— На кобылку его, что ли? — предложил старый палач.

Артамон Сергеевич отмахнулся. Сказал доктору Блюментросту, присланному из Немецкой слободы:

— Лаврентий, похлопочи над обоими. Приготовь к завтрашнему дню.

За Блюментроста просил пастор Грегори, пусть доктор покажет, на что годен, приготовит братьев Разиных к завтрашнему празднику.

Вся Москва пришла на тот праздник. Шестое июня, погода благодать. Отстояли утреню и семьями — на Красную площадь.

— Была гроза, да рассеялась! — говорили храбрые люди с оглядкою: у доносчиков морды постные, глаза лупят невинно.

— Говорят, под сенью будут казнить. Как бы не улетел. Стенька-то престрашный чародей! — шептали сведущие бабы.

Крутили головами, ища сени. Не было сеней.

Ждать собирались долго. Глазели на купола Василия Блаженного. Искали знамений и находили.

— Птицы-то сегодня притихли.

— Глядите, ворон!

— Да где же?

— А на кресте.

— Да на каком же?

И тут покатился вздох, так ветер по хлебам волнами ходит.

— Везут!

Везли в той же самой телеге, с виселицей. Но оба брата сидели.

— Умучали! — догадались люди.

Вокруг Лобного места в три ряда — войско: стрельцы, дворяне, немцы.

Народ задвигался: каков он, Степан-то Тимофеевич?

— Лицом строг! — передавали в задние ряды. — Глаза страшные!

Дьяк читал грамоту, перечисляя злодейства братьев Разиных.

Слушали плохо.

Иные ждали: улетит. Пора бы!

Уж такая тишина разразилась, когда палач взял Степана Тимофеевича под белые руки, повёл к помосту.

— Четвертовать будут! — охнула баба.

И снова мёртвая тишина.

— Простите! — сказал Степан Тимофеевич. Громко сказал, ясно. Весело.

Палачи положили атамана между двух досок. Взмыл топор. Хрястнуло. Брызнуло. Палач поднял, показывая, отрубленную правую руку.

Степан Тимофеевич молчал. А уж площадь и не дышала.

Другой палач махнул секирою. И опять — хрясть!

Показал народу левую ногу атамана.

И вдруг крик, так заяц перед смертью о пощаде молит.

— Слово и дело государево! Знаю дело! Знаю слово! Дело и слово!

— Молчи, собака! — во всю свою атаманскую мощь крикнул Степан Тимофеевич.

И в тот же миг палач отрубил ему голову.

Слышала площадь, у Казанской церкви, у Иверской часовни — слышали, как стукнулась голова о помост. Как покатилась.

Молчала Москва. Кровь в жилах у людей стыла от того постука.

Палачи знай себе рубили. Опять руку, опять ногу. Нанизывали на столбы-спицы.

Фролку посадили в телегу, повезли в Пыточную башню.

Люди стояли. И солдаты стояли. Наконец раздались команды. Пошли стрельцы, пошли дворяне, пошли рейтары.

Народ всё ещё стоял, как вода у запруды. Но вот покатились в улицы капельки, потом ручейки. И осталась на площади голова на спице, руки, ноги... И на всю Москву пахло кровью.

Глава четвёртая

1

Летним днём по пушистой пыли в колеях дороги, пахнущей до слёз хорошо, то ли домом, то ли детством, входили в Рыженькую странники, женщина и мальчик. Одни лапоточки на ногах, другие на плечах. У женщины за спиной котомка, у мальчика кошель. Палочки в руках. У женщины сосновая, у мальчика ореховая.

За версту до околицы встретила странников виселица. На виселице трое. Вороньем ободранные, снегами и дождями добела вымытые...

— Не миновало Рыженькую горе-злосчастье! — Енафа перекрестилась, и Малашек перекрестился.

— Эти-то два мужики, а с ними-то баба.

— Ты бы не смотрел, — сказала Енафа.

К висельникам они притерпелись, в каждом селении свои. Сильные мира сего выводили в русских людях волю дотошно, чтоб не только словом ли, взглядом, но и в мыслях бы не смели перечить.

К дому ноги весело идут.

— Матушка! — окликнул Малашек, загораживая глаза ладонью. — Ты погляди! Вон у поля, с косой!

— Господи, дед! Беги, у меня сердце чего-то задохнулось. Постою.

Малах скашивал расцветшие вокруг поля васильки. Увидел бегущего мальчика, пригляделся, поставил косу к телеге.

— Никак внучонок! Пресвятая Богородица!

— Я, дед! А матушка-то вона!

Малах перекрестился, подхватил паренька на руки.

— Господи, чёрный, как головешка! А поле-то, вишь! Балует твоего деда. За всю мою жизнь такого не бывало!

Гладил корявою рукой Малашека по тонкой, коричневой, будто мощи, шее и слышал грудью, как в маленькой груди плещет крылышками воробушек.

Енафа, пересилив слабость, подошла к отцу, всё ещё не отпускавшему от себя кровиночку свою. На колени пала:

— Прими, батюшка, беглецов!

— Что стряслось-то? Погорели?

— Все бросили — бежали, чтоб живу быть.

— От Разина, чай!

— Нет, батюшка! Сказать страшно: от воевод, от бояр. Режут людей, как волки овец. Крестьян губят целыми сёлами.

— Да вы с Саввой к купечеству вроде прислонились?

— Судьба, батюшка. Разинцы пришли, казнить поставили, а вместо казни их начальник в доме нашем поселился. Корабли забрали своих людей возить... А потом князь Долгорукий явился. Руки-то у него и впрямь длиннющие. Савва где-то с кораблями, а меня с Малашеком чуть было в срубе не сожгли.

— Нас Алёна спасла и лошадей дала, — сказал Малашек.

— Молчи, сынок! Упаси тебя Бог на людях про Алёну вспоминать — повесят... Я и лошадей-то бросила, чтоб глаза не мозолить... Спасибо людям, не дали с голоду помереть... Половодье пережидали. В двух монастырях по неделе отсиживались. Один раз от казаков, другой раз от царских людей — Господи, уж такую ловлю устроили... Бог не оставил, доковыляли до Рыженькой.

— Хлебушек-то, вишь, как поднимается. — Малах поставил внука на землю, повёл руками над полем. — О душе Анны Ильиничны каждый день Бога молю — её семенами сеяно.

Малашек подошёл к лошади, достал кусок хлеба из кошеля, повернулся к матери:

— Можно?

— Можно, сынок!

— Подаянием кормились? — догадался Малах.

— Подаянием, батюшка. У меня в тряпье-то золото зашито, да показать его в чужом краю — в грех людей ввести.

— Ты у меня, слава Богу, мудрая, — сказал Малах, впрягая лошадь в телегу. — А тебя, слышь, письмо ждёт.

— Письмо? — изумилась Енафа.

— Странник один принёс. С неделю у меня жил, тоже в распутицу.

— Да от кого же?

— От Саввы.

— Господи! Из каких же краёв? Здоров ли?

— Чего ему сделается? Чай, не старик, в Пустозерах хлеб-соль кушает.

— Где же это, Пустозеры-то?

— Далеко, в зимней стороне, у моря Ледовитого.

— Как же он туда заплыл-то?

— Под белы рученьки взят и доставлен.

— В тюрьме сидит?

— Не поймёшь. Вроде и в тюрьме, но не сиднем, а в обслуге.

Поехали. Енафа молчала, молилась. Малашек блаженствовал, хорошо, когда тебя везут.

В избе Енафа распласталась перед иконами, расплакалась. И всё ещё плача, но уже и посмеиваясь над обилием мокроты, захлопотала возле печи.

— Батюшка, хлебы поставлю. Своего хлеба хочу! Чужие куски всё горло-то расцарапали.

— Хозяйствуй, — сказал Малах и, решившись, погладил дочь по волосам. — Пойду баню затоплю.

— Дедушка, я с тобой! — просиял Малашек.

Они были — копия. Матёрый мудрый старец и всё на свете уже видавший, всякую работу любящий — отрок.

— Батюшка, ты письмо-то дай мне! — попросила Енафа.

Малах достал из-за божницьг белую тряпицу, развернул, а в ней грамотка, с ладонь, Енафа взяла листочек, как птицу, не упорхнула бы. Упорхнёт, и не будет тепла, не будет Саввиного родного духа. Начала читать, и сердце упало: «Егда седе на царство он, и пришедшии неции христолюбцы в пустыню к святому Михаилу, рабу Божию, и возвестиша ему: «Иной царь государь воцарился ныне после отца своего» — и Михаил рече им: «Несть царь, братие, но рожок антихристов».

— Батюшка! — шепотком вскрикнула Енафа. — Что это?

— Ты на обороте чти! — сказал Малах, открывая дверь и пропуская перед собой Малашека. — У нас бумаги не больно где найдёшь, а в ихнем краю — подавно.

Перевернула листок, и кровь так и закипела — от макушки до пяток:

«Драгоценнейшая Енафа! Молю Бога, чтоб увидали твои глаза бумагу сию. Далеко я, милая, а навек ли, или до времени, не ведаю. Здесь людей в ямах держат, а я, слава Богу, поверху. У попа Лазаря жена тут живёт с дочерью, но житье аховое. Страна здесь холодная, однако рыбная, а с хлебом беда... Живой муж твой Савва, и тебе бы жить, Малашека растить. К отцу твоему пишу. Его дом крепче нашего. Чужим людям не показывай...»

Последняя строка написана была как бисером. Енафа поцеловала письмо, встала на колени, отбила двенадцать поклонов. Второй праздник на дню!

Выскочила во двор, поймала курицу, голову долой. Дворовому кинула... Да и загляделась. Вишнёвые кусты деревьями стали, укроп тёмно-зелёный, пахнет зовуще, маки вдоль избы. Огуречные три грядки, три грядки моркови. Всё как в детстве. Поглядела на небо — высокое. Облачка белым-белы, косяком, как гуси-лебеди, плывут.

На север. Может, и Саввушка их увидит.

— Господи — жив! Господи, приведи меня к мужу моему!

И опять к печи. Управилась с курицей — в горшок, на огонь. Раскатала тесто, лапши нарезала.

Прибежал Малашек.

— Мама, гляди-ко! — раскрыл ладонь — жук. Изумрудный, с золотым отливом.

— Отпусти Божию тварь.

— Я отпущу, я показать... Мама, а за баней — гороху! Принести?

— Я потом схожу, ты дедущке-то подмогни.

— Да мы уж затопили! — убежал.

Смотрела через дверь вослед младшенькому. Где теперь Иова? Где первенец? Вот судьба...

Перед столом замерла. В глазах — детство, семья... Собрать бы всех, хоть на часок.

И снова к печи: пора ли лапшу засыпать? Огонь распалила чересчур жаркий, но хотелось сделать всё скорей, скорей. Исскучалась по бабьей работе.

Вдруг почувствовала — кто-то на прядку за ушком дует. Хотела обернуться — и замерла. Да ведь это же, чай, домовеюшка. За хозяйку признал.

Малах принёс горсть малины.

— Полакомись! Малашек, как медвежонок, лазит под кустами. Пыхтит.

Енафа положила ягоды в рот.

— Сладко, батюшка!

— Ты в сундуке-то погляди. Там бабьего много, да и на Малашека найдётся.

— Ох! И правда! — спохватилась. Енафа. — У нас в похоронках чего только не спрятано, а пришли как нищенки. С Егорушкой добро прятали. Грех случился, чужого нам навезли. Раздать нельзя, выкинуть ещё страшнее — пересуды пойдут.

— Егора-то, стать, к вам привезли?

— День всего побыл. В Курмыш его вскорости отправили. Куда потом подевался — не ведаю.

— Господь милостив. Верю, слетитесь ко мне, как птицы, когда час-то мой придёт. Глазками не моргай, не моргай! Не завтра сие. А нынче — банька. Потешь себя, попарься.

— Ну уж нет, — возразила Енафа. — Сначала мужики. Я стряпню достряпаю.

Малашек из бани вернулся с головкою пушистою, кудряшки кольцами. От каждого колечка свет.

Дед и внук напились квасу, легли на лавки — блаженствовали.

Енафа поспешила в баню.

От дорожного платья освободилась, как змея от старой кожи. Подошла к бочке с холодной водой, половину выплеснула, долила горячей и погрузилась в теплынь, чуя, как уходят из тела тяготы долгого пешего пути, страхи за Малашека, за себя, за Савву, за Иову, за старика батюшку. Все были живы, на дворе стояло лето, а виселицы, дай Бог, сгниют, и минёт худое, как кончилась зима, как схлынуло половодье.

Вышла из воды разомлевшая, кинула ковшик на камни, постанывая от немощи, взобралась на подлавку, легла в облако выгнать из себя виселичный смрад смерти, тощую вонь нищеты, прогорклый запах сгноённого в богатых домах масла.

Провела по себе руками — шёлковая. Тело ждущее и ведь, должно быть, желанное. Сказала вслух:

— К Савве поеду.

2

В канун Симеона Столпника Алексей Михайлович с царицею приехал в Коломенское, в новый дворец. Приехали к вечерне. Люди зажигали в храме свечи и несли, оберегая от ветра, в свои дома, где огонь минувшего года был погашен и всё приготовлено для возжигания огня нового лета.

Принесла во дворец свечечку и Наталья Кирилловна. Запалила лучинки в изразцовой печи в спальне. Светлый огонёк перекинулся на бересту, на смолье, пламя радостно загудело.

Царица устроилась перед открытой печью на скамеечке. Царь подошёл с другой скамеечкой, сел рядом. И вдруг, отведя серёжку с каплей янтаря, поцеловал Наталью Кирилловну в шею, под розовым лепестком мочки. Шепнул:

— Возжём, голубушка, иной огонь. Да вспыхнет и станет жизнью. Царёнка от тебя хочу, диво ты моё. Роди солнышко. Пусть на всю землю нашу воссияет.

Наталья Кирилловна взяла две лучины, зажгла и дала одну Алексею Михайловичу, а своей покрутила, превращая в огненный круг. Алексей Михайлович обрадовался шалости и тоже покрутил лучиной. Они соединили два огня, кинули лучины в печь и, счастливые, дурашливые, поспешили в опочивальню.

Всю ночь горели два огня, сливаясь в один, а утром царя и царицу разбудил странный гвалт.

Алексей Михайлович вскочил, но царица, потягиваясь, сказала:

— Птицы шумят.

Тысячи ворон, словно крутящийся вихрь, неслись по небу, заполнив его от края и до края.

— Господи! — вырвалось у государя.

— Осень. — Голос у царицы был покойный.

— Осень, — согласился Алексей Михайлович. — Раннюю проспали. Пойду в домашнюю, приходи, как соберёшься. Симеон Столпник нынче. Сорок семь лет на столпе стоял. Подвижник из подвижников. — И вдруг сказал: — А на царстве стоять — всё равно что на столпе. Нынче сладко, а завтра — закрыть бы глаза да бежать не оглядываясь, пока смерть не возьмёт... А сколько недругов! Голубушка, знала бы ты, сколько у царя тайных недругов.

— У тебя?! У света?! — И такое изумление было в голосе, в глазах, в припухших по-детски губках — у Алексея Михайловича дыхание перехватило от нежности.

И тотчас сдвинул брови.

— Всякий промысел противный, как змею, придушу!.. Думают, царь зла не помнит... А я и не помню, коли что дуром вышло... Но разумники у меня все здесь, — взял себя руками за голову, будто голова горшок. — Всё наперечёт! И первая Федосья Прокопьевна. Родственница.

— Ей же хуже, что на свадьбе не была, что ко мне в Терем-то не ездит, — сказала простодушно Наталья Кирилловна.

— Она себе сие во славу зачла. Змеиная гордыня... Раздавил бы, когда б не память о Борисе Ивановиче да о Глебе Ивановиче — Царство им Небесное... Я и сына-то её уж не люблю, а он — душа кроткая. Не может матери перечить.

— Если боярыня умысел имеет, пошли сказать ей. Может, не ведает, что ты её раскусил. Страх от дури быстро лечит.

— Она о мученическом венце уж давно размечталась, — вздохнул Алексей Михайлович. — Послать-то к ней пошлю. Бог терпеливых царством награждает.

Алексей Михайлович перекрестился, взял государыню за руку, к иконам повёл.

— Помолимся! Помолимся, уж очень ты смела на слово-то.

3

Князь Борис Иванович Троекуров приехал к боярыне Морозовой в день именин покойного Глеба Ивановича, 5 сентября.

Вошёл в дом не спрашиваясь. Застал боярыню за трапезой с пятью черницами.

На столе пирог с вязигою, поминальные блины, розовая сёмушка, рыбные молоки, рыбный студень, взвары, мёд.

При виде князя с двумя дворянами черницы, как мышки, прыснули от стола, но Федосья Прокопьевна даже не шевельнулась, только глаза подняла.

— От великого государя царя и великого князя Алексея Михайловича да от великой государыни, от царицы Натальи Кирилловны прислан я к тебе, боярыня, сказать тебе высочайшее неудовольствие, ибо ты, забыв гнев Божий и царскую милость, упиваешься, как вином, своей гордыней. Смирись, пока у доброго государя терпение не лопнуло! Смирись, принеси свою вину! Ныне тебя зовут на твою службу ближней боярыни, но завтра будет иная почесть. Нынче по государевой милости служит тебе тысяча слуг и кормят тебя восемь тысяч рабов твоих. Завтра о куске хлеба возмечтаешь, о глотке воды, о свете Господнем. Нынче великий государь и великая государыня тебя зовут, но упаси тебя Бог, госпожа Федосья Прокопьевна, дождаться указа о твоём разорении.

Боярыня медленно поднялась, опустила глаза:

— Князь! Человек приходит в мир голеньким и уходит, ничего с собою не захватя, кроме грехов. Меня — разоряй, но наследник всему — мой сын. Он великому государю служит верно, как его батюшка служил, Глеб Иванович, как его дядюшка Борис Иванович, государев дядька. Царствие им Небесное.

— Уймись, боярыня! — Князь Троекуров говорил ласково: долго ли царю помиловать строптивицу, тогда за грубость сам беды не оберёшься.

— Да в чём вина моя, скажи? — Федосья Прокопьевна смиренно поклонилась государеву послу. — В том, что осеняю себя крестом, каким святой отец наш преподобный Сергий Радонежский знаменовался? Я — бедная вдова, царя страшусь, а Бога пуще. Так и скажи пославшим тебя. Боярыня Морозова Бога любит больше своего тленного тела. Боярыня Федосья от вечной жизни ради сладкого куска не отречётся.

Выслушав доклад Троекурова, Алексей Михайлович только вздохнул, но послал за Артамоном Сергеевичем и горько жаловался на боярыню — потатчицу оголтелого Аввакума и целой своры черниц.

— Их из монастырей повыгоняли, а она их мало кормит-поит, кров даёт, но ведь слушает разиня рот. Я-то у них знаешь за кого слыву?

— За терпеливейшего из самодержцев?

— Эй! Артамон! Тебе-то чего лестью меня ублажать?! Мне от тебя правда дорога. Именуют царя все эти мокрохвостые не иначе как рогом антихриста. А то и самим антихристом.

Артамон Сергеевич слушал государя с тоской в сердце: укажет сумасшедшую бабу увещевать — и крутись, на государские дела времени не останется. На Украине такая свара — мозги болят за всеми смотреть, быть со всеми в приятельстве, беречь царя и царство от войны.

В Андрусове князь Василий Волынский да Иван Чаадаев с польскими комиссарами Яном Гнинским да Павлом Бростовским ни в чём не сошлись. Полякам Киев подавай, принять в подданство гетмана Дорошенко запрещают, гетмана Многогрешного зовут будущим подданным его королевского величества. До Многогрешного слухи о переговорах с поляками доходят переиначенными: Москва-де торгует Украиной, сдача Киева неминуема.

Полковник Костька Солонина, присланный от гетмана, требует, чтоб его допустили быть свидетелем на переговорах. За Солониной приходится ухаживать, дарить — в Андрусово отпустить нельзя: поляки на дыбы встают, малороссов им на дух не нужно на переговорах. А у Многогрешного ревность к Солонине: не хотят ли в Москве заменить мрачного Демьяна на весёлого Костьку. Ненавистью к Солонине пышет.

Дорошенко свою верёвочку вьёт. Ждёт ответа на челобитие. Присягу турецкому султану объясняет просто: поляки посягают на православную веру, московский царь казаков под защиту не торопится взять — делать нечего, спасая людей от истребления, церкви от разора, он, гетман, и пошёл под басурмана. Не к кому-нибудь, к вам просимся — единым домом жить.

Всё это громоздилось в голове Матвеева, и о Морозовой он сказал с неприязнью:

— Государь, да пусть займутся уговорами строптивицы Ртищевы, Фёдор ли Михайлович или старший, Михаил Алексеевич, а лучше всего и Анна Михайловна, она человек с подходом. И по дворцовому сану её это дело, крайчая... Да и князю Петру Семёновичу Урусову пристало бы увещевать боярыню, муж сестры — куда ближе.

— Да Евдокия-то в ту же дуду дудит, что и старшая сестрица! — Государь рукой махнул. — Ты прав, Артамон Сергеевич, не стану тебя обременять бабьими неистовствами... Ты мне лучше добудь вечный мир с королём.

— Клубок, государь! — чистосердечно воскликнул Матвеев. — Тут такой клубок! Любую ниточку потяни — узел на узле.

— Потому и дорог ты мне своей службой: не рубишь, не рвёшь узелков, а с терпением развязываешь. Ордин-Нащокин был умён, да всё торопился, за каждый узел готов был платить из царского кармана, хоть самим Киевом. А Никон, тот бы сей клубок — топором! Вот у кого терпения ну совсем нету! — Алексей Михайлович поглядел на друга детства вопрошающе, и была в этом взгляде растерянность и робкое ожидание доброго. — Скажи ты мне, Артамон... Повтори, что Стенька-вор о Никоне говорил...

— Показал: некий старец у него был... Грозил — вот пришёл бы к нему, к Стеньке, Никон... Больше ничего.

— Так ведь ты иное сказывал!

— То, другое, от Стенькиного брата. Одной крови, а на расправу младший жидок. Показал, будто бы тот старец говорил казакам: у Никона-де на Белом озере пять тысяч приготовлено. И ещё старец тот ходил-де с разницами в бой под Симбирском, своими руками заколол сына боярского.

— Пять тысяч?!

— Веры Стенькиному братцу у меня нет. Он и мать родную оговорит: лишь бы не на плаху.

— У Никона много народа бывало, — сказал царь осторожно.

— Прошлым летом, когда Стенька шёл, со святейшим удар приключился, пластом лежал.

— Из святейших он сам себя исторг. — Алексей Михайлович поджал губы.

— Прости, великий государь! Оговорился. Левая рука у него, у инока, отнялась.

— Бог милостив! Оставил ему правую — святым знамением себя осенять.

— Шайсунов человек дотошный, все хитрости раскопает.

Стольника Самойлу Никитовича Шамсунова послали в Ферапонтов монастырь на смену приставу Наумову. Наумовым Никон был недоволен, писал на него жалобы. Новый же пристав оказался человеком вовсе бессердечным. К Никону никого теперь не пускали, приношений не принимали. Опальный патриарх требовал, чтобы пристав писал в Москву, спрашивал, отчего такое немилосердие. Исполнительный Шамсунов прислал два письма, ответа не получил и новые запросы посылать отказался. Тогда Никон написал сам, упросил пристава отослать письмо, но Алексей Михайлович, подозревая в Никоне пособника Стеньки Разина, не ответил.

— Ты допроси Фролку с пристрастием, — сказал царь. — Горько мне грозу на Никона возводить. Было промеж нас много доброго, да ведь и великого.

— Я Фролку на Болото свожу, — сказал Артамон Сергеевич.

— А к Федосье, верно ты советуешь, нужно послать Анну Михайловну да и батюшку её, Михаила Алексеевича. Он человек ласковый. За всю мою жизнь не слышал, чтобы голос поднял на кого бы то ни было. Сердитым его ни разу не видел.

— Надо сыну её, Ивану Глебовичу, службу хорошую подыскать, — предложил Артамон Сергеевич.

— Хорошая служба — награда. Все скажут: слаб государь, не одолел упрямой бабы.

— Не ради сплетников живём, — обронил Артамон Сергеевич.

Царь собрал бороду в кулак. Согласился:

— Не ради сплетников, — но в голосе уверенности не было.

4

Михаил Алексеевич Ртищев и дочь его Анна Михайловна приехали к боярыне Морозовой каждый в своей карете.

Федосья Прокопьевна пела службу в моленной комнате вместе со своими черницами. Служил беглый игумен Льговского монастыря старец Иов.

Боярыне доложили:

— Карета подъехала, госпожа.

— Да кто же?

— Не выходят!

Боярыня прошла в светлицу, окна здесь были стеклянные.

На дверце кареты герб: красный щит между луной и шестиконечною звездой, скрещённые серебряные сабли, стрела, летящая вниз к серебряной подкове, шипами вверх.

— Ртищев! Да только который?

И тут подъехала ещё одна карета. Дверцы тотчас раскрылись в обеих. Из первой вышел старик, окольничий Михаил Алексеевич, из другой крайчая обеих государынь, покойной Марии Ильиничны и нынешней Натальи Кирилловны, — Анна Михайловна.

Службу пришлось прекратить, игумен Иов и пятеро черниц попрятались. Боярыня вышла встречать непрошеных гостей на крыльцо.

Михаила Алексеевича за мудрого старца почитали с той давней поры, когда из стряпчих с ключом он возвышен был до постельничего. Царю Алексею шёл в те поры девятнадцатый год, а старшему Ртищеву — сорок третий. Благообразные кудри со временем засверкали сединами, синева глаз не выцвела, но обрела приветливость, и приветливость эта озаряла строгое лицо тем воодушевлением, какое пристойно человеку близкому к великому государю, ибо это было лицо власти.

Михаил Алексеевич не стремился получить боярство и вот уже двадцать три года был в окольничих. Дети старшего Ртищева, некогда лихвинского дворянина с поместным окладом в шестьсот четвертей и четырнадцать ефимков деньгами, все были при дворе. Фёдор вырос в царских палатах, друг детских игр Алексея Михайловича. Чин окольничего получил в тридцать один год, ходил с царём в походы, управлял Литовским приказом, Дворцовым судным, Большого дворца, приказом Тайных дел, был дворецким и дядькою царевича Алексея Алексеевича. Жена его Аксинья Матвеевна имела чин приезжей боярыни при обеих царицах, дочь Акулина вышла замуж за сына Никиты Ивановича Одоевского, за Василия.

Младший сын Михаила Алексеевича родился в один день со старшим братом, назван был тоже Фёдором, но имел прозвище Меньшой. Выше стольника не прыгнул, но жена его Ульяна Степановна была приезжей боярыней.

Самой удачливой в чинах среди семейства Ртищевых оказалась Анна Михайловна. В должности крайчей состояла с 30 марта 1648 года, с двадцати четырёх лет, вдова — в двадцать, после года замужества за Вонифатием Кузьмичом Вельяминовым.

Поклонилась Федосья Прокопьевна именитым гостям, повела в светлицу, усадила Михаила Алексеевича под образа, сама села рядом с Анной Михайловной.

— Федосья Прокопьевна, я ведь тебя уж небось год не видел! — сказал гость, улыбаясь приветливо, но не без грусти.

— Во дворце, Михаил Алексеевич, радость за радостью — свадьба, пиры... А мне, старой, молитвы да покаяние.

— Какие теперь пиры? Стенька-вор разорил Поволжье, уж такой голод — люди на людей охотятся. Мы с сыном моим, с Фёдором Михайловичем, с большаком, обозов тридцать отправили с хлебушком. Свой выгребли из амбаров подчистую, по Москве с рукой ходили.

— Навестили бы меня, Пудов триста дала бы.

— Да и теперь не поздно, — сказал Михаил Алексеевич. — В июне под Симбирском опять воры были. Там, слава Богу, на воеводстве Пётр Васильевич Шереметев. Отбился от воров.

Анна Михайловна подхватила:

— Отбиться отбился, а одолеть не смог. Князь Волконский ездил к Петру Васильевичу с наградой от великого государя, заодно и с укором: зачем принял от воров письмо. В том письме воры вины государю принесли, на службу просятся. Теперь стоят в Самаре, ответа ждут.

— Ответ уже послан, — усмехнулся Михаил Алексеевич, — боярин Иван Михайлович Милославский под Астрахань пошёл. Злодея Уса, предавшего смерти святителя Иосифа, Господь покарал. От коросты помер, в мучениях.

— Я не знаю, что делается за порогом дома моего, — повздыхала Федосья Прокопьевна. — О грехах своих днём и ночью скорблю и плачу.

— Молитва в храме против домашней вдесятеро угоднее. Не вкушая крови и тела Христова как спастись! — Анна Михайловна сделала страшные глаза. — Нет, Федосья Прокопьевна, хоть и сказано — не суди, не судимой будешь, — кривыми дорогами, к Богу не ходят. А твоя дорожка-то в обход святых храмов. От святейшего Иоасафа, отца нашего, скрываешься в норах своих, а его молитва благодатная! В патриархи возведён аж двумя восточными великими владыками, александрийским да антиохийским, куда святее-то?

— Сама посуди, — Михаил Алексеевич брови к переносице сдвинул, — разве сие не гордыня — ставить себя святей трёх патриархов. Уж о митрополитах да о прочих архиереях, архимандритах, об игуменах — не говорю.

— Святитель Иоасаф человек строгой жизни, — закатила глазки Анна Михайловна. — Сколько мы ахали, что латинские-то иконы неблагодатные, прельщают недоверков живостью ликов. Да ведь дружка перед дружкой — у тебя красота, и у меня будет! За год порядок навёл.

— Святителя Господь любит, — поддакнул Михаил Алексеевич. — Помню, он ещё был архимандритом Троице-Сергиевой лавры, государь с польской войны присылал к нему, чтоб иноки три дня постились и молились о победе, и Бог дал победу.

— Чего говорить! — Взор Анны Михайловны даже притуманился, разомлела от собственных да от батюшкиных словес. — Святитель Иоасаф — молитвенник великий! Все премудрости его о святом деле, о строении церкви.

— Что же вы Никона-го совсем забыли? — обронила Федосья Прокопьевна камешек. — Бывало, с уст ваших не сходил. И не Иоасаф, а Никон был у вас великим да премудрым и во всех делах ангелом. Да ведь и впрямь был — зело хваток, что батюшек да игуменов, не поддавшихся соблазну, пытать и огнём жечь, что монастыри строить на соблазн и окаянство... А уж как иконам глаза колол, Москва того во веки веков не забудет — чумой за вашего светоча расплатилась.

— Нам ли судить о государевых делах? — Михаил Алексеевич сложил перед лицом троеперстие, перекрестился. — Деяния святителя Никона угодны Богу. Служба по исправленным книгам стройна и строга, веры на Святой Руси не убыло. Ведь если подумать, до Никона церковь наша отщепенцем была, а теперь в едином лоне со святым Востоком.

— Дядюшка, врага похваляешь! Ослепли вы, бедненькие, от наваждения, не видите, что книги Никоновы засеяны римскими плевелами. Гнушаюсь, гнушаюсь нововводных преданий богомерзких! А о вас, впавших в ереси, молюсь.

— О, чадо Феодосие! — воскликнул старец, снова осеняя себя трёхперстным знамением. — Вся беда твоя — привычки смирить не хочешь в себе! Как в детстве рука привыкла складывать пальцы, так и теперь себя балуешь. Очнись! Умоляю тебя: оставь распрю! Ещё не поздно, ещё терпят тебя любви ради к твоему покойному мужу, к деверю, к прежним добрым дням.

— А не то, как батьку Аввакума — во льды, в яму! Так, что ли? Пострадать за Христову правду — не убоюсь.

— Какая же это Христова правда?! — закричал в отчаянии Михаил Алексеевич. — Злейший враг прельстил тебя и на погибель ведёт, протопоп сей окаянный!.. Я имя-то его помянуть почитаю за грех за многие его ненависти к добрейшему великому государю, ко всему архиерейству русскому! Не за Христа, за его учение умереть собралась. О, волк! О, Аввакумище! Погляди, не чёрен ли стал у меня язык от его имени? Собором ведь проклят. Собором!

— Не тако, дядюшка! — Федосья Прокопьевна смиренно потупила очи. — Не тако! Сладкое горьким нарекаешь, а горькое сладким. Авва, страдалец, закопанный в Пустозерске, Аввакум, дядюшка, — не Аввакум, ибо не кум он вам, истинный ученик Христов. За закон Владыки Небесного страждет. Не прельстился сладким кусом да подлыми почестями, как архиереи-то, как митрополиты, как ваш Иоасаф, гонитель истинного русского православия.

— Боже мой! Боже мой! — запричитала Анна Михайловна. — Съели тебя старицы белевки, проглотили твою душу, аки птенца, отлучили тебя от нас! Сестрица милая, голубушка, хочешь, в ножки тебе поклонюсь, расцелую чуни твои — не отрекайся от всего того, что Богом дано роду твоему, тебе и твоему сыну. Федосьюшка, твоим ли умом не дорожил мудрый Борис Иванович? Куда же ты его подевала? Ну ладно, нас ты презираешь, но о сыне-то, о светлом Иване Глебовиче радеешь ли? Едино у тебя и есть чадо, да ещё какое чадо-то! Кто не удивится красоте его? Тебе бы сесть в изголовье сыновье, затеплить свечу чистейшего воска над красотою его и зреть доброту лица его и веселитися — вон какое чадо даровал тебе Бог! Алексей-то Михайлович с Марией Ильиничной, покойницей, столько раз дивились красоте Ивана Глебовича, а ты его ни во что ставишь, отрицающе любовь самодержцев. Ты в разум-то возьми в свой, гордыней обуянный! Ты самодержцу противишься! А ведь повиновение царю — участь сладчайшая, ибо Господом заповедано. Что станется с тобой, с Иваном Глебычем, со всем достоянием твоим, коли на дом Морозовых за твоё прекословие приидет огнепалая ярость царёва? Повелит разграбить — и станешь беднее последней нищенки, ибо просить не умеешь. Что тогда станется с Иваном Глебовичем? Великое спасибо скажет тебе за твоё немилосердие.

Федосья Прокопьевна подняла глаза, и был в них сияющий восторг, ужаснувший Анну Михайловну.

— Я тебя, сестрица, слушала, и окуналось моё сердце в полынь горькую. Неправду глаголешь. Нет, не прельщена я белицами, черницами, но по благости Спасителя моего чту Бога Отца целым умом, а Ивана люблю аз и молю о нём Пресвятую Троицу беспрестани. Но еже вы мыслите, будто аз ради любви к Ивану душу свою повредить способна — ни! сестрица, ни! дядюшка! Ишь сеть какая: сына своего жалеючи, отступи от благочестия! — Перекрестилась древним русским знамением, соединив два перста, и, крестясь, молвила: — Сохрани мене, Сыне Божий, от сего неподобного милования! Не хощу, не хощу, щадя сына своего, себя погубити. Верно глаголите: единороден мне есть, но Христа аз люблю более сына. Да будет вам ведомо, ежели умышляете сыном загородить мне пути к Христу, — никакое лукавство мне не страшно. Дерзновенно реку вам: ежели вы приволочёте Ивана, солнце моё, на Пожар и кинете псам на растерзанье, ужасая меня, — не отступлю от веры. Что красота сыновья пред красотою Бога — тлен. Не содрогнусь. А меня станете убивать — возликую, смерть за Спасителя — спасение.

— Боже! Федосья, ты как муха в тенётах! — Слёзы струйками полились из глаз Анны Михайловны. — Съест паук твоё сердце, а нам только головой о стену биться!

Михаил Алексеевич поднялся, по-новому, как заезжие патриархи научили, щепотью, перекрестился на иконы. Поднялась и Анна Михайловна. Поклонилась Федосье Прокопьевне до земли. Посиневшими губами прошелестела:

— Прощай, бедная сестрица.

Михаил Алексеевич ушёл молча, без поклона.

Повыползали тотчас из укрытий старицы, явилась мать Меланья, окружили Федосью Прокопьевну, как вспугнутые галки:

— Отпусти нас, боярыня! Схватят нас, в тюрьмах запрут.

— Се громок над моим двором погромыхивает, — сказала Морозова. — Горько мне слышать от вас — «боярыня», ибо ведаете: на мне образ ангельский. Зовите батюшку, помолимся... И не бойтесь дома моего. Когда пойдут на нас с огнём, я сама распахну для вас окна и двери: летите, голубицы, на все четыре стороны.

5

Алексей Михайлович слушал старца Ртищева вместе с Артамоном Сергеевичем. Старец пересказывал как можно подробнее, что говорил он сам, что говорила Анна Михайловна и какие были ответы боярыни на увещевания. Закончил рассказ, горестно всплеснув руками:

— Аввакумом, безумная, отгородилась от света Господнего, от тебя, государь, от всех нас. Выставляет два пальца с такой грозою, будто с пальцев тех вот-вот молния слетит.

— Всей опоры у неё — упрямство. — Лицо у Алексея Михайловича было обиженное, злое. — Тяжко ей бороться со мною. Един победитель, и знает она, кто одолеет, и я знаю.

Повёл по-бычьи головою, поднялся, пошёл было во внутренние покои, но вернулся, сказал Матвееву:

— Царю за терпение от Бога хвала. Приласкай, Артамон, Ивана Глебовича. Его все чуждаются, а он мне дорог. Огради чадо от безумной матери, — и вдруг вспомнил: — Ты же в Немецкую слободу собирался за музыкой, вот и возьми молодца с собою.

Артамон Сергеевич тотчас и послал за Морозовым.

Поехали в одной карете. Одет Иван Глебович был скромно. Шуба крыта тёмным сукном. Сапоги тоже тёмные, шитые серебряной нитью, шапка из куницы.

Лицо чистое, белое, как молоко, без румянца, ресницы длинные, девичьи, брови — две стрелы к переносице. И от этих стрелочек бровей, от белизны, от чистоты — печать горького недоумения. Глаза серые — душа в них до самого донца.

— Иван Глебович! — Артамону Сергеевичу хотелось сказать что-то хорошее, но с сочувствием лезть не больно-то прилично. — Иван Глебович, а что бы тебе не пойти служить в мой приказ? Посольские дела в государстве наиважнейшие.

— О, господин! — поклонился юноша. — У Бога все дыхания наши на счету. Что Бог пошлёт, то и будет.

И тут их бросило друг к другу на глубокой рытвине.

— Ты — прав! — засмеялся Артамон Сергеевич, чувствуя доброе расположение к молодому Морозову.

В слободе гостей ждали, повели в школу. При школе был просторный зал с помостом. Помост закрыт сшитыми кружевными скатертями, купленными у баб в стрелецкой слободе, там что ни дом — рукодельница.

Гостям и пастору Якову Грегори поставили кресла. Тотчас плеснуло медью литавр, затрубила труба, и под истому скрипок и виол кружева взмыли вверх, и явилось чудо. На помосте стояли, как настоящие, пальмы, смоквы, вились виноградные лозы. В правом углу сияло горячим золотом солнце, в левом — латунная луна. Прошли туда и сюда слоны, львы, жирафы. Флейта запиликала по-птичьи. И тут явились ангелы. Белые крылья, белые платья, золотые нимбы. Снова заиграли скрипки, виолы, ангелы подняли крылья и серебряными альтами запели до того стройно и сладкоголосо, что у Артамона Сергеевича защипало в носу. Покосился на Ивана Глебовича, а тот глаза утирает платочком.

Из-за пальм вышли Адам и Ева. Адам с фиговым листом на срамном месте, у Евы грудь, живот и всё, что ниже, скрывала виноградная лоза с гроздьями. Несколько ангелов взмыли вверх, поднятые на тонких верёвках, улетели, вернулись обратно. Звери, Адам с Евой, ангелы собрались все вместе, заиграл орган, труба затрубила. С солнца упали на землю золотые нити, с луны серебряные, а потом и кружевной занавес.

Пастор Грегори и прочие иноземцы, сидевшие на лавках, захлопали в ладоши.

— Театр, — сказал пастор, вопросительно глядя на Артамона Сергеевича и на Ивана Глебовича. — Это — театр.

— Театр, — повторил Артамон Сергеевич. — Расскажу великому государю в подробностях.

Представление закончилось, но люди не расходились. Поставили быстрёхонько посреди зала столы, постелили скатерти и устроили пир. Из еды — хлеб, из питья — пиво, к пиву — раки, сушёная рыба. Но веселье пошло большое. Пели всем столом, танцевали.

— Они как большая семья, — сказал в карете Артамон Сергеевич. — Как большая счастливая семья.

— Вот только Господа Бога ни разу не вспомнили, — подметил Иван Глебович.

— Богу они в кирхе молятся. Ты пойми, они — живут. Для радости живут, для жизни. А мы о смерти думаем с утра до вечера. Нам надобно многому у них учиться.

6

Грустный воротился домой Иван Глебович. Переступил домашний порог — ладаном пахнет. Черницы мелькают, как тени. Матушка Псалтырь читает. Подняла голову, улыбнулась, пошла навстречу.

— Чем тебя огорчили, чадо моё?

— Нет, матушка! Служба нынче у меня была лёгкая. Ездил с Матвеевым в Немецкую слободу, ряженых смотрели. Райское действо. Царь, видно, задумал царице показать.

— Господи! — Боярыня перекрестилась. — Что же он творит? Ведь рождён от кротчайшего из государей. Дедушка — патриарх. Кому он служит?

— Матушка, там ангелы пели. Всё так благообразно, так лепо!

— И тебя совращают, света! Богородица! Благодатная! Как уберечь дитя от антихристовых игрищ, коли игрища царь затевает?! Евдокия Прокопьевна приезжала нынче: царица понесла. Уж на третьем месяце. А ей вместо молитвы — игрища! Кого родить-то собираются?

«Матушка, у них, у немцев, так хорошо», — хотелось сказать Ивану Глебовичу, но сказал иное:

— Помолись обо мне.

Федосья Прокопьевна подошла к сыну, осенила крестным знамением.

— Свет очей моих, пришла пора о суетном поговорить. На тебя взваливаю мой воз. Не пристало инокине суды судить, доходы считать, нечистых на руку управляющих батогами потчевать. — Нашла на груди крест с частицами мощей и, сотворя безмолвную молитву, продолжала: — Перво-наперво с делами Большого Мурашкина разберись... Нынче притащилась умученная до полусмерти Керкира. В Мурашкине свой век доживала. А там — бунт, страсти! У Анны Ильиничны, царицыной сестры, твоей тётки, в комнатах жила... Ты расспроси, что там в Мурашкине содеялось, велико ли разорение. Мурашкино у нас самое большое, самое доходное имение. Я Керкиру-то спать с дороги положила... Едва лепечет.

— Будь покойна, матушка! — Иван Глебович улыбнулся вежливо, а нетерпения в глазах не скрыл: хотелось одному побыть, о немецкой жизни подумать, поискать среди книг — немецкую, с офортами городов. — Будь покойна, книги за прошлый год я просмотрел... Из Мурашкина с лета ни доходов, ни отписок... А Керкиру я помню. Пряники пекла вкусные. Земляничные, что ли?

— Земляничные! — На минутку вновь стала Федосьей Прокопьевной, лицо озарилось румянцем. — Мы в гости к Борису Ивановичу, к дядюшке твоему, на неделе раза по два, по три ездили. На беседы меня звал... Много у нас было говорено.

И погасла: в дверях моленной неслышно возникла скорбная фигура инокини Меланьи — на правило пора.

7

В доме боярыни Морозовой Керкира не ужилась... Иван Глебович говорил с нею ласково, расспросил о Мурашкине, погоревал об убиенных. Но увидела Керкира: у Бога в этом доме не мира просят — ярости. Хоромы велики, а для жизни места нет. Живут как в катакомбе, по себе вечную память поют. И боярыня, и монашенки, и слуги. Слуги-то притворно. Притворство явное, срамное. До того дошли — баню совсем не топят. Вшей плодят, чешутся, как окаянные.

Слава Богу, встретила в Благовещенской церкви Татьяну Михайловну. Царевна Керкире обрадовалась, к себе позвала. Выслушала. Повела к Наталье Кирилловне. Повесть пришлось повторить: и о мурашкинских бедах, и о вшивых обитателях морозовских палат. Татьяна Михайловна, не жалея добрых слов, рассказала о чудесной стряпне Керкиры.

— У Федосьи Прокопьевны какая теперь стряпня! — покручинилась знаменитая повариха. — Дворне лишь бы щи жирные, да чтоб из костей мозги выколачивать. Сама-то блажит, сухарик окунает в святую воду.

— А что же Иван Глебович кушает? — спросила Татьяна Михайловна.

— Юшку стерляжью. Молодой, а здоровьем не крепок. Привередным назвать нельзя, но всего-то он опасается. Ложку в уху помакает, помакает, осетровым хрящиком похрустит, куснёт хлебушка, выпьет глоток-другой взварцу — и отобедал.

— А Федосья Прокопьевна куда же смотрит?! — рассердилась Татьяна Михайловна.

— На иконы. Дом сей велик, молятся в нём истово, но никого-то не любят. Ушла бы аз в Мурашкино, да всё там разорено. Подругу мою и хозяйку чуть было в срубе не сожгли. У неё воры корабли забрали, и она же виновата...

Наталья Кирилловна глянула вопросительно на Авдотью Григорьевну. Супруга Матвеева тотчас и предложила:

— Не поглядишь ли, сударыня, как мы живём-можем с Артамоном Сергеевичем? Если придётся по сердцу — милости прошу. Артамон Сергеевич, случается, иноземных послов в гости зовёт.

— Небось брезгливые! Ложки платками протирают! — усмехнулась Татьяна Михайловна.

Авдотья Григорьевна засмеялась:

— Пожеманятся-пожеманятся, а потом за обе щеки уплетают!

— Только ангелы с неба не просят хлеба, — сказала Керкира. — Раздразнить охоту к еде нужно запахами. Иноземная еда — два грибка на тарели. А введи в раж — и поросёнка съедят, и косточки обсосут.

В тот же день очутилась Керкира в доме Артамона Сергеевича. Комнату ей отвели светлую, тёплую. Кухня изумила чистотой. Всякая вещь своё место знает. На стенах для кухонного обихода шкафы, чтоб ничто не пылилось.

Не русский обиход, но Керкире порядок понравился. Приготовила обед — к столу позвали. Жалованье стряпухе Артамон Сергеевич назначил, как ротмистру. Да ещё спросил: не мало ли?

— Помилуй тебя Бог! — изумилась Керкира. — За что такая награда?

— Красная еда, — серьёзно объяснил распорядитель Посольской печати, — отворит замкнутое сердце скорее, нежели красное слово. Будем вместе трудиться на благо Московского царства. Завтра у нас обедает священник из Малороссии. Ах, если бы он расчувствовался за столом-то!

— Пампушек напеку! — решила Керкира.

И таких наготовила пампушек — батюшка прослезился: уважают, а потому и сам преданность выказал.

Призадумался Артамон Сергеевич — добрая еда и впрямь службу служит.

Керкира обрела покой и даже почёт, но в эти же самые дни решена была судьба Федосьи Прокопьевны.

На Иоанна Златоуста после службы царь позвал в Столовую палату патриарха Иоасафа, бояр и ближних людей. Потрясая полоскою бумаги, говорил святейшему пастырю слова укоризны:

— Се неистовое послание получил я от распопа Доментиана. Я — великий государь Святой Руси, помазанник Божий — для сего безумца есть рог антихриста, а ты, отец, архипастырь мира православного — по слову ненависти — сосуд лжи, подбрёх. Доментиан сказал «слово и дело», его везли в Москву, а он от стрельцов бежал, оставя сие послание. И где бежал-то! Из Сергиевой лавры, из-под носа святой братии! Нашлись потатчики! Не велика беда, коли бы узника хлебцем подкормили. А вот на волю отпустить хулителя царя, патриарха, святых наших соборов — воровство и бунт. Сыскать бы жалельщиков — да в сруб!

Царь поднялся со своего места, подошёл к горящим свечам, поджёг свиток, бросил на пол. Все глядели, как корчится сгорающая на глазах бумага.

— Всех неистовых — на плаху, в сруб! Довольно уговаривать! Наше доброе они смелы попирать бесстыдно. Мы их терпим, а они нас — нет.

Царь наступил на сгоревший трупик Доментианова послания.

— Великий государь! — сказал Артамон Сергеевич. — В городах народ за старую веру не держится.

— Не за веру, за обряд, — поправил патриарх Иоасаф.

— Прости, святейший, — за обряд. Все недовольные по лесам разбежались.

— Вот и спалить их вместе с лесами. Дух противоборства — от сатаны. Довольно с нас одного Разина, другой не надобен.

Поднялся сидевший рядом с патриархом архимандрит Чудова монастыря Иоаким, поклонился государю, поклонился святейшему, Думе.

— Над матерью Церковью не в берлогах вижу глумление, но в самой Москве. Расстрига протопоп Аввакум оставил духовных чад в таких домах, куда даже владык на порог не пускают.

— Ах, на порог! — закричал Алексей Михайлович, привскакивая на своём высоком месте. — Ах, на порог! Да мы её из дома — прочь! О Федосье Прокопьевне говоришь? Я было разорил её, да сердобольных много. Мы им кушанья, вина фряжские, а они в нас — говном своим! Завтра же идите к ней, и пусть сама решает. Или с нами, или — прочь со двора. Тюрьма по Федосье навзрыд плачет. Тебе, святейший, решать, кого пошлёшь к боярыне Морозовой. А ты, Артамон Сергеевич, думного дьяка укажи.

— Великий государь! — поднялся князь Юрья Алексеевич Долгорукий. — У меня в Стрелецком приказе есть человек, коего никакими хитростями не проймёшь... Думный дьяк Иванов, Илларион.

— Добрый слуга, — согласился государь.

— Архимандрит Иоаким к боярыне пойдёт, — решил патриарх.

Алексей Михайлович тяжело вздохнул:

— Эх, Федосья Прокопьевна! Вот времена! Бабы царям перечат! Худой славой себя тешат. А царь-то, он ведь лев. Жахнет лапой — и мокрое место.

Посмотрел на бояр строго, но губы горько сложились. Хотел радовать и народ, и царство, а жизнь то один шершавый бок подставит, то другой — и оба в гноище.

8

День апостола Филиппа в доме боярыни Морозовой начался задолго до зари. Молились как всегда, но насельницы приметили: в глазах инокини-боярыни слёзы стоят, не проливаются.

После службы все обычно расходились поспать. На этот же раз Феодора пригласила всех на трапезу. Блюда были поставлены хоть и постные, но обильные, обеденные. Ели монашенки не торопко, строгая постница Елена так и вовсе только прикасалась губами к кушаньям.

— Насыщайтесь! — сказала Феодора со строгостью.

И, видя, что охоты к еде у стариц не прибыло, глянула на Меланью. Та поднялась, прочитала благодарственную молитву.

Феодора поклонилась инокиням до земли:

— Матушки мои! Пришло моё время. Разлетайтесь! Подальше, подальше от сего дома. Да сохранит вас Господь! А меня, грешную, благословите на Божие дело. Помолитесь, поплачьте. Да укрепит мя Господь ваших ради молитв, ежи страдати без сомнения о имени Господни.

Вспугнула стаю: кончилась покойная жизнь. Заметались матушки. Меланья спросила боярыню:

— Не позволишь ли взять недоеденное? Кто и где теперь накормит нас?

— Берите! — сказала Феодора. — Слуги мои котомки вам собрали. У кого шубы нет али плоховата — в людской выберете по себе. Шубы овчинные, но крытые. Там и валенки на всех.

Комнатные Анна Соболева да Ксения Иванова каждой старице подали варежки. Тяжелёхонькие. В правой — по десять рублей серебром — большие деньги, в левой — по десяти алтын. Меланье, матери духовной, Федосья Прокопьевна пожаловала сто рублей, шубу лисью, дала и лошадей, наказала слугам до Калуги матушку довести.

Ещё не рассвело как следует, а боярыня уже готова была к нашествию царских приставов — сестрица Евдокия Прокопьевна с вечера оповестила о грозящей беде. Но вот уж и солнышко взошло, позднее, зимнее — не тревожили. Иван Глебович сел трапезничать.

Федосья Прокопьевна подступила к нему со словами заветными, приготовленными в бессонные ночи:

— Чадо моё драгоценное. Вчера духу не набралась сказать тебе о злой напасти, иже стоящей за дверью дома нашего. Царь указал наслать на нас архимандритов с дьяками. Защитница наша, добрая душа Мария Ильинична, плачет по нас на Небесах. Увы! Михалыч-то, кобелясь, забыл о ней.

— Матушка, ну зачем ты о государе говоришь нелюбезно?.. Я, чай, во Дворце служу. Не видят мои глаза ни злодейства, ни лукавства. Государь честно живёт.

— Твоя чистота хранит тебя от зверя, живущего в Кремлёвских палатах. Сатанинское лукавство в ризы рядится золотые, слепит белизною. Но недолго ждать: царство русское повергнется вскоре во тьму кромешную. Одни купола с крестами в свету останутся.

— Ты хочешь, матушка, чтоб я перекрестился, выставив перед царём два перста? А потом — в яму, к дружку твоему, к распопу Аввакуму!

— О! О! — вскрикнула Федосья Прокопьевна, словно в сердце её укололи. — Хочу, чтобы ты жил счастливо, покойно, детишек бы наплодил. Ты один — Морозов... Но могу ли пожелать тебе, янтарю, внукам и правнукам — адской геенны?

— Что же патриарх Иоасаф, а с ним и вселенские патриархи не страшатся складывать воедино три перста? А владыки? Ни единого нет, чтоб ваше супротивничанье благословил.

— Павел Коломенский восстал — замучили. Что ты на владык смотришь? Владыки не моргнув глазом избрали в патриархи униата Игнатия при Самозванце. Ты ещё о боярах скажи! Кто святейшего Ермогена в Кремле голодом уморил? Ванька Романов со товарищи... Господи! Сама не знаю, что хочу для сына моего! — Федосья Прокопьевна положила голову на стол.

Сын не подошёл, не утешил. Федосья Прокопьевна разогнула спину, смотрела перед собой, лицом юная, телом стройная.

— Матушка!.. — Голос у Ивана Глебовича дрогнул, ничего больше не сказал.

— Знаешь, чего бы пожелала себе, тебе, батьке Аввакуму?.. Был такой афинянин именем Марк. Удалился от мира в Эфиопию, в горы. Девяносто пять лет жил отшельником. И послал ему Бог монаха Серапиона. Вот Марк и спросил: «Есть ли ныне в мире святые, творящие чудеса по заповеди Сына Божьего: «Если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: перейди отсюда туда, и она перейдёт. И ничего не будет невозможного для вас». Сказал сие Марк, смотрит, а гора сошла с места, к ним движется. Марк и говорит: «Я не приказывал тебе сдвинуться с места, я с братом беседовал. Иди себе туда, где была». А гора-то успела пять тысяч локтей прошагать.

— Матушка, это вы с батькой Аввакумом дерзайте. Где мне горами помыкать... — Иван Глебович дотронулся до материнской руки. — Прости меня. Ты всё о святости, о подвигах... Мы вот съездили с Артамоном Сергеевичем к немцам... Они у меня перед глазами. Как они пиво-то своё пьют! Положили руки друг другу на плечи — большая семья. Вот бы чего нам Бог дал. Горы пусть стоят, где поставлены, не шелохнутся, на нас глядя.

Федосья Прокопьевна закрыла лицо ладонями:

— Об одном тебя прошу. В Кремле живи, как велит царь, а дома — будь собой. Плачь, кайся. Бог прощает слабых.

— А потом донесут, и — на Болото, в сруб! — собрал пальцы в щепоть. Встал, перекрестился на иконы. — Ну что? Погасли лампады? День померк?

— Душа померкла, Иван Глебович. Боже, неужели умер сей дом, построенный для жизни, для чреды потомков? Бог тебе судья, Иван Глебович! За мною скоро придут, пойду помолюсь.

Сын встрепенулся:

— Мне на службу пора.

Собрался скорёхонько: не попасться бы на глаза царским приставам.

9

Не дождалась в тот день Федосья Прокопьевна незваных гостей. И назавтра их не было.

На апостола и евангелиста Матфея боярыня погадала, открывши наугад Евангелие. Вышло вот что: «Если же согрешит против тебя брат твой, пойди и облени его между тобою и им одним: если послушает тебя, то приобрёл ты брата твоего».

Знала, что дальше в Евангелии. Если брат не послушает, надо звать свидетелей. Не решится дело — ставь в судьи церковь. «А если и церкви не послушает, то да будет он тебе, как язычник и мытарь». Так о брате сказано. Но кто он, брат сей? Царь со всем сонмом отступников или батька Аввакум, с гонимыми, живущими в лесных дебрях, аки звери?

Страха не было, но жить под мечом, висящим над шеей — тошно, душно.

Боярыня вышла на крыльцо: на дворе пусто, снег отволг — ветви на берёзах влажные — весна и весна посреди ноября. Захотелось, чтоб Иван Глебович приехал. Пыталась вспомнить на губах своих тельце его младенческое, когда целовала, развернув пелёнки. Сухо было на губах, и в душе — сухо.

Принимаясь читать Псалтырь, становилась на колени перед иконой Фёдоровской Богоматери. Безмолвно смотрела на дивный лик.

Миновал обед. Федосья Прокопьевна приказала подать стерляжьей ухи. Поела всласть рыбки, любила рыбку. Поела яблочек печёных. Вдруг — приехали!

Тут и сердце биться перестало. Ко всему была готова, но плоть как малое дитя. А приехала-то Евдокия, сестрица милая, родная душа. Расцеловались, расплакались.

Было отчего. Евдокия пересказала, что супруг, князь Пётр Семёнович, говорил:

— Вси дни у царя-де лицо злое, глаза рысьи. Повелел боярыню Морозову из дому гнать! А куда гнать, никак не придумает. Я Петру Семёновичу кинулась в ножки, — рассказывала Евдокия, — отпусти к сестрице. А он и речёт: «Иди и простись, да только не медли, днесь присылка к ней будет».

— Вот и нечего тебе коснеть здесь! — решила Федосья Прокопьевна и как замкнулась, свет на лице погася.

— Не покину тебя, сестрица! — столь же твёрдо ответила Евдокия. — Были мы с тобою с детства неразлучны. Обеих нас Бог миловал. Ты — великая боярыня. Морозова стать. Я в княгини залетела. Урусова... Увы! Пришла пора платить за соболей, за кареты, за кушанья на серебре да на золоте. Не жидку платить, не купчику расторопному — Богу... Я ничего не боюсь, Федосья.

— Феодора аз! — От таких слов на небесах сполохи загораются, но боярыня-инокиня зябко передёрнула плечами. — Грешница, не люблю начало зимы. Сумерек не люблю... Кликнуть бы сенных девушек, огонь зажечь. За рукоделье всех усадить... Было, да минуло. — Подняла руку, рукав с вошвами опал. — Одна кость осталась. Аз посты держала, как батька Аввакум учил, — не жалела себя. Не умучит меня царь больше моего.

— А ты прясть не разучилась? — спросила неожиданно Евдокия. — Давай сами попрядём! Как в светёлке у матушки.

Пряли. Слушали веретена. Молчать было легко. Стало темнеть.

— Мочи нет! — сокрушённо призналась Федосья Прокопьевна.

Комнатные служанки Ксения да Анна принесли свечи.

— Почитайте нам! — попросила боярыня.

Анна Соболева, имевшая голос отроковицы, с умилительною любовью принялась читать книгу Ефрема Сирина:

— «Сокрушайся, душа моя, сокрушайся о всех благах, которые получила ты от Бога и которых не соблюла. Сокрушайся о всех злых делах, которые совершила ты. Сокрушайся о всём том, в чём долготерпелив был к тебе Бог. Сокрушайся и кайся...»

Грохнул удар в ворота. Дом обмер, и стало слышно — отворяют.

— Скорее! Скорее! — замахала боярыня руками на Анну, на Ксению.

Погасили свечи.

Стояли с Евдокией во тьме, а спрятаться было негде. На всей земле негде, ибо судьба постучалась.

— Ляжем! Сестрица, скорее ляжем! — Федосья кинулась в опочивальню. Пуховик её лежал на лавке, под иконой Фёдоровской Богоматери.

Федосья Прокопьевна скинула чёботы, легла, закрывшись одеялом с головой.

— Матушка-сестрица! — вскричала Евдокия, садясь на край постели и гладя голову Федосьи. — Дерзай, милая! С нами Христос — не бойся! Поднимайся, родненькая. Положим начало.

Федосья Прокопьевна послушно сбросила одеяло, совершила с Евдокией семь земных поклонов, благословились друг у друга.

— Ты иди в чулан ложись, на Меланьину кровать, — сказала сестре Федосья. — Дерзнут ли в опочивальню к женщинам прийти?

Увы! Царское слово запретов не разумеет.

К боярыне в спальню вошли трое: архимандрит Чудовский Иоаким, чудовский диакон Иосиф да думный дьяк Илларион Иванов. Свет перед ними внесли Ксения и Анна.

Лицом Иоаким был надменен. Брови над длинным правильным носом как вскинутые крылья. Глаза большие, умные. Дворянского корня, из Савеловых. Взглядывая из-под ресниц, сказал размеренно, величаясь исполнением высочайшей службы:

— Послан аз, архимандрит Чудова монастыря, к тебе, государыня Федосья Прокопьевна, волею самодержца нашего, великого государя, царя Белого Алексея Михайловича. Изволь подняться и выслушать царское слово.

— Добрые люди, хотя бы и царь — днём приходят, — ответила боярыня из-под одеяла. — Ночью — воровская пора. Не ведаю, кто вы.

— Се — истинный чудовский архимандрит Иоаким, а я думный дьяк Илларион Иванов, — вступила в переговоры светская власть. — Великий государь послал нас предложить тебе вопросы и ждёт ответов вместе с Думой.

Боярыня сняла с лица одеяло, но не поднялась.

— Государыня Федосья Прокопьевна, в другой раз говорю: выслушай царское слово, как чин самодержавный требует, стоящи или поне[11] сидящи.

Боярыня закрыла глаза.

— Ну что же! — сказал архимандрит. — Силою понуждать не стану. Изволь ответствовать: как ты, боярыня, крестишься, как молитву творишь?

Появилась рука из-под одеяла, поднялась: перст к персту.

— Господи Исусе Христе Сыне Божий, помилуй нас! — И боярыня осенила себя знамением. — Сице аз крещуся, сице же и молюся.

Ксения и Анна, держащие свечи, охнули, слыша боярыню, свет заколебался, тени заходили по стенам, по потолку.

— Старица Меланья, — а ты ей в дому своём имя нарекла еси Александра — где она ныне? Потребу имеем до неё.

— По милости Божей, по молитвам родителей наших, убогий сей дом врата держит открытыми, — отвечала боярыня. — Принимает и странников, и убогих рабов Христа Бога нашего. Были у нас и Сидоры, и Карпы, и Меланьи с Александрами. Ныне же нет некого.

Дьяк Илларион взял у Ксении подсвечник со свечой, отворил дверь в чулан. Увидел на постели женщину.

— Кто ты еси?

— Аз князь Петрова жена есмь Урусова.

Илларион отпрянул прочь: князь Пётр Семёнович у великого государя — крайчий[12]. Таких людей лучше не задевать.

— Кто там? — спросил Иоаким.

— Княгиня Евдокия Прокопьевна, супруга князя Урусова, Петра Семёныча.

— Спроси её, как крестится.

Дьяк передал подсвечник Ксении. Сказал:

— Мы посланы только к боярыне Федосье Прокопьевне.

— Меня слушай. Я аз царём послан, я аз и повелеваю ти: истяжи ю!

Что верно, то верно: чудовский архимандрит к великому государю в комнаты ходит. Вздохнул Илларион, снова взял подсвечник у Ксении, вступил в чулан:

— Смилуйся, княгиня! Такова служба. Изволь показать, как крестишься.

Приподнялась Евдокия Прокопьевна, левою рукой в одр опёрлась, правую подняла и, глядя на свечу, сложила большой палец с малыми, а указательный с великосредним простёрла к пламени. — Сице аз верую.

— О, Господи! — вырвалось у дьяка.

— Что?! — вопросил Иоаким, ноздри у него так и раздулись.

— Молится, как отцы-матери учили, — сказал Илларион.

— Толком говори!.. Заодно, что ли, с сестрицею?

— Заодно, стать.

Возликовал архимандрит: Алексею Михайловичу только услужи — не забудет.

— К царю поспешу. Он ведь с боярами в Грановитой палате ждёт, с чем мы воротимся. Ты здесь будь! Смотри! Сбегут — не оберёшься беды.

Царь ждал, не отпускал Думу. Начальник Посольского приказа Артамон Сергеевич докладывал о польских послах Яне Глинском и Павле Простовском. Послы в начале декабря будут в Москве, едут требовать возвращения Киева. Надо ждать хитрых речей о гетмане Многогрешном. Поляки признают: гетман с Войском — подданные его царского величества на годы перемирия, а как будет заключён мир — Войско и гетман возвращаются в подданство короля.

Артамон Сергеевич ставил вопрос: как говорить с послами — уклончиво или прямо, чтоб и не зарились на казачество.

Дума думала, Алексей Михайлович лоб морщил, и тут вошёл в палату чудовский архимандрит да прямо к великому государю, пошептал ему на ухо.

— Евдокия?! — удивился Алексей Михайлович. — Не помню, чтоб гнушалась нашей службой. Всегда смиренная, разумная.

— Княгиня в супротивстве уподобилась сестре, а ругается злейше, чем старшая. Распря и распря!

— Аще коли так, возьми и тую. — Глаза царя стали, как ртуть, тяжёлые. — Пусть пых-то свой охладят! Всякая курица мне будет на царя кудахтать.

Коршуном налетел Иоаким на гнездо, отданное в его власть. Устроил сыск и допрос комнатных слуг, поварни, дворни. Всякая власть страшная, а когда царь брови сдвинул — вьюном крутись, коли жизнь дорога.

Дворня, сенные девушки, стряпухи, карлы, жившие на покое, — все перед архимандритом крестились, складывая три перста, читая молитву, — двоили первую буквицу: Иисус, Иисус, Иисус!

Диакон Иоасаф показал Иоакиму на Ксению да на Анну. Они, как заворожённые, держали подсвечники.

— Ваш черёд исповедаться, — сказал служанкам Иоаким.

Сначала Ксения, потом и Анна положили на себя крестное знамение, как от праотцев заповедано.

— В сторонку станьте. Особь от людей, Богу и государю послушных! — сказал им архимандрит.

Тут из дворца Иван Глебович со службы вернулся.

Иоаким испытывать стольника посчитал неуместным. Обронил, однако:

— Дом, бывший в великой почести, сосед государевым палатам, — хуже пепелища, коли на него пал гнев великого царя.

Боярыня, помертвелая, возлежала на пуховике, чуждая всему, что вокруг неё делалось. Иоаким встал над нею, как чёрная туча.

— Не умела жить покорно, прекословием себя тешила! Слушай же царское повеление: самодержец указал отгнати тебя от дома твоего. Полно тебе, враждой к Тишайшему монарху упившейся, жити на высоте. Сниди долу. Довольно разлёживать на перинах, иди отсюда прочь! На солому!

Федосья Прокопьевна лежала бесчувственной колодой. Иоаким смутился — тащить придётся рьяную супротивницу. Дьякон Иоасаф надоумил. Слуги посадили боярыню в кресло. Понесли из дому. Иван Глебович постоял-постоял, пошёл следом. До среднего крыльца проводил. Поклонился спине материнской, наперёд забежать, в глаза посмотреть... Не посмел.

— Ах, Иванушка! — только и сказала княгиня Евдокия: её приставы под руки вели.

Доставили сестёр в подклеть, в людскую. Обеим возложили на ноги, на щиколотки, конские железа, цепями сковали.

10

Злое ликование повергало Алексея Михайловича в тупое бездействие. Боярыня Морозова, княгиня Урусова — на цепях сидят! Федосья, супротивница, царской свадьбой пренебрегла, новой царице презрение выказала — поделом страждет, а вот сестрица-то её Наталье Кирилловне служила с подобострастием, словно бы за двоих. Урусов теперь глаз не смеет поднять, когда за столом служит. За дуру свою стыдно.

Алексей Михайлович посылал к патриарху Иоасафу Артамона Сергеевича: патриаршие дело следить, как у него народ крестится.

Святейшего одолели многие немочи, но говорил с Артамоном Сергеевичем ласково. Давно ли, подобно кресалу, лупил по староверам, так что искры сыпались, и вот изнемог, почуял ангела в изголовье — лепечет, как дитя: жалеть, мол, надобно заблудших. И плачет, плачет. Не дождался Алексей Михайлович поддержки от святейшего Иоасафа.

Горько жаловался великий государь ближайшему слуге своему:

— Погляди, что делается, Артамон! Все на меня! Разве не пастырское дело печься о послушании, о кротости?.. Не они ли, черноризцы, должны обуздывать неистовых?

— Всё так, Тишайший! Да ведь один чудовский архимандрит посмел допрашивать — Морозову! Урусову!

— Никона бы! Уж он-то не цацкался бы ни с Рюриковичами, ни с Гедиминовичами, — брякнул царь и поглядел на Артамона Сергеевича.

Тот, не моргнув глазом, посоветовал:

— Отдай ты сестриц митрополиту Павлу Крутицкому на дознание. Павел — пастырь суровый, но терпение у него ангельское.

Два дня в оковах просидели в людской боярыня с княгиней.

Восемнадцатого ноября, на мученика Платона, к сёстрам-раскольницам пришёл думный дьяк Илларион. Оковы с ног страдалиц приказал посбивать.

— Мне велено, государыни, везти вас в Чудов монастырь.

— Дозволь шубу надеть, — смиренно попросила Евдокия Прокопьевна.

Дьяк разрешил. Принесли шубу и для Федосьи Прокопьевны, а боярыня возьми да повались на лавку:

— Шагу не сделаю!

Илларион понуждать Морозову не посмел, но слугам шепнул:

— Несите свою госпожу, хоть на креслах, хоть на горбу.

Слуги догадались взять с лавки красной сукно. Поплыла боярыня, как в люльке. Евдокия Прокопьевна шла сама.

В монастыре сестёр разлучили. Евдокию заперли в крохотной келии, Федосью принесли в палату, где её ждали митрополит Павел, архимандрит Иоаким, из думных — Илларион Иванов да подьячий Тайного государева приказа.

Боярыня соизволила перед дверьми палаты стать на свои ножки. Войдя в палату, сотворила поклоны перед иконой Троицы, а на церковные да светские власти только бровями повела. Тотчас села на лавку у стены.

— Восстань, Федосья Прокопьевна! — сказал ей митрополит. — Ты ответчица, мы есть суд.

— Я не тать, чтобы меня судить. Чужого не брала, зла и в мыслях не держала.

— Восстань, боярыня! Мы — уста великого государя.

— Не вижу я здесь царя.

— Коли перед нами гордишься своим боярством, так мы люди смиренные, — сказал Иоаким. — Но дело-то царское. Встань!

— Не знаю за собой вины. Господь призовёт к себе, тогда не токмо встану, ниц кинусь.

— Государя твоё упрямство не обрадует! — Митрополит Павел навалился грудью на стол, словно желая придвинуться к боярыне. — Вельможная Федосья Прокопьевна! Ты — женщина мудрая, не ради поучения, а во славу Творца напомним и тебе, и себе: Бог есть Любовь. Мы к тебе с любовью, Федосья Прокопьевна. Не гнушайся нас. Вся беда, грянувшая на твой дом, — от старцев и стариц, прельстивших тебя, дабы поживиться от щедрот твоих. Довели тебя до сего бесчестия — на судилище приведена. Раскольницы, как осы, упорхнули к иному улью, иных доверчивых и чистых душою ядом своим жалят. Да и зачем много словес: покорись царю и ступай домой, живи, радуйся свету Божьему.

— С великою бы покорностью поклонилась свету государю. Пусть только молится, как молился его дедушка, святейший патриарх Филарет! Как его батюшка, блаженнейший самодержец Михаил Фёдорович. Как заступник всей земли Русской преподобный отче Сергий со всеми святыми его дивной обители.

— Нет в тебе мира, боярыня. Нет в тебе любви, Федосья Прокопьевна! Но скажи, неужто не дорог тебе Иван Глебович, твой сын? По его имени быть ему с возрастом первейшим среди бояр, но твоя вражда к самодержцу ставит крест на его службе.

— Говорите, что Бог ваш Любовь, а любовь в пытку обращаете, в кнут. Вам бы душу исполосовать до крови, владыки!

— Неужто желаешь разорения? — закричал Иоаким. — Государь в единый день отнимет нажитое всем родом Морозовых! За час, за миг сверзишься из боярского достоинства — в нищие, в бродяги! И сыну уготовишь то же, что и себе.

Федосья Прокопьевна сидела сгорбясь. Соболья шуба ниспадала на пол, мех тёмный, как глубь бездонная, а сверху словно бы свет искрами.

— Говорите: прельщена старцами да старицами. Ни! Ни! Поставить вас рядом с ними — ангелы заплачут, а сатана расхохочется. От тех старцев и стариц — истинных рабов Божиих, аз, грешная, истинному пути Христову и благочестию научилась. И о сыне моём перестаньте расточать хвалы и угрозы. Я Христу, свету, клялась быть верной до последнего моего издыхания. Ради Христа живу — не ради сына.

Митрополит Павел поднялся. В левую руку взял новоизданный служебник, правой коснулся иконы Спаса.

— Скажи нам кратко, Федосья Прокопьевна. По сей книге причащаются благоверные царь и царица, царевичи и царевны. А ты? Ты причастиши ли ся?

Распахнула боярыня глаза:

— Не причащусь! Сё книга — Никоново издание. Не хочу душе моей развращения.

— Так как же ты о нас-то всех помышляешь, еретики есмь? Матушка праведная — опомнись!

— Враг Божий Никон своими ересями аки блевотиною наблевал, а вы ныне его скверну подлизываете.

Митрополит рухнул на стул. И тогда взвился Иоаким. Закричал, багровея:

— Что ты, владыко Павел, зовёшь безумицу матерью, да ещё и праведной? Сё не дщерь Прокопия, сё не Морозова! Избави Бог! Имя ей — бесовский выродок!

Ответ был спокойный, ясный:

— Беса проклинаю. По благодати Господа моего Исуса Христа, хоть и недостойная, но аз дщерь Его есмь. А вот вы — змеиный Никонов хвост.

11

В ту ночь икалось низверженному патриарху Никону: до утра, переменяясь, допрашивали, уговаривали, ласкали обещаниями боярыню Морозову златоустые дьяки и подьячий, игумны, архимандриты.

Никону в Ферапонтове не спалось. Вставал, пил воду. Но икота снова поднимала с постели, и, вконец изнемогши от бессонницы, опальный князь Церкви зажёг свечу, сел писать слёзное моление великому государю.

Сердце нехорошо ударялось о рёбра: просить гонителя о пощаде — радовать целую свору, для которой слёзы бывшего властелина — лакомство.

Осилил зачин и отложил перо, задул свечу.

Лежал, постанывая. На одиночество обрекал себя в годы молодые, чуя великие силы и стремясь к высшей мощи духа и слова. И вот — одинок. За всю Россию Бога молил, а если кто и поминает теперь, так раскольники — проклиная.

Самого опасного супротивника, царицу Марию Ильиничну, Бог прибрал. Молодая царица — приживалка в доме Артамона Матвеева. Артамон — друг царя с детства, всегда был его руками, а теперь — голова!

Досада разбирала. В патриархах знать не хотел всех этих стольников, дьяков, подьячих — мелюзгу. А среди них иные исполняли царскую службу, ему, гонимому, сочувствуя. Артамон-то был свой.

Увы! Не искал ты, Никонище, участия всех радеющих о тебе. Презрением от себя гнал... Царице написать? Как бы не взъярился Сам... Артамону? Не напортить бы. Коли Татьяна Михайловна помалкивает, а она в Тереме среди первых, стало быть, не время посылать ходатаев к Тишайшему.

— Да быть ли иным-то временам?! — снова простонал Никон, икнул.

Подвывая от немощи, от ничтожества, поднялся, напился из ведра. Запалил свечу от лампады.

Писал размашисто: «Ради моих вин отвержен я в Ферапонтов монастырь шестой год, а как в келье затворен — четвёртый год. Теперь я болен, наг и бос, и креста на мне нет третий год».

Подумал, чем ещё пронять тупое царёво бесстрастие. Тишайший — добрейшая душа, но неприязнь его — хуже проклятия. Ледяная гора. Никакими слезами эту гору не растопишь, никакими словами не расколешь.

«Стыдно и в другую келию выйти, — писал Никон, — где хлебы пекут и кушанье готовят, потому что многия части зазорные неприкрыты. — Совесть-то, чай, должна вскопошиться в его царском боголюбии... Ещё подналёг. — Со всякой нужды келейной и недостатков — оцинжал[13]. Руки больны, левая не поднимается, на глазах бельма от чада и дыма, из зубов кровь идёт смердящая, и они не терпят ни горячего, ни холодного, ни кислого. Ноги пухнут, и потому не могу церковного правила править. А поп у меня один, и тот слеп, говорить по книгам не видит. Приставы ничего ни продать, ни купить не дадут...»

Никон быстро отошёл от стола, возлёг. Всякая кровинка кипела в нём от обиды. Как он мог, царёк паршивенький, забыть всё великое, о чём возмечтал, питаясь его откровениями. Себе всё захотел приписать? А совесть? А правда?

И снова заскулил от немочи, от бессилия. Кто посмеет указать на чёрное самодержцу, если самого патриарха в пустыньку упрятали — за правду. Кинулся записать всплывшую мыслишку:

«Когда к Степану весть пришла, что сына твоего, царевича Алексея, не стало, то девка его пришла в другую избу и говорила: «Ныне в Москве кручина, а у нашего барина радость, говорит: теперь нашего колодника надежда вся погибла. На кого надеялся, и того не стало. Кротче будет».

Степана Наумова, пристава, слава Богу, переменили... Кукушку на ястреба. Шайсупов-то даже мордой грубиян. Говорит как лает.

«Худо без меня матери нашей Церкви, — думал Никон. — Лизуны правят, а я здесь пропадаю. Монастырь Воскресенский недостроил, а сё — знамение. Пропадёт Россия. И пропадать ей, покуда Воскресенский монастырь — икона животворящая — не будет завершён и не просияет всеми своими храмами».

Задул свечу, встал на колени, а спина не гнётся, левая рука мешает — ни жива ни мертва. На коленках добрел до постели. Заполз. Закрыл глаза. И поплыло его тело по водам. И узнал эти воды — Иордан Нового Иерусалима.

Увидел вдруг стоящего на берегу старца. Был старец как свет. Узнал его Никон: смиренный Нил.

— Жду тебя в моём скиту, — сказал Нил.

— Всею бы душой! Ездил, бывало, теперь замкнут.

— Потерпи. Нынче так, завтра иначе.

Тут Никона потом обдало.

— Старче! Ты думаешь, я стяжатель?

— Разве не было?

— Было! Ради величия Церкви! — крикнул, но вышло петушком — стыдоба.

— Пора бы тебе смириться! — печально покачал головою святой старец и растаял в воздухе.

— Каюсь! Преподобный отец! Было! Было!

И проснулся, сокрушённый. Иродиакон Мардарий тихонько тряс за плечо.

— Кричишь и стонешь, святейший.

— Какой час?

— Пора службу служить.

Никон сел на постели, снова поднялась икота. Мардарий подал ковш воды.

— Кто-то поминает.

— Кому я надобен, горемыка-узник?.. Господи, кому и что готовит грядущий день?!

12

Для боярыни Морозовой, для княгини Евдокии то утро началось ещё с одного увещевания. Краткого, усталого.

Боярыня, не отвечая, перекрестилась по-старому, княгиня — как старшая. Сестёр вывели из монастыря. Федосью Прокопьевну ждали слуги с сукном. Понесли, княгиня сама пошла.

Доставили домой, в подклеть. Ноги снова заковали.

В людской стоял плач. Иные из дворни приходили на порожек поклониться госпожам. Увы! Иван Глебович не объявился. Мог бы ночью, тайно. Не осмелился.

Перед сном Федосья сказала Евдокии:

— Последняя ночь в родном доме.

— Куда же нас денут?!

— У Тишайшего тюрем много. Любитель по тюрьмам ходить, крохами со своего стола потчевать, — потянулась уркой к сестре, и та руку подала. — Как ласкова родная плоть. Ежели нас разлучат, молю тебя, поминай в молитвах убогую Феодору.

— Вкупе стоим, вкупе и держать нас должны.

— У злобы ухищрений много. Наш-то Навуходоносор мастеров любит. Есть у него козлорогие и на сие дело — как досаждать человеку. На всякий день у них новая боль припасена.

Ещё затемно — от сна не очнулись — пожаловал бедный Илларион Иванов, Стрелецкого приказа думный дьяк. Кузнеца с собой привёл. Освободили от железных пут ноги и тотчас возложили громоздкие цепи на шею, обвили руки. Боярыню Федосью Прокопьевну сверх того приторочили к тяжёлому дубовому чурбаку.

Евдокия стояла белая как снег. Но Федосья Прокопьевна возрадовалась, взяла кольцо с горла, поднесла к губам, поцеловала:

— Слава Тебе, Господи! Сподобил меня на юзы апостола Павла.

— Ох, матушка-боярыня! — только и сказал царёв слуга. — Пошли, дровни ждут тебя.

Нагнулся, подхватил чурбак.

Повели следом и Евдокию. Слуги жались по углам.

На дворе стояла пегая лошадёнка, в дровнях без короба — охапка сена. Приставы провели Евдокию мимо дровень.

— Рассаживайся, боярыня! — ухмыльнулся один из приказных.

Илларион подождал, пока боярыня сядет, чурбан положил повыше, чтоб цепь не гнула шеи.

— Сестрица, куда же тебя? — крикнула Евдокия.

Все молчали. Приставы сели на верховых лошадей, дровни тронулись. Везли мимо Чудова монастыря, под царские переходы. Лошадка едва трусила.

«Царь победою своей желает насладиться», — осенило Федосью Прокопьевну, и она, звеня цепью, подняла десницу и сложила перст к персту и три совокупно.

Алексей Михайлович и впрямь пришёл поглядеть на униженную, на раздавленную его самодержавным гневом и увидел: всесильна, супротивна. Боже ты мой! Каким взором опалила переходы. Слава Те, Господи, что его-то не углядела! И какая неистовая сила в сложении перстов её, в её цепях, в её крестьянских поганеньких дровеньках — Духом Святым вызолотило низверженную.

Ноги у Алексея Михайловича стали ватными. Оглядывался — не видит ли кто, как его пришибло.

За переходами приставы поскакали скоро, возница настегал лошадёнку. Везли Белым городом, по Арбату...

«Куда же это?» — не понимала Федосья Прокопьевна.

Вдруг распахнулись ворота подворья Печерского Псковского монастыря, пропустили дровни и тотчас затворились. Боярыню окружили люди Тайного приказа. Морды у всех умнёхенькие, в глазах наглость. Никто из молодчиков спину не переломил поднять чурбак, но боярыня тоже с места не сошла. Пришлось-таки царёвым слугам тащить тяжёлое дубье.

Привели в просторную келию. На стенах столпники написаны, Симеон Младший и Симеон Старший. В красном углу Псково-Печерская Божия Матерь Умиление.

Боярыня положила поклоны иконе. Села, где стояла, на чурбак.

Княгиню Евдокию привели в Алексеевский монастырь. Средний шатёр церкви Воздвижения Креста Господня разобрали, оставшиеся — как два перста, как Божие знамение. Сердце так и полыхнуло радостью.

Поместили княгиню в келейку к старице вида грозного, да вместо укоров окутанная цепями страдалица услышала:

— Ложись, поспи! Велено тебя водить на службы. Службы у нас долгие, а у тебя вон темно под глазами.

Евдокия поклонилась иконам, поклонилась старице, легла на лавку. Спала не хуже младенца: губы цветочком, на ланитах румянец. Разбудили к обедне:

— Не проспи Царствия Небесного.

Евдокия поднялась было, да Федосьино супротивничанье вспомнила: «Своими ногами, своими руками служить антихристу — ни, ни!»

Повалилась на одр, закаменела.

Монашенки заохали, побежали к игуменье. Вернулись перепуганные. Принялись стаскивать княгиню, на пол грохнули — лежит. Умоляли, толкали, щипали. Старица по щекам нахлестала. У княгини реснички вздрагивают, но терпит. Инокини опять к игуменье. Вернулись с рогожею, с носилами. Княгиню за руки за ноги — принесли в храм.

А страдалица, будто мёртвая, да и впрямь бледна. Игуменья шепнула — подняли носила. Прямо-то не поставили, чтоб княгиня не повалилась. Висит упрямица, пятками упираясь в пол. Ноги затекают. На пятом часу службы взмолилась:

— Опустите меня, старицы!

Инокини тоже изнемогли держать княгиню на весу, поставили носила на пол.

Алексеевский монастырь на Знаменке, родовитых дворов вокруг немало. Княгиню узнали. Подходили, смотрели с опаскою, отступали, чтоб близко не быть. Зато со службы да по Москве, по знакомым — с новостью.

На другой день от сановных баб в церкви теснота.

После службы старицы подступили к Евдокии:

— В храме Божьем ты как мёртвая. А вот глядим на тебя: глазки блестят, ручки-ножки подвижны. Зачем себя срамишь да и всех нас?

Голоском отвечала смиренным, а слова как каменья:

— Душа у меня мертвеет, когда слышу, как хулят Спасителя, как законы Его попирают.

— Не юродствуй! Ты, княгиня, ума вельми здравого! — рассердилась одна из стариц. — Неужто не теплеет сердце твоё, когда слышишь пение храмовое? У нас поют всей Москве в радость.

— Ах, старицы! Тяжко мне быть среди отступниц. Ваше сладкогласье — утробные испражнения.

— Негодная! — закричала старица.

Кинулась хлестать княгиню по щекам, по шее. Оттаскивать пришлось.

На всякую службу волочили инокини Евдокию Прокопьевну. Когда на носилах, когда на одной рогожке. Охотниц поглазеть на царёву супротивницу не убывало, но теперь Москва умирала от другой жгучей тайны. Где Федосья Прокопьевна? Куда Алексей Михайлович упрятал неистовейшую? Обрели блаженную мученицу её же сподвижницы, нежданно и просто.

На Знамение одна из инокинь, живших в доме матери Феодоры, именем Елена, помолясь с утра о здравии благодетельницы, шла по Арбату проведать одно семейство, хранившее втайне древнее благочестие.

И прихватила матушку нужда. Заскочила во двор, к заднему крыльцу, а на крыльце ту же самую потребу справляет Феодора.

— Матушка! — возопила Елена от нечаянной радости. — Нашлась! Бог тебя явил нам, грешным.

— Не шуми, — сказала Феодора. — У меня стражей — целое подворье и чурбан под мышкой.

— Горе! Горе!

— Горе у меня одно — разлучение с вами. Что цепи? Что изгнание из дому? Помолиться не с кем. Умоляю вас, хоть под окошко приходите. Оконце моё крайнее, и молю вас Богом, не съезжайте с Москвы. Вас не тронут. Не тронули бы и меня, да аз царю хуже бельма. Приходи завтра, письмо матери Меланье приготовлю. Истомилась без её чистого да строгого наставления.

И поспешила Феодора уйти: дверьми в доме загрохали. Стража подавала о себе весть — задержалась что-то боярыня.

Назавтра письмо инокине Меланье было готово и передано самой Феодорой в надёжные руки.

«Увы мне, мати моя, не сотворих ничтоже дела иноческого... — писала страдалица в неведомые края, но с твёрдой надеждой, что письмо её дойдёт. — Како убо[14] возмогу ныне поклоны земные полагати? Ох, люте мне, грешнице! День смертный приближается, аз, унылая, в лености пребываю! И ты, радость моя, вместо поклонов земных благослови мне Павловы юзы[15] Христа ради поносити. Да ещё аще[16] волиши, благослови мне масла кравия, и млека, и сыр, и яиц воздержатися, да не праздно моё иночество будет и день смертный да не похитит мя неготову. Едина же точию повели ми постное масло ясти».

Не о свободе пеклась боярыня-инокиня, о спасении души.

Глава пятая

1

Царица Наталья Кирилловна с царевной Татьяной Михайловной да с Авдотьей Григорьевной глядели из потайного окна в церкви Василия Блаженного на въезд великого посольства Польского царства.

Под послами Яном Гнинским и Павлом Бростовским кони были невиданно высокие, чёрные как воронье крыло. Сёдла рубинами полыхали, сами великие послы в жупанах дивного вишнёвого цвета, позументы в алмазной россыпи. Гусары, охранявшие послов, все на конях одной золотистой масти, жупаны словно в изморози от серебра. И каждый гусар — красавец.

Приезд послов для Терема — время радостных пересудов, для царя — забота и тревога. Послам угодить нужно, но упаси Бог достоинство собственное умалить, а впереди тяжкие переговоры. Поляки за Киевом приехали, подбородки кверху задирают, в глазах синяя дерзость. Худшая из дерзостей. Черноглазая — бешеная, видно, как кровь кипит. Здесь иное. Здесь — ты бесись, а на тебя поглядят.

Алексей Михайлович после совета с Думой назначил для ведения переговоров князей Долгоруких, ближнего боярина Юрия Алексеевича, боярина Дмитрия Алексеевича. Третьим — Артамон Матвеев, судья Посольского приказа.

Пока послы ждали приёма у царя, Артамон Сергеевич времени не терял. Врачу Лаврентию Блюментросту указал завести знакомство с врачом послов. К польскому толмачу подослал своего толмача из поляков. Краковский врач был еврей, Блюментрост купил у него лекарства и рецепты, щедро ссудил нового приятеля деньгами: в Москве уж больно рубины дешёвые, бирюза. Собольи да куньи шкурки — тоже загляденье.

Толмач, как вскоре обнаружилось, имел слабость до баб. Толстые щёки его тряслись, глаза цепенели при виде круглого зада. Гостя уважили. Устроили баню. Потереть спинку иноземному петуху, веничком опахнуть, похлестать явилась сначала одна лапушка, поменять веники пожаловала другая, кваску на камни кинуть — третья.

И когда на приёме в Грановитой палате Ян Гнинский, воевода Хельмина, соловьём заливался, сражая русских красноречием, Артамон Сергеевич, слушая со вниманием, думал, как выгоднее всего воспользоваться добытыми сведениями.

— Кто здравым оком и нетёмным разумом взвесит дела Божия, у Которого народы игрищем, вселенная и небеса яблоком, — витийствовал Ян Гнинский, — кто изочтет на востоке солнца — мидийское, ассирийское и персидское единоначальство, на полдень и запад греческое и римское величие, премудрость, силу и обилие Египта, рай обетованной земли, её богатства и утешения, и потом увидит эти страны в пепле, в крови, без имени, под игом неволи и, что всего хуже, без познания Божия, — тот должен признать, что Бог взамен всех этих народов возбудил, поставил и укрепил народы, находящиеся под владением Королевского и Вашего Царского Величества, дал Королевскому величеству от востока и полудня заступление, утверждающееся на крепком союзе с цесарским величеством и с целым домом австрийским, — велики владения их! До Африки и Сицилии расширяются, обнимают Америку, полную златом, и непобедимым скипетром защищают Европу.

Потоки словоизвержения для Артамона Сергеевича не могли размыть сути сказанного. Король Михаил Вишневецкий, избранный на престол бунтующей против магнатов шляхтой, не знал, куда голову преклонить. Франция от Польши отвернулась. Отвернулась и французская партия от короля — лучшие аристократические роды. А какая вина бедного Вишневецкого, если отрёкшийся от престола Ян Казимир, француз по крови, и тот не сумел склонить Францию к союзу. Польша — красавица, да вместо ожерелья в яхонтах носит на шее клубок змей. Татары и казаки бесчинствуют. Шведы на многие воеводства зарятся. Украина утеряна. С Россией нескончаемый делёж земель, людей. Гетман Дорошенко турецкому султану присягнул.

Король Михаил кинулся в объятия Австрии — то-то посол разглагольствует о величии цесаря, но Австрия вот-вот станет ещё одной добычей Порты. Союз с Австрией — неизбежная война. Стало быть, и союз с Польшей — для России война.

Ян Гнинский, не жалея словесной патоки, окунал в неё царя и Россию:

— Ваше царское величество заступаете Европу с другой стороны. В пределах владений Ваших родятся, растут, разливаются Дон, Двина и Волга. Ты побеждаешь диких наследников Батыя и Темир-Аксака и защищаешь Европу, зеницу Вселенной! Ты стремишься к стране, орошаемой Доном, дабы и там незнаемой части Вселенной наложить имя славянское...

«Ну а теперь пойдёт главная песенка!» — усмехнулся про себя Матвеев и не ошибся. Посол прорёк:

— Оба народа — польский и русский — Бог Превечный положил стеною христианства: какой же страшный отчёт дать должен перед небом тот, кто дерзнёт их ослаблять или делить несогласием или дружбою неискреннею.

После того как послы покинули Грановитую палату, Алексей Михайлович сказал Матвееву:

— О мире, вижу, всерьёз хлопочут.

— Мира хотят, но цену запросят непомерную.

— Киева не отдам.

Матвеев улыбнулся:

— Киев они будут просить для острастки, чтоб в других статьях мы поступились.

— Артамон, сам знаешь, крепко на тебя надеюсь.

Поцеловал, перекрестил.

Переговоры сразу пошли трудно.

Послы начали с жалобы на казаков, на гетмана Многогрешного: захвагили-де земли, отодвинули границу к реке Сож в Мстиславском воеводстве, в Кричевском повете.

Князь Юрий Алексеевич Долгорукий в украинских делах был несведущ, но улыбаться умел широко. Принимая жалобу, глядел на послов пожалуй что и влюблённо. Артамон Сергеевич подсказал ему шепотком:

— Гетману Многогрешному строго указано вернуть земли.

— О пограничных делах на реке Сож уж послано к гетману Демьяну Игнатовичу, — объявил Юрий Алексеевич полякам и возложил руку на жалобу, показывая, что вопрос исчерпан.

Артамон Сергеевич ждал вопроса о Киеве, но королевские комиссары не торопились козырять. Речь пошла об измене Речи Посполитой гетмана Петра Дорошенко. Ян Гнинский потребовал исполнения статьи Андрусовского договора о военной помощи: Дорошенко нападёт на королевские земли в союзе с татарами. Это уже не внутреннее дело короля, это нападение государства на государство, царь обязан из любви к королю и по договорной клятве учинить помощь ратными людьми.

Князь Долгорукий поглядел на сына, на Матвеева и попросил час времени для ответа. Русские послы удалились на совещание.

Для своих князь Юрий улыбок не припас, ещё и накинулся на Артамона Сергеевича:

— Прикажешь после каждого ихнего вопроса уходить с переговоров? Что вытворяет твой Дорошенко? Сколько у них там гетманов?

Отвечал Матвеев спокойно, глядя ближнему боярину в переносицу:

— Гетман Пётр Дорофеевич Дорошенко — прилуцкий полковник. Булаву ему поляки пожаловали. У нас в гетманах Демьян Игнатьевич, а есть ещё один — Мишка Ханенко. Этого тоже поляки поставили. Уманский полковник.

Князь Юрий Алексеевич побагровел. Лицо у него было мясистое, всё в этом лице смотрелось значительно. Нависающие на глаза брови. Тяжёлый лоб, прорезанный шестью морщинами. Веки князь держал полуприкрытыми, взглядом — одаривал.

Артамон Сергеевич внутренне сжался, готовясь сносить боярскую дурь, но князь сильно засопел и сказал:

— На вопросы, где я несведущ, отвечать будешь ты, Артамон Сергеевич. Что им про Дорошенко-то спеть такого, чтоб умылись?

— Поляки привыкли почитать себя за хозяев мира, — сказал Артамон Сергеевич.

Князь усмехнулся:

— Какие они хозяева? Нижние венцы их дома сгнили, крыша набок съехала. Мечутся между французами да австрияками, на себя не надеясь.

— Ты прав, князь, — согласился Матвеев. — Польшу нынче не бури, обычные ветерки колеблют. Я говорю о духе польском. Господа паны изготовились вопросами нас закидать. Нам надобно их вопросы им же и заворачивать.

— Добре! — решил великий посол. — Возвращаемся. Отвечать будешь сам.

«Да ведь он умный человек!» — обрадовался Артамон Сергеевич.

Перед поляками он начал разворачивать одну картину за другой.

— Всего лишь год тому на съездах послов было признано уместным: писать на Украину, звать выборных людей из духовенства и мирян, дабы видели, что великие посольства договариваются об успокоении наших христианских стран. Цель этих приглашений была самая простая: показать выборным, что никаких тайных козней не затевается против украинских городов и весей...

Нынче мы договариваемся с вами о братской дружбе между королём и великим государем, а в Москве теперь живёт посольство гетмана Демьяна Игнатовича: киевский полковник Константин Солонина с товарищами. Всё это люди честные и, смею заверить, разумные. С вашего бы изволения, господа великие послы, пригласить бы на сии наши съезды полковника и казаков. У вас много вопросов к северским казакам. Пусть они сами ответят за свои дела. И главное, пусть видят: великий государь не платит королю землями казаков, их судьбами, их жизнями. И король не платит великому государю уступками за счёт казацких вольностей, маетностей. — Артамон Сергеевич видел нетерпение в лицах Яна Гнинского и Павла Бростовского, а потому добавил: — Когда в Москве на посольском съезде подтверждался Андрусовский договор, выборных людей с Украины не было. И что же получили великий государь и его величество король? Один — измену Ивашки Брюховецкого, другой — мерзостный переход Петрушки Дорошенко под власть Магомета. Сколько невинной крови пролилось!

Князь Юрий Алексеевич, слушая Матвеева, одобрительно покачивал головою и просиял, видя, как завертелись польские комиссары.

Про казачью неучтивость лепетали. Опасались бесчестья королю, ибо украинские нравы непотребно грубые.

Юрий Алексеевич не утерпел:

— Зачем столько волнений! Бесчестья королевскому величеству не быть. Казаки в разговоры вступать не посмеют и даже сидеть не будут. Стоя нас выслушают. Как теперь стоят вот ваши и наши дворяне, наблюдая прения. Сколько помнится, в вашем Сенате прежде сидел киевский православный митрополит да два епископа. Все трое имели вольный голос.

Хельминский воевода Ян Гнинский тотчас отпарировал:

— Украинских народов по совету обоих государей невозможно призывать на посольский съезд. Украинские люди непостоянны, у них измена в крови. В рабской крови.

Снова вступил в прения Артамон Сергеевич:

— Дозвольте, господа! Совсем недавно коронный гетман Ян Собеский имел переговоры с казацкими старшинами. Волынский каштелян[17] Станислав Беневский, приезжавший послом к великому государю, месяц тому назад в Остроге учредил комиссию с украинскими полковниками.

Матвееву ответил Павел Бростовский:

— Для чего эти споры? При наших разговорах гетманским посланцам быть непристойно. На прошлой комиссии в Андрусове Дорошенко известил наших послов о своей покорности королю, изъяснялся в любви Речи Посполитой, а сам предался турецкому султану. Пускать послов гетмана Многогрешного на съезд опасно. Многогрешный имеет постоянную ссылку с Дорошенко... При украинцах мы не сможем говорить открыто.

И, беря верх над московскими послами, Ян Гнинский заключил:

— Разговоры наши длинные, время проволакивается, а дело не делается. Надобно, чтобы великий государь изволил учинить разрешение по статьям, имеющим государственную важность. Смысл наших съездов — подарить дружбу двум христианским народам, польскому и русскому.

На том заседание закончили, а следующее назначили на начало января.

2

Царевич Фёдор учил заданный ему урок. У Фёдора был свой стол, у наставника отца Симеона Полоцкого — свой. Премудрый Симеон писал новое сочинение. Исписанных листов — гора, но учитель говорил, что он только-только разогнался. Книгу свою старец Симеон назвал «Обед Духовный», а ещё собирался написать «Вечерю Духовную». Фёдор же одолевал новоизданное сочинение наставника «Венец веры кафолическия», увесистый том.

Тема нынешнего урока была увлекательной — строение небес.

Фёдор время от времени взглядывал на премудрого старца. Сокровеннейшие тайны сего мира были для него за обычай, как книги в сундуке: взял и достал. Ведал, в какой час дня совершилось Благовещение и в какой час ночи Рождество. Доподлинно знал причину, по которой Иисуса Христа прибили к кресту не тремя, а четырьмя гвоздями. У старца был ответ даже на такой вопрос: умел ли говорить Богомладенец в первый час Своего Рождения?

Учитель почувствовал на себе взгляды царственного отрока и отложил перо:

— Ты готов отвечать?

— Да, я готов, — сказал Фёдор, склонив голову набок, словно проверяя, те ли слова произнёс язык его.

— Тебя что-то смущает? — спросил Симеон.

— Не знаю... Учитель, а может язык говорить сам собой, без воли того... — Фёдор призадумался, — у кого во рту.

Симеон медленно поднял руку, коснулся нимба своих сияющих сединами волос.

— Мудрость человека распознаётся по его вопросам. Твой обнаруживает дивную пытливость разума... А по сему мы начнём читать книгу «Тайная тайных», сокровищницу знаний, необходимых государям... — Улыбнулся. — Но сначала урок. Итак, мой юный господин: небо. Что ты знаешь о небе?

Царевич вышел из-за стола. Бледное, голубоватое лицо, огромные глаза. Тростиночка, но в плечах широк. Спину держит прямо.

— Небес трое, учитель. Эмпирейское, видимое человеком, кристалл, скорость движения которого неизречённа. Другая часть небес — твердь, имеющая две сферы. На высшей — недвижимые звёзды, а по низшей ходят планеты. Низшее небо имеет семь кругов по числу планет. Планеты именуются: Крон, Дей, Ар, Солнце, Афродита, Ермий, Луна.

— Верно! Верно!

— Высота же неба такова: от земли до тверди восемьдесят тысяч миль. От верха земли до эмпирейского неба — даль умом неохватная. Если скакать на лошади со скоростью восемьдесят миль в час, а такое немыслимо, понадобилось бы пятьдесят тысяч лет, чтобы доехать до драгоценнейшего кристалла, сие смертным не дано.

— Опиши суть звёзд, — попросил Симеон.

— Звёзды веществом чисты, образом круглы, количеством велики, явлением малы, качеством светлы, дольних вещей родительны. Всё зловоние земное, весь дух тлена звёздами очищается. Малейшая звезда больше земли в восемьдесят раз, солнце превосходит землю величиною в сто шестьдесят шесть раз, а луна в тридцать раз меньше. Земля, данная Творцом для жизни людей, кругла, холодна, черна, ибо в ней заключён ад.

— А по какой причине происходят землетрясения?

— Земля сотрясается от терзания духов, заключённых в недра.

— Ты не сказал ещё, какова скорость солнца.

— Всякий час солнце пролетает семь тысяч сто шестьдесят миль, а миля — два часа пешей ходьбы.

— Превосходно! — Симеон смотрел на Фёдора благодарно. — Превосходно. А посему приступим к чтению книги «Тайная тайных». Но не утомился ли ты?

— Нет, учитель. Врач утром сказал: мне можно выходить на воздух, горло моё снова чисто. Я сегодня хочу посмотреть коня. Мне его польские послы подарили.

— Я знаю, какая для тебя радость — лошади. Но продолжим познание премудростей мира сего. Садись и слушай. Я прочитаю тебе начало книги. На сегодня этого будет довольно. Ты славно потрудился!

Симеон достал из сундука завёрнутую в голубой шёлк книгу. Но переплёт её был обычный, кожаный. Читал учитель стоя.

— Сказал Патрикий-переводчик: «Господь да направит тебя, царь благоверный, и укрепит тебя, чтобы ты хранил закон и оберегал народ и сказанное в главах этих». — Симеон поднял глаза на ученика. — Слов в книгах множество, но драгоценна суть. Внимай, улавливай, и да откроется тебе сокровенное, вечное. Цари поставляются Богом не ради того, чтобы показать людям, каков высший почёт на белом свете. Бог ставит царей для оберегания народа от напастей, для служения законам, без которых разумная жизнь немыслима. Аристотель из-за старости своей не мог сопровождать в войнах царственного ученика. Александр же, благодарный учителю, возвёл его в правители ради его правомудрия и премудрости Божественной, за что философа причисляют к пророкам, хотя он не был послан Богом и не был законодателем. Найдено в книгах эллинских, что Господь сказал ему: «Ты скорее можешь быть назван ангелом, чем называться только умудрённым в премудростях бесчисленных». И разнятся сообщения о смерти его: иные говорят, что он вознёсся, подобно Илье, на колесницах, другие же говорят, что он умер, как и все смертные. Он научил мудрости своей Александра, который владел всей вселенной, пройдя её вдоль и поперёк. И стали повиноваться ему все арабы и фряги.

Симеон закрыл книгу, завернул её в шёлк, спрятал в сундук, сундук запер на замок.

— Вот с этим и отпускаю тебя к твоим коням, — и вдруг сдвинул брови: — Что же ты не потребовал от меня ответа на свой вопрос? Я уклонился от толкования, а ты не настоял, и в знаниях твоих теперь — пробел... Увы! Язык может произносить слова и целые речи не подвластно разуму говорящего, но в следующих случаях. Во-первых, во сне, во-вторых, в бреду, когда человек болен или получил жестокие раны, в-третьих — при несчастном умопомешательстве. Однако бывает: человек здрав, бодрствует, но, занятый глубокой мыслью, движется, ест, пьёт и даже говорит как бы не помня себя. Такое разъединение с миром и с собой — редкость для людей обычных, но за обычай между мудрецами. Иное дело — сокрытие истины. Человек может думать одно, а говорить другое. Правду знает для себя, а для ушей других — поставляет ложь.

— Но разве такого не бывает: человек думает плохо, очень плохо, а говорит всё-таки о хорошем! — воскликнул Фёдор.

— Сие возможно. Так поступают чистые сердцем люди. Злое они оставляют для себя, чтобы потом молиться Богу и плакать о душе.

3

У царевича Фёдора, у сестры его царевны Софьи и у тёток их, царевен Ирины Михайловны да Татьяны Михайловны, завелась тайна: готовились к «пещному действу» в Теремной домовой церкви.

В моленной зажигали все лампады, множество свечей. Трое отроков, не поклонившихся статуе вавилонского царя Навуходоносора, Анания, Азария и Мисаил, ввергнутые в пламя пещи, ходили между огней с ангелом, охладившим пламя, и пели торжественную песнь Богу.

Племянника Фёдора Татьяна-Михайловна, устроительница затеи, выбрала на роль Анании, и не потому, что он царевич, но ради голоса. В хрустальном горлышке Фёдора, на верхах, появлялись трогательные взбулькиванья, как пузырьки в ключе, и до того это брало за душу — невозможно слёзы не уронить. Другие два отрока, Незговор, сын стрельца, Саввунька, сын дьякона, тоже были голосисты, да без изюминки.

День пророка Аггея выдался морозным, Саввуньку привели прямо с горок, накатался до реву — ноги спару сошлись[18]. Пока дьяконов сын держал ноги в холодной воде, пока оттаивал помаленьку, его место заняла Софья. Софье шёл пятнадцатый год, она была высокая, в поясе — оса, но руки имела толстые, плечи круглые и лицом была — полная луна.

— Благословен Ты, Господи Боже, отцов наших, хвально и прославлено имя Твоё вовеки, — пропел Фёдор, и Софья, исполнявшая за Саввуньку роль Азарии, подхватила:

— Ибо праведен Ты во всём, что соделал с нами, и все дела Твои истинны и пути Твои правы, и все суды Твои истинны.

У Софьи голос был низкий, но весёлый. Хорошо получилось.

Появился Саввунька. Софья, вздохнув, уступила ему место, но набралась храбрости, спросила тёток:

— А может, мне можно?

— Батюшка рассердится. Разве что мачеху твою попросить, Наталью Кирилловну...

— Ну уж нет! — вспыхнула Софья.

«Пещное действо» свершалось в канун Рождества. Алексей Михайлович с Натальей Кирилловной обедню стояли в домовой церкви. Увидавши Фёдора среди отроков, певших «пещное действо», государь сделал было решительное движение, но укротил себя. Татьяна Михайловна исподтишка следила за братом и видела, как досадливое недоумение сменилось удовольствием, а когда Анания — Фёдор — пропел свою часть славословия Господня, прослезился. Ах, как ликовал голос царевича!

— Благословите, солнце и луна, Господа, пойте и превозносите Его вовеки. Благословите, звёзды небесные, Господа, пойте и превозносите Его вовеки. Благословите, всякий дождь и роса, Господа, пойте и превозносите Его вовеки...

После службы Алексей Михайлович подарил Незговору и Саввуньке по штуке сукна и по два рубля серебром, а сыну своему посребренные доспехи да седло с саадаком:

Святки — праздник разверзшихся небес. В Святки Бог слышит русского человека. Русский человек на небо в эти дни и ночи глядит больше, чем за весь год. Солнце покажется — радость, надежда на скорую весну, луна душу переворачивает, а на звёзды русский человек смотрит как на деток.

Наталья Кирилловна мечтательницей не была, и государь, развлекая супругу, устроил на Святки шутейное торжество карлов. К царёвым и царицыным приехали в гости карлы Артамона Сергеевича, две супружеские пары: Захарка с Нунехией и Ванька Соловцов с Фервуфой. Имена карлицам дала Авдотья Григорьевна, когда их перекрещивали. Обе были немками — подарок Артамону Сергеевичу от магдебургских купцов.

Нунехия — ум имеющая — была и впрямь сметливая, прикидывалась простушкою, но всегда и во всём оказывалась правой, как, собственно, и святая Нунехия. Брошенная язычниками в море, дева пошла по нему, аки посуху, подобно самому Иисусу Христу. Святая Фервуфа покорила дивной красотой весь двор персидского царя. Карлица тоже была и телом, и личиком — само совершенство, глаз не оторвёшь, а росту Бог не дал — аршин с вершком.

Дворцовые карлы и карлицы одеты были пестро, иные носили колпаки с бубенцами. Гости же явились как важные персоны. Захарка с Ванькой в париках, в немецких генеральских мундирах со звёздами на лентах, их дамы в белоснежных платьях, на обручах, парики — хоть зажмурься, камни в перстнях отнюдь не фальшивые, жемчуга на шейках карлиц — гурмыжские.

Наталья Кирилловна ахнула от восторга.

Дворцовые карлы и карлицы принялись кривляться, безобразничать, гости смотрели на всё это безмолвно, с каменными лицами, а когда пришёл их черёд, Захарка и Ванька поставили для своих дам стулья, а Нунехия с Фервуфой взяли лютни, заиграли, запели. Голоса у них были как паутинка, ветра дуновение. Приходилось вслушиваться. Потом Нунехия играла, а Фервуфа кружилась, как ожившая куколка.

— Будто сплю! — говорила Наталья Кирилловна, сияя глазами.

— Вот что, Артамон! — сказал Алексей Михайлович. — Театр надо заводить. У многих государей есть театры.

— Есть у меня на примете человек. Прикажи послать его в немецкие города за мастерами комедии играть.

— Слышь, Наталья Кирилловна, — шепнул Алексей Михайлович на ушко супруге. — Театр с тобой заведём! Рада ли?

— Рада. Сие для взыграния чувств, для флюидов.

— Флюидов?! — Неведомое учёное слово в устах юной царицы растрогало великого государя.

А карлы между тем за пиршественный стол усаживались. Любимец Алексея Михайловича Зоил выпил чашу за здравие государя и государыни. И все эти маленькие люди осушили кубки и чары до дна. Тотчас выпили здравицу за царевича Фёдора, потом за царевича Ивана, за царевен, за царских гостей. И стол сделался пьян. Карлы совали друг другу в рот сладкие куски, иные уже валились головами в блюда, а кто и под стол.

Алексей Михайлович насмеялся и уже готов был окончить потеху, но тут у Захарки объявились гусли. Заиграл карла с переливами, возрокотал струнами басовитыми, запел с хрипотцой и отнюдь не пискляво. Слова песни были на удивление:

Жил-был государь-царь,

Алексей сударь Михайлович московский,

И выходит от ранней заутрени христосской,

И ставится на Лобное место,

И на все стороны государь поклонился,

И проговорил надёжа государь-царь:

«Ай же вы, князья и бояре!

Пособите государю думу думать,

Думу думать, а и не продумать бы,

Что наступил король литовский,

Наступает-то на город на Смоленец».

Старшие бояре принялись уговаривать царя отдать город без боя, без крови. Смоленец-де строение не московско — литовско, силы для обороны нет никакой, но меньшой боярин речь повёл иную: Смоленец строение не литовско, а московско, силы — сорок тысяч, казна бессчётная, постоять надо за родной город. Этого смельчака и послал царь воеводой постоять за русскую правду.

Захарка пел, Алексей Михайлович, вспомня вдруг молодые свои годы, затуманился, голову на руки положил. А песня-то и кончилась.

— Ах, утешил! — Царь расцеловал Артамона Сергеевича. — А карле твоему — шубу золотую. Всем твоим шутам по рублю, по камке, мои-то вон напились, и вся потеха.

У Артамона Сергеевича своё было на уме.

— Государь, не сердись, дозволь о деле сказать — уж такое спешное.

— Спешное?

— Дозволь отправить без мешканья к гетману Демьяну Игнатовичу в Бутурлин полуголову Танеева. Приезд польских послов переполошил казаков. Боюсь, гетман, хоть он и так Многогрешный, ещё один грех на душу возьмёт. От Григория Неелова присылка была: Демьян всё время пьяный, к своим людям жесток, Неелову грозит, а на трезвую голову тишком с Дорошенко сносится. Втемяшилось Демьяну в голову: полковника Солонину Москва-де собирается в гетманы ставить.

Алексей Михайлович посмотрел на Артамона ласково:

— Ты у меня и в час потехи о государских делах страждешь. Делай как тебе надобно. Знаю — сие на пользу царству. — Взял за руку, отвёл к иконам. — Присоветуй, Артамон! Никон письмо прислал: ноги пухнут, рука отнялась, слава Богу, левая. В четырёх стенах заперт. Но ведь сам знаешь каков! Дай ему свободу — великую кутерьму поднимет, глазом не моргнёшь — подомнёт под себя воеводу, игумнов... А за что миловать-то? За шашни с вором Стенькой? Отчего не повязал казаков, кои приходили к нему, на Волгу звали?..

— Прости меня, государь! Перед ворами с саблями да с пистолетами не токмо монах, но и воевода оробеет, коли в дом вопрутся. Иной, смерти боясь, сделал бы так, как ему велено было, хоть и ложно, согласился бы ехать, а святейший — отказал.

— Ишь ты, как повернул! — Алексей Михайлович бровями повёл свирепо, но воли гневу не дал.

Артамон Сергеевич выждал, не скажет ли что государь.

— Выговор за беседы с воровскими казаками сделать надобно. Строгих слов можно не жалеть, пусть виноватым себя почувствует.

— Хоть в чём-то! — вставил Алексей Михайлович.

— А послабление тоже не грех дозволить.

— Вот и я так думаю! — быстро сказал государь. — Чтоб не возомнил чего, от уз освобождать его надо помалу. Поп у него одряхлел, другого прислать. Дозволить из дому выходить, а потом ездить... Людям дать волю посещать старца. Он ведь у нас великий врачеватель, иных, сказывают, до смерти уврачевал.

4

На Антония Великого гонимому старцу Никону приснился пророческий сон. Вот явилась ему женщина в нимбе. В кромешной тьме указала дорогу. Разглядел: дорога прямая, белая, а чуть в стороне тропинка. Поколебался, но пошёл тропинкой. Видит — стол. На правой стороне его саккос, на котором жемчуг пудами, его митра, кубки золотые... Золото снится к добру. Никон уж и шагнул было вправо, да голову налево повернул. А на левой стороне того стола — крючья пыточные, кнут, батоги, цепь. Каждое звено по фунту. Замерла душа. Поглядел, где она, в нимбе-то? Стоит, в воздухе стоит. Осенило:

— А ведь ты есть великомученица Настасья. — Отшатнулся от золота, пошёл налево, принять орудия пыток. Вспотел от ужаса. Тут и сон долой; исподнее уж такое мокрое, будто в купель окунали.

Ни слуг, ни келейника. Постанывая от немощи, стянул с себя рубаху, нашёл ряску, переоделся. И вдруг почувствовал: пальцы левой руки живы, теплы. Не смея поднять руку, чуть-чуть согнул в локте. Получилось! Хотел возблагодарить Настасью Узоразрешительницу и заснул. Спал и улыбался.

Пробудился, помолился. Стал ждать попа Варлаама, но вместо немощного батьки явился дюжий стрелецкий голова Илларион Лопухин, а с ним подьячий приказа Тайных дел Артемий Степанов. Первые же слова московских посланцев как обухом.

— Ты говорил приставу Шайсупову, — начал допрос Лопухин, — о приходе к тебе при Наумове донских казаков. Объяви, кто в Вологде хотел начать кровопролитие. Ты это знаешь!

— Напраслина! — закричал Никон.

— Вор Илюшка шёл из Галича близко от твоих мест. Не к тебе ли метил? — задал свой вопрос подьячий Артемий.

— Не знаю Илюшки!

— Тогда старца вспомни, какого посылал в Симбирск к Стеньке Разину.

— Оговор!

— Оговор, говоришь? — Глазищи Лопухин уставил, как кот на мышь. — Отчего же тогда вор Стенька в расспросе на пытках и с огня показал: был у него от тебя старец, под Симбирском был. Через этого старца ты звал Стеньку идти Волгою вверх, а сам обещал навстречу поспешить. Тебе-де от бояр тошно, переводят государевы семена: царевичей Алексея да Симеона уморили. А для похода есть у тебя наготове на Белоозере пять тысяч с оружием.

— Какие тысячи?! — Усталость объяла Никона. — Мои тысячи — я с отсохшей рукой да слепой поп Варлаам. А война наша — с сатаной. Молимся, сколь в нас силы есть.

— Все твои пророчества о смуте, какие ты выдавал за Божие тебе извещение, — сказал подьячий, — ты имел не от Господа Бога, а от воровских людей.

— Возвели святейшего во лжеца, исполнили службу. Чью службу-то?! — Никон осенил себя крестным знамением.

— Ты не святейший! — рявкнул Лопухин.— Ты — простой инок. Почему ты не схватил казаков, какие были у тебя?

— Потому что они люди ратные, а я простой монах. Где мои патриаршьи дети боярские? Где вратники с пушками?! Казаки, какие были здесь, ушли в Невель. Обороняться от них — в монастыре сил не было.

Лопухин переменил разговор:

— Ты жалуешься великому государю: поп у тебя стар, слеп. Назови, кого тебе надобно. Пришлют.

— Позвать ко мне — в тюрьму человека засадить. Избави Бог! Пусть едет тот, кто сам в неволю хочет.

— Твоя неволя многим на зависть. — Подьячий государева Тайного приказа усмехнулся нехорошо, но на том допрос был закончен. Ушли.

День минул, другой, неделя... Следователи не показываются. Слепенький поп Варлаам, пугливая птаха, осмелел спросить монахов, что затевают царёвы посланцы — оказалось, отбыли. Ещё неделя миновала — пристав Шайсупов явился. Весёлый, пахнущий морозом.

— Отчего, старче Никон, дома сидишь? Солнышко, снега искрами горят.

— Неволить — ладно, я — невольник, но как ты смеешь измываться надо мною, государевым узником? — Святейший поднялся во всю свою громаду на пристава, а тот всё шутки шутит:

— Помилуй! Какие издёвки?! Гуляй себе хоть целый день, токмо на ночь спать возвращайся. Разве московские люди про сию милость тебе не объявили?

— Вон! — Никон сказал это голоса не напрягая, но у Шайсупова сердце в брюхо провалилось — рабское отродье. — Ко мне чтобы ни ногою, и на глаза чтобы не попадался. Не то!..

Поглядел как на пустое место, ноги в валенки, руки в шубу, шапку — на уши, рукавицы тоже не забыл взять и двинулся. Приставу почудилось, сквозь него прошёл, будто он, дворянин Шайсупов, и впрямь пусто место. Амброю опахнул, от шубы, что ли?

Солнце стояло за облаком, облако ярое, небо весны — голубее не бывает, на деревах иней, снег под ногой — поёт. Песни — взвизги дикие, но столько в них радости, что жить бы, как Бог живёт.

Никон чувствовал: морозец так и гонит со щёк его мерзкую вонючую немочь неволи. Хотелось упасть крестом, на снег-то, на искры-то алмазные, пред синеву, пред облака текущие, пред очи Божии!

На тропе среди деревьев увидел монаха. Шёл от хозяйственных амбаров к братскому корпусу. Что-то забытое, но знакомое пригрезилось в фигуре. Никон сошёл с прочищенной дорожки и не утонул в снегу. Наст был крепок, скрипы его ласковые, завораживающие.

Святейший подошёл к дубу. Снял рукавицу, дотронулся до коры. Хотелось уловить тепло, но дерево было холодное. Тут и вспомнилось!

В такую же вот зиму — но где, где?! — подошёл к нему монах, на колени опустился, пощады просил. К монаху кинулись патриаршие боярские дети, да настроение было хорошее. Выслушал просителя. А дело оказалось непростое. Монах ездил в Мангазею, для монастыря собирал милостыню. С немалой собольей казной возвращался да по дороге завернул в родную деревеньку. Увы! Привёл Бог явиться к отцову очагу сразу же после вихря. Тот вихрь раскатил деревню по брёвнышку, всю живность побил: коров, лошадей, овечек с поросятами, ни курицы, ни петуха, ни утки с гусем. Страх, но и чудо. Людей миловал, ни старого, ни малого не прибрал. И, видя, что отцу, матери, братьям, сёстрам, невесткам с детишками и всем прочим семействам деревеньки грозит неминучая голодная и холодная смерть, отдал монах казну деревенской общине. Соболей хватило не токмо избы поставить, но и лошадей купить, коровок, овечек... Вернулся в монастырь крестьянский благодетель без копеечки за душою. Игумен велел его кнутом бить, посадил в темницу, приказал голодом уморить.

Бог не оставил. Удалось сбежать, и просил монашек у святейшего справедливого суда. И суд был короток: схватить, на цепь!

— Неужто сгноил человека за Божеское дело?! — вслух сказалось. Взмолился: «Господи, как же я об этом иноке и не вспомнил-то ни разу! Господи! Ах, если бы Ты спас того бессребреника от грозного игумена, от меня, лютого!» — Безумный аз, церквями от Божия гнева откупался!

5

Переговоры с великими послами Речи Посполитой затягивались. Панским требованиям конца не было: вернуть Велиж, вернуть Себеж и Невель. Вернуть мощи, образа, утварь киевских костёлов, воеводские бумаги. Вернуть попавших в плен шляхтичей и других воинских людей. Жителям римской веры в землях, отошедших к Москве по Андрусовскому договору, разрешить допускать в свои дома капелланов. Требовали помощи военной силой против турок. Требовали назвать срок передачи Киева...

Глава русского посольства боярин князь Юрий Алексеевич Долгорукий прикидывался простаком.

— Уступи вам Киев, а тут турки! С турками Дорошенко, татаре. Вопрутся в Украину — пиши пропало! Украина станет Турцией.

Артамон Сергеевич Матвеев в споры не встревал, зато радостно приветствовал любое совпадение во взглядах, потихоньку выстраивал будущий договор, статья прикладывалась к статье:

Великие государи обязуются исполнять нерушимо андрусовские и московские постановления без всякого умаления и противного толкования.

Невозможность исполнения некоторых статей, как то: удержание Москвою Киева, вспоможение друг другу войсками — уладить на комиссии в июне 1674 года.

При наступлении турок на Речь Посполитую царь шлёт королю на помощь калмыцкие, ногайские и другие орды сухим путём, а морем — донских казаков, а также отдаёт указ Запорожью, чтоб тамошние казаки скорее выходили в море возможно большею силой своих чаек.

Людям католической веры, живущим в стороне папского величества, дозволяется ездить на богослужения в ближайшие костёлы за рубежом. Русским людям стороны королевской быть вольными в вере греческой.

Части Святого Древа, взятые в Люблине, мощи святого Калистрата, золото, серебро, утварь, колокола кафедры смоленской — сколько можно найти — возвращаются польской стороне.

Для Артамона Сергеевича договариваться с великим посольством короля было куда проще, нежели умиротворять гетмана Многогрешного.

Стрелецкий голова Александр Тихонович Танеев вернулся из Батурина от Демьяна Игнатовича в большом недоумении.

— Меня гетман выслушал и отвечал вежливо, — рассказывал Танеев, — но Григорию Неелову, который при гетмане от его царского величества, спьяна грубит, то и дело за саблю хватается: государь-де с королём замирился, Киев и всё казачество уступил полякам. Нам, казакам, у короля в подданстве никогда не быть. Киев, Печерский монастырь, города казацкие — головы положим, не отдадим.

— Пьянство Демьяна Игнатовича весьма опасно, — согласился Артамон Сергеевич.

— Ужас! — подхватил Танеев. — Переяславского полковника Райчу, залив глаза винищем, саблей посёк. Судью Ивана Домонтова пинками угощал, зарубил бы, да саблю у гетмана Неелов отнял, руки себе порезал. Да и на трезвую голову тоже хорош. Стародубского полковника Рословченка в тюрьму посадил. Стародум отдал своему брату, Савве Шумейке... От государевой грамоты, какую я ему привёз, Демьян Игнатович маленько присмирел. Устроили банкет у полковника Райчи, гетман приходил мириться, но в речах всё то же, кричал старшине: «Видите, какая мне милость от великого Белого царя? Полковника Григория Неелова с полком прислал, в полку тысяча ружей. Я до вас ещё доберусь!»

— А что же старшина?

— От старшины говорил обозный Пётр Забела, государю человек верный. Слова его доподлинно передаю: «Если бы не царская милость да не раденье батьки нашего, добродея, неотступного просителя государской милости ко всей Украине Артамона Сергеевича Матвеева, если бы хотя мало присылка Танеева запоздала, то быть бы на Украине большим бедам... Теперь всё у нас пошло хорошо, по-прежнему...»

— По-прежнему! — усмехнулся Артамон Сергеевич. — Я вчера переводчика Кольчицкого к гетману отправил с государевой грамотой. Снова бесится. Кто-то слухи на Украине пускает: полковник Солонина-де воротится из Москвы гетманом.

— Слухи такие есть, — подтвердил Танеев. — Ржевский Иван Иванович позвал у себя в Нежине полковника Гвинтовку на обед, а тот на дыбы: «Как к вам идти? Какие вы добрые люди, когда такое непостоянство? Киев полякам уступили, гетмана переменяете».

— Что нам ждать от Демьяна Игнатовича вскоре? — спросил Артамон Сергеевич, разглядывая шитый золотом образ Спаса, подарок от обозного Забелы.

— Он себя сам ярит! — сказал Танеев. — Не то, так другое.

— Измена будет? — прямо спросил Артамон Сергеевич.

— Оговорить не смею. Но полковники все друг с другом сносятся, договариваются стоять за Киев, если царь вернёт город королю. В полках готовятся к Киеву идти.

— Без перемены гетмана, думаешь, не обойтись?

— Про то не знаю! — испугался Танеев. — Менять гетманов — государево дело.

Артамон Сергеевич сдвинул красивые свои брови.

— Вовремя не подсказать государю — грех. Мыс тобой, за шкуру свою опасаясь, промедлим — и вот она, война. Смелее надо думать. На то мы и думные! А за службу спасибо, пусть на малое время, но отодвинул беду от Малороссии. В первый же приём будешь у царской руки.

Артамон Сергеевич отпустил Танеева, позвал Спафария. Встретил, как доброго друга.

— Николай Гаврилович, знаю, сколь знаменателен и умственно изощрён твой новый труд. Государь ждёт его со смиренным терпением, а нас ждёт любезная Авдотья Григорьевна. Приготовляла нынче изрядный обед. И сынишка мой, Андрейка, замирая сердцем, у окошек торчит, приход учителя своего высматривает.

Спафарий поклонился:

— Хороший обед всегда шёл философам впрок. Мне, Артамон Сергеевич, встреча с учеником не только желанна, но и любопытна. Не терпится узнать, какое будущее рождает для себя великая Россия.

— Сколь помню, писаньице своё, Николай Гаврилович, ты сотворяешь ради научения отроков великим премудростям мира. О свободных художествах, об оракулах.

— Ситце, ситце, так, так! — улыбнулся Спафарий. — Но оракул — другое. Оракул, а по-православному предречение — особая книга. А сия «Хрисмологион». Мыслю написать три трактата. Первый на половину исполнен. Это перевод с греческой книги, но с моими толкованиями. Во втором хочу изложить историю Османского султаната. Откуда взялись османы, почему овладели святым Константинополем, сколь долго продлится их могущество. Третий трактат самый важный. Там будут история государей и предречения о Московском царстве... Книгу сию, смею надеяться, с пользою для ума прочтут и отроки, и мужи... Что же до другого сочинения, о свободных художествах, мню сыскать в России сподвижников Божиих, делателей красоты. Художества — работники её. Я пишу о девяти Мусах: Клио, Калиопии, Ерато, Фалин, Мельпомене, Терпсихоре, Евтерпии, Полиминии, Урании. Также и о седьми свободных художествах: грамматике, риторике, диалектике, арифметике, мусике, геометрии, астрологии. А тут уж не обойтись без служительных художеств: землеорании, лове, воинстве, ковании, рудометстве, ткании, кораблеплавании.

— Выходит, книга твоя, Николай Гаврилович, есть наука жизни! — удивился Артамон Сергеевич.

— Ситце, ситце! О познании Божества, доступном человеку.

— Едемте, Николай Гаврилович, как бы не осердить нам Авдотью Григорьевну. Заждавшиеся блюда теряют половину вкуса. Правда, бобровых хвостов, столь обожаемых поляками, не обещаю! — И вдруг подмигнул совсем приятельски: — Зато мёд у меня припасён старее московских дубов. Выпьешь — и все пращуры за твоим столом. Они у нас не оракулы — зато заступники. По доброй древней мудрости: предки у Бога в руках.

Поспешили к карете, помчались, и Артамон Сергеевич, показывая на ребят, играющих в снежки, обронил:

— Николай Гаврилович, нет ли у тебя в Порте доброго человека, чтоб знать нам доподлинно о султана Магомета затеях?

Спафарий ответил подумавши, но спокойно:

— Я служил в Константинополе у валашского господаря Георгия Гики. Моим другом был великий драгоман Порты Панагиот, немало есть и других сведущих людей. Мне пришлось бежать из города, когда пошла война между Польшей и османами: мой государь изменил султану. Семь лет минуло! — Вздохнул, но сказал твёрдо: — Доброго человека я знаю.

6

В прощёный день Масленицы Енафа нароняла в блины горючих слёз. Блины удались пышные, золотые. Малах с Малашеком макали блины в сметану, на Енафу поглядывали весело, любя.

— Ах, родные вы мои! — простонала Енафа. Сняла последний блин, наскребла с дежи ошмёточек — блинок для домового — и, поставив ухват на место, оделась, обулась, поклонилась иконам, поклонилась батюшке, расцеловала Малашека, котомку за плечи, два узла в руки.

— Ну, пошла! Батюшка, береги внука! Малашек, миленький, за дедом присматривай, не вели ему тяжёлое ворочать.

— Ты что, не емши?! В этакий путь! — рассердился Малах. — Всполошная, посидеть перед дорогой ей недосуг!

Енафа собиралась к Савве, в острог, на неделе семь раз. Сходила с Малашеком в лес, к сестре Настёне, заодно показала Малашеку потаённое место, где зарыли клад птицы-люди, у которых Иова — старший его брат — в царях.

Послушалась Енафа батюшку, села на лавку. Благословил её Малах. Тут и завыла, бедная, улицей бежала не оглядываясь.

С монастырским обозом в Москву ушла. Дорога получалась с большим крюком, но из Москвы всякое место на Руси видней и ближе. Хотелось Енафе разузнать про Пустозерский острог, найти людей для совета, может, кому-то услужить, чтоб на чужой стороне приветили.

Остановилась у сестры Маняши. Дом — полная чаша. Три мужика в доме, и все трое — мастера Оружейной царской палаты. На братьев уповала Енафа поискать людей для Пустозерска полезных.

Егор рассказал, как они с Саввой по Волге разбойников возили.

Стали думать, кому в ножки кинуться.

— Я для царицы икону Настасьи Узоразрешительницы пишу, — признался Егор, — но бить ей челом о разинском бунтовщике — боязно, хуже сделаешь. Царь к бунтовщикам зело жесток. Соловецкий монастырь непокорен, царь боится, как бы другие северные монастыри да остроги не отпали.

— Расскажу-ка я о Саввиной беде Ирине Михайловне! — решил Федот. — Она мне икону Оранской Божией Матери дала, оклад сделать. Сколько проистекло чудес от иконы, столько бы жемчужин гурмыжских посадить в гнезда.

— Ох, смотри! — испугалась Маняша. — Царевна Ирина Михайловна добролюбивая, но вся в братца. Сегодня голубка, а завтра — дикий вепрь.

— Ты уж скажешь! — улыбнулся Федот.

Оставшись с глазу на глаз с сестрицею, Енафа спросила:

— Что же ты не переженишь добрых молодцев? Али в Москве невест мало?

Маняша повздыхала, но призналась:

— Свахи толпами хаживали. Егору приглянулась было дочка каретника, Федоту — купеческая дочь, да у Господа Бога Свой промысел. Царь с царицею обещали Егору с Федоткой деревеньку подарить. Коли награда выгорит — будут дворяне. Среди дворян придётся родню искать.

— Мой Савва тоже о дворянстве возмечтал, — горько усмехнулась Енафа. — Господь его и вразумил. Матерь Богородица, увижу ли я, горемыка, мужа моего?

Поход в Пустозерск казался всё ещё небылью, но стольный народ быстрый. Уже на следующий день Федот отвёл свою старшую сестрицу в Терем.

Царевна Ирина Михайловна встретила Енафу, поспешавшую к мужу в тюрьму, ласково, ещё и волновалась.

— Муж и жена после венчания — один человек. Благословляю тебя, а помочь не умею. Государь нынче мало кого милует. Но, сама знаешь, добрым путём Бог правит. Письмо к воеводе найдём кому написать.

Енафа упала царевне в ноги, но Ирина Михайловна подняла её, усадила пред очи свои:

— Денег на твой подъем у меня нет. Всё на милостыню раздала. Вот тебе золотой крестик да камка. За такую камку два воза хлеба купишь. А денежек поищи у боярыни Морозовой. Она в цепях, но пока что богата. Отнесёшь ей вот это письмо да скажешь, что в Пустозерск едешь. Наградит. Если спросит, чья рука, не подложное ли письмо, отвечай прямо: царевна Ирина сама список сей учинила. Писаньице, яко огонь, ты его под грудь положи, от греха. Боярыне в руки отдай. Тебя к ней проведут... Я теперь помолюсь, а ты прочитай письмо. Грамоту знаешь?

— Знаю, матушка-царевна!

Поглядела Енафа в писаньице, рука твёрдая, буквы стоят не тесно.

«Свет государыня, всегосподованная дево Ирина Михайловна! — читала Енафа, а сама ужасалась: завлекли тайной, как горшком накрыли. — Что аз, грубый, хощу пред тобою реши? Вем, яко мудра еси, дево, сосуд Божий избранный, благослови поговорить. Ты у нас по царе над царством со игуменом Христом, игумения».

— Догадалась, чьё писаньице? — спросила Ирина Михайловна.

— Прости, матушка-государыня. Не ведаю.

— Пустозерский сиделец сие глаголит.

— Всё равно не ведаю... Не серчай на меня, дуру, Бога ради.

— Протопоп Аввакум писал. Слышала о батьке?

— Слышала. Я и в Григорове бывала, на его родине.

— Сподобилась. Ну, читай, читай.

Дальше протопоп писал о Флоренском соборе, о сонмище жидовском, о Бахмете турском, что взял Царьград. «Блюдусь и трепещу, — предупреждал царевну батька Аввакум. — Та же собака заглядывает и в нашу бедную Россию... Преудобренная невесто Христова, не лучши ли со Христом помиритца и взыскать старая вера, еже дед и отец твои держали, а новую блядь в гной спрятать...»

И долго поминал Никона и просил умолять царя дать с никонианами суд праведный, «да известна будет вера наша христианская и их никониянская... Пускай оне с лукавым духом, а мы, християне, со Христом Исусом. Нам они, поганцы, в товарищи не надобны».

За такое письмо и на костёр поставят — царь поганцем назван.

Ирина Михайловна следила за лицом Енафы.

— Тебе страшно?

— Страшно, — призналась Енафа.

Царевна улыбнулась:

— А в Пустозерск ей не страшно. Вот как на Руси мужей любят. Не робей, голубушка, Бог не оставит тебя.

И Бог не оставил. Часу не минуло — очутилась Енафа в палате перед боярыней Морозовой.

Боярыня была на цепи, не хуже дворовой собаки. Цепь ворохом. Скованы ноги, цепь на шее, на руках тоже цепи, но благородные, тоненькие, пересыпчатые.

Федосья Прокопьевна приняла письмо, прочитала, подняла глаза на Енафу:

— Каждое слово — как Божия звезда. Ты у царевны служишь?

— Нет, боярыня-государыня! Теперь и не знаю, кто я такая. Имела корабли, дом, мельницу — теперь нет ничего. В Пустозерск иду, к мужу-сидельцу.

— Коли Бог даст тебе или мужу твоему повидать батюшку Аввакума, передайте ему от меня последнюю милостыню, а словами: в великой-де радости пребывает инокиня Феодора, славит Господа за Павловы юзы. Сподобилась веры истинной ради. Милостыню примешь от слуги моего, от Ивана. Вратнику скажешь: от Феодоры притекла, а Ивану зачин псалма: «Спаси мя, Господи, яко оскуде преподобный, яко умалишися истины от сынов человеческих». Половина милостыни — тебе на дорогу, на корм, другая половина — батюшке Аввакуму. Прощай.

Енафа поклонилась, пошла к двери, но цепи вдруг зазвенели, боярыня поднялась:

— Скажи Ивану, слуге моему, чтоб дал милостыню и для Марковны, батькиной жены, для детишек, старшие-то у них тоже в землю закопаны.

Подошла, приникла головой Енафе на плечо.

— Скажи батюшке... Скажи батюшке... Спроси, неужто Россия удостоилась римского гонения... Неужто всем верным в святцах быть?

И уж так глядела, словно поселяла свет души своей в душу странницы.

Со стучащим сердцем выскочила Енафа от боярыни — супротивницы царя. Долго ли до беды?

На заднем крыльце никого не было, И вдруг из-за угла вышел стрелец с бородою как смоль и без тулупа, а пускал её к боярыне в тулупе и вроде белобрысый...

Енафа по ступеням вниз да и хлопнулась задом на ледяной шишак. Мелькнуло в голове: «Господи, не дай пропасть!»

Стрелец подбежал, помог подняться. Спросил:

— Не расшиблась, матушка?

— Жива, слава Богу! — выдавила из себя Енафа.

Шажок сделала к воротам и умерла со страха. Потом ещё шажок, засеменила, засеменила, ожидая, что догонят, схватят.

Обошлось! По Арбату неслась себя не помня. Дома, в сенцах, отдышалась, чтоб Маняшу не напугать, сказала сестрице певуче:

— Мороз-то забавы свои на деревах поразвесил, купола и те в инее, — и на лавку плюхнулась: задницу больно, а смешно.

Боярыне Федосье Прокопьевне тоже испытаньице было послано: Енафа в одну дверь, а в другую — на тебе — митрополит Рязанский Илларион. Письмо Аввакума на столе, глаза слепит белизною.

Владыка с мороза румяный, взорами ласковый, сказал нарочито весело:

— С радостью к тебе, Федосья Прокопьевна!

— Домой, что ли, отпустишь? — усмехнулась боярыня.

— Всё в твоей воле. Соединись со своим государем — и слава дома твоего воссияет ярче прежнего. Пока же велено служанок прислать к твоей милости. Сегодня сказано — сегодня исполнится.

— Будет кому цепи мои носить! Отчего такая милость? Али в чём ослабла?

— Нет, матушка-боярыня! Ты стоишь крепко. Уж так крепко, что государю на тебя смотреть больно. Вот и пожалел.

— Выходит, и мне надобно податливей быть. Так ли, батюшка?

— Можешь и владыкою меня назвать, — улыбнулся Илларион.

— Упаси Боже! Ты для меня — отступник.

— Отступник, говоришь? Мой род, а я шесть колен знаю, — священники. Что со стороны отца, что со стороны матушки.

— Им слава и сады райские! А вот тебя иная награда ждёт. — И топнула ножкой, показывая — где.

Илларион сел у края стола, отодвинул письмо Аввакума:

— Не страшно ли тебе, матушка? Твои узы — не смирение, но гордыня. Ещё какая гордыня! Под стать сатанинской. В псалме о таких, как ты, сказано: «Рече бо в сердце своём: не подвижуся от рода в род без зла».

— Обо мне ли сие сказано, о вас ли, искоренителях правды. Я — птица, а вы — те, кто натянули лук, наложили стрелу на туло и готовы стрелять во мраке в правых сердцем.

— Что нам спорить, матушка? — Илларион печально развёл руками. — Спор — пещь, каждый кидает камешки, вздымая пламя... Истина любит смирение. Сколько бы доброго сделала ты, великая боярыня, живя в миру. Была бы как житница, кормила бы любезных тебе птиц, со всей Москвы, со всего белого света. А теперь ты сама птица, одна из многих тысяч.

— Устала я нынче, зовущий себя владыкою! — сказала вдруг Федосья Прокопьевна, взяла со стола письмо, сложила, отодвинула подальше от Иллариона, словно бы всё не думавши. — Шёл бы ты к себе, помолиться хочу.

Вместе с Федосьей Прокопьевной молились и слуги её.

7

Долго набиралась храбрости Енафа — пойти к боярыне Морозовой в дом её. В Пыточную башню не угодить бы. Соглядатаи кругом боярского двора хороводы водят.

Пришла спозаранок, когда дворня спешит к заутрене... Юркнула в ворота, шепнула сторожам, кто ей надобен. Провели Енафу в дом управляющего Ивана. Она ему условленное: «Спаси мя, Господи, яко оскуде...»

Иван поклонился:

— Говори, что приказано госпожой рабу и слуге.

Выслушал распоряжения, призадумался. У супруги, круглозадой, востроносой бабёнки, улыбчатые глазки стали злы.

Наконец Иван тряхнул головой и сказал:

— Чует моё сердце, станет наша полная чаша пуста, всё прахом пойдёт... Дам тебе пятьдесят рублей. А другая милостыня будет — двенадцать рублей.

Открыл ларец, разложил деньги по кошелькам и опять призадумался.

— Как бы за тобой не увязались, голубушка. Прикажу санки тебе дать. Ты у дома-то своего не выходи. Соскочи в каком-либо проулочке проходном. Бережёного Бог бережёт.

...Добралась Енафа домой быстро, соглядатаи если и гнались за резвыми санками, так упустили. А уже через неделю с обозом холмогорских купцов отправилась Енафа в дальний путь. Ехала не тайно, явно, с царской грамотой к пустозерскому воеводе Григорию Михайловичу Неелову. Грамоту из рук в руки дал ей сам Артамон Сергеевич Матвеев, у себя дома принял.

— За тебя просил милосердный ангельской души человек! — Вельможа смотрел на Енафу с любопытством. — Какая вина твоего мужа перед великим государем? Отчего не боишься по своей воле в тюрьму поспешать?

Енафа опустилась на колени:

— Перед царём мой Савва виновен, перед Богом чист. Пришли в дом наш, в Мурашкине, казаки, взяли Савву, велели на наших кораблях их людей возить. Не покорись — убили бы, и самого, и меня с сынишкой... Большой-то корабль у нас всей Волге на зависть, на нём Савва вселенских патриархов из Астрахани доставлял.

— При случае скажу словечко государю, — пообещал Артамон Сергеевич. — Не боишься стужи да тьмы? В северных странах зимою тьма стоит не токмо ночью, но и днём.

— Люди-то живут. И сидельцы, и государевы сторожа.

— Велика Русская земля, — согласился Артамон Сергеевич. — Я бы и сам не прочь поглядеть на дивные сияния. Сказывают, Господь в той стране на небесах огнём пишет! — улыбнулся. — Добрых жён родит наш народ. У распопа Лазаря жена живёт в Пустозерске, у Андрюшки Самойлова, благовещенского сторожа. Ладно, с Богом! — И вручил грамоту на казённое кормление — грош на день.

Тут вышла из своих покоев Авдотья Григорьевна, поднесла храброй женщине пимы из нерпы.

Поклонилась Енафа вельможным супругу и супруге, сказала, роняя благодарные слёзы:

— Бог даст, отдарю.

Вернулась домой с крыльями за спиною. Помолиться перед дорогой пошли с Маняшей в Алексеевский монастырь, в храм Воздвижения Креста Господня. Поставили свечи перед Тихвинскою иконою Божьей Матери, перед Казанскою, Грузинскою, перед Целительницею.

Когда выходили из храма, одарила Енафа нищенку денежкой, нищенка сказала:

— Сестрицы святителя Алексия, Евпраксинья да Иулиания, помолятся о тебе. Сестрицы основали сию обитель. Держи в сердце храм Креста, и они будут с тобою рядом.

Тут появились монахини, несли на рогоже женщину. Лицо у женщины было мёртвое, но глаза жили, искали. Остановились на Енафе.

— Сестрица боярыни Морозовой! — шепнула Маняша.

Евдокия вдруг указала инокиням на Енафу:

— Поднесите меня к ней. Хочу коснуться платья её.

Енафа опомниться не успела, как белая рука дотянулась до кончиков пальцев её правой руки. Искра проскочила.

Процессия тотчас вошла в храм, а нищенка сказала:

— Вон ты чего сподобилась! Господь тебя ведёт.

А Енафа на руку смотрела: больно искра-то стрельнула.

...И вот — прощай Москва! Обоз медленно тянулся к заставе под заупокойные удары колоколов. Вратники сказали:

— Патриарх помер. Иоасаф.

Все перекрестились. Чернец, ехавший с обозом, положил три земных поклона.

— Нынче великомученик Фёдор Тирон. Семнадцатое февраля. Преставление патриарха Ермогена.

— Выходит, день-то нынешний несчастный для матушки-России, — сказал возница Енафы.

— У Бога нет несчастных дней! — сурово нахмурился монах. — Бог во все дни милостив к роду человеческому. Нам бы Его так любить, как Он нас любит.

Екнувшее сердце Енафы озарилось надеждой. Лошадка трусила веселёхонько, дорога текла. Солнце стояло за облаками, но мир был розовый, и в голове сложились слова: «От смерти уехала, впереди жизнь».

8

В эти скорбные дни смерти, похорон, печали по великому святителю земли Русской Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин готовился умереть для мира и воскреснуть в ангельском образе.

Для спасения души государев канцлер избрал самое строгое братство на Псковской земле — Крыпецкую обитель. Её поставил в двадцати пяти вёрстах от Пскова на берегу безымянного озера инок Савва, родом серб, пришедший на Русскую землю с Афона.

Утомлённый долгим стоянием в храме, Афанасий Лаврентьевич лежал на лавке и с обидным недоумением слушал, как пылают натруженные ноги. В голове, в сердце пустота. И в храме было то же. Песнопения пролетали мимо ушей, мыслишка же была одна — скоро ли окончится бесконечная служба.

За стеною звонко тюкали топоры: бельцы сруб ставят. Избушка получится небольшая, но ладная.

Захотелось на солнце, к свету. Увы! Небо вот уж с месяц белёсое, снег не идёт, а вроде бы висит во влажном воздухе. Летом здесь, должно быть, комарье, болота кругом.

Инок Савва, ища уединения, ушёл с речки Толвы из Спасо-Елиазаровской обители сюда: бездонными трясинами отгородился от людей.

«Как же он-то здесь жил, насельник благословенного Афона? Там — одно синее море у ног, другое над головой! Свет, благодатное тепло, благоухание цветущих дерев... Турки изгнали из рая. Господь Бог наслал турок за грехи, как саранчу. Мировое зло гнездилось в Вавилоне испокон веку, а в новые времена — даже подумать страшно — в святом Константинополе. Преподобный Савва бежал с Афона в 1453 году, когда Константинополь бросил золотой венец Византии под ноги осману, и уже в 55-м была возжена Господу Богу сия святая свеча. Савва сначала на Снетной горе в Богородичной обители подвизался, потом в монастыре преподобного Ефросина. Выходит, здешняя обитель — наследница Афона».

Мысли перетекли на недавнее, всё ещё не отжитое в сердце. Закипели обиды. Алексей Михайлович нашёл себе покладистого служаку — Артамошку Матвеева. Ни единого человека нет при царе, кто бы видел дальше собственного носа. Да и носы-то у всех — репкой!

Ненавистен был Афанасий Лаврентьевич для всей тупорожей оравы — псковского замеса, вольнолюбие в крови, немецкая учтивость. За королевского угодника слыл.

Сердце, распирая грудь, давило на рёбра, но как оставить мысль недодуманной, хотя уж сто раз всё это в мозгах проверчено и по полкам расставлено.

«За Киев ухватились, павший в царские ручонки, как нечаянное яблоко. Казакам рады-радёшеньки! А ведь подлейшее племя, измена для казаков как чох, не наздравствуешься. Невдомёк: принявши казаков, получили границу с османами — а это война на века. Османы пожиратели земель. Сербию прибрали, Болгарию, Валахию, Молдавию. Польшу трясут, как яблоню. Австрия — нынче есть, а завтра в Вене вместо цесаря, выкинув из дворца столы, сядет на пол, цветные подушки под боки — какой-нибудь паша».

Гнев перечеркнул высокий лоб яростной морщиной.

Неужто непонятно? Для турок распри христианских государей — пожива. Лопают Европу, как пирог. Афанасий Лаврентьевич не нравится? Но куда денетесь от правды? Лекарство от турецкой напасти одно: соединить христианские силы, метлой вымести заразу не токмо из европейских стран, но и Византию освободить из-под ига. Египет! Сирию! Господи, Святую землю! Место Магомету в пустынях аравийских.

За такой поворот так ли уж дорого Киевом поступиться? Того и Господь хочет, ибо не даёт победы над погаными христианскому воинству. Надо же понимать Божий Промысел».

В келию вошёл старец Езекия, Афанасий Лаврентьевич был отдан ему в послушание.

— Изнемог? — В голосе старца гроза и громы, но личико умилительное, глаза как незабудки. Вот росточком не удался, за стол сядет — одна голова наружу. Маленькие люди — властолюбивы.

Афанасий Лаврентьевич покорно поднялся.

— Ступай в дровяной сарай, отпили пенёк, чтоб мне за столом сидеть повыше.

Послушание не больно лепое, но хочешь быть монахом, умей подчиняться. Пошёл, отпилил аршинный пень, принёс в келию.

— До чего же ты глупый! — закричал старец. — Это же сосна. Смола будет выступать. Берёзовый пень сыщи али липовый.

Пришлось снова идти, просить инока-дровосека помочь распилить берёзовый кряж. Пенёк оказался тяжеленный, еле донёс. А у Езекии новая прихоть. Достал из шкафчика кусок сала, положил на стол моток ниток.

— Нанижи кусочки сала, по лесу на кустах развесь. Синичкам голодно, а сальце они любят.

Глянул Афанасий Лаврентьевич на своего наставника, но стерпел. Сел нанизывать на нити кусочки сала. Езекия же, улёгшись на лавке, принялся рассказывать о своей обители — голос добродушный, басовитый. А ведь с полчеловека!

— У нас многое построено попечением князя Ярослава Васильевича Оболенского. Сё был добрый псковский князь. Мы ведь своим княжеством жили.

Афанасий Лаврентьевич усмехнулся.

— Умником себя почитаешь? — В голосе наставника слышалась уж такая простодушная жалость, стыдно стало. И дальше без укора говорил, горестно: — Ты всё пыхаешь. Я-де над многими людьми поставлен был, царство по моему слову жило... А всё равно ведь дурак. Дурь-то у тебя на роже, как печать. Во всей вселенной готов свои установления утвердить, а о себе, о душе, оскорблённой гордыней, недосуг попечься. Постригут тебя со дня на день, но иноком ты не скоро станешь.

— Прости, старче! — Афанасий Лаврентьевич опустился на колени перед наставником.

— Бог простит, — сказал Езекия печально. — Ложись, скоро уж на работы...

— О князе ты говорил.

— О князе. Жену он к нам привёз. Еле дышала. А князя даже в ворота не пускают. Он на дыбы, велел было воинам ворота топорами рубить, но тут вышел к нему игумен Кассиан, поклонился: «Старец, грешный Савва, повелел сказать мне тебе, князю, — не вступай в обитель с княгиней. У нас здесь правило: жён в обитель не допускать. Если преступишь отеческую заповедь, княгиня не получит исцеления».

Князь смирился, прощения попросил. Тогда сам преподобный вышел к нему за ворота, отслужил молебен, княгине-то и получшало. Домой воротилась в полном здравии. Ярослав Васильевич на радостях плотину нам соорудил — монастырь-то вёснами подтапливало. Добрую плотину, на три версты, а по ней дорога. Молитва преподобного крепкая. Крепче стен каменных. Когда Стефан Баторий приходил, поляки трижды пытались зажечь обитель, да ничего у них не вышло. Иноки во Псков ушли, никого не было в пустыньке-то нашей, а полякам, слышь, чудилось великое многолюдье! И шумы, и воинские клики. Мы преподобным зело сильны.

Езекия умолк, и Афанасий Лаврентьевич услышал: спит. Сон старца был воробьиный, а тут как раз позвонили, позвали к трудам.

Езекия поднялся бодрый, отдохнувший.

— Преподобный отче учил нас: «Возлюби благого Господа не звуками токмо, не одеждою нашею будем показывать любовь к Нему, а делами. Дела-то иноческие — любовь друг к другу, слёзы, пост, воздержание, жизнь по подобию древних святых отцов. Коли назвал великого подвижника отцом, так будь ему истинным сыном».

Послушание Афанасию Лаврентьевичу игумен назначил в пекарне: просеивать муку, разбирать пшено для каши, камешки отделять, зёрна лебеды... Трудился с охотою, но о предстоящей службе думал со страхом: неужто опять будет в тяготу?

Положил голову на руки и увидел возле себя высокого старца с круглой, густой бородою, белой, как пена. Старец сказал ласково: «Избу тебе строят. А храм-то у нас во имя Иоанна Богослова. Держи это в сердце».

Афанасий Лаврентьевич сильно вздрогнул — испугался, что заснул, но слова старца звучали в ушах явственно, и старца этого он знал по иконе над ракой: преподобный Савва Крыпецкий.

Двадцать первого февраля 1672 года бывшего вершителя судеб государственных постригли в иноческий образ.

— Ей-богу содействующу! — давал обеты Афанасий Лаврентьевич о девстве, о добровольной нищете, об отречении от собственной воли.

И на мгновение всего потряс ужас душу его: он, Афонька, опочкинский дворянишка, по своему разумению внушал царю посылать войска на одни царства и мириться с другими, перекраивал границы, переиначивал судьбы народов, ни разу не задумавшись, а какова Божья воля, отвечают ли Сей Воле его деяния?

Подавленный нежданной мыслью, услышал не ушами, краем сознания новое имя своё: Антоний.

И стал прошлый, отжитый мир — суетой.

9

Артамону Сергеевичу б душе думать было некогда. Снова спешно отправлял в Батурин к гетману Многогрешному стрелецкого голову Танеева. Генеральный судья Иван Самойлович прислал со странником-иноком донесение: «Демьян Игнатович похвалялся перед старшиною: соберёт-де вскоре тысяч шесть конных казаков и грянет на великороссийские города». И ещё говорил: «Шести тысяч мне хватит, хан будет в помощь по весне, как трава пойдёт. Уж ухвачу тогда Артамона за волосы и знаю, что с ним сделаю». Генеральный писарь[19] прибавлял: слова эти пьяные, но у гетмана Дорошенко с Демьяном идёт сватовство. Дочь Петра Дорофеевича сговорена за племянника Многогрешного, за Мишку Зиновьева. Нынче Демьян Игнатович турецкого султана нахваливает, не стыдится спрашивать старшин, под кем лучше, под Москвою или под Стамбулом.

— Менять надо безумца! — говорил Артамон Сергеевич Танееву. — Беды натворит. Но смотри, сам об этом разговоров не затевай. Пусть тебе скажут. Упаси Бог нашими стрельцами гетмана пленить. Это помни накрепко! Казаки ставили, казаки пусть и свалят сгнивший столб.

Грамоту Танеев повёз успокоительную: переговоры с поляками-де прошли благополучно, Киев остался за Москвой.

Танеев ускакал, а к Артамону Сергеевичу приехали нежинский протопоп Симеон Адамович да есаул Павел Грибович — ходатаи гетмана. Плакались: Демьяну Игнатовичу от царских воевод никакого вспоможения. Польский полковник Пиво опустошает хутора вокруг Киева, похитил шестерых человек: то ли убил, то ли в Крым продал, но киевский воевода князь Козловский на просьбу о помощи ответил отказом: «Царское величество не велит поляков задирать».

Было письмо и от самого Демьяна Игнатовича. Крепко гневался, что королевские комиссары не допустили казаков быть на посольских съездах: «Время господам ляхам перестать с нами так обращаться: мы с таким же ружьём, с такими же саблями и на таких же конях сидим, как и они. Пусть знают: ещё не засохла кровь на саблях, которые освободили нас от холопства, от тяжкой неволи. Молим царское величество, чтобы господа ляхи не смели больше называть нас своими холопами».

Протопопа с есаулом отпустили из Москвы в начале марта, а 16-го перед Артамоном Сергеевичем стоял гонец из Путивля: генеральный писарь Карп Мокриевич, полковники переяславский Райча да стародубский Рословченко везут к государю скованного по рукам по ногам изменника гетмана Многогрешного. Схвачен 13 марта обозным Петром Забелой со товарищи.

Артамон Сергеевич без всякого промедления распорядился отправить по городам Малороссии явных и тайных людей проведывать, что говорят казаки, мещане, люди иноческого образа, чернь об аресте гетмана и чего теперь чаять от Малороссии, будут ли люди верны великому государю по-прежнему.

Доклад о малороссийских делах Алексей Михайлович слушал вместе с наследником. Личико у Фёдора Алексеевича было бледное, на висках синие жилочки. Нижнюю губку закусил от напряжения, глазки таращит, вникает.

Артамон Сергеевич улыбнулся и краем глаза увидел: щёчки царевича вспыхнули.

«Обиделся, что ли? — удивился Артамон Сергеевич. — Тонкая душа».

И позабыл о мимолётной досаде царственного отрока. Дела накатывали лавиной. Опережая свергнутого гетмана, пошли прибывать доносы. Первый от нежинского протопопа. Задержанный в Севске Симеон Адамович, узнавши об аресте Многогрешного, сделал признания: Демьян Игнатович приказывал ему, протопопу, доведываться в Москве подлинно, отдаёт ли царь полякам Малороссию и Киев. Окажись слух правдой, гетман собирался идти занять Гомель. Грозил осадить Чернигов, а потом и Калугу. Послал шесть тысяч талеров запорожским казакам, чтоб были с ним заодно. И ещё говорил: «Брюховецкий за правду сгинул, и я за правду сгину».

Гонец, привёзший этот донос, сообщил: протопоп едет к Москве, собирается бить челом государю, чтоб дозволил остаться в России, — в Нежине убьют.

Очень обрадовался Артамон Сергеевич, когда получил малое писаньице от генерального судьи Ивана Самойловича: «Слова недостойные, кои из уст бывшего гетмана Демьяна исходили против высокого престола его царского величества».

А далее по пунктам. Говорил Демьян Игнатович старшине, будто присылал государь к нему капитана с известием: тебе, гетман, в царских слободах приготовлено пятьсот дворов крестьянских, за это выдай нам всю старшину украинскую. Петру Забеле говорил: «На Москву надеяться нечего. Надо нам о другом государе хлопотать, пока не поздно». Андрею Мурашке, взяв с него клятву, сказал: «Увидишь мою саблю в крови московской, я их и за столицу загоню, только вы смотрите не отступайтесь от меня». Полковнику Райче кричал совсем немыслимое: «У меня есть указ самого царя — рубить Москву». И ещё говорил: «Турецкий султан запретил польскому королю называться целым королём, а дал ему имя — королик. Московского же царя султан уважает, как чёрного татарина».

Вести из украинских городов приходили добрые: казаки, мещане, монахи, чернь за гетмана не вступятся. Всяких сословий люди в один голос говорят: ни при каком гетмане не бывал народ в таком порабощении у старшины, как при Многогрешном. Простые казаки признавались: не будь в городах государевых ратных людей, давно бы побили всю старшину.

Двадцать восьмого марта, в день прибытия в Москву, встретились Демьян Игнатович с Артамоном Сергеевичем... в Пыточной башне.

И хоть обещал грозный атаман «ухватить Артамона за волосы», дрогнуло сердце у Матвеева: страшно, когда человек, имевший великую власть, впадает в бесславие.

— Вот ведь как! — развёл руками Артамон Сергеевич. — Вот ведь как! Угораздило тебя, Демьян Игнатович, чалму примерять!

— Брешут! — крикнул гетман, взмахивая руками, — забрякали цепи, громыхнула колода. — Поганцы, Артамон Сергеевич, сговорились против меня. Забела, Мокриевич, Самойлович... Хотели насмерть убить. Вон рука-то, видишь?

Кисть левой руки у гетмана была тряпицей обмотана.

— Не о том ты говоришь, — покачал головой Матвеев. — Каяться тебе надо. Плакать, каяться, о пощаде царя молить. О своих изменах ты уж столько наговорил — не вывернешься.

— Чист я перед великим государем! — Цепи снова забрякали, колода об пол застукала.

— Освободите ноги человеку! — рассердился вдруг Артамон Сергеевич.

Пыточные мастера — раз-два — расковали, убрали колоду.

— Спасибо тебе, Артамон Сергеевич! Все пятки посбивал! — Вдруг поклонился. — Доложи государю! Я перед ним всю мою душу выверну.

— Говори мне. Твои слова перевирать надобности не вижу.

— Что тебе говорить? Ты сам всё знаешь. Я хотел Киев для великого государя сохранить, Малороссию, казаков. Собирался в Киев идти, преподобным отцам Антонию и Феодосию помолиться.

— Сдаётся мне, Демьян Игнатович, нечего тебе сказать великому государю и мне нечего. — Матвеев повернулся к подьячему: — Позови Карпа Ивановича.

Подьячий привёл генерального писаря. Артамон Сергеевич спросил:

— Карп Иванович, верно ли, что гетман хотел идти на богомолье?

— На измену он хотел идти, — ответил Мокриевич. — Собирался взять с собой нас, старшин: меня, судью, обозного. Григория Неелова также. За городом повязал бы всех — и к татарам: с Дорошенкой о том у него была ссылка.

— Как у тебя язык-то не зачервивит?! — крикнул гетман.

— О своём языке лучше бы подумал. — И, отвернувшись от гетмана, писарь стал говорить Артамону Сергеевичу: — У него полк стоял в Ичне наготове да ещё Волошская хоругвь в Ольшовке. Сбор полкам назначен был в Лубнах... Мы, зная об измене, сказали о том Неелову. Неелов и сам не чаял доброго от Демьяна. Демьян в глаза ему обещал отсечь голову с бородой... Тринадцатого марта мы ночью расставили стрельцов великого государя вокруг гетманского двора, вошли потихоньку в хоромы. Райча дверь в спальню открыл, спрашивает, где гетман. Демьян вскочил, кинулся саблю искать, мы его за руки, отвели в дом Неелова. Демьян увидел ружьё, кинулся нас пострелять, да я этого не допустил, из пистолета пальнул.

— Так ли было дело? — спросил гетмана Артамон Сергеевич.

Многогрешный молчал.

— Тебя одна правда может избавить от худшего.

— Всё это — брехня! Вот начну говорить про их измены, тогда поглядим, кто святее.

— Демьян Игнатович, а что ты нам скажешь про сотника Григория Карповича, коего посылал ты к митрополиту Иосифу Тукальскому?

— Посылал его проводить посланца митрополита, а вернее, святой образ. Ради исцеления недугов привозил ко мне тот образ из Канева казак Семён Тихий.

— Хорошо, что не забыл ни Карповича, ни Семёна Тихого. — Артамон Сергеевич положил перед собою лист и прочитал: — «Митрополит, поцеловавши икону, спросил Семёна: «Что там доброго учинили?» — «За чем был послан, всё исполнил вашими молитвами», — отвечал Семён. Тут Иосиф подошёл ко мне и, взявши за пуговицы, сказал: «Давно бы так, господин сотник, надобно было поступить вашему гетману. Сами знаете: при ком хан, тот и господин. У султана столько силы, что и Кракову, и Москве даст себя знать. Но только им на нас не придётся наступать. Своих городов не оборонят. Великий у них переполох будет, когда узнают, что наши гетманы в неразрывном приятстве пребывают...» Всё это, Демьян Игнатович, написано рукой сотника Григория Карповича.

— Теперь всякий рад меня утопить, — буркнул гетман.

Артамон Сергеевич поднялся:

— Хотел по душам с тобою поговорить. Не получилось. Что ж, будешь отвечать боярскому суду, коль Матвеев тебе не дорог... Одного — за волосы, другому — голову с бородой прочь... Уж очень ты храбрый на слово, Демьян Игнатович! Прощай.

Поник гетман, понял: мог бы себе помочь, упустил птицу, а она сама в руки шла.

10

Великая государыня Наталья Кирилловна слушала сказки. На неё напал стих плакать без причины, а уж на восьмом месяце! Алексей Михайлович всполошился. Приказал карлам и бахарям развеселить царицу. Карлы покуролесили, покуролесили, да все орут, кривляются. У Натальи Кирилловны слёзки так и брызнули из глаз, закрыла лицо руками, простонала:

— Видеть этого не могу!

Карлов как ветром сдуло. Принялись бахари царицу тешить...

Начал один сказывать про Ивана Коровьего сына, а Наталья Кирилловна говорит:

— Зачем мне коровий сын? Хочу царю царевича родить, коли Бог будет милостив ко мне. Говорите покороче да повеселее.

Стал другой бахарь сказывать:

— Жил-был старик со старухой. Была у них кошечка-судомоечка, собачка-пустолаечка, овечка — Богу свечка да корова — мычать здорова. Пришёл волк из лесу, говорит: «Старик, отдавай старуху!» Старику жалко родимой жены, отдал кошечку-судомоечку, а волку кошка на один глоток. Опять кричит: «Отдай старуху!» Старик отдал собачку-пустолаечку. Собака волку на один зубок. Завыл пуще прежнего: «Отдавай, старик, старуху!» Выставил бедняга волку овечку — Богу свечку. Овечка волку лакомство. Облизнулся и давай хвостом по двери дубасить. Делать нечего. Отдал старик волку корову — мычать здорову. А старушку себе оставил. Стали они жить да быть и теперь живут, хлеб жуют.

Вздохнула царица:

— Конец хороший, да какое ж веселье, коли волк старика со старухою совсем разорил?

Тут выступил вперёд бахарь-хохол.

— Меня выслушай, государыня самодержица. Бижить мужик, а навстрич йому иде москаль. Мужик и пыта у москаля: «Москалю, москалю! Чи не находив ты торбынкы, а в торбынци выторопок?» — «Што?» — спрашивает москаль. — «Чи не находив ты торобынкы, а в торбынци выторопок да дви паляныци?» — «Нет, — говорит москаль. — Я нашёл мешок, а в мешке — заяц да две лепёшки. Твоё?» — «Ни, — кае мужик, — сё не моё!»

Наталья Кирилловна улыбнулась:

— Ещё расскажи, только по-русски.

— Могу и по-русски. Поехал мужик в извоз, а жена пошла его провожать. Прошла с версту и заплакала. «Не плачь, жена, я скоро приеду». — «Да разве я о том плачу? У меня ноги озябли».

Засмеялась Наталья Кирилловна.

— Хотела вас всех прочь гнать, да про жён-то вроде весело. Расскажите мне такую сказку, чтобы в ней и правда была, и поучение, и чтоб изюминка.

— Про жён так про жён! — никому не уступает места бахарь-хохол. — Слушай, матушка-государыня. Два купца, два брата молочных, собралась на ярмарку к Макарию. Попрощались с жёнами, поехали. В дороге и раздумались. «Убивалась моя жена перед разлукою, — сказал один купец. — Уж так слезами заливалась. Должно быть, крепко меня любит». — «А моя, — говорит другой, — слезинки не уронила. Какое плакать — смеялась!» Тут и говорит первый: «Давай воротимся да и поглядим, как жёны по нам тужат». Сказано — сделано. Воротились к ночи, в город вошли пеши. Подкрались к хоромам купца, по которому жена горько слёзы лила, глядят: а у купчихи любовник. Подносит она чару милому дружку и говорит: «Пей! Теперя я вся твоя!» А полюбовник смеётся: «Так уж и вся! Что-нибудь есть и мужнино». Купчиха оборотилась к окошку задом и говорит: «Мужнего во мне — одна жопа. Вот ему!» Пошли купцы, братья молочные, к хоромам, где жена смеялась, провожая супруга. Глядят: стоит купчиха на коленях перед иконами, молится: «Подаждь, Господи, моему сожителю доброго возвращения». Кому что на роду написано. Вернулись купцы к своим обозам, поехали торговать. Товар продали с прибылью, пора домой. Купец, у которого жена Богу о нём молилась, купил для гостинца самую дорогую парчу на шубу. А брат его горемычный тоже парчи купил, пол-аршина. Приехали, одарили жён. Та, что молилась, расцвела пуще прежнего, а та, что с любовником миловалась, — пожелтела от злости: «Ты что мне лоскут купил? Куда его прилепить?» — «Да на жопу, — говорит купец. — Моя только жопа, я свою часть и снарядил. Носи на здоровье».

В глазах у Натальи Кирилловны огоньки вспыхнули.

— Весёлая сказка, мудрая. С изюминкой. То, что я слушаю этакое, ладно. А вот моему дитю про бабьи измены в ушки — дело негожее. За труды всем по чаре мёду, а за непристойности тоже всем по дюжине батогов.

Узнавши, что карлов царица прогнала прочь, а бахарей выпорола, Алексей Михайлович стал спрашивать Наталью Кирилловну, как развлечь её.

— На Масленицу Орфея танцевали. Музыка как сладость, танцы стройные, да ведь и невиданные.

— Милая, теперь Великий пост! — развёл руками государь. — Согрешил бы, да царёвы грехи на всю Русь аукаются. Но обещаю тебе — завести при дворе театр, чтоб не хуже, чем у других царей. Слово моё верно и крепко!

Царица благодарно приникла к супругу головкою. Призналась:

— Ребёночек ножками толкается. Должно быть, не терпится на свет Божий. Вот во мне и неспокойствие. Сама не знаю, чего хочу. Иной раз — на драку бы какую поглядела, да чтоб до крови морды били. Знать, воина тебе рожу.

Алексей Михайлович призадумался.

— Нынче врага Божьего да и моего казнить будут. Соловецкий дьячок, ходил по весям, подбивал людей идти на Соловки, противу царских воевод за старую веру стоять. Тёмные люди: не понимают — обряд не вера. Обо мне говорят со злобой, царству желают зла. Впрочем, тебе негоже смотреть на такую страсть.

— Гоже! Гоже! — Царица сжала руку Алексею Михайловичу. — Искорени врагов ради спокойствия дома нашего, ради крошечки нашей!

Положила руки на большой живот, понянчила своего царёнка. Тотчас и отправились в храм Василия Блаженного, к потайному оконцу.

Плаха была поставлена возле Лобного места. Сбежался народ на погляд. Казнили Ивана Захарова, соловецкого заступника.

Казнь сотворили простёхонько. Прочитали указ. Сняли с отца дьякона шубу его рыжую, под руки — и на плаху. Дьякон вскочил было, поднял руку, являя народу двоеперстие. Повалили, палач топором махнул. Кровь хлынула как из трубы. Тут Наталья Кирилловна и закатила глазки. Алексей Михайлович кинулся тормошить родненькую, водой спрыснул. Очнулась.

— Что с тобою, милая?

А Наталья Кирилловна улыбается.

— Не пугайся. Ребёночек больно сильно встрепенулся. Будто на ножки вскочил.

— Так сама-то ничего?

— Да ничего.

А с Алексея Михайловича пот так и капает.

— Угораздило меня показывать тебе кровищу.

— Я — царица, — сказала супругу Наталья Кирилловна. — Я во всех делах твоих с тобою. И ребёночек наш — в помощники тебе просится.

На площади палач показывал народу отсечённую голову, всё ещё живую, бабы выли, толпа растекалась.

11

Голова гетмана Демьяна Игнатовича Многогрешного тоже едва держалась на плечах. Для Артамона Сергеевича прежний казачий начальник стал прошлым. Нужно было искать нового, да чтоб потом не каяться.

К старшине в Батурин поехал подьячий Посольского приказа с милостивым словом, доносил с дороги: «Казаки просят прислать в Малороссию царских воевод, гетманЗ им не надо, уговаривают и старшину под корень вывести. От гетмана да от старшин — царю измена, народу разорение».

Пожелания мудрые, да неисполнимые. Всякий хутор за оружие возьмётся, маетности для полковников, для сотников дороже самой жизни. А вот кого в гетманы ставить? Выбор невелик.

Уже доносили: казаки не прочь выкрикнуть Ивана Серко, хотя он нынче в стане Ханенко, гетмана королевской милости. Солонина? Он полковник киевский, с митрополитом Иосифом Тукальским в приятстве. Дать булаву Солонине — обидеть преданных великому государю Райчу, Рословца. Генеральный писарь? Но Мокриевич — тот же Многогрешный. Многие подлости нашёптывал гетману на ушко, а потом разом и открестился от всех тайных затей.

Остаётся Самойлович. Генеральный судья. На такую должность неподкупных казаков избирают.

Не торопился Артамон Сергеевич с решительным словом к царю идти. Дело Многогрешного ещё не кончено.

Четырнадцатого апреля, в тёплый, щедрый на солнце день гетмана привезли в Посольский приказ. Артамон Сергеевич давал понять ответчику: он всё ещё важная персона, государственная. От государственной мудрости зависит и дальнейшая судьба: что наговорит, то и получит.

Спрашивать гетмана явились Юрий Алексеевич Долгорукий, Яков Никитич Одоевский, с десяток бояр, думные дворяне, дьяки.

Артамон Сергеевич в своём приказе впервые увидел, как он мал в царстве Русском.

Князь Юрий Алексеевич спросил гетмана сразу о главном: зачем изменил, кто был в советчиках?

Демьян Игнатович при виде столь сильных людей волновался, отвечал срыву:

— Не изменял великому государю! Как вам поклясться в том? Чьим именем? У вас нет мне веры. Я же вижу!

— Для чего ты, гетман, полковников, преданных царю, с мест прогонял, братьев своих ставил? — спросил Яков Никитич.

— Переменял полковников по совету старшин. Я верно служил пресветлому государю! Я — слуга ему!

— Какой ты слуга — неслух, — осадил гетмана Иван Чаадаев. — Зачем границы по реке Сож нарушал? Зачем собирался захватить Гомель?

— Во время войны из Гомеля на нас беда накатывала. Если будет война с поляками и если Гомель будет взят на имя великого государя — царскому войску и казакам крепость сия станет добрым обережением. О Гомель расшибутся многие военные напасти. Царскую выгоду я держал в уме, не свою.

Артамон Сергеевич был доволен. Гетман держался. В Малороссии должны видеть: Матвеев даже виноватых перед царём в беде не оставляет. Сказал:

— Мысли у Демьяна Игнатовича для государства полезные, но самовольство его — та же измена. Но ведь не исполненная! Мы не Божий суд, чтобы казнить за помыслы.

Князь Яков Никитич бровью дёрнул: куда это Матвеев клонит?

— А скажи-ка, называющий себя царским слугою, — князь сделал долгую паузу, — скажи-ка ты нам, зачем ты государеву посланцу говорил, стращая: «Царь Киев и города Малороссии не саблей взял — поддались мы добровольно для единой православной веры. А теперь Войско Запорожское стало великому самодержцу не надобно. Ну а коли так, пусть выводит своих воевод из наших городов, сыщем себе другого государя»?

— Никогда такого не говорил! — грянул во всю свою мощь Многогрешный.

И тут в палату ввели стрелецкого голову Танеева. У Танеева был в руках статейный список, зачитал о всех неистовствах гетмана.

Демьян Игнатович убыл в росте:

— Я говорил писарю Карпу иное: «Вот обрадовал нас великий государь своей державной грамотой насчёт Киева». А писарь мне сказал: «Не всему верь, держи свой разум. Брюховецкому тоже грамоты слали, а после того князь Даниил Степанович Великого-Гагин пришёл с войском да и побил Золотарёнка, Самка, Силича. Тут я и начал быть в сомнении. От царских войск страх на меня нападал. В сём виноват перед великим государем, а изменять — никогда!

Князь Юрий Алексеевич улыбнулся гетману:

— Что же ты о речах писаря не объявил старшине, всему Войску? Государю почему не отписал?.. Ты что, сам не знаешь, князь Великого-Гагин Золотарёнка и Самка пальцем не тронул. Войско царское пришло на раду, чтоб вы друг друга не побили. Каждый хутор своего гетмана хотел.

— Я человек неграмотный, — объявил вдруг Многогрешный. — К царю не писал спроста. Писарь сказал, я поверил.

Князь Яков Никитич поискал глазами нежинского протопопа Симеона Адамовича, поспел в Москву расторопный батюшка к разбирательству гетманского дела:

— Скажи, протопоп, гетману то, что своими ушами от него же и слышал.

Симеон встал, перекрестился, поклонился суду, на гетмана глядел участливо.

— Винился бы ты, Демьян Игнатович! Великий государь милостив. Знай себе выкручиваешься. Когда ты меня в Москву посылал, что я тебе говорил? И до этого не однажды: «Держись царской милости. Помни судьбину Брюховецкого. Измена — это как пропасть, шагнул — и погиб». А что ты мне отвечал на это: «Поспешай в Москву, там тебя и посадят».

Гетман встал на колени перед боярами:

— Неистовые мои речи сказаны все в пьяном беспамятстве.

— Если бы ты об измене не сговаривался, — сказал Юрий Алексеевич, — то все грамоты Дорошенко государю бы отсылал.

— Я приказывал отсылать! — встрепенулся гетман. — Писарь не отсылал, а я про то не ведал.

Тонул Многогрешный, пузыри пускал. Артамон Сергеевич поспешил на помощь:

— В Киевобратском монастыре взят переодетый в монаха брат гетмана, Василий. Его везут в Москву. Давайте допросим Василия Игнатовича и решим судьбу обоих.

— Что ж? Отложим приговор, — согласился Юрий Алексеевич, — но гетман во всём запирается. Его нужно в башне допросить.

Кинулся гетман глазами к благодетелю Артамону Сергеевичу, а тот отвернулся.

Дважды был у пытки гетман Многогрешный. Дважды получил по девятнадцати ударов кнута. При нём пытали полковника Матвея Гвинтовку, клали его руку в хомут. Гвинтовка пытку перенёс, не поклепал ни гетмана, ни себя. Многогрешный показал: на словах об измене среди своих болтал, но с Дорошенко про военные походы не ссылался.

Покоробил Артамона Сергеевича рассказ гетмана о брате Василии. В приезд патриарха Паисия бил Васька челом святейшему, заодно и архиепископу Лазарю Барановичу разрешить от грехов за убийство жены да о дозволении другую за себя взять.

Прощение Васька получил за большую милостыню, а Лазарю да Тукальскому пришлось ему послать по доброму коню. Митрополит запросил и с гетмана посулы: требовал дани с киевских церквей в свою пользу.

— Я отказал, — говорил Многогрешный.

12

В доме Артамона Сергеевича приготовлялся праздничный стол. Изощрённо лакомый, ибо постный, иноческий. Устраивала пиршество повариха Керкира в память о господах своих — о Борисе Ивановиче Морозове да об Анне Ильиничне, супруге его, царицыной сестре.

Все припасы Керкира купила на свои деньги, гостей пожелала видеть знатных у Бога.

— Благодетель Борис Иванович, — говорила она, — любил позвать за свой боярский стол людей самых учёных, самых мудрых. И не для того, чтобы умом перед другими похвастать. Слушал смиренно, в споры не вступал, но уж коли его спрашивали, говорил, не гнушался. Позови, государь, мудрецов, мы с Авдотьей Григорьевной за дверьми сидя послушаем их речи, а ты уж попотчуй братию по-хозяйски.

— Кого же ты позвать велишь? — спросил Артамон Сергеевич. Затея ему нравилась, но вот кто у Керкиры в мудрецах?

— Перво-наперво учителя света нашего Андрея Артамоновича.

— Спафарий. Раз! — загнул палец Артамон Сергеевич.

— Учителя царевича, отца Симеона.

— Симеон Полоцкий. Два!

— Учителя всего Московского царства отца Епифания. Он в архиерейском дому живёт, в Крутицах.

— Славинецкий. Три! — Артамон Сергеевич развеселился. — Ну, дражайшая Керкира, есть ещё мудрецы в Москве?

— Мудрецов много, да все в бегах... А ты позови-ка ещё владыку Паисия. Много бед натворил. Иудей. Всё царство перемутил, но учен, аки змей-искуситель...

— О Лигариде, что ли, говоришь? Зачем на сердечном пиру ненавистный тебе человек?

— Послушать. Чем же он всех обошёл? И других послушать. Что ему скажут, достойны ли славы своей.

Артамон Сергеевич был в изумлении.

— Ай да стряпуха! Дивное дело придумала. Ты — загадка наша и Божие нам дарование. Будь по-твоему.

День назначили ничем не приметный. Спафарий приехал давать очередной урок Андрею Артамоновичу. Быстрая память отрока поражала наставника: буквы запомнил в первое же занятие, латинской цифирью овладел с лёгкостью. Спафарий загружал теперь голову ученика латинской мудростью, приобщая заодно к речи и к начертанию слов.

— Ин мáгно мáгни капиунтур флюминэ писцес, — повторял за Спафарием Андрей Артамонович. — В большой реке большая рыба ловится.

— Иниквиссимам пáцем юстйссимо бáллё антэфэро. Самый несправедливый мир я предпочитаю самой справедливой войне.

Артамон Сергеевич, съездивший на пару часов в приказ, воротился в большой радости. Черниговский полковник Иван Лысенко привёз грамоту: круг, собравшийся в Батурине на Светлой неделе, приговорил — раде быть в Конотопе, чтобы князю Григорию Григорьевичу Ромодановскому идти с товарищи было недалеко. Пусть князь оборонит верных великому государю людей от своевольников. Решено также для спокойствия Малороссии простых казаков Войска Запорожского на раду не звать. Чем больше толп, тем неотвратимее смуты. Бунтари уже зашевелились. Кальницкий полковник Иван Серко явился в Полтаву, да только мутить казаков ему не дали. Полковник Жученко схватил задиру, прислал в Батурин. На раде будут старшина, полковники, сотники. Избрание гетмана произойдёт законно и спокойно.

Артамон Сергеевич спросил разрешения побыть на уроке, и Спафарий с удовольствием сделал Андрею Артамоновичу краткий экзамен. Отрок написал латинскими буквами нынешний год по европейскому счету — МДСIХХII — и продекламировал три фразы:

— Фóртэс фáртуна áдьюват. (Храбрым судьба помогает.) Ин дубио áбстинэ. (При сомнении воздерживайся). Ора эт лябора. (Молись и трудись).

— Господи! — Артамон Сергеевич поцеловал сына в голову. — Сколько поколений миновало на земле со дня Творения. Сколько мудрости изречено. Не в одежды бы нам голорожденным облекаться с младенчества — в истины Господни, в откровения пророков, светочей.

Спафарий улыбнулся:

— Должно быть, Господу интересно, чтоб каждое поколение показало Ему своё сердце, свой разум. Мэмэнто квод эс хóмо. Помни, что ты человек. Вот первейшая заповедь мудрецов для всего мира.

Беседа увлекла Артамона Сергеевича, но тут пожаловали гости: митрополит Газский Паисий Лигарид, иеромонах, справщик царской типографии Епифаний Славинецкий да инок, учитель царских детей Симеон Полоцкий.

Гости приглашены были за стол. Трое московских старожилов встретились наконец со Спафарием, о котором были наслышаны. Настроение у всех поднялось в предвкушении не столько яств, сколько беседы.

Владыка Паисий прочитал молитву, благословил пищу, сели.

Пошло знакомство.

Отец Епифаний за двадцать три года московской жизни издал множество книг, важных для Церкви. «Служебник» со своим предисловием, «Часослов», две «Триоди», постную и цветную, «Следованную псалтирь», «Ирмолог», «Общую Менею», «Новую Скрижаль», переведённую с греческого, с приложением истории исправления книг в России. Перевод «Поучения Отцов Церкви» по указу патриарха Никона Епифаний читал на богослужениях. Говорил он и собственные проповеди. Из переводных книг учёного иеромонаха полезными для мужей государственных были «Правила св. Апостол», «Собрание церковных правил и византийских гражданских законов», «Правила Вселенских и Поместных соборов», «Номоканон патриарха Фотия»...

Все эти труды перечислил для Спафария отец Симеон, надеясь, что Епифаний ответит любезностью, назовёт его книги. Но Епифаний кушал сёмушку, а Спафарий спросил не о сочинениях Симеона, а всё того же Епифания:

— В какие выси, отец, вы теперь возноситесь?

Епифаний просиял искренне и простодушно:

— Вот слово золотое! По-другому не скажешь — возношусь, позабывши смирение. В 63-м году Божей милостью издали мы в Чудовской типографии острожскую Библию. Надо было бы заново перевод сделать, но великий государь не посмел оспаривать владык, единых в мысли, что у греков благочестие повредилось. Поправили в острожском издании явные несуразности и напечатали. Было, скажем: «Изъядоша седмь крав» вместо «изыдоша». Библию хочу перевести. Сил у меня немного, воли ни государевой, ни патриаршей на перевод нет, на свой страх тружусь помаленьку. Да ещё лексиконы время от времени принимаюсь составлять. Один греко-славянский — латинский, другой — церковный. Грехи! Слов-то многие батюшки не понимают. Переиначивают, — повздыхал и преклонил голову. — А ваша милость какими трудами занята?

— Мои писания вполне земные. — Спафарий говорил Епифанию, но взглядывал на Лигарида, впрочем не забывая улыбнуться Симеону. — Вместе с подьячим Петром Долгово пишем. Русской речью я ещё не овладел. Составили «Корень великих государей царей и великих князей российских», проще сказать — «Титулярник», «Книгу об избрании и венчании на царство царя Михаила Фёдоровича», готовим к печатанью «Хрисмологион». Начаты «Книга избранная вкратце о девяти мусах и о седмих свободных художествах», «Книга о сивиллах».

Владыку Паисия Лигарида встревожили мимолётные взгляды Спафария, спросил по-гречески:

— Мы что же, встречались ранее?

— Встречались, в польских пределах.

Пунцовые розы расцвели на белых щеках газского митрополита: в Польше он бывал и служил, но в костёлах. Сказал, изобразив небрежность на лице:

— Есть немало людей, весьма похожих друг на друга, однако даже не родственников.

Отец Симеон успел уже обидеться, ибо о его трудах пока ещё не вспомнили, разговором обходят:

— Будем вести беседу по-русски, по-славянски, уважая хозяина нашего.

— О нет! — возразил Артамон Сергеевич. — Мне было бы интереснее слышать настоящие учёные речи. Говорите на латыни, мне же передавайте суть рассуждений.

— Привыкла ли твоя милость к России? — спросил Лигарид Спафария уже латинской речью.

— Холодно, — ответил Спафарий. — На моей родине в начале мая всё в цвету, уже есть плоды, а здесь — листья на деревьях только-только распускаются. Вчера — Афанасий Великий, а в воздухе снежок порхает. Холодно.

— Как это просто сказать: холодно, тепло, жарко! — воскликнул Лигарид, он, как лиса, заметающая за собой следы хвостом, кинулся мудрованиями отводить Спафария от воспоминаний прошлого. — Но что это такое, холод? В чём суть теплоты?

— Движение творит теплоту, — сказал Спафарий. При движении дерево и железо не только согреваются, но и огонь изводят.

Симеон Полоцкий, поглядывая с тонкою улыбкою то на Артамона Сергеевича, то на Спафария, возразил сначала латынью, а потом по-русски:

— Огонь производится не движением, но сопротивлением единого другому. Сия суть от четырёх стихий. Того ради имут огонь в себе.

— Железо холодное. — Спафарий уже понял: учёные мужи хотят убедиться, достоин ли он права почитаться равным среди них. — Возможно ли огню пребывать в холоде?

— В железе преобладает хладная стихия, — сказал Симеон, — вот и объяви нам, как содержится огнь в железе.

— Делом.

— Как это делом? Почему нож, лежащий перед тобою на убрусе, не сожжёт убруса?

Спафарий улыбнулся, но молчал.

— Не делом огонь есть в железе, — веско разъяснил Епифаний. — Ни! Но множеством или силою, а потому огонь можно извести притрением, а также ударением. Поговорим лучше о важнейшем. Читаем во святом Евангелии яко суть свидетельствующим на Небеси: Отец, Слово и Дух Святый. Отец есть Бог, Слово есть Бог, Дух Святый есть Бог. Убо три суть Бози?

— Три суть Лица, — сказал Спафарий. — Лица, а не три Бога.

— Бог Отец родил Бога Сына, иного от Себя. Выходит, иного Бога?

— Родил иное Лицо, а не иного Бога.

Епифаний напирал:

— Аще роди не инаго Бога, убо роди инаго не Бога.

Замкнулось лицо Спафария, сказал сухо, строго:

— Опровергнуть силлогизм философски я могу, но здесь нужно владеть полнотой богословского знания.

Лигарид пришёл на помощь московскому неофиту:

— Что вы испытываете господина Николая Спафария богословски? Прежде спросите, когда он слушал богословие?

— Я не богослов, но говорить о богословских материях могу! — Спафария задело уязвляющее великодушие владыки. Обратился, однако, к Епифанию: — Я отвечаю по моим силам, но отвечайте тогда и на мои вопросы. Что есть ангел, какое имеет служение?

Епифаний ответил:

— Ангелы, сотворённые Богом высшия человека, бесплотные, духовные существа, одарённые высшим разумом, свободною волею, всегда предстоящия пред престолом Божим, служащия Ему и прославляющий Его и посылаемый в служение спасению человеков.

— Святой Дионисий пишет: четыре высших чина предстоят Господу. Апостол же Павел говорит, что все ангельские силы служат Творцу. Нет ли здесь противоречия?

— Все ангельские чины суть служащие, — ответил Епифаний. — Едино служат, но вышнии служат нижних просвещающе.

— Нижние служат по чину, — сказал Лигарид, — а высшие паче чина.

В наступление снова пошёл Симеон Полоцкий:

— Уж коли про ангелов речь, скажи нам, господин, как ангелы между собой речи ведут, коли они бесплотны?

— Благодатию Божиею.

— Но что знаменует «благодать Божия»?

Спафарий молчал. Симеон сам ответил, выговаривая слова напористо, наставнически:

— Ангелы глаголят благодатию Божиею, ибо всегда благодать имут. У ангелов нет тайн друг от друга, ибо вси всегда во благодати суть.

— Какое нечаянное у нас состязание вышло!.. — сказал Лигарид.

— Нечаянное, но приятнейшее, — просиял Симеон.

— Приятнейшая нечаянная смерть, — обронил Спафарий устало.

Между Полоцким и Лигаридом вдруг вспыхнул спор о различии разума духовного и письменного. Спафарий выступил примирителем:

— Не всё может человек знать.

Разговор перекинулся на латинские термины в богословии.

— Я греческое слушал богословие, не латинское, — отбивался от Полоцкого Спафарий. — Не знаю латинских терминов.

— Что глаголеши, господине Николае! — добродушно ужаснулся Лигарид. — Едина есть богословия, греком и латином.

Тут принесли на огромном подносе осётра, обложенного икрою и молоками.

— Отведайте, господа, моей терновочки! — предложил Артамон Сергеевич, приканчивая учёный спор. Он немножко страдал за Спафария: заклевали, совсем заклевали.

Вино было дивное, всех помирило, разъезжались с неохотою.

Артамон Сергеевич задержал Спафария:

— Мне показалось, Лигариду вроде бы не по себе стало, когда речь о Польше зашла?

Спафарий опустил голову:

— Не знаю, как и сказать. Дело давнее, быльём поросло.

— Ты всё-таки скажи. Мы — Посольский приказ, для нас дороже всего государево имя, как бы ему прорухи какой не было.

— В мою бытность в Кракове владыка Паисий Лигарид служил в костёле.

Артамон Сергеевич посмотрел на ладони свои и щёлкнул так, словно комара прибил.

— Слухи о том были. Но ведь услужить умел! Вовремя! Без него ну никак нельзя было обойтись. Выпьем, Николай, терновочки!

Выпили. Артамон Сергеевич глаза прижмурил:

— Хороша!

— Хороша, — согласился Спафарий. — Будто лето в себя вливаешь.

— Давай ещё, Николаша: я за тебя в споре стоял. Ты честный говорун. Не крутишься ужом.

Проводив последнего гостя, Артамон Сергеевич позвал к столу супругу и Керкиру.

— Говорили учёные мужи много, но кушали прилежно. Все блюда ополовинили, а то и подчистили, — и засмеялся. — Добрая была твоя затея, Керкира! На славу попотчевала. Вот только тебе прибыль невелика. По-латински лопотали. Мне иное Епифаний хоть растолковывал.

И вдруг Керкира сказала:

— Нулля эст хóмини кáуза философáнди, ниси ут бéатус сит. Боярин Борис Иванович зело любил науки. Он и к Анне Ильиничне приставил было учителя. Она-то на память жаловалась, а меня Господь памятью не обделил. Не всё и теперь позабыла.

— Так ты поняла разговоры?

— Поняла... Борис-то Иванович, правду сказать, иные мудрости уважал. Эти всё про тайны Бога, а Борис Иванович хотел знать сокровенное о земле, о светилах, о минувших временах, о будущих.

— А что ты сказала-то?

— Нет причины философствовать без пользы для человека. Наши-то гости об истине забыли, себя друг другу показывали.

— Керкира! — Глаза у Артамона Сергеевича сияли. — Ну-ка ещё чего-нибудь сказани!

— Нóсце тэ ипсум. Сие по-нашему: «Познай самого себя».

— Вот это да! Вот это по-учёному! — хохотал Артамон Сергеевич. — Ну и бабы у нас!

Глава шестая

1

Судьба Паисия Лигарида, митрополита Газского, послужившего Алексею Михайловичу на Соборах, осудивших старообрядцев и Никона, была решена в считанные дни. Великий государь отпустил владыку домой, в Святую землю, без наград, без милостей. Великолепные хоромы Лигарида, с яблоневым садом, с цветниками, были отданы Спафарию. Милость сию выхлопотал Артамон Сергеевич в награду за государственную книгу «Корень великих государей царей и великих князей российских».

Лигарид не успел до Серпухова доехать, а Матвеев уже спохватился.

— Нельзя Паисия выпускать из русских пределов, — говорил он государю с глазу на глаз. — Теперь доподлинно известно: владыка — тайный папёжник.

Алексей Михайлович ужаснулся про себя. Выходило, что все перемены в обрядах Православной церкви совершены с благословения Рима. Жестокими судами Лигарид разваливал исконное русское благочестие ради торжества папской курии.

— Нельзя! — согласился Алексей Михайлович, из холода его кинуло в жар. — Чего на папу пенять! Лигарид моему собственному неистовству поддакивал. Каково будет, если по всему миру протрезвонит о самодурстве московского царя.

— Владыку нужно в Киеве оставить, — сказал Артамон Сергеевич. — В Печерском монастыре.

Улыбнулся про себя. Без Лигарида Киев, может, и пришлось бы отдать полякам, но с Лигаридом — это дело уже совершенно немыслимое.

— Тому и быть, — сказал Алексей Михайлович и вдруг вспылил: — Сколько раз я тебе про театр поминал! Воз и ныне на дворе!

— Великий государь! — Артамон Сергеевич поклонился. — Место для театра мы с пастором Грегори присмотрели. Чердаки на дворе боярина Ильи Даниловича, к тебе по наследству перешедшему, зело подходят. Для посылки в Курляндию и в иные земли человека я подыскал верного. У меня даже указ заготовлен.

— Неси! — Алексей Михайлович обронил слово почти виновато, но глаза глядели пронзительно: что, поймался на брехне?

Артамон Сергеевич поклонился, вышел и в считанные минуты вернулся с грамотой.

— Читай! — строго приказал Алексей Михайлович, но было видно — доволен другом, слава Богу, не пустобрёх.

— Указ полковнику Миколаю фон Стадену, — начал Матвеев. — Ехати ему в Великий Новгород и во Псков и к курляндскому Якубусу-князю и, будучи в Курляндской земле, приговаривать великого государя в службу рудознатных всяких самых добрых мастеров...

— А театр?! — Алексей Михайлович даже побагровел: всё-таки надули.

— Изволь дослушать грамоту, великий государь.

— Дай мне... — выхватил лист, глаза вытаращил: — Где?!

— Здесь вот, — показал пальцем Матвеев.

— ...которые б руды всякие подлинно знали и плавить их умели, — читал Алексей Михайлович ворчливо и капризно, — да два человека трубачей, самых добрых и учёных, два человека, которые б умели всякие комедии строить. А буде он, Миколай, таких людей в Курляндии не добудет... Теперь сам.

Вернул лист Матвееву.

— ...Таких людей в Курляндии не добудет, и ему ехати для того во владения Свейского и в Прусскую землю.

— Спасибо, Артамон! — Алексей Михайлович смахнул слезу с глаз. — Утешил. Но двух человек для комедии мало. Пусть ищет человек с десять. И мастеров музыку строить, и столько же — комедию. О том на словах ему скажи. Да смотри, чтоб скудости в деньгах полковник не знал. А чердак для театра пойдём вместе поглядим.

Не поленился, осмотрел хоромы своего тестя Ильи Даниловича. Там же, на чердаке, горя нетерпением, повелел составить бумагу: «7180 г. майя в 10 день по указу дать из Галицкие чети на обивку стен и окон в чердаках, что на дворе боярина Ильи Даниловича Милославского, где быть комедии, 12 половинок осмь аршин сукон анбургских, зелёных и червчатых, да 9 аршин сукна английского, червчатого».

Выслушал написанное, одобрительно улыбнулся и шепнул Артамону Сергеевичу на ухо:

— Как дитём разродится, порадую Наталью Кирилловну, — глянул на друга строго. — И тебя порадую. Молись!

2

Икона Настасьи Узоразрешительницы, писанная Егором, стояла в изголовье великой государыни.

Срок близился, все вокруг были ласковы, улыбчивы, а у Натальи Кирилловны из сердца все чувства вытеснил страх.

Терпела, не плакала, но только потому, что знала: урони она хоть единую слезинку — удержу не будет.

Алексей Михайлович тоже места себе не находил, будто впервые предстояло изведать отцовство. На дню раза по три, по четыре прибегал на царицыну половину. То пряник принесёт диковинный, то гравюру немецкую — города, корабли среди морских волн, а то клетку с птицами. А на преподобного Никиту явился с ведром белой сирени и поднёс иконку Божией Матери, сказал:

— Обретена в древние времена на пустынном берегу Галичского озера. Иноку Авраамию явилась. Авраамий-то пришёл в Северную страну по благословению преподобного Сергия Радонежского. Светоносный образ, целительный.

Риза на иконе была золотая, с изумрудиками.

Подняла Наталья Кирилловна дивные свои очи на супруга, а в них слёзы непроливающиеся.

— Царь мой! Дороже золота мне чистота сердца твоего. Пожалей нас с дитём и старшеньких своих пожалей.

— О чём ты, голубушка?! — встревожился Алексей Михайлович.

— Нынче ведь казнь назначена. Я знаю — гетману да брату его. Помилуй их. Они на доверие твоё коварством ответили, изменой. А ты их — помилуй.

Алексей Михайлович улыбнулся:

— Добрая ты моя! Да как бы я посмел омрачить дни рождения нашего дитяти? Я уж распорядился. Пусть всё будет строго. И плаха, и палач. А потом — гонец с милостью. Всем радость.

Так и сделалось. Казнь гетмана Демьяна Многогрешного и брата его Василия назначена была не на Красной площади, а на Болоте, там, где торчала на колу голова Стеньки Разина.

Подвели Демку и Ваську в белых рубахах к двум плахам. Дьяк зачитал вины их, в коих они сознались, а потом и челобитье казачьей старшины к великому государю — казнить братьев-изменников смертью, ибо гетман посылал к Дорошенко образ и письменную присягу — служить турецкому султану.

Демьяну и Василию дозволили проститься, перекреститься на святые церкви, а потом — на колени, головы — на плахи. Вот и палачи уж взялись за топоры, и тут гонец. Скачет, кричит:

— Остановитесь! Великий государь по упрошенью детей своих пожаловал, вместо казни повелел отослать Демку и Ваську на вечное житье в дальние сибирские города.

На другой день — новые милости. Боярская дума приговорила отправить вместе с Демьяном да с Василием Многогрешным их жён и детей, а также полковников Гвинтовку да Грибовича. Демке дать пятнадцать рублей, Ваське — десять, Гвинтовке и Грибовичу по пяти.

С Демьяном Игнатовичем Многогрешным ехали в Тобольск супруга его Анастасия, сыновья Пётр да Иван, дочь Елена, племянник, две работницы.

Сопровождавшие ссыльных везли тобольскому воеводе указ: в городе гетмана с полковниками держать в оковах, за крепким караулом. Потом разослать по разным острогам в пешую казачью службу.

Увы! Судьба распорядилась иначе. Грибович умудрился сбежать, а потому «забывших страх Божий» велено было ставить в остроге, в оковах, в города, в службу — не посылать.

Но то было потом. Через день после помилования Многогрешных, 30 мая 7180 года от Сотворения мира, великая государыня царица Наталья Кирилловна разрешилась от бремени мальчиком.

Утром небо сияло безупречною чистотою, ни единого облака не было в океане Господнем, но когда мальчик родился и закричал, шёл дождь. По-осеннему сеяло. Казалось, ненастье пришло надолго, но ближе к ночи натянувшую с запада наволочь унесло сильным ветром. Поздние майские звёзды просияли с небес торжественно, и, должно быть, среди светил горела новая звезда. Вот только было ли кому в России углядеть её... Вещих звездочётов православные люди не жалуют.

О такой звезде спросил учителя своего Симеона Полоцкого царевич Фёдор, где она, звезда новорождённого братца. Учитель ответил строго:

— Сё — легенда. Звёзды у Бога вечные.

3

Фёдор видел, как убыло в дворцовых людях любви к нему. Раньше глядели как на солнышко, лучась улыбками. Теперь всем стало недосуг. Взгляды словно бы отвердели, любовь льдом заттянуло. К отцу бы прислониться, а он то молится, то на царицыной половине новорождённого тетёшкает, царицу радует.

Фёдор собрал своих стольников, поехал в Преображенское, из луков стрелять. Птиц влёт били. Попасть в малую птаху — нужно руку иметь твёрдую, мазали. Сам Фёдор не сплоховал, показал себя. Жаворонка с неба снял. Князь Василий Васильевич Голицын, самый старший из стольников, ему шёл двадцать первый год, поскакал, отыскал добычу, привёз.

Ворох перьев в крови, закрытые плёнкой глаза.

— Слышишь? — спросил царевич Василия.

— Не слышу, Фёдор Алексеевич! — виновато улыбнулся князь.

— Вот и я не слышу. Жаворонки-то в траву сели, попрятались... Выходит, я песню убил. Птицы Бога славят...

Повернул коня — и к городу. Конь у царевича летучий, не видно, как землю копытами трогает. Стражи, стольники — все отстали.

Но у Голицына тоже был славный конь, хоть и не мог догнать, а далеко всё же не отпустил. Фёдор наконец попридержал скакуна.

— Не огорчайся, — сказал Голицын, подъезжая. — Зверей, птиц, рыб — Бог человеку дал в полную волю.

— Утешитель! — горько сказал царевич. — Плохое ведь дело. Ладно бы охота, добыча — прихоть! Из пушек хочу пострелять. Поставить копен, столбы врыть. И чтоб не близко было — через реку...

— Хорошие пушкари всегда надобны, — поддакнул Голицын.

— Турецкий султан на Речь Посполитую войной идёт. Дунай перешёл. У него — триста тысяч. — Фёдор окинул взглядом поле. — Это ведь лес людей.

— Число страшно видом, а делом так и не всегда, — сказал князь. — Против тьмы с дубьём с лихвой хватит рейтарского полка.

— То с дубьём. У султана — янычары, пушки. Султан Магомет пришёл наказать Речь Посполитую. Коронный гетман Собеский в прошлом году побил Дорошенко, города занял. Султан эти города своими считает... Вот вырубит польские хоругви и в нашу сторону станет смотреть.

— Надо Крым у султана отнять, тогда турки успокоятся.

— Бог даст, буду в царях, пошлю тебя на Крым, ты и возьмёшь его! — глянул на князя и снова пустил коня в галоп.

Дома сел за орган. Извлекал звуки суровые, глухие, поверх басов пускал трубу тонкую, звук рвущийся.

— «Ко Господу воззвал я в скорби моей, и Он услышал меня. Господи! Избави душу мою от уст неправедных и от языка льстивого. Что даст тебе и что прибавит тебе язык лукавый?..»

Хотелось плакать, да так, чтоб Боженька пожалел.

А дни стояли радостные.

Всякий лужок — золотой. Высыпало одуванчиков видимо-невидимо. Яблони цвели, соловьи будто со всего света в Москву слетелись.

Всюду — послабления, царские милости.

Народ повеселел. А вот Дума попритихла, посуровела — ждали царских наград.

Алексей Михайлович, лаская свою умницу жену, подарившую сына, признался:

— У меня указы уж заготовлены. Окрестим младенца — объявлю награды: батюшке твоему — ненаглядную радость мою родил, Артамону Сергеевичу — невестой одарил, но сама ты чего хочешь? Что тебе пожаловать?

— Театр, — сказала Наталья Кирилловна.

— Будет тебе театр! — обнял супругу державный хозяин Русской земли.

Артамон Сергеевич на своём дворе в приходе Николы в Столпах поднят был по солнышку, а солнышко-то в июне ахти какое раннее. Примчался в Кремль — царь по комнате туда-сюда ходит, терпение потерял, дожидаясь.

— Езжай к своим немцам. Пусть комедию ставят, да чтоб тотчас. От Стадена твоего ни слуху ни духу...

Упрёк был несправедливый. Стаден полмесяца как уехал. Курляндия, чай, не в Преображенском.

— Государь... — Артамон Сергеевич мялся.

— Говори! Говори!

— Комедию-то какую играть?.. Где взять её?

— В Библии. Я всю ночь нынче читал. Книгу Товит пусть разыграют. А про Есфирь так ещё лучше.

Артамон Сергеевич поклонился:

— Скажу, чтоб «Есфирь» ставили.

— Погоди! — остановил государь. — Больно ты быстрый. В чердаках-то Ильи Даниловича летом душно будет. Хороминку для театра начинай строить. Да тоже тотчас. Место присмотри в Преображенском. Сегодня туда и поезжай. Грегори своего возьми, мастеров. Чтоб к завтрему знать доподлинно, сколько нужно денег, брёвен, досок.

— Холст небось потребуется, краски.

— Всего будет сколько надобно. Поспешай только Бога ради!

Пастор Яган Готфрид Грегори, выслушав от Артамона Сергеевича царский указ — учинить комедию, а на комедии действовати из Библии — книгу «Есфирь», — пришёл в ужас.

— Герр Артамон Сергеевич! У меня есть шестьдесят детей. Поют, танцуют — ты сам и слышал, и видел. Но комедию-то сочинить надобно. Пошить костюмы, нарисовать декорации... Музыкантов подготовить.

Артамон Сергеевич рассмеялся:

— Яган! Хоромину комедийную строить указано тотчас, а ещё место не выбрано. Ты, главное, торопись, и чтоб все торопились, а сделается когда сделается.

Слова — всего лишь слова, даже царские, но Артамон Сергеевич вручил изумлённому пастору тяжелёхонький кошелёк — сто рублей серебром.

Промчались в Преображенское, определили место для комедийной хоромины, посчитали, сколько нужно леса, сколько денег.

Перед вечерней Артамон Сергеевич был у великого государя, представил ему смету. На строительство хоромины требовалось 605 брёвен сосновых. На это — 275 рублёв. 500 досок — 225 рублёв. Магистру Ягану Грегори — 100 рублёв. На краски и мастерам — 10 рублёв...

Царь обнял расторопного слугу:

— Артамон, друг! Ты как я. Таких, как мы, хоть бы с дюжину. Сколько бы всего понастроили.

Радость распирала, не удержался — достал указ: ради государского своего превеликого счастья рождения царевича дать чин окольничего отцу царственной роженицы Кирилле Полуэктовичу Нарышкину да думному дворянину Артамону Сергеевичу Матвееву. Сверх того Матвееву ведать Аптекарским приказом — здоровьем дома Романовых.

Артамон Сергеевич опустился на колени, поцеловал край платья великого государя. Алексей Михайлович поднял друга:

— Вижу — рад. Но знал бы ты, Артамошка, как моё-то сердце ликует! Теперь ты у меня синклит! Родовитые хоть и надуются, да ведь сами знают — Матвеев достоин чинов. Жалко, нельзя тебе через окольничего перескочить. Не беда. Трудись — и будет твой род боярским... Эх, давать бы чины по уму, по делам. Ведь местничаются, других и нет забот у царя, как разбирать, кто кого старше.

На крыльях прилетел Артамон Сергеевич домой. Подхватил Авдотью Григорьевну на руки, закружил. Удивлённого сына подбросил к потолку и на стол поставил.

— Андрей Артамонович! Отныне ты сын окольничего. Синклит!.. Нет, милые мои, ум да смекалка имеют цену в нашем царстве. Ценителей маловато: один царь. Так ведь царь! Ордин-Нащокина, дворянчика с блоху, боярством наградил. Меня чином окольничего... Приучает родовитую братию — уважать ум... Верьте, придёт такое время: родовитым останется их древность, молью побитая, а светлые разумом будут хозяевами нынешнего дня, стало быть, и завтрашнего.

Распогодилось и вокруг Фёдора Алексеевича. Развеяло ревнивые обиды. Батюшка, великий государь, восприемником новорождённому братцу просил быть старшего сына — завещал заботиться о младшеньком, о его матери. Восприемницей младенца, названного Петром, а сие имя — Камень, стала царевна Ирина Михайловна, матрона Терема.

Крестили Петра в Чудовом монастыре. В воду царственного младенца окунал архимандрит Иоаким, а сослужил ему царский духовник протопоп Андрей.

В мамки царевичу определили княгиню Ульяну Ивановну, вдову князя Ивана Васильевича Голицына.

После званого стола Алексей Михайлович говорил с Артамоном Сергеевичем о будущем патриархе.

— Душа моя лепится к Иоакиму. Как он за столом-то сидел. Осанка львиная, все перед ним — мышата. Лёгкий, светлый... Ах, был бы владыкой!.. — Алексей Михайлович глянул Артамону в глаза и засмеялся. — Знаю, о чём ты подумал. Четверть века Михалыч на царстве, сколько раз обжигался, а всё не чает души в своих любимцах.

— От твоего царского ока ничего не утаишь, — польстил государю Артамон Сергеевич. — Да отчего ж не любить архимандрита? Твои указы исправляет со страхом, со рвением. Боярыню Морозову в бараний рог скрутил.

— Сие в нём дорого! — простодушно признался Алексей Михайлович. — В Новгород его посылаю, митрополитом, на место Питирима. Я глядел книги. Не мужик, как Никон. Из рода Савеловых. Его пращур Свейской земли человек, в Новгороде осел. Род Савеловых от Ивана Кузьмича — от новгородского посадника. Государь Иоанн III, когда Новгород присоединил, в Москву его сослал. Имения у Савеловых в Можайске, в Ростове Великом. Постригся в Киеве, в Межигорском монастыре, спасался в Иверском, в Андреевском, в Ново-Спасском. Жена у него тоже инокиня, в Можайском монастыре, матушка там же спасалась.

— Патриархом Питирим будет?

— Ну а как ты его обойдёшь? И чего ради? Семнадцатый год в митрополитах. Сколько ему пришлось от Никона вытерпеть. Девять лет, пусть не именуясь, но был патриаршим местоблюстителем. Стар, но разум у него ясный. Пусть начальствует, пока Иоаким набирается святительской благодати.

Артамон Сергеевич уж, кажется, привык, что царь с ним обговаривает втайне самые важные государские дела, а всё-таки в душе погордился, когда Питирима в патриархи возводили. Свершилось сие в день прославления Влахернской иконы Божией Матери 7 июля 7180 года от Сотворения мира.

4

Артамону Сергеевичу приснились пчёлы. Будто стоит он у себя в саду, воздух благоуханный: Авдотья Григорьевна цветов насажала, взятых в Немецкой слободе, роз из государевых садов в Измайлове. Потянулся, руки раскинул, и на каждую его ладонь село по пчелиному рою. Испугался, но пчёлы не жалили. И тут он увидел — ручей по саду бежит. Медовый.

Пчёл видеть — к богатству, к славе.

Пробудился Артамон Сергеевич, поглядел на ладони, а в них всё ещё тяжесть от роёв — тотчас и поднялся. Дела предстояли важные, но он не позволил себе озадачиться раньше времени.

В лёгкой ферязи из камки, нежно-розовой, утренней, вышел в сад. Из дальнего угла, где черёмуха потонула в ежевике, и всё это оплетено было хмелем — куда ручей-то медовый устремлялся, — ему спела нарядную песенку, должно быть, малиновка. Артамон Сергеевич возвёл очи к небесам, благодаря бессловесно Господа за щедрости, каких никогда не чаял себе. Всё в нём уже спешило, но он обуздал рабскую свою торопливость. Вернулся домой, вышагивая, как журавль, нога за ногу. В моленной прочитал «Отче наш», поцеловал образ Богородицы и, наконец, явился к столу, где его ожидала Керкира.

На завтрак был подан творог с черничным вареньем, два яйца всмятку, пирог с изюмом, чаша земляники, сливки и каравай хлеба, пышный, с золотой корочкой.

Авдотья Григорьевна уехала в Терем спозаранок: царица собиралась в паломничество по женским окрестным монастырям.

Керкира мешкала уходить, и Артамон Сергеевич догадался: хочет просить о чём-то важном для неё.

— Всё у тебя так вкусно, — сказал он. — А хлеб — у царя такого не пекут... Ну, что за печаль?

— Печаль, — согласилась Керкира и трижды быстро поклонилась до земли. — О благодетелях моих хочу напомнить. Енафа была у тебя, та, что к мужу поехала, в Пустозерск.

— Ах ты, Господи! — Артамон Сергеевич по лбу себя щёлкнул. — Раньше бы напомнила, когда царь на радостях ко всякому доброму делу сердце распахнул!.. Обещаю не забыть. Как, говоришь, её звали?

— Енафа!

— Да, да — Енафа. А мужа?

— Савва.

— Енафа и Савва... Ты вот что, напиши-ка мне их имена. Я в пояс положу.

Керкира принесла и подала писульку.

— Будешь царю челом бить — скажи: их величество знает Савву. Ефимком его одарил, когда шёл к Троице, пеши, в первый год царствия. А потом Савва в пятидесятниках под стенами Смоленска воевал. На острове Кие монастырь строил. Восточных патриархов на своём корабле вёз.

— За такого просить можно с надеждой. — Артамон Сергеевич одарил Керкиру улыбкой и, забыв про сановитость, поглотал завтрак, велел подавать лошадей. Но тут привезли письмо от полковника фон Стадена.

Писал из Курляндии: «Для потехи царского величества приговорил экомедиантов магистра Фелтона да Чарлуса с товарищи, двенадцать человек. Жить в Москве согласны без жалованья, но чтоб за каждую комедию давать им по пятьдесят рублей и вольно б играть за деньги перед людьми. Трубачей не нашёл, хотя давал по тысячи ефимков на год. Есть два, которые обучились недавно. Умеют мусикийские песни трубить. Просят по шесть рублей на месяц, а также играть где похотят. Нашёл медного плавильщика и рудного знатца, доктора. Просят по двенадцати рублей в месяц и на подъем сто рублей».

— Доброе известие! — обрадовался Артамон Сергеевич.

В приказ ехать велел быстро. Его ждал гонец из Малороссии — дело наитайнейшее, но позвал к себе сначала переводчика Андрея Виниуса, тот занимался делами комедии.

Андрей родился в Москве. С виду совсем русский человек, но всякое дело строил точно и прочно, по-немецки.

Доложил: на декорации куплено семьсот аршин холста. Костюмы взялся кроить Христиан Мейсон. Дадено ему анбургского вишнёвого сукна — пятнадцать аршин и стамеду[20] разных цветов. Пятьдесят аршин — тёмно-зелёного, двадцать четыре — лазоревого, сорок — чёрного.

— Холсты расписывать нашёл мастера?

— Нашёл, Артамон Сергеевич. Яган Вандер взялся. Я ему и артель живописцев подобрал. Андрей Абакумов, Леонтий Иванов, Елисей Алексеев, Осип Иванов — все умельцы, согласны за четыре алтына в день красками писать... Золото ещё нужно. Для золочения трав, одежд.

Артамон Сергеевич покопался в бумагах на столе.

— Вот тебе грамота. Шестьсот листов будет довольно? В Оружейной палате получишь... А комедию, «Есфирь»-то эту, пишут?

— Написана. Юрий Гивнер вчера читал пастору Ягану.

— По-немецки?

— По-немецки.

Артамон Сергеевич покряхтел, но ничего не сказал.

— На заглавные роли герр Грегори просит нижайше Фридриха Госена позвать. Без Фридриха не обойтись, но тот бьёт челом, чтоб в службу его записали.

— Попрошу государя — прапорщиком пожаловать.

— Фридрих будет доволен... Но Гивнеру тоже оклад надобен. Без него и комедии нет.

Артамон Сергеевич взял перо, написал грамоту, приложил печать.

— Вот ему на пропитание: шесть четвертей ржи, шесть четвертей овса, пуд соли. Деньгами — три рубля.

Андрей Виниус ушёл довольный.

Артамон Сергеевич подошёл к образам, перекрестился: предстояло заняться делами Малороссии.

Позвал подьячего.

— Кто приехал?

— Вернулся Григорий Синявин, который объявлял казакам о царской радости, о даровании Богом великому государю сына Петра Алексеевича. С ним ссылка от протопопа Симеона Адамовича.

— А что слышно о полковнике Иване Серко? Не сбежал с дороги?

— До Верхотурья довезли. Теперь уж за Камнем.

— Протопоп Симеон монаха прислал или казака?

— Трёх казаков.

— Приготовь стол добрый. Когда позвоню — зови.

Прошёл в чулан, быстро снял верхнее платье. Вместо рубашки с янтарной запоною надел украинскую свитку — подарок полковника Солонины. Пристегнул к ферязи ворот-ожерелье, сплошь усыпанный рубинами, изумрудами, алмазами. Казаки свитку разглядят, конечно, не сразу, но разглядят.

Казаки при виде благодетеля Малороссии пали на колени. Григорий Синявин поглядел-поглядел, отдал земной поклон.

Говорил он первым. Нашёл-де войсковую старшину и боярина Григория Григорьевича Ромодановского не в Конотопе, а на реке Красене в Казачьей Дуброве. Старшина слушала объявление о рождении Петра Алексеевича стоя, поздравили князя и сами возрадовались. Рада была в обозе при государевом шатре. В обоз 17 июня приехал архиепископ Черниговский Лазарь Баранович, говорил молитву перед образом Спаса.

— Великих кликов или шума какого совсем не было, — рассказывал Синявин, косясь на казаков. — Ивана Самойлова, генерального судью, назвали тихо. Полковники киевский да переяславский Солонина с Райчей поставили Ивана на стол, обозный Забела поднёс булаву. Тут гетмана укрыли знамёнами, бунчуком осенили. Сказал Иван коротенько: «Великому государю служить буду верно, не изменю, как Брюховецкий, как Многогрешный».

— Хорош ли для вас Иван Самойлович? — спросил казаков Матвеев.

— Новый гетман человек ласковый, — ответили казаки. — Умный, учёный... Рода, правда сказать, не казацкого. Из поповичей. В Колядине был сотенным писарем, потом сотником в Веприке, наказным черниговским полковником.

— Всё Божьим Промыслом делается! — радостно сказал Артамон Сергеевич. — А что просил передать друг наш протопоп Симеон Адамович?

Казаки подали письмо. Подьячий прочитал:

— «Бога ради, заступай нас у царского пресветлого величества. Не плошась, прибавляйте сил в Киев, Переяславль, Нежин и Чернигов. Ведаешь непостоянство наших людей — лучше держаться будут, как государских сил прибавится. Присылайте воеводою в Нежин доброго человека: Степан Иванович Хрущов не по Нежину воевода. Дайте нам такого, как Иван Иванович Ржевский».

— Что на словах передать велено? — спросил Матвеев.

Казаки покосились на Синявина, но принялись говорить каждый своё, в очередь.

Первый сказал:

— Крымский царевич Нуреддин побил при Батоге каштеляна подлянского пана Лужецкого, а с ним гетмана Ханенко. У татар было сорок тысяч, у Ханенко вместе с польскими хоругвями — шесть. Сначала казаки взяли верх. Лужецкий распалился, погнался за татарами через Буг. Ханенко же не пошёл, обозом огородился. Поляков татары побили, Лужецкий прибежал с уцелевшими в табор. Табором и дошли до Ладыжина. В осаде теперь сидят.

Другой казак сообщил о положении Каменец-Подольского.

— У султана Магомета да у хана Селима войско великое, то ли двести, то ли триста тысяч, а в Каменце всего полторы. Долго крепость не продержится. Пушек на стенах много. Был слух — четыре сотни. Но пушкарей — нет. Стреляют люди неумелые, только порох переводят.

Третий казак сообщил дворцовые новости. Коронный гетман Ян Собеский короля Михаила почитает за пустое место. Ищет способа рассеять конфедерацию[21] и посадить на престол герцога де Лонгвиля, чтобы Франция помогла отбиться от турок.

— А где Дорошенко? — спросил Артамон Сергеевич.

— У султана, под Каменцом... Пока мы ехали, Каменец, должно быть, уж покорился.

Матвеев молча прочитал письмо протопопа.

— Не хотели поляки мира, теперь пожинают плоды гордыни... Благодарю всех за службу. Ступайте отобедайте, получите кормовые, — встал, поклонился казакам. — Доброго вам здоровья, отдыхайте с дороги.

Оставшись один, сидел, смотрел на икону Спаса. В голове было пусто. Спохватился: «Думай! Что государю скажешь?»

Но мысли проносились коротенькие. Каменец пал... Или вот-вот падёт... Султан устремится ко Львову... Нужно спешить. Послать рати в Киев, в другие города Малороссии, тогда и султану придётся дробить войско. Да ведь и зима не за горами.

Ухватился за зиму: «Не успеют ни турки, ни татары на Москву хлынуть. Не завязнут в Польше, в Малороссии осенняя грязь застопорит их конницу. За Днепр в этом году не перейдут».

Вспомнил о Спафарии. Вот кого надо поспрашивать. Он и у французского короля бывал, и в Вавеле[22].

Тотчас собрался, но вспомнил ещё об одном деле. От Спафария придётся ехать к царю: Алексей Михайлович в Измайлове... А дело наитайнейшее.

Утонувшее в непроходимых лесах Заволжье не давало Алексею Михайловичу покоя. Сердце не успело отойти от разинского бунта — на тебе! Новая беда.

Весною в Закудемском стану, на Аввакумовой родине, сожгли себя в церквях, в ригах, в избах две тысячи душ. Радетели старого обряда.

«Нынче у нас тихо, — писал тайный соглядатай. — Пожары случаются, но горят избы, люди, слава Богу, огня боятся».

С тем и отправился Артамон Сергеевич к Спафарию.

Бывший дом Лигарида выглядел разорённым.

— Владыка всё вывез, что мог, — улыбнулся Спафарий.

Провёл Артамона Сергеевича в кабинет. В кабинетах, даже у царя, тесно, а у Спафария — простор.

На стене свежеструганые полки. На полках стоймя — фолианты. На полу ковёр. Узоры в глаза не кидаются. Цвета тёмного, а потом вдруг и разглядишь — красным пышет. Потаённо, благородно.

Стол придвинут к окну. Креслице лёгонькое, деревянное. Резьба на нём скупая. На столе каламарь, перо, лист бумаги. Всего украшения — светильники по сторонам стола. Чёрного дерева, фигурные. Арапы держат на голове бронзовые триеры, а в тех триерах по пяти толстых белых свечей.

Икона Троицы справа от окна, слева — Богородицы. Непривычная. Иисус Христос в длинной кружевной рубашечке, руку на голову себе положил. Лик у Богородицы юный, нимб как солнце.

— Молдавская икона, — сказал Спафарий.

— А что домна Стефанида? — вспомнил вдруг Матвеев.

— Плащаницу вышивает.

— Нет ли каких просьб?

— К ней добры. — И поклонился. — Не отобедаете ли со мною, Артамон Сергеевич?

— Отобедаю. Я отсюда — в Измайлово.

Скатерть была серебряная, узоры словно иней. Ложки в позолоте, тарелки — китайского фарфора, светоносные. А вот еда — проще некуда. Квас с хреном, с лепестком осетрины, на второе гречневая каша с грибной подливою. На питье — мёд. На базаре куплен. Незатейливый.

Артамон Сергеевич удивился столь немудрёной пище, но скоро забыл о бренном. Заговорили о Франции, о Польше, о Турции. Спафарий сказал:

— Это сегодня Ян Собеский сторонник французской партии. Я знаю его семейство. Союз с Францией не может быть долговечным, если польские дела станет вершить пан коронный гетман.

— Не понимаю, — признался Артамон Сергеевич.

— Собеский женат на маркизе де Аркиен. Интрига в том, что король Людовик XIV терпеть не может отца маркизы. Обида нанесена де Аркиену жестокая и, пожалуй, неисправимая. Король закрыл честолюбцу дорогу в пэры Франции. «Марусенька» — так зовут маркизу за глаза — будет мстить Людовику и тайно, и явно.

— А кто такой герцог де Лонгвиль?

— Я с герцогом не виделся.

— Бог с ними, с французами. Чего нам ждать от султана? — вырвалось у Артамона Сергеевича.

— Пока что побед. Короля Михаила, от которого все отшатнулись, Магомет IV одолеет без особых для себя испытаний. Боюсь, Ян Собеский такое поражение допустит, но себя побить туркам он не позволит. Султан навряд ли понимает: с королём воевать — одно, с Речью Посполитой — иное.

— До чего они дожили, эти полячишки... У нас такое творилось разве что при Батые.

Артамон Сергеевич поглядывал на Спафария вопросительно — обед вроде бы закончен... Но тут слуга принёс блюдо с плодами.

— Да будет Россия смоквою плодоносящею! — сказал Спафарий. — Страна, принявшая меня, непостижима судьбой. Можно угадать, что станется с Великой Портой и что ожидает Речь Посполитую, но Россия? На России — образ Всевышнего.

— А что станет с Речью Посполитой?

— Шляхта растерзает свою родину по-шакальи.

— А Турция?

— Полая вода! — Спафарий принёс листок из кабинета. — Сегодня я закончил книгу о мусах и художествах. Стихами закончил.

Аполлоне, новые тебе мусы явно зовут.

О них же Спафарий рече и остро пишет.

Прийди, Аполлоне, не жалей Еликона горы.

И источников древних и лик твой оставити.

И ясный зде источник и гора паче весёлая.

И мусикою новою всякая веселятся.

Артамон Сергеевич ничего не понял, но радостно расцеловал Спафария и всё-таки не сдержал своей торопкости:

— Читай молитву, меня царь ждёт.

Взял на дорогу горсть смокв, умчался.

День был тёплый. Алексей Михайлович с царевичем Фёдором, с царевнами гуляли по Серебряной плотине. Здесь, при впадении речки Серебрянки в пруд, Алексей Михайлович поставил мельницу, прозванную Серебрихой.

Артамон Сергеевич комнатный человек государя, свой. Стража пустила его на плотину не спрашивая, не останавливая. Царь обрадовался другу, но приложил палец к губам: что-то затевалось таинственное.

Царевич Фёдор стоял у звонницы с семью мал мала колоколами и смотрел на башенку, венчавшую мельницу, на часы. Царевны и с ними шестилетний царевич Иван, сойдя по деревянным ступеням плотины к воде, тоже замерли.

«Всё потомство Марии Ильиничны. Ублажает, что ли? — подумалось Артамону Сергеевичу. — Евдокия и Марфа как батюшка в юности. Станом тонкие, белолики без белил, румяны без румян. И сурьма им не надобна. Брови-соболи бабушкины, Евдокии Лукьяновны. А уж труди прут, того гляди ферязи полопаются. Евдокии уж двадцать два — почитает себя старой девой. Марфе двадцать. О погодках, о Софье да о Екатерине, сразу-то и не скажешь, что сёстры. Софье пятнадцать, а уж бабища. Плечи жирные, груди расплылись. Лицом вроде бы и ничего, да лоб здоровенный, губы тонкие. Глаза вот хороши, но смотрит беспощадно, во всё твоё недоброе впивается. Другое дело Екатерина — свет и радость. Да и Мария с Феодосией, подросточки, одной двенадцать, другой десять — милые создания. А судьба для всех одна — в Тереме век коротать... Да что же за таинственность такая?» — не мог понять Артамон Сергеевич.

Но тут стрелка на часах всколыбнулась, шагнула в зенит. Царевич Фёдор дёрнул верёвочки, колокола рассыпали звоны, вода в пруду зазмеилась, и — чудо! В воздух стали высигивать рыбы. Иные, разогнавшись, въезжали на нижнюю мокрую ступеньку. И у всех этих рыб на жабрах сверкали серёжки. С жемчужинами, с янтарём, с рубинами...

Царевны окликали своих любимиц по именам, давали корм чуть ли не из рук — рыбёшек, какие-то котлетки.

Маленький Иван топотал ногами, орал что-то восторженное. Он отпугивал рыб, его отвели наверх, на плотину. Царевич расплакался, распустил сопли. Но тут слуги принесли корыто со стерлядями. Царевич кинулся хватать рыб, стараясь вытянуть и прижать к себе. Артамон Сергеевич подошёл, взял Ивана за нос, шмякнул царские сопли наземь. Мальчик яростно замотал головой, засопел и пустил две новые — коротенькие, до нижней губы.

Алексей Михайлович поманил Артамона Сергеевича к себе:

— Из Нижнего пишут?

— Пишут, государь. Всё слава Богу! Гарей больше не было.

— Ладно, — кивнул царь. — О прочем после. Слышь, как Фёдор-то вызванивает?

Звоны царевич строил печальные, вечерние, но проходился поверх густым самым тоненьким колокольчиком. Было слышно — смеётся. Смеётся, да и только.

Царевны стали подходить к корыту, брали стерлядей, с помощью слуг прикалывали к жабрам жемчужинки и пускали в пруд. Царевич Иван тоже получил стерлядь. Прижал к груди, дотащил до первой ступени. Ему говорили «пускай», а он держал. Вдруг рыба хватила своего мучителя хвостом по носу, освободилась и уплыла. Царевич моргал глазами, не мог сообразить, расплакаться ли ему или засмеяться. Все засмеялись, и он засмеялся.

К отцу подошёл Фёдор. Алексей Михайлович нагнулся, поцеловал отрока в обе щеки.

— Какие звоны-то у тебя душевные!

— В государя Фёдора Ивановича, в прадедушку, — польстил Артамон Сергеевич. — Говорят, знатно звонил.

Фёдор поднял на Матвеева глаза, посмотрел долго.

— А ещё говорят: прадедушка был блаженненьким.

Артамон Сергеевич поклонился отроку:

— Я про звоны, ваше высочество.

— Батюшка, — обратился Фёдор к отцу. — Дозволь пойти к меньшому дядьке, к Ивану Богдановичу. Он сказывал: князь Фёдор Фёдорович пушку из Оружейной палаты для стольников моих привёз. Поеду, погляжу.

— Стрелять-то где будете?

— В Серебряном бору, через речку. Поставим потешный город, и по городу.

— Сегодня не успеешь.

— Сегодня прикажу, завтра — построят. Послезавтра будем тешиться.

— Быстрый ты у меня! — улыбнулся Алексей Михайлович. — С Богом!

Матвеев вдруг вспомнил о Керкириной записочке в поясе, но бить челом о помиловании разинца было, пожалуй, неуместно.

Уехал от царя Артамон Сергеевич часа через три, в сумерки.

Уже в Москве карету обступили нищие. Орали, тыркали кулаками в дверцы.

— Гони! — заорал на кучера Артамон Сергеевич.

Кучер стегнул лошадей, лошади рванулись. Кого-то сшибло... Артамон Сергеевич устыдился, велел вернуться. Вышел из кареты.

— Простите меня! — сказал нищим, обступившим ушибленного оглоблей товарища. — Вот вам, помолитесь о здравии Натальи, Артамона, Андрея да Авдотьи.

Кинул ефимок.

Ужинал поздно.

Авдотья Григорьевна рассказывала дворцовые новости. Один карла сунул голову в железную решётку, а назад — никак. Тут великая государыня Наталья Кирилловна взялась белыми ручками за железные пруты да и разогнула.

— Значит, и Пётр вырастет богатырём! — обрадовался Артамон Сергеевич. — Мария Ильинична девок нарожала — все кровь с молоком, а царевичи здоровьем никудышные.

И вспомнил долгий взгляд Фёдора.

— А ведь не любит он меня.

— Кто? — не поняла Авдотья Григорьевна.

— Фёдор. Нужно ему подарком угодить.

После ужина сел обычно почитать книгу, «Титулярник» Спафариев, и прикорнул. Вздрогнул, отёр слюнку с бороды, улыбнулся.

— День был долгим.

Лёг спать и увидел перед собою щуку, в серёжках. Хотел проснуться: рыбу вроде бы видеть к болезни, а вместо щуки — царевна Софья.

«Почему Софья?» — озадачился во сне Артамон Сергеевич и больше уж ничего не видел.

5

У боярыни Морозовой, у инокини тайной, объявился среди стражей сострадалец, стрелецкий полковник Калина Иванович. Однажды полковник шепнул боярыне:

— Подруга твоя, Мария Герасимовна, в тюрьме Стрелецкого приказа сидела, а теперь у крутицкого митрополита Павла в подвалах.

— Давно ли?! — ахнула боярыня.

— С весны. В апреле привезли. Священники силой персты ей в щепоть складывали, силой крестили. А она им своё: «Несть сё крестовое знамение, но печать антихристова».

— Слава Богу, устыдила.

— Какое там устыдила! Смеялись: «Двумя перстами, какие ты слагаешь, показуя крест свой, младенцы калом себя мажут!» Вот как ответствовали.

— Господи! Господи! Стыдно мне за батюшек.

Поклонился боярыне доброхот её:

— Чем облегчить участь твою, госпожа?

— Нижайше молю тебя! Живёт в моих сёлах весьма престарелый священник. Жаль старости его. Приведи ко мне. Я хоть и сама ныне убога, но всё богаче его. Дам ему, что имею, на пропитание.

— А где же сыскать батьку? — удивился просьбе полковник. — Будешь рыскать из села в село, самого схватят.

— В доме моём спроси, у управляющего имениями Ивана. Он укажет.

Двух дней не минуло — явился в палату, где заточена была Федосья Прокопьевна, игумен Льговского монастыря старец Иов.

Пала перед ним на колени боярыня-инокиня в радостном изнеможении. Стал рядом с нею игумен, поклонились иконам, помолились.

И преподал Иов Феодоре Святые Дары — Кровь и Тело Христово.

— Будто воз с горба скинула! — светилось лицо у Феодоры.

А княгиню Урусову — страдалицу Евдокию — монахини что ни день влачили в храм Господень. По-прежнему ездили сановитые жёны смотреть на упрямицу, ужасаться друг перед дружкой неистовством.

Не раз, не два под окном княгини стаивал Михаил Алексеевич Ртищев. Смириться уже не просил, плакал: «Чего ради губишь себя?»

Вдруг приехал в радости, окликнул:

— Княгиня, слышишь?!

— Слышу, — отозвалась Евдокия.

— Был я нынче у святейшего Питирима, сказывал ему о тебе, о Феодосье Прокопьевне. Святейший ничего не знал о вашей беде. Он ведь новгородский... Обещал своё святительское заступничество перед царём. Господь послал нам кроткого архипастыря. На старообрядцев нынче запрещено гонительство. Слышишь?

— Слышу. Оттого и запрещено, что гарей испугались.

— Не пыжься, Бога ради! Плохо ли, если имеющий власть людей бережёт! Хорошему-то хоть не перечь! — горестно воскликнул Михаил Алексеевич и, прощаясь, подбодрил: — Молись Богу, да сменит великий государь гнев на милость... Сидишь тут кукушкой, а дома детишки твои болеют.

Ртищев ушёл, а под окно пожаловала Елена, служившая Федосье Прокопьевне. Благословение сестрино передала.

— Жди меня! — шепнула Евдокия посланнице.

В тот день для надзора за строптивицей была прислана княгиня Черкасская.

— Голубушка, государыня! — взмолилась Евдокия. — Отпусти меня домой на малое время, детишек болящих поцеловать. Их утешу и сама утешусь... Игуменья в гостях, старицы днём спят... Накину на себя покрывало — никто меня не узнает.

Задумалась Черкасская.

— Будь по-твоему. За доброе дело в пекло меня не посадят. Но чтоб мне быть в тебе уверенной, оставь свой образок Богородицы. Пусть будет тебе и мне помощницей, возвратит тебя незримо для недругов.

Нет, не домой поспешила княгиня Евдокия! Из своего затвора кинулась в затвор Феодоры. Вела её бесстрашная Елена.

На Арбате нежданно пристал к ним некий человечишка.

— Батьки мои! Никак княгиня Урусова! Сбежала, что ли?

— Не позорь, дурак, честную мужнюю жену! — пошла на озорника грозою княгиня. — Вот крикну стражу!

Струсил, отстал.

Пришли женщины к бывшему Печерскому подворью, где у Тайного приказа тайная тюрьма. Поглядела Елена на княгиню, прикинула:

— Анна Аммосова на тебя фигурой весьма похожа! Жди Анну в часовеньке.

Какими же долгими бывают минуточки!

Наконец Анна появилась. Поменялись покрывалами, и пошла Евдокия мимо стрельцов ни жива ни мертва. Да Богородица, знать, хранила — не остановили.

Словно было два света в Божьем мире, а стал один. Пропели сёстры «Отче наш». Сели глаза в глаза и душа в душу.

Рассказала Евдокия о разговоре старца Ртищева с патриархом Питиримом.

— Ох!— покачала головой Феодора. — Ох! Все они, нынешние святители — слуги гонителя нашего. Мне про Питирима много чего сказывали. Он разорил, развеял Курженскую пустынь. У Повенца. А церковь Курженскую так даже сжёг... Лютые люди! Михалыч, тишайший-растишайший — Навуходоносору уподобился. Его щепоть — тот же идол! В Казани за двуеперстие тридцать человек сожгли, во Владимире — шестерых. Соловецкого старца Иону на пять частей рассекли. Про другие места не знаю, может, где и похуже дела творятся.

— Кто тебе такие страсти наговорил?

— Митрополит Рязанский, владыка Илларион.

— Стращал... Меня тоже все стращают. Иван Глебович-то, сынок, бывает у тебя?

— Ох! — Федосья Прокопьевна даже за сердце взялась. — Отшатнулся... Для него, для горюшка мово — царь страшнее Бога...

— Прости, голубица! Родня из головы не идёт... Обо всех передумаешь. У меня в дому, Михаил Алексеевич говорил, детишки расхворались. Дозволь ещё спросить: от батюшки Аввакума вестей не приходило?

— Нет. Была у меня одна страдалица, милостыню да молитву нашу через неё отправила... Больно далеко Пустозерск.

— От нас далеко, а к Соловкам близко. Я слышала: царь нового начальника над войском поставил. Святую обитель осаждает нынче стрелецкий голова Климентий Ивлев. Войска чуть ли не с тыщу послано.

— Господь Бог не попустит, и тыща ни с чем на зимние квартиры воротится. Что крепость?! Что камень?! Сила человека в Божьей правде. Ты сие не забывай.

— Про Меланью скажи.

Не успела ответить инокиня. Дверь хлопнула. В палату толпой ввалились стражники.

— Я же говорил! — радостно указал молодой стрелец на Евдокию. — Урусова и есть. Что я, княгиню не знаю?

— Вязать её! Ребята, чего смотреть? — шумели стрельцы.

— Подьячих нужно кликнуть, — предложил десятник. — Али самого Башмакова.

— Как галки! — пристыдила воинство Феодора. — С вам первых головы снимут. Позовите своего полковника.

Полковник внял мольбе сестёр. Десять стражей получили по ефимку. Молчать обещали, поцеловав образ Богородицы. Начнётся правёж — всех упекут в Сибирь.

— Оставайся, княгиня, на ночь, — решил полковник. — Под утро выпущу. Как раз и монастырь твой двери откроет.

Вместо худа — радость. Сладко молились сестрицы, душу слезами омывали.

Обошлось. Княгиня Черкасская не сробела, не выдала Евдокию, а старицы монастырские остались в неведении, что их затворница полдня да ночь у самой боярыни Морозовой гостевала.

А между тем о строптивицах опять заговорили на самом Верху. Патриарх Питирим был у царя, просил царя помиловать сестёр.

— Советую, самодержавие, быть милосердным к вдовице Морозовой. Изволил отдать бы ей дом да на потребу сотницу дворов крестьянских. А княгиню князю бы вернул. Так бы дело-то приличнее было. Много ли бабы смыслят в божественном? Соблазну на всю Москву!

Алексей Михайлович про себя удивился смелости архипастыря, но выказал смирение:

— Святейший владыко! Я бы давно сотворил желанное тобою. Увы! Не ведаешь ты лютости Федосьи Прокопьевны. Я столько ругани от неё принял! Злейшей, неистовой! Таких хлопот, как от боярыни, я от врагов царства нашего не видывал во все годы моего самодержавства. Коли не веришь моим словам, изволь искусить её, призвавши перед собой. Узнаешь тогда, каково бабье супротивство! Обещаю тебе, святейший! После любого повеления твоего владычества — не ослушаюсь, сотворю.

Патриарх не стал откладывать дела. В ту же ночь Федосью Прокопьевну привезли на дровнях в Чудов монастырь.

Во Вселенской палате мученицу ждали сам Питирим, митрополит Павел Крутицкий, кремлёвское священство, духовник великого государя. От мирских властей были Артамон Сергеевич Матвеев, дьяк Тайного приказа Дементий Минич Башмаков, подьячие.

Тюрьма омолодила боярыню. Морщины на лице исчезли, лицо светилось, руки, с долгими, совершенной красоты перстами, притягивали взгляды. Боярыня не озиралась. Покойная, властная в посадке головы, в держании спины, стояла перед судьями, и массивные кольца цепи на её шее наводили страх на глазеющих.

— Дивлюсь, сколь возлюбила ты сию цепь. Ну никак разлучиться с нею не хочешь! — сказал святейший, и в голосе его поскрипывали старческая жалость и огорчённое миролюбие доброго человека.

— Не точию просто люблю, но вожденно наслаждаюсь зреть сии юзы! — сказала боярыня, и света на её лице прибыло. — Аз, грешница, сподобилась благодати ради Божия Павловых оков.

— Всё безумием своим не натешишься?! Доколе тебе царскую душу возмущать противлением?! Доколе себя не помилуешь?! — Питирим вскрикивал слова тоненько, по-ребячьи, но пересилил себя, заговорил ровно, печально: — Оставь сии нелепости, послушай моего совета: милуя тебя и жалея, предлагаю — приобщить Соборной церкви и российскому собору. Исповедайся и причастись.

«Господи!» — Артамон Сергеевич даже глаза закрыл, угадывая, каков отпор будет святейшему миротворцу.

— Некому исповедатися, — сказала боярыня и прибавила в разразившейся гробовой тишине: — Не от кого причаститися.

У святейшего хватило добродушия выслушать сие:

— Попов на Москве много.

— Много попов, но истинного несть!

Боярыня ринулась в мученичество, но патриарх был крепок.

— Понеже вельми пекуся о тебе, я сам, старость свою превозмогу, исповедаю тебя, а потом потружусь, отслужу литургию сам и причащу тебя.

Артамон Сергеевич ощутил на плечах незримую, но страшно давящую тяжесть.

Голос боярыни звучал где-то далеко, одиноко, даже эхо стукалось о потолок палаты:

— Не ведаешь, что глаголишь! В чём разнишься от них? Не их ли творишь волю?! Когда ты был митрополитом Крутицким и держался обычая христианского, со отцы преданного нашей Русской земле, и клобучок носил еси старый — тогда ты был нами отчасти любим. Увы! Увы! Не превозмог ты, старче, прелестей! Что и говорить-то с тобою?! Восхотел волю земного царя творить, а Небесного Царя, Содетеля своего, презрел. Возложил еси рогатый клобук римского папы на главу свою горемычную. Сего ради мы и отвращаемся от тебя. Ишь утешил! Сам он службу отслужит, сам Дары преподаст...

Артамону Сергеевичу было жалко святейшего, но Питирим показал себя пастырем, не ведающим гнева.

— Облачите меня! — приказал он кремлёвскому клиру. — Помажу заблудшую священным маслом. — Она-то ум свой погубила, но Бог милостив, вернёт ей разумение.

Боярыня и кинулась бы о стены биться, но к ней подступили сотник со стражем, взяли под руки. То ли изнемогая, то ли ради бессильного возмущения Федосья Прокопьевна рухнула, но упасть ей не дали. И вот святейший Питирим уже подходил к ней со спицею для помазания. Патриарху сослужил митрополит Павел Крутицкий. Поддерживал руку святейшего, в которой была чаша с маслом.

Боярыня вдруг выпрямилась, ждала владык, перечеркнув лоб сдвинутыми бровями.

Павел потянулся к треуху боярыни, чтобы поднять со лба.

— Отойди! — крикнула Федосья Прокопьевна, отталкивая руку владыки. — Почто дерзаешь касаться нашего лица?

— Нашему чину касаться своих овец дозволено, — сказал митрополит со смирением.

Патриарх же обмакнул спицу в масло, потянулся помазать боярыню, но она и его руку оттолкнула.

— Не губи меня, грешницу, своим отступным маслом! — Это уже был вопль, и такая в нём кипела ненависть, что Артамон Сергеевич шагнул вперёд — заслонить святейшего.

Боярыня, поднявши руки, звенела цепями и кричала Питириму в лицо:

— Чего ради юзы сии аз, грешница, целое лето ношу? Ты весь мой недостойный труд в единый час хочешь погубить?! Отступи! Удались! Аз не требую вашей святыни никогда же!

Питирим сунул Павлу масло, спицу и, заслоняясь руками, простонал:

— Исчадье ехиднино! О-о-о! Вражья дщерь! Страдница!

И, пятясь от боярыни, кричал, трепеща от гнева, и голос его взревывал; так медведь ревёт, вставши на дыбы:

— На пол дуру! Волочите её! Как собаку цепную! За выю тащите! Вон её! Вон! Нет ей жити! Утром в сруб!

«Вот она, кротость святительская!» — упало сердце у Артамона Сергеевича.

Стрельцы стояли будто вкопанные, не зная, как им быть. Вправду, что ли, валить боярыню, за цепь тянуть?

Патриарх хватал ртом воздух. Священники озирались на Башмакова, на Матвеева. И вдруг раздался голос, спокойный, ясный:

— Я грешница, но не вражья дщерь. Не лай меня, патриарх, вражьим именем. По благодати Спасителя, аз есть дщерь Бога моего Исуса Христа. Патриарх, а лаешься.

Питирим подпрыгнул, словно пятки ему ожгло, затопал ногами, захрипел, багровея, так что седины просияли.

— Тащите её! Ташите!

И потащили. По полу, за дверь, по лестнице. Было слышно, как стукается голова о ступени.

Артамону Сергеевичу грудь стеснило, да так, что сердцу биться стало тесно. Боясь показать боль, он терпел и втягивал, втягивал в себя воздух, но передохнуть не получалось.

Священники толпой окружили святейшего, говорили наперебой, крикливо, глуша словами стыд.

Дементий Минич подошёл к Матвееву:

— Без нас управились.

У Артамона Сергеевича в горле что-то свистнуло, но грудь разжалась наконец, и он ответил вздрагивающим чужим голосом:

— Со Стенькой было проще.

Башмаков сцапал свою бороду в кулак.

— Теперь сестрица её на нашу голову.

Но вместо одной привезли двух женщин: княгиню Урусову и Марию Герасимовну, супругу стрелецкого головы Иоакинфа Данилова.

Увещание начали с Евдокии.

Святейший Питирим нашёл в себе силы быть ласковым.

— У тебя, княгиня, дети малые. Без матушки они сироты. Супруг твой, великого государя крайчий, Пётр Семёнович бил челом самодержавному царю: коли ты не покаешься и тюрьма тебе дороже дома родного, дозволил бы великий государь ему, родовитому князю Урусову, взять за себя другую жену.

Княгиню Евдокию шатнуло, не токмо лицом, губами сделалась серая, но тотчас превозмогла себя, подняла руку, сложив персты по-отечески. Ни слова в ответ.

— И эту бес крутит! — сокрушённо сказал Питирим, снова беря спицу.

Обмакнул в масло, пошёл к княгине вместе с Павлом да с Андреем, царским духовником. Сотник, стоявший рядом, снял шапку с княгини.

Евдокия не отшатнулась, но шагнула вперёд навстречу владыкам, сдирая с головы убрус.

— О бесстыдные, безумные! Что же вы творите? Я жена есмь!

Сорвать с замужней женщины платок — опозорить.

Патриарх смутился, опустил руки.

— Ну а ты? — спросил он Марию Герасимовну.

Женщина осенила себя старым крестным знамением.

— Увезите их, — махнул рукою Питирим.

Артамон Сергеевич подошёл к святейшему, поклонился:

— Не огорчайся, владыко!

— Как же не огорчаться? — В глазах старика поблескивали слёзы. — Господи! Каких женщин Русь нарожала. Так и до новой смуты недалеко.

6

На следующий день, отслужив в Успенском соборе литургию, святейший Питирим подошёл к Алексею Михайловичу со скорбным лицом:

— Не одолел я, великий государь, бесов, сидящих в супротивницах твоих и Божих. Не было в жизни моей дня горестнее, нежели вчерашний. Посрамлены мои седины, сан мой померк.

— Не бери сего близко к сердцу! — сказал патриарху царь. — Я же тебе говорил, какова лютость Федосьина. Ты один раз видел сие деяние, а я уж столько лет терплю от неё. Не знаю, что сотворить спасения ради заблудших.

— По всем по трём сруб плачет, — сказал патриарх.

— Великая боярыня, супруга дядьки брата моего!.. Жён крайнего!.. Родня!.. На Думу хочу положиться. Что решат, тому и быть.

А Думе до бабьего ли супротивства? Жуткие вести пришли из Каменца. Поляки сдали крепость султану Магомету. Условия договора турки исполнили: гарнизон выпустили с мушкетами, оставили в городе три церкви — одну для католиков, другую для армян, третью, православным. Но кафедральный собор обращён в мечеть. Магомет IV въехал в город и праздновал победу молитвой в этой новоявленной мечети. Для пущего торжества восьмилетнего мальчика-христианина обрезали! А мусульманам и этого мало. Все прочии церкви, кроме трёх, разграбили и опоганили. Иконами вымостили дорогу в городских воротах, приказывая христианам ходить по ним, ездить на телегах. Непокорных — режут.

Сполошные вести прилетели из Киева. Воевода князь Григорий Афанасьевич Козловский, Богом заклиная, просил подмогу. Ратных русских людей в Киеве, в Переяславле, в Остре — горстка. Стены Киева ненадёжные. Вал осыпается. Песчаный. Дёрна нет. Леса нет. Митрополит Иосиф Тукальский зовёт Дорошенко — защитить город русские не смогут. Дорошенко, хан, визирь — похваляются скорым нашествием.

Все взоры обратились к Матвееву. Аргамон Сергеевич подтвердил: на Украине верные великому государю люди в большой тревоге. Просят прислать добрых воевод с полками, и не только в Киев, в Переяславль, но и в Нежин, в Чернигов... Запорожские черкасы, чтобы отвлечь от Малороссии татар, и готовы бы повоевать Крым, но у них нет пушек. Пушки надо послать и гетману Самойловичу, поддержка великого государя прибавит ему сторонников.

У Богдана Матвеевича Хитрово от рассудительных речей ненавистного выскочки Артамона чуть было желчь не разлилась. Пошёл нанизывать поперечные словеса:

— Экого страху нагнал! По утрам в воздухе снег порхает. Скоро зима. Татары зимой на Киев не пойдут, тем более на Москву. И туркам одна дорога — восвояси. Большое войско требует больших денег. Ждать весны долго, войско нужно кормить.

Князь Юрий Алексеевич Долгорукий хмыкал, слушая Хитрово. Сказал:

— Пусть не султан, не хан, а только нуредцин с сорока тысячами да Дорошенко, а там, смотришь, и Юрко Хмель с янычарами... Пощёлкают малоросские города, как орешки... Пока есть время, нужно объявить чрезвычайные сборы, ибо война предстоит большая.

Стали думать, решили брать деньги с поместий и с вотчин по доходам, с горожан — десятую деньгу, с дворов — по полтине.

Назначили в украинские города новых воевод. В Киев — боярина князя Юрия Петровича Трубецкого, в Чернигов — князя Семёна Андреевича Хованского, в Нежин — князя Семёна Звенигородского, в Переяславль — князя Владимира Андреевича Волконского.

— Христиан обрезать взялись! Церкви пустошат! — гневался Алексей Михайлович. И объявил: — Если султан пойдёт на Киев, я сам с Большим полком не мешкая выступлю и встану в Путивле.

Тотчас записали: ставить в Путивле большой двор для царя.

Дума засиделась, но патриарх предложил-таки на обсуждение дело о неистовстве боярыни Морозовой и княгини Урусовой. Сам и приговор вынес: за все их безумства, за поругание царской чести, за хуление патриарха — строить для сестёр срубы на Болоте.

Артамон Сергеевич и дьяк Тайного приказа Башмаков упросили царя обождать с казнью.

Хитрово возразил:

— Коли супротивницы отреклись от причастия, чего же ещё ждать от них? В огонь!

Сердолюбивый князь Иван Алексеевич Воротынский возразил оружейничему: надо сначала боярыню и княгиню пытками испытать. Уж коли не повинятся, тогда и решать, какого наказания достойны.

Испытание супротивниц не долго думая на Воротынского и возложили.

В товарищи ему приставили князей Якова Одоевского, Василия Волынского да дьяка Иллариона Иванова. В наказе записали: боярыню Федосью Морозову, княгиню Евдокию Урусову да дворянку Марию Данилову мучить встряской на дыбе и прочими страстями, даже огнём. Совершить сие завтра во втором часу нощи.

7

Трёх страдалиц ещё засветло привезли на Ямской двор. Доставляли из разных мест, розно. Народу в избе было уже так густо, обомлеешь — не дадут осесть на пол.

Всё вперемешку: вонючие мужики, гулящие бабы, провинившиеся дворяне, стрельцы... Федосью Прокопьевну притиснули к окошку, и она была рада. Из окна дуло, нет-нет да и перехватишь морозного воздуха. Ещё сентябрь, но когда везли, земля была белая, натрусило снежку.

Княгиня Евдокия попала в самую середину толпы. Её давили справа и слева, а сама она упиралась в спину огромного мужика с ошмётками запёкшейся крови на затылке.

Княгиня закрывала глаза и, немея душою, ждала.

«Чего? Чего?» — спросила она себя, и в голове мелькнуло: «Смерти...»

Не испугалась.

Марию Герасимовну привезли из подвалов Стрелецкого приказал пеши. Тюремные стражники, навалясь плечьми, умяли толпу и закрыли дверь перед самым носом страдалицы.

После бесконечного стояния дверь наконец отворилась. Увели бунтовщиков: человек с двадцать. Имение господина по брёвнышку разнесли. Среди злодеев были бабы и даже пареньки.

Стало чуть свободнее. Федосья увидела сестрицу свою, нашла глазами и Марию Герасимовну. Подняла руки, зазвенела цепями.

— Любезные мои сострадалицы! Я тут, с вами! Терпите, светы мои!

Евдокия принялась протискиваться к Федосье. Ей помогали, но близко стать не пришлось. Руками дотянулись.

— Терпи, матушка! Терпи, голубушка! — подбодрила старшая младшую.

Дверь снова распахнулась. Тюремщики подхватили Марию Герасимовну, уволокли.

Для пытки была приспособлена старая кузня, где лошадей ковали. Три стены, четвёртая — Ветер Ветрович. Несло холодом, задувало снег. Снег не таял, хотя печь была разжена и клейма, крючья, спицы лежали в пламени.

Князья Воротынский, Одоевский, Волынский на Марию Герасимовну только глянули. Дьяк Илларион спросил имя и, не задавая вопросов, передал женщину палачам. Палачи содрали с мученицы одежду, обнаживши до пояса. Скрутили ремнями руки за спиной и — на дыбу. Мария Герасимовна закричала и сомлела.

— Снимайте! — распорядился князь Воротынский. — Княгиню сюда!

Марию Герасимовну палачи бросили наземь, полуголую, помертвевшую.

Привели Евдокию Урусову.

— Терпи! — кричала ей вослед Федосья Прокопьевна. — Терпи!

Глядя на соболий треух с нитями жемчуга и каменьев, князь Яков Одоевский сказал:

— Почто цветное носишь? Тебе бы во вретище быть! Жестоко, жестокосердная, досадила великому государю.

— Я не согрешила перед царём, — твёрдо сказала княгиня.

Палачи содрали с Евдокии одежды, обнажив груди. Скрутили руки. Вздёрнули.

— О-о-ох! — Крик рвался из горла, но страдалица уже в следующее мгновение слышала его как бы со стороны. Боль оглушила, но пришла тьма — смертное бесчувство.

Княгиню бросили рядом с Марией Герасимовной.

Привели Федосью Прокопьевну. Боярыня увидела сестру и подругу, бесстыдно обнажённых, бесчувственных, на снегу.

— Тебя тоже сие ждёт, — сказал Яков Никитич.

Нынешним летом князь наводил ужас на Астрахань. Астраханцы в прошлом году сдались на милость Ивана Богдановича Милославского. Тот, обещавши никого не трогать, словно держал и прогневил великого государя.

Князь Яков Никитич, понимая, что от него желает самодержец, послужил с усердием. Астраханских заводил Корнилу Семёнова сжёг, Федьку Шелудяка, Ваньгу Красулина, Алёшку Грузинова, Феофилку Колокольникова — повесил, мучительством занимался еженощно. Многие с кобылок, с дыбы, с пытки огнём отправились в Царство Небесное. Перепорол Яков Никитич, сын благородного Никиты Ивановича, половину Астрахани, мужчин и женщин, подростков. Всех здоровых мужиков поклеймил, отослал в Сибирь.

Знала Федосья Прокопьевна, сколь охоч князь до чужих страданий. Сказала:

— Чего ноздри-то раздуваешь, ворон?!

— Боярыня, умерь гордынь! — поспешил ей на выручку Иван Алексеевич Воротынский. — Лучше расскажи нам, что ты с собою сотворила. От великой славы в постыдное бесславие низверглась. Свой дом, всей Москве знаменитый, отдала в прибежище Киприянам да Фёдорам — злым юродивым, хаявшим пресветлого государя...

— Что ты, князь, славу поминаешь? — укорила старого приятеля боярыня, указала на сестру. — Вот она — твоя слава. Всё земное величье тленно и мимоходяще. Вы о царе да о царе, а о Христе помните?! Помните, кто Он есть и Чей Он Сын?! Помните, как Он жил, Бог, Творец мира? В убожестве. От жидов Он распят, а мы от вас мучимы, от князей христианских. Не дивитесь ли сему?

— А ну, ребята! — крикнул палачам Яков Никитич.

Взмыла Федосья Прокопьевна на выкрученных руках. Не обмерла, не закричала. И хоть дрожал голос, говорила внятно:

— Мне на земле мучение, а вам будет в преисподней. Ох, как тогда захочется вам позабыть нынешнюю ночь, да Бог забвения не ведает.

Полчаса держали Федосью Прокопьевну на дыбе. У страдалицы жилы вздулись — молчала.

Опустили. Кинули на снег. Ушли.

Отправились к царю. Алексей Михайлович ждал судей. Князь Воротынский пересказал слова Урусовой, Тишайший повздыхал:

— На Федосью глядя хорохорится. Не было сестрицы, вот и сробела. Вы уж её щадите.

— А как быть с Морозовой? — спросил Яков Никитич. — Её тоже, что ли, щадить? До того неистова — дыба ей нипочём!

У Алексея Михайловича вдруг закапало из глаз.

— Вторая Екатерина мученица! Истинно говорю вам... Ступайте, устрашите безумных Бога ради, но огнём — не жечь! Ни! С вас взыщу за огненную пытку.

От царя вельможные следователи заехали к Якову Никитичу. Винца выпили: мерзко баб пытками ломать.

Вернулись на Ямской двор. Бедные сидят, греют друг друга. Полуголые, руки выворочены. А у палачей работа! Кого кнутами хлещут, кому ноздри рвут, клеймами прижигают.

Приступили князья к страдалицам.

Яков Никитич велел палачам колоду мёрзлую принести. Клали колоду на белые груди всем троим. Требовали смириться.

Отвечали: мы смиренны перед Господом нашим.

Князь Иван Алексеевич Воротынский совсем изнемог, глядя на страдалиц, — часа с три на холоде. Боярыню и княгиню одели, а Марию Герасимовну распластали в ногах у вельможных жён. В пять кнутов полосовали палачи мученицу. Сначала по спине — раз, другой, третий! Перекатили — и: раз! раз!

Кричала Мария Герасимовна, кричала княгиня Евдокия, Федосья Прокопьевна была как камень, но вдруг ухватила дьяка Иллариона истерзанной на дыбе рукой:

— Се у вас христианство? У царя вашего, у света?

— Не покоритесь, и вам сице будет! — сказал Илларион, снимая бережно руку боярыни с себя.

Подскочили палачи, поволокли сестриц к огню. Держали перед их лицами раскалённые добела спицы, клейма...

— Терпи! — хрипела Федосья.

— Терплю! — откликалась Евдокия.

Всех троих побросали в розвальни, и каждую на своё место.

8

Утром царь созвал Думу: решил судьбу боярыни Морозовой да княгини Урусовой. О дворянке Даниловой не поминали. А в это время на Болоте уже тюкали топоры, строили сруб. Один. Возле сруба и объявилась духовная наставница инокини Феодоры инокиня Меланья. Царские гончие обшарили казачий Дон, сибирские дальние города, Заволжье, Онежье, а страшная для властей раскольница давно уже вернулась в Москву.

Положась на Господа Бога, умолила инокиня стражу допустить до боярыни. Показала просфору да церковное масло:

— Помажу бедненькую, чтобы не чуяла огня. Сруб-то уж стоит на Болоте, дерево сухое, в пазах смола, снопы кругом, хорошо будет гореть.

Стрельцы крестились, а их десятник сказал:

— Пустим её. Просфорка, чай, из церкви, а боярыня от всего церковного отрешается.

Ах, как кинулась Феодора звёздными взорами к духовной наставнице своей! Ниц пала, плакала навзрыд, но лицом сияла.

Меланья обняла голубушку, утешала:

— Помнишь ли, что говорила благая Анна, матушка пророка Самуила? «Широко разверзлись уста мои на врагов моих; ибо я радуюсь о спасении Твоём...» И ещё говорила: «Нет твердыни, как Бог наш... Господь есть Бог ведения, и дела у него взвешены. Лук сильных преломляется, а немощные перепоясываются силою... Господь умерщвляет и оживляет, низводит в преисподнюю и возводит».

Целовала руки Феодоре, стёртые ремнями до мяса. Шептала:

— Скушай, блаженная мати, просфорку. Хорошая просфорка, от Иовы. Маслицем, изволь, помажу тебя, приготовлю. Уж и дом тебе готов есть, вельми добро и чинно устроен. Соломою обложен. Солома в снопах. Колосков много цепями не выбитых. Хлебушком будет пахнуть... Радуйся! Уже отходиши к желаемому Христу, а нас сиры оставляеши!

Помазала Меланья дочь свою духовную, благословила на вечную жизнь.

От Феодоры Меланья отправилась в Алексеевский монастырь, под окно княгини, тоже о срубе рассказала:

— Не ведаю, для одной сей сруб, для обеих ли. Но идите сим путём ничтоже сумняшеся! Егда же предстанете престолу Вседержителя, не забудьте и нас в скорбях ваших.

Евдокия отвечала сурово:

— Ступай, молись о нас... Время истекает, помолюсь, грешная, Господу Богу о детях моих, о душе моей.

Меланья на том не успокоилась, была у Марии Герасимовны, и та передала ей полотенце, намоченное в крови ран своих, просила мужу передать, полковнику Иоакинфу Ивановичу.

Но покуда инокиня Меланья приготовляла духовных дочерей к Царству Небесному, Дума выхлопотала у самодержавного царя жизнь обеим сестрицам.

Патриарх Питирим стоял за сруб. Алексей Михайлович сруб приготовил.

Бояре, слушая святейшего, вздыхали, но помалкивали. У царя же от гнева кровь закипала: на него собираются свалить тяжесть приговора! Умывают руки, аки Пилат. О, подлейшие молчальники!

Глянул на Артамона, и тот пусть уклончиво, но возразил Питириму:

— Святейший! У нас на дворе не зима, а война. Нужно будет ссылаться с государями о союзе против басурманских орд. Да вот захотят ли подавать нам помощь, зная, что мы казним огнём матерей родовитейших чад? — Артамон Сергеевич говорил всё это, а у самого мурашки по спине скакали: не угодишь царю, в порошок изотрут. — Есть и ещё одна причина, требующая от нас милосердного решения. Польский король Михаил молод, но здоровья слабого. Я не провидец, однако ж надо быть готовым на тот случай, когда поляки снова примутся искать себе нового короля и взоры многих из них устремятся к дому великого государя, к царевичу Фёдору...

— Ты далеко больно заехал! — сказал Матвееву князь Юрий Алексеевич Долгорукий. — Урусовы да Морозовы в числе шестнадцати родов, из семейства которых старшие сыновья получают боярство, минуя прочие чины. Каково будет Ивану Глебовичу в боярах, ежели его матушку сожгут на Болоте?

— В монастырь Федосью! — сказал князь Иван Алексеевич Воротынский. — Запереть — и делу конец.

— В монастырь! — раздались недружные голоса.

— Пусть в монастырь, — согласился Алексей Михайлович, чувствуя, как расслабляется тело и как хорошо душе. — В Новодевичий! На подворье-то к ней жалельщики в очередь.

Тут поднялся ближний боярин, дворецкий оружейничий Богдан Матвеевич Хитрово.

— Великий государь, дозволь обрадовать тебя, света нашего!

— Обрадуй, — устало сказал царь, без улыбки.

— Мы прошлый раз о приходе турецкого султана думали... Мастера твои умишком поднатужились, сделали гранаты для пушек. По курям пальнули — иных в клочья, иных посекло.

— Спасибо, Богдан Матвеевич! Бить врагов, к себе не подпуская, — промысел наитайнейший. Рукой далеко ли гранату кинешь? А тут и через стены сыпь, через реки. Пусть мастера понаделают разных гранат. Погляжу через недельку.

Дума закончилась, Алексей Михайлович подозвал к себе не Хитрово, но Артамона Сергеевича, сказал:

— Езжай к Ивану Глебовичу, утешь. Совсем сник добрый молодец. Болезни, чаю, от материнских дуростей. Скажи, я к нему своих докторов пришлю.

Артамон Сергеевич застал молодого Морозова сидящим перед печью. На огонь смотрел. Глаза немигучие. Лицом белый, как мать. Шея гусиная, поросль над верхней губой едва обозначилась.

Увидевши перед собою царского человека, Иван Глебович совсем было помертвел, но Артамон Сергеевич без заходов сказал:

— Твоей матери жизнь дарована.

— А сруб? — вырвалось у Ивана Глебовича. — Сруб на Болоте?

— Мало ли у царя врагов? Твою матушку велено в Новодевичий монастырь отвезти.

Ивана Глебовича затрясло, снял с себя образок преподобного Сергия Радонежского — золотой оклад, золотая цепочка, — положил на стол перед царским вестником:

— Прими, мой господин! Помолись обо мне да о матери моей.

Артамон Сергеевич поколебался, но принял дар. Подумал, надо бы отдариться. Глянул на перстень и даже наложил на него пальцы, но снимать не стал. Зацепка неприятелям, тому же Хитрово.

Посидел с Иваном Глебовичем с полчаса. Рассказал о гранатах, о предстоящем походе великого государя в Путивль. Посоветовал:

— Просись в Большой полк! — про себя же подумал: «Пожелает ли царь держать перед глазами постоянное напоминание о неистовой боярыне?»

Откланиваясь, положил руки на пояс и обомлел: вспомнил о Керкириной писульке, о нижегородском корабельщике.

Тотчас успокоил себя: разве можно теперь с государем о его супротивниках говорить? Хуже сделаешь человеку.

Пока Матвеев исполнял царское повеление, его недоброжелатели, Богдан Матвеевич Хитрово да Иван Богданович Милославский, уготовляли себе желанное будущее.

Царевич Фёдор с Василием Голицыным, со стольниками, с пушкой ходил стрелять через Москву-реку. Потешный городок был как настоящий, с башенками, с воротами, со столбами, расписанными под янычар.

Не успело воинство найти пушке лучшее место, как прикатили Хитрово с Милославским. Привезли две мортиры, а к мортирам новёхонькие гранаты.

Сунуть фитиль в порох на полке бояре дозволили самому царевичу.

От разрыва зазвенело в ушах, но выстрел был точнёхонький, разнесло в щепки ворота. Выстрелом другой мортиры Фёдор посёк деревянных турок.

Царевич ликовал. Бояре нахваливали.

— Быть тебе Александром Македонским! — кричал Милославский, кланяясь племяннику.

— Мы готовы твоему высочеству служить всею душою! — говорил Богдан Матвеевич ласково. — Не как иные, что возле царицынского несмышлёныша увиваются.

Иран Богданович тотчас и объяснил:

— Артамон Сергеевич красные пелёнки поднёс Петру Алексеевичу. В красные-то пелёнки чад василевсов пеленали.

— Мой братец царского рода, — сказал Фёдор.

— Тебе-то небось таких пелёнок не дарил! — добродушно рассмеялся Хитрово. — Бог с ними, с пелёнками. Принимай, царевич, пушки. Вижу, одной тебе мало.

— Из трёх палить веселей! — поддакнул Милославский.

— А давайте — залпом! — загорелся Фёдор.

Пушки зарядили, фитили взяли Богдан Матвеевич, Иван Богданович и Фёдор. Скомандовал пушкарям Василь Васильевич Голицын.

— Изрядно жахнуло! — хохотал царевич, зажимая и разжимая уши. — Звенит! И у вас звенит?

— Звенит, — кивали бородами бояре.

Пахло порохом, Фёдор Алексеевич нюхал руки свои, и было видно — наслаждается.

А по Москве-реке шла, теснясь в берегах, шуга. Зима водворялась на земле Московской. Зело ранняя и зело долгая.

9

В день памяти пророка Осии, 17 октября, вся сановная Москва с утра явилась в село Преображенское, в Комедийную хоромину.

Хоромина была просторная: девяносто саженей в длину, двадцать в ширину. Сцена полукругом. Перед сценою в центре залы царское место. На возвышении обито красным сукном. Позади государевой скамьи — галерея с решётками, для царского семейства, а по сторонам галереи — полукружьями боярские ложи. Стоячие. Вдоль стен места для царской дворни, для охочих людей.

Сцену закрывал холщовый занавес, крашенный в благородный вишнёвый цвет.

Алексей Михайлович, помолодевший от волнения, взошёл на царское своё место, поглядел на бояр справа, на думных дьяков слева, улыбнулся тому месту за решёткой, где должна была сидеть царица, перекрестился.

— С Богом!

Трубы затрубили, скрипки заскрипели, барабаны грохнули, и под медленную россыпь занавес колыхнулся, пошёл медленно вверх да и взмыл — Господи Боже Ты мой!

Во всю ширь необъятного, как показалось Алексею Михайловичу, пространства — небо в звёздах, горы, громада дивного дворца с крылатыми львами перед воротами. А под пальмою — человек спит-храпит.

Царь обернулся к решётке:

— Видишь?

Наталья Кирилловна ответила шёпотом:

— Вижу.

Тут Алексей даже подскочил. Грянул гром, город задрожал, качнулась пальма.

— Землетрясение! — догадался Алексей Михайлович и повторил решётке: — Землетрясение! Земля всколыбнулась.

Из горных расселин, изумляя страшным видом и громадностью, вышли два змея, красный да чёрный. Взвыли, леденя кровь, сшиблись и пали в бездну.

Звёздное небо отлетело, сменилось зарею, флейта повела сладкую песенку. И на небо взошло золотое солнце.

Царь не утерпел, обернулся к решётке:

— Солнышко-то видишь?

А дальше стало не до обёртываний.

Человек под пальмой зашевелился и встал.

Это был Мардохей, сын Иаиров, Семеев, Кисеев из колена Вениаминова, иудиянин. Мардохей, воздевая руки к небесам, принялся рассказывать самому себе свой же сон, толковал, что к чему. И ужасался.

Тут Алексей Михайлович увидел, как два евнуха вышли из ворот, перед которыми стояли крылатые львы с человеческими ликами. И говорили евнухи, как им вернее умертвить царя Артаксеркса. Мардохей тоже услышал евнухов, за пальму схоронился, евнухи его и не увидали.

— Это Гавафа и Фаррара! — объяснил решётке Алексей Михайлович.

Занавес опустился, и государь, вскочивши на ноги, радостно вопросил бояр:

— Каково?! Разве не диво?!

— Диво! Диво! — весело закричал Богдан Матвеевич Хитрово.

— Небо на загляденье, — согласился Никита Иванович Одоевский.

— Артамон Сергеевич! Матвеев! Сколько у нас на небо холста пошло? — спросил государь главного устроителя театра.

— Пятьсот аршин, ваше величество.

— Но ведь красота!

— Красота! — согласились зрители, радуясь царскому веселью.

Заиграли органы, занавес снова поплыл вверх, и взорам предстала золотая палата персидского царя Артаксеркса. Сам Артаксеркс возлежал на сияющем ложе, и перед ним танцевали и пели наложницы.

Девять часов, не прерываясь, шло представление, но Алексей Михайлович о времени позабыл. Даже к решётке не всегда поворачивался, увлечённый речами артистов.

Многие бояре изнемогли. Исчезали со своих мест, бегали посидеть в каретах, попить, перекусить, нужду справить. Алексея Михайловича ничто не потревожило.

Ночевать поехал в Кремль. Поезд вышел — версты на полторы. Всё кареты, кареты!

Уже лёжа в постели, привскакивал, тормошил царицу:

— А помнишь, Аман-то как глазищами ворочал... Бестия-разбестия. Я на Хитрово, на Богдашку, раз глянул, другой — ничего не понял. А ведь копия — Аман. Не будь меня — свёл бы Артамона Сергеевича с белого света. Ближний боярин, дворецкий, оружейничий — чего ещё-то надобно?!

— Артамон Сергеевич всего окольничий! — сказала Наталья Кирилловна и вздохнула.

— Чины в России — дело тонкое! Вот родишь ещё... Ладно, не будем Бога гневить. — Алексей Михайлович погладил царицу по щёчке. — Есфирь-то тебе как показалась? Раскрасавица.

— Как же ей красавицей не быть? Из многих дев избрана.

— А это ведь мужик!

— Почему мужик?! — не поняла Наталья Кирилловна.

— Есфирь-то природная — конечно, твоего полу человек. А на театре — мужик. У комедиянтов баб иметь не положено.

— Батюшки! — ахнула Наталья Кирилловна.

— А вот скажи ты мне, — Алексей Михайлович даже руки за голову закинул, — чего ради Аман уж такой злобой исходит — смотреть и слушать было тошно, я даже отворачивался. Власть ему Артаксеркс пожаловал царскую. Почести — царские. Второй человек после государя. В Персии! Прежняя Персия была не чета нынешней — от Средиземного моря до Индии. Индия тоже была Персией, коли не вру. У Симеона надо спросить, у Полоцкого.

— Аман, видно, от рождения был злой, — сказала Наталья Кирилловна.

— Так-то оно так! Но почему? Почему Мардохею сначала всякое утеснение, слёзы, беда неминуемая — и вознесён! А вот Аман, всё имевший, дни свои кончил на виселице, какую для Мардохея поставил? В чём сокровенность-то? В Божьем отмщении за зло? Но сколько злых кончают жизнь в благоденствии.

— На роду им было написано: Аману — виселица, Мардохею — царский перстень с печатью.

— А я, грешный, вот что думаю... Грехи и чистоту, подобно сокровищам, накопляют в роду. Сей невидимый сундук переходит от дедов к внукам, от внуков к потомству. Иной раз уж так припрёт, вижу: не одолеть грядущего разорения. Всё худо! Куда ни поворотись — бездна. А потом, смотришь, обошлось. Выдюжили. И не потому, что царь зело мудрый или советники о десяти головах. Всё само собой устроилось.

— Уж так и само собой. Ты — добрый, тебе Бог даёт. И мудростью никому не уступишь. Ну кто из бояр — умнее тебя? Одоевский, что ли?

Алексей Михайлович ласково засмеялся:

— Царю нужен один дар — слушать мудрецов и делать как лучше. Иной раз по-своему, а бывает, что и по-ихнему. Бог, говоришь, даёт?.. За какую заслугу-то? Стенька взбунтовал народ, а царю — наказывай! Сколько людей побито, под лёд пущено... Сколько рук отрублено! Соловецкий монастырь клянёт государя! Расстриги — клянут, раскольники в тыщу глоток смерть на мою голову кличут. Голубушка! Царская совесть — бремя неподъёмное. А коли жив до сих пор, так не добротой, доброту словом единым можно погасить, как свечу. Бог даёт за муки пращуров. Скольких Романовых Годунов умучил? Дедушку с бабушкой — силой постриг. Слезами намолили святейший Филарет да инокиня Марфа сундук сокровищ нетленных. И от батюшки, от Михаила Фёдоровича, Царство ему Небесное, тоже в том сундуке есть толика. Кроткий был государь.

— У Михаила Фёдоровича лик на парсуне ласковый, но уж такой скорбный! — вставила словечко Наталья Кирилловна. — Здоровьицем был слабый?

— Отец?! Господь с тобой! Душой болел за всякое несчастье. Но — охотник был не чета мне. Я с соколами тешусь, а батюшка на медведя хаживал. Один на один, с рогатиной.

— Господи! — распахнула глаза Наталья Кирилловна.

Алексей Михайлович поцеловал милую.

— Дедушка и батюшка, бабушка и матушка — моя крепость пред Богом... Но есть в роду нашем одна печаль... Неизбывная!.. — Алексей Михайлович сжал руку государыне. — Ох, Наталья! Мне тот грех, я это знаю, не отбелить... Такие грехи батьке Аввакуму бы отмаливать, той же Федосье Прокопьевне, но я для них антихрист.

Наталья Кирилловна замерла, ужасаясь тайны, царской тайны, сокровеннейшей.

— Батюшка мой... Он на престол только-только поставлен был... Что бояре скажут, то и делал. Высокопреосвященный Филарет в польском плену обретался. Ох, Господи!

— Да что же это за грех такой?! — Царица потянула ухватившую её руку к себе, поцеловала.

— Маринкинова сына, дитя невинное — четырёх лет — повесили.

Смотрели на огоньки лампад.

Наталья Кирилловна сказала:

— За нас патриархи Бога молят.

— Питирим боярыню Морозову с сестрицей приговорил в срубе сжечь, а на указе не патриаршье — царское имя.

— Неужто не смирятся?

— Я им сто раз кланялся.

— Господи! Господи! Что же делать-то нам, царям? — простосердечно воскликнула государыня.

— Что делать? Ещё раз поклонюсь их бабьему неистовству...

Утром проснулись, а у Натальи Кирилловны губка надулась.

— Должно быть, в Комедийной хоромине промёрзла.

— Мне так жарко было! — удивился Алексей Михайлович. — Печь бы поставить, да некуда. А ведь деньги на хоромину трачены немалые: 1097 рублёв 13 алтын 2 деньги. И сие на одни лесные припасы.

— А детишкам по скольку?

— По четыре деньги на десять дней. Каждому. Грегори шестьдесят детишек набрал...

— Наших, русских, на ученье надобно отдать, — сказала Наталья Кирилловна и на другое речь свела: — Ты к Федосье Прокопьевне обещал послать человека.

— Да уж пошлю.

И верно, через час уже предстал перед боярыней Морозовой супруг её сострадалицы Мирии Герасимовны стрелецкий полковник Иоакинф Иваныч Данилов.

— Слушай, боярыня, государево слово, великое и страшное! — и по памяти передал высочайшую просьбу: — «Мати праведная Федосья Прокопьевна! Вторая ты Екатерина мученица! Молю тя аз сам, послушай совета моего. Хощу тя аз в первю твою честь вознести. Дай мне такое приличие людей ради, что аки недаром тебя взял — не креститися треме персты, но только руку показав, соедини три те перста! Мати праведная Федосия Прокопьевна! Вторая ты Екатерина мученица! Послушай, аз пришлю тебе каптану свою царскую, со аргамаками своими, и приидут многие бояре, и понесут тя на головах своих. Послушай, мати праведная, аз сам, царь самодержец, кланяюся главою моею. Сотвори сие!»

Кончив говорить, Иоакинф Иванович принялся кланяться боярыне, и кланялся, кланялся, покуда она не закричала:

— Пошто, человече, много спину гнёшь передо мною? Государевы слова, увы, превыше моего достоинства. Аз грешница! Не сподобилась мук святой Екатерины. Иоакинф, Иоакинф! Поклонами правду не изничтожишь. О сложении трёх перстов — о печати антихристовой — я и в мыслях ужасаюсь содеять... А бояре, аргамаки, каптаны... Езживала я на каретах, не хуже царской. В том ли величье? В великое вменяю, ежели меня сподобит Бог ради имени Его быть в срубе сожжённой от вас. Уж стоит на Болоте, ждёт.

Отповедь боярыни Морозовой великому государю всколыхнула бабье племя. Глядеть на Федосью ездили и на каретах, и на санках, и пешие приходили.

Боярыню, как сестрицу её, монашенки Новодевичьей обители приносили в церковь на медвежьей шкуре. Феодора всю службу лежала, поднявши руку с двумя прижатыми друг к другу перстами.

Узнавши обо всём этом, Алексей Михайлович рассердился, указал привезти Морозову в город, в Хамовники. Поставить на дворе церковного старосты.

Вознегодовала старшая сестра государева, царевна Ирина Михайловна, надвинулась, как гроза:

— Почто, брат, бедную вдову мыкаешь с места на место? Нехорошо! Перед Богом тебе говорю — нехорошо сие! Ты бы хоть вспомнил службы Бориса Ивановича да Глеба Ивановича!

Багровым стал государь, но сказал, голоса не повышая:

— Добро, сестрица! Добро! Коли ты дятчишь об ней, скажу тебе. Готово у меня место супротивнице!

И, не дожидаясь, пока сестра уйдёт, сам мимо неё пролетел не хуже бешеного быка.

Ирину Михайловну загривок братьин удивил. Такая шейка была когда-то. Золотую головку держала, будто кувшиночку. Ныне — выя дуролома. А голова — так и вовсе кочан. И вспомнила вдруг жену некого корабельщика, в Пустозерск собиралась, где батька Аввакум в земле закопан. Молчит батька. Должно быть, снегами занесло его пустыню.

10

Снега на Пустозерск и впрямь сыпались обильные, но люди исхитрялись ходить не по-тетеревиному, под покровом, а по-своему, по-человечески, пробивая дороги, уминая тропы.

Енафа с Саввой кушали сёмушку. На дворе за дверью — ночь. Ночью ночь, и когда дню бы надо быть — ночь. Уж такая страна. Звёзды, вздутые буранами, полыхают беспощадно, поджигают небо. Обманный огонь изгаляется, всякая жилка в нём с изломом — морока небесная, и в душе тоже блазнит.

Зато в избе как в норе. Сёмушка розовая, солёненькая, а уж нежная — на губах тает.

Везуч был Савва. Помер писарь, а у бывшего корабельщика рука твёрдая, буквы прочерчивает глазастенькие.

Впрочем, от тюремных дел Савву не отставили, а он и рад, служил горемыкам не принуждением, а по-божески.

Через Савву сидельцы Епифаний да Аввакум обзавелись бумагой, перьями, чернилами. Да друг перед дружкою давай жития строчить. Епифаний много раз брался за сие дело, да остывал, но теперь, глядя, как разъярился батька протопоп, тоже листок за листком передавал Савве. Савва всё это переписывал, и выходила книга.

Енафа надоумила под половицей книгу хоронить, но очередные листы на столе вольно разлеглись. Листам почёт, хозяева, ужиная, жались на краешке.

— Дивное у нас житье! — улыбалась Енафа выстраданному дальней дорогой супругу. — Царскую еду едим на дню по три раза. За сёмушку в наших городах и хлебца бы дали, и репки, и патоки.

Хлеб и у них был. Енафа привезли три мешка. Берегли. Из воеводских житниц дают редко, пригоршню-другую, у купцов — дорого. Енафа привезла пуд соли, два куля луку, торбу чесноку. Для Пустозерска — богатство.

Разрезав луковицу пополам, хрустели, морщились от горечи, а глазами сияли.

Пробираясь к Савве, была Енафа в Холмогорах, плыла до Мезени. Передала милостыню семейству Аввакума от боярыни, привезла протопопу письмо Анастасии Марковны.

Вспомнив Марковну, в яме сидящую, Енафа спросила:

— Что же батька Аввакум письма никак не напишет? В Мезени, чай, истосковались ждамши.

— Знать, недосуг. Писание толкует, жития вон сколько уже набралось. Батька и боярыне-то не пишет.

Енафа поднялась, склонилась над листками.

— Руки поди вымой! — строго сказал Савва.

— Да уж вымою!

Убрала со стола, поворошила дрова в печи.

— Полей! — сказал Савва, подставляя руки. — Хочешь, прочитаю?

Потёр ладонью о ладонь — сухо ли? — взял лист. Подошёл к печи.

— Подкинь берёзок.

Сели на скамеечку, плечом к плечу. Савва читал, взглядывая на языки огня над берестой:

— «И некогда бо ми возлегшу на одре моём опочинути, и вижу себя на некоем поле велике и светле зело, ему же конца несть. И дивлюся красоте и величеству поля того и вижу: о левую страну мене на воздусе лежат два мои языка — московский и пустоозерской — мало повыше мене. Московский не само красен, но бледноват, а пустоозерской зело краснёшенек».

— Отца Епифания писание?

— Батьке Аввакуму языка, чай, не резали.

— О Господи! Читай, родимый, читай! — положила голову на мужнино плечо. Богоданная опора.

— Страшно подумать, — сказал вдруг Савва. — Столько раз нас жизнь разлучала. Господь брови сдвинет — и вот она разлука, улыбнётся — опять вместе.

— Растеклась по земле наша семья. Потерпим, Саввушка. Может, всё и обойдётся. К лучшему выйдет. Ты читай, читай!

— «Аз же, грешный, простёр руку мою левую, — Савва поднёс лист поближе к печи, — и взем рукою моею со воздуха пустоозерской мой красный язык, и положил его на правую мою руку, и зрю на него прилежно. Он же на руке моей ворошится живёшенек. Аз же, дивяся много красоте его и живости его, и начах его обеими руками моими превращити, чудяся ему. Исправя его в руках моих — резаным местом к резаному ж месту, к корению язычному, идеже прежде бе, и положил его руками моими во уста мои. Он же и прилну к корению, идеже прежде был от рождения материя».

— Савва! А отче Епифаний говорить-то может?

— Сначала один мык был, а теперь говорит. Ты дале слушай. «Аз же возрадовахся и возбнух яко от сна, и дивлюся сему видению, глаголя в себе: «Господи! Что сё хощет быти?» И от того времени скоро помалу-малу доиде язык мой до зубов моих и бысть полон и велик, якож от рождения матере моея, и в монастыре, и в пустыне бе».

— Язык-то у него взаправду, что ли, вырос?

— Есть у него язык. Сам видел.

— Два раза резали, и два языка обрёл?

— Погоди, дочитаем. «И един нелепых и непотребных не стало во устах моих. И потребен ми бе стал язык на всякую службу: к ядению, и к молитве, и ко псалмам, и ко всякому чтению святых книг. Есть язык мой, Богом данный ми новой, короче старово, ино толще старово и шире во все страны, и по смете есть со старой. И о сём ныне веселюся о Господе сердцем моим и душою моею. И языком новым моим радуюся со Давидом-пророком, и молюся, и славлю, и величаю, и пою, и хвалю, и хвалу воздаю Христу Иусу, Спасителю моему, свету, давшему ми новый язык...»

— А что, если бы царю отписать о чуде? — Енафа обняла Савву, но он отстранился.

— Удумала! Опять пришлёт Елагина. Уж тогда не язык — голову отсекут.

— Савва, как сие в ум взять? Неужто наш пресветлый Алексей-то Михалыч жесток и лют?

— Я царя хоть и близко от себя видывал, да жил от него далеко. Сама, что ли, не знаешь, каково в Мурашкине было? Не ты ли о виселицах сказывала? Да и сам я нагляделся на расправы.

— Саввушка, христиане ли мы?

— Христиане, коли в ледовитую землю на смерть посланы.

— Ну а царь-то, царь? Неужто ему за деток своих не страшно? О душе-то ведь, чай, тоже болеет?

— У царя с Богом свой договор.

— Горестное писание! Ты отнеси отцу Епифанию блинков, я напеку. И луковиц лукошко, чтоб не оцинжал.

— Мне всех четырёх жалко.

— Всем отнеси.

— Аввкумово сочиненьице читать?

— Тоже небось страшно?

— У него иное, на сих листках про московское житье.

— Про московское-то почитай, — согласилась Енафа.

Савва взял Аввакумовы листочки.

— На четвертушках пишет. Батьке много чего надо сказать. Ну, слушай: «Таже к Москве приехал, и, яко ангела Божия, прияша мя государь и бояря, — всё мне ради. К Фёдору Ртищеву зашёл: он сам из полатки выскочил ко мне, благословился от меня, и учали говорить много-много — три дня и три ночи домой меня не отпустил и потом царю обо мне известил. Государь меня тотчас к руке поставить велел и слова милостивые говорил: «Здорово ли-де, протопоп, живёшь? Ещё-де видатца Бог велел!» И я сопротив руку его поцеловал и пожал, а сам говорю: «Жив Господь, и жива душа моя, царь-государь. А впредь что изволит Бог!» Он же, миленький, вздохнул, да и пошёл куды надобе ему. И иное кое-что было, да што много говорить? Прошло уже то!»

— Прошло! — У Енафы слёзы закапали на грудь.

— Ну! Ну! — нахмурился Савва. — Про хорошее читаю. «Велел меня поставить на монастырском подворье в Кремле»...

— В Кремле! — всхлипнула Енафа.

— «...и в походы мимо двора моево ходя, кланялся часто со мною низенько-таки, а сам говорит: «Благослови-де меня и помолися о мне!» И шапку в ыную пору, мурманку, снимаючи с головы, уронил, едучи верхом».

— Почтение-то какое было! Царь кланялся!

— Да слушай же ты! Бормочет, бормочет! «А из кареты высунется, бывало, ко мне... Таже и все бояря после ево челом да челом: «Протопоп, благослови и молися о нас! Как-су мне царя тово и бояр тех не жалеть? Опаль, о-су! Видишь, каковы были добры! Да и ныне оне не лихи до меня: дьявол лих до меня, а человеки все до меня добры. Давали мне место, где бы я захотел, и в духовники звали, чтоб я с ними соединился в вере».

— Саввушка! — встрепенулась Енафа. — Чего замолчал? Я слушаю. Не перебиваю.

— Что дальше, Бог даст, узнаем завтра.

Енафа взяла листочки из рук Саввы, поглядела на буквицы.

— Чудо чудное. Таракашечка к таракашечке, а кто грамотен — вон какую повесть прогорюет. Ведь в какой славе был батька! Не всякий владыка такой славы сподобится... Как хочется знать, что дальше-то...

— Дальше Пустозерск.

Савва и сам шёл на другой день в тюрьму с нетерпением.

А в яме Аввакума — гость. Стрелец Кирилка.

То ли от мороки небесных сияний, то ли от тоски северной жизни или сердцем изнемог, глядя, как мучают в ямах светлое душою и разумом священство, — сбесился страж.

Начальству девать Кирилку некуда. На самовольное вселение безумного озорника в яму к государеву супротивнику глаза закрыли.

Впрочем, тюремщики и сидельцам давали послабление. Аввакум каждый день лазил к Епифанию. Вдвоём они отправлялись к Лазарю. Молились, вели долгие беседы. А товарищ их по скорбям, диакон Фёдор, один торе своё мыкал. Служил Богу и людям с тщанием и прилежностью, над каждым словом страдал, прежде чем на бумаге запечатлеть. О сожжённой Аввакумом рукописи не печаловался: Бог дал, Бог взял.

— Есть ли, батька, новый мне урок? — спросил Савва, возвращая Аввакуму вчерашние листки.

— Какие теперь писания? — засмеялся протопоп. — Кирилушка вот пожаловал. Вчера приплёлся. Чешется, будто его изнутри раздирает. Глянул ему Под шубу — вшами, как чешуёй, покрыт. Вот мы с вошами-то и сражались со вчерашнего дня до нынешнего. Прокалил я тряпье сколько мог. Натаял снегу, вымыл Кирилушку, а он лёг и обосрался. Опять пришлось мыть.

— Сказать, чтоб взяли его от тебя?

— Зачем? Кирилушку мне Бог послал. Пообвыкну, опять за писание примусь.

— Моя супруга спрашивала, нет ли у тебя письма боярыне Морозовой?

— Книгу собираюсь ей послать. Толковник. Бог даст, напишу. Теперь-то иными глазами наши посланьица прочитает. Познала, что такое — железная цепь на шее. Громыхаешь той цепью, аки пёс, а не лаешь — молишься, ибо цепи-то драгоценнее золота. Ко святым мученикам той цепью приторочили нас глупенькие никонияне.

— Дров принесу, — сказал Савва.

— Сделай милость. Мне так охапки три-четыре. Кирилушку, чай, всякий раз подмывать придётся. Ишь как его разбирает.

Стрелец, развалясь на лавке, царапал воздух скорченными пальцами и то ли крякал, то ли каркал.

— Боярыня-мученица нынче супруге моей, Енафе, дуром приснилась, — признался Савва.

— Дуром?! — не понял Аввакум.

— Да будто голая, в прорубь окуналась, а сын её, Иван Глебыч, будто подо льдом сидел, головой о лёд бился.

— Помолюсь и о Федосье, и об Иванушке, — сказал Аввакум. — Как бы Михалыч не прельстился имениями-то. Иван Глебыч наследует многие тыщи душ, тучные земли, леса, реки. Увы, сам-то — цыплёнок. На цыплёнка ветер дунет — и лапки кверху.

11

Ох, пророки, пророки! Помалкивали бы... У Ивана Глебовича глаза его сокольи смертной плёнкой подёргивались. Матушку увезли из Москвы. Куда — одному царю ведомо.

К самому Ивану Глебовичу два раза на дню приезжал врач Лаврентий Блюментрост.

За лечение деньги запросил вперёд. Поил снадобьями, кровь пускал.

У Ивана Глебовича всё стало тоненькое: руки, ноги. Кормили-поили с ложечки, как дитятю.

Во всякий приезд немца Иван Глебович принимался плакать.

— Найн! — говорил Лаврентий. — Найн! Губы до ушей. Тогда — здоровье. Вот я. Смотри! Солнце! Ферштейн?

И сиял круглой мордой. Хаживал по комнате, разглядывал драгоценные оклады на иконах, чмокал, как боров.

— Где матушка? — спрашивал немца Иван Глебович.

Лаврентий опять показывал, что он — солнце.

— Моё дело — здоровье. Будь здоров — матушке радость.

Исчезал наконец. Ивана Глебовича смаривал сон.

И видел он себя в карете. С ним матушка, покойный отец, покойный дядя Борис Иванович. Возле Бориса Ивановича супруга его, покойница Анна Ильинична. Карета просторная, лошади несут быстро. А потом уж вроде и не лошади и карета не карета — корабль. Корабль покачивало, и видел Иван Глебович за окном облака и свет. Свет, свет...

— Да куда же мы? — спрашивал он дядюшку Бориса Ивановича.

А у того на устах улыбка ласковая, мудрая, но глаза глядят строго.

— К Престолу.

Иван Глебович чувствовал, что его будят, но просыпаться не хотел. Не хотел из света в сумерки.

Услышал мужской голос:

— Матушка твоя, государь Иван Глебович, шлёт тебе благословение и поклон.

— Она в Боровске, — сказал вдруг больной и открыл глаза.

— В Боровске! В Боровске! — Перед постелью стоял Родион, племянник полковника Иоакинфа Данилова. — Не пугайся, Иван Глебович. Сидение там не страшное, привольней московского. Мой дядя Иоакинф Иванович сотника Медведевского Александра Сазоновича в доме у себя потчевал. Боярыня Федосья Прокопьевна с матушкой Иустиньей затворены. Инокиня тоже за истинную веру страдает. Коли будет от тебя присылка, всё им передадут, ибо жалость у стражей к боярыне да к соузнице её — великая.

— Ивану скажи, Иван пошлёт. — Болящий показал на губы.

— Что? — не понял Родион.

— Губы мешают. Губы у меня деревянные.

Испугался Родион, кинулся к Ивану, хозяину двора и дворни.

Прибежал Иван, послали за Лаврентием.

Иван Глебович снова в карете с батюшкой, с дядюшкой, с тётушкой плыл меж облаков...

— Матушка-то где? — спросил Иван Глебович Бориса Ивановича.

— Матушка твоя не допила ещё чашу.

— А я? — И увидел в своих руках янтарный сосуд. Поглядел — сухо на дне. Показал дядюшке: — Всё до капельки выпито.

— До капельки, — согласился Борис Иванович.

Приехал немец. Закрыл глаза умершему.

В тот же день, перед вечерней, с высокой паперти храма Покрова, что на бреге Москвы-реки, в Филях, пришлая странница кукушкой кричала. А когда нищая братия за шаловство такое принялась шпынять крикунью — объявила:

— Царь Вавилона свёл в могилу Ивана Глебовича, сына великой блаженнейшей боярыни Федосьи Прокопьевны! Царя хулите!

И пошёл слух по Москве: залечил царь света Ивана Глебовича до смерти.

12

Артамон Сергеевич собирался на доклад к великому государю.

Первое дело — Малороссия. Пришли важные письма. От гетмана Ивана Самойловича: на царское повеление приехать в Москву изъявлял усердное желание, но указывал на неприятельские замыслы и полную невозможность покинуть Войско даже на малое время. Другое письмо из Запорожья от кошевого Лукьяна Андреева. Этот просил заступника Малороссии Артамона Сергеевича умолить великого государя, чтоб прислал для похода на Крым орду калмыков, чайки с хлебными запасами, с пушками, а ещё вождя сечевиков, басурманам страшного воина, Ивана Серко. Ныне басурманы радуются, что их гонителя в Войске нет, а потому сами промышляют над казаками.

Раздумывая, как подойти к государю, чтоб вернуть казакам их вождя, вспомнил Артамон и Керкирину писульку, лежащую в поясе. Просить так просить! Керкирина сладкая еда всякий день в горле застревает.

Просьбы, не дай Бог, обозлят Михалыча. Но было чем и уластить. Нежинский протопоп Симеон Адамович сообщал: нынешний гетман на его, протопопов, совет положился и пришлёт детей своих, как только дорога станет безопасной от татарских разъездов.

Мысль взять в Москву сыновей гетмана Самойловича Артамон сам внушил государю. Коли гетман сему не противится, значит, впрямь верен и послушен. Послушание сильных людей всегда льстило самолюбию Тишайшего. Не было случая, чтоб не порадовался.

Второе дело тоже приятное и тоже не без изъяна.

Приехал в Москву Николай фон Стаден. Привёз трубача цесарской земли, из самой Вены. Четырёх музыкантов прусской земли, при них семь разных струментов. С трубачом брат его притащился, поручик — в службу просится. А вот комедиантов Стаден не привёз... Но вроде и не оплошал: предъявил договор с магистром Фелтоном да Чалусом. Магистр обещал быть, как потеплеет, привезёт двенадцать своих товарищей. Согласились жить в Москве без жалованья, а за каждую комедию просят по пятьдесят рублей на всех.

И рудознатца Стаден привёз, доктора Яна Цыпера.

О театре Алексей Михайлович не забывает. Указал играть комедию 22 января, там же, в Преображенском.

Увы! Было и третье дело. Слухи.

Вся Москва шепчется: царь залечил молодого Ивана Глебовича до смерти — на богатства боярыни Морозовой позарился. Говорунов слышали в Филях, в Алексеевском монастыре, на могиле Пересвета и Осляби — в Симоновом, в Сретенском... В храме Ильи-пророка на Воронцовом поле юродивый начертал на снегу имя государево, а потом принародно обоссал. Промолчать бы, да у Башмакова свои соглядатаи. Может, уже и нашептали.

Застал Артамон Сергеевич государя бодрым, весёлым...

— Гора дел навалилась!

— Что за гора такая? — осторожно спросил Артамон Сергеевич.

— Расписываю именья Федосьины. Не жилось дуре... Ты ступай тотчас в башню, допроси хорошенько слугу Федосьина Ивана и супругу его. Жена мужа поклепала, попрятал-де золото боярское, цветные камни, сундук с серебром. — Царь глянул на Матвеева редким своим взором, пробирающим. — Дементий пытал их... Сам знаешь — медведь. Всё у него по-медвежьи. Ты уж исхитрись. Треть казны тебе отдам.

— Великий государь, письма от гетманов, от войскового, от кошевого, от Симеона Адамовича также... Миколай фон Стаден воротился...

— Вот и слава Богу! В башню, Артамон, поспеши. Врача смотри возьми. Пусть все болячки остудит истерзанному бедняге. Вином тоже попотчуй. Без мешканья ступай!.. — И сам же догнал, приобнял. — А в башне смотри не торопись. Надеюсь на тебя. Развяжи язык Ивану. Не всё же такие, как Федосья!

Хочешь будущих царских, ласк, умей и палачом быть.

Иван, один из управителей боярыни Морозовой, порадел рабски разорённому роду, попрятал казну. Жена Ивана в надежде на хорошую награду сказала: «Слово и дело». Виновность супруга она подтвердила, привела подьячих Тайного приказа в сад, где они закопали три сундука. Один с жемчужными убрусами, пеленами, с ожерельями-воротниками из яхонтов, другой с шубами Глеба Ивановича да Ивана Глебовича, третий с шубами, с ферязями самой Федосьи Прокопьевны, ещё — иконы и книги в драгоценных окладах. Но куда подевались камка, золотое шитье, часы, деньги?

Доля доносчицы с трёх сундуков выходила немалая. Незадёшево губила богоданного мужа и душу. Но бабу бесило, что Иван скрыл от неё клады с заветными ларцами: с казной Бориса Ивановича. Сё был великий ценитель изумрудов, рубинов, редчайших сапфиров, алмазов.

Артамон Сергеевич в отместку за поганую службу поднял доносчицу на дыбу, а потом и огнём приказал жечь, ибо доносчику первый кнут.

В особом пристрастии следователя уличить было невозможно: доносчица могла скрывать клады ради собственной корысти.

Наказывал мерзавку Артамон Сергеевич при её супруге: Дементий Башмаков отделал Ивана жесточайше. Теперь лекарь Лаврентий Блюментрост, уходивший Ивана Глебовича, из кожи лез, врачуя обладателя тайны сокровищ Морозовых.

Между тем стол застелили скатертью, нарядили яствами и винами. Для Ивана принесли кресло, в котором он мог полусидеть. Пытку прекратили, но лютую бабу на время оставили поглядеть, как потчуют её супруга. Потом одежонку на растерзанную натянули, сказали: свободна, живи, коли совесть не замучит, и выбросили из башни вон.

Вино и отменное обхождение не развязало язык усердному слуге Морозовых. Ничего не узнал Артамон Сергеевич, но пытать не стал.

— В Боровск тебя отвезут! — сказал Ивану напоследок. — Может, доведётся тебе, верному псу, боярыне своей ножки поцеловать... Но знай, на сруб ты себя обрёк.

Неудача Артамона Сергеевича не огорчила — к лучшему! Не станет больше Михалыч посылать канцлера умучивать своих недругов. Дементия ему мало! Юрий Алексеевич Долгорукий с охотой такие службы служит или тот же Яков Никитич Одоевский. Природные бояре — и палачи природные.

Великий государь выслушал доклад без гнева, не попрекнул. А чтобы поскорее забыть скверную историю, приказал отвезти в Боровск и княгиню Урусову, и Марию Данилову.

К светлому готовился действу: 22 декабря архиепископ Новгородский Иоаким был возведён в Успенском соборе в сан митрополита. Выходило: пожаловал того, кто первым уличил Морозову в отступничестве от царя, а с нею и Урусову, чтоб другим неповадно было... Все узрели, сколь ужасна опала самодержца.

Искоренён род бояр Морозовых. Сам возвеличил, сам в прах развеял. Похоронили Ивана Глебовича как какого-нибудь дворового мужика. На девятый день уже некому было помянуть сломленный росток, от матери, от подвига её отшатнулся, и от него, признавшего щепоть — отшатнулись верные закону отцов.

Нашёлся-таки один человек, сказал печальное слово о погубленном. В яме сказал, в остроге, занесённом буранами. Всего одна слеза, но всю Россию окропила. Ту слезу обронил расстриженный протопоп Аввакум.

«О, светила великая, солнца и луна Русския земли, Федосия и Евдокея, — криком кричал батька из ледяной своей пустыни, — и чада ваша, яко звёзды сияющия пред Господом Богом! О, две зари, освещающая весь мир на поднебесней!..»

Замирали сердца читающих похвалы великого страдальца страдалицам. Слезами умывались друг перед дружкою. Припадали к драгоценному писанию губами и ликовались с ним, как с батькой, со страстотерпицами боровскими.

«Недавно, яко 20 лет и единое лето мучат мя, — писал Аввакум далее, — на се бо зван есмь... И сё человек нищей, непородной и неразумной... одеяния и злата и сребра не имею, священническа рода, протопоп чином, скорбей и печалей преисполнены пред Господом Богом. Но чюдно и пречюдно о вашей честности! Помыслить род ваш — Борис Иванович Морозов сему царю был дядька, и пестун, и кормилец, болел об нем и скорбел, паче души своей, день и нощь покоя не имуще; он сопротив тово племянника его родного, Ивана Глебовича Морозова, опалою и гневом смерти напрасно предал — твоего сына и моего света».

Пригвоздил Аввакум царя гвоздями невидимыми к позору вечному, так пригвоздил — не снять во веки веков с этакого-то креста.

А потом и погоревал о погубленном цветке, со всею Россией вкупе и с матушкой его, в юзах пребывающей.

«Увы! чадо драгое! Увы, мой свете, утроба наша возлюбленная, — твой сын плотской, а мой духовной! Яко трава посечена бысть, яко лоза виноградная с плодом к земле приклонился и отыде в вечная блаженства со ангелы ликовствовати, и с лики праведных предстоит Святей Троицы... И тебе уже неково чётками стегать, и не на ково поглядеть, как на лошадки поедет, и по головки неково погладить, — помнишь ли? — как бывало! Миленький мой государь! В последнее увиделся с ним, егда причастил ево. Да пускай, — Богу надобно так! И ты неболно о нём кручинься: хорошо, право, Христос изволил. Явно разумеем, яко Царствию Небесному достоин. Хотя бы и всех нас побрал, гораздо бы изрядно!»

На том письме и другая рука была, читали люди сию запись с великим благоговением:

«Многогрешный инок Епифаний, пустынник честныя обители Соловецкия, в темнице, яко во гробе, седя, Бога моля, благословения приписал. О, свети мои, новые исповедницы Христовы! Потерпим мало, да великая воспримем».

Письмо было кому читать. Многие не смирились с новыми обрядами. С надеждой взирали на Соловецкий монастырь, крепко стоявший за святоотеческую веру. Царские войска и в этом году попрыгали-попрыгали, как блошки, вокруг исполинских стен, пожгли со зла всякие строения хозяйственные, а на зиму бежали на материк.

Соловецкие иноки, пустозерские мученики, мученицы боровские — три свечи верности древнему благочестию.

Глава седьмая

1

Приказ великого государя играть комедию в Преображенском 22 января отменили. Без печки в Комедийной хоромине как в погребе. Уже 23-го декорации перевезли на чердак над Аптекою.

Двадцать девятого января для потехи царского семейства явили опять «Есфирь», или Артаксерксово действо, а на Святки — «Товию».

Весьма порадовали государя и государыню музыканты, доставленные в Москву Николаем фон Стаденом. Возьмутся военное-то трубить, Алексей-то Михайлович даже привскакивал, как на коне, и рука-то у него дёргалась, будто сабелькой взмахивал.

Война в затылок дышала. В эти дни в Москве стало известно о мирном договоре турецкого султана Магомета IV и короля Речи Посполитой Михаила. Гордая Польша в очередной раз склонила высокую свою выю перед могуществом сильнейшего. Мир был подписан в Галиции под Бучачем. Король уступил султану Украину, Подолию и обязан был ежегодно выплачивать Порте двадцать две тысячи червонцев. Для королевской казны — тягло изнурительное.

Бучачский мир превращал христианскую Польшу из надёжных союзников в первостепенного врага. Летнее нашествие становилось неизбежным. Алексей Михайлович, однако, радостно предавался комедийной потехе. У кого ушки на макушке, пусть знают: Россия уверена в могуществе своих полков.

Во время представления «Товии», после сцены, когда дряхлый Товит поведал сыну о десяти таланах серебра, отданных взаймы родственнику Гаваилу, и заповедал ему получить долг, Артамон Сергеевич подошёл к государю и открыл своё сердце:

— Прости меня, испытывающего твоё благородство и терпение. Давно хочу подступиться с одною просьбой, но всё не смею. Услышал вот про долг и пришёл!

— Ну, чего ты так? — улыбнулся Алексей Михайлович. — Говори толком.

— Сидит в Пустозерске один корабельщик. Ты ему, сказывают, некогда ефимок дал, в давние годы, когда ходил ты пеше к Троице.

— Помню! — обрадовался государь. — Слепцы! Пели хорошо. А милостыню я дал поводырю. Подросточку. Показалось — на меня похож.

— Сей человек служил тебе под Смоленском, пятидесятником был. Потом, не знаю уж как, корабль заимел. Доставлял восточных патриархов по Волге.

— Отчего же он в Пустозерске? Раскольничает?

— Бог избавил! Корабль забрали у него разинские воры, силой... А потом его вместе с ворами в дальний острог... Жена мыкалась, мыкалась, поехала к своему сидельцу.

— Приготовь указ о помиловании, — сказал царь. — Полегчало?

— Полегчало.

— Вот и мне бы этак... Ладно, начинается. Сейчас ангел Рафаил явится Товии.

Спала гора с плеч Артамоновых.

Указ приготовил, но поднёс для утверждения уже в другой благоприятный день, когда Бог послал доставить великому государю большую радость.

В середине марта в Москву приехал нежинский протопоп Симеон Адамович; а с ним сыновья гетмана Самойловича Семён да Григорий, с учителем своим Павлом Ясилковским, с наставником Батуринского монастыря игуменом Исааком.

Сам же гетман бил великому государю челом, испрашивая приказания идти вкупе с князем Ромодановским в поход на Крым или к Чигирину на Дорошенко. Уповая на царскую милость, не денег желал для себя и для Войска, но лёгких полковых пушек, свинцу, пороха, ратных людей в малороссийские города.

В Киев государево войско, ведомое князем Юрием Трубецким, прибыло уже в середине февраля.

Готовились к походу и другие полки. Было собрано несколько тысяч саней, чтоб успеть по зимнему пути, но воевода Григорий Григорьевич Ромодановский прислал гонца с предупреждением: «Весна в Малороссии нынче зело ранняя. Такого водного располения старожилы не помнят. Реки растеклись морями. Поспешать нельзя». К этому «нельзя» князь Григорий Григорьевич прибавлял: «Ратных людей при мне нет никого».

Обрадовал. Турецкие отряды не только в Каменце, но в Межибожье, в Баре, в Шванце, в Снятине... Церкви разграбили, колокола перелили в пушки. Отбирают детей, девок. Увидят свинью, говорят: казак.

Артамон Сергеевич, докладывая всё это великому государю, сиял глазами.

— Вижу, вижу! Хорошее напоследок приберёг! Настращал, теперь утешь! — Алексей Михайлович знал своего слугу.

— Государь! Мы турка в Москве пугнём!

— Как? Чем?

— Пушками! Наряд всё равно к походу пора готовить. Провезём пушки по всей Никольской через Красную площадь и в Спасские ворота. Иноземцев, какие в Москве обретаются, пригласим на смотрины.

— Молодец, Артамон! — Царь шибко почесал в затылке. — Не забудь среди иноземцев своих людей поставить! Пусть всё слышанное запишут. Ты мне эти записки потом прочитай.

— На пушки и гетманским сынишкам поглядеть будет полезно, — вёл Матвеев свою линию. — А главное — Ивану Серко.

— Запорожцу? Давно его привезли?

— Вчера, великий государь.

— Ты ему веришь? — Спрашивая, царь опустил глаза.

— Он — казак. Что у него в голове, на донышке, не знаю. Но поляки для Серко — враги до гробовой доски. Для турок, как изволил слышать, казаки свиньи. Некуда ему деваться.

— Сам с ним поговори, душа в душу. К патриарху потом отправь, после патриарха ко мне... Вот что, Артамон! Коней наберите самых добрых — пушки-то везти. Пушки не осрамят, а вот клячи, сбруя в котяхах... Сам за всем присмотри.

Девятнадцатого марта Москва не торговала — глазела. Везли пушки. Кони парами, рослые, кормленые. Подобраны в масть. Бляхи на сбруе начищены. Пушки как белуги. Большие, изукрашенные. Лафеты тоже изрядные, для стрельбы удобные. Но поразительнее всего — пушек было не десяток, не сотня и даже не две сотни и не три...

Алексей Михайлович с Натальей Кирилловной, с царевнами-сёстрами, с царевнами-дочками смотрели на царский наряд с дворцовых переходов.

Государь плечи развернул, брюхо подобрал, глядел весело.

— Ну?! — спрашивал он Наталью Кирилловну.

— Ужас! — кивала царица. — Если они сразу-то все — бааа-бах! Одним громом пришибёт!

— Чего порох тратить! — рассмеялся Алексей Михайлович. — Мы зраком, государыня, зраком недругов шибаем!

— Батюшка! — подала голос царевна Софья. — А можно сделать большую пушку? Зело большую!

— Да какую же?

— С троянского коня.

— С троянского, говоришь?! — изумился Алексей Михайлович. — Был бы мастер. Да только такую пушку с места не стронешь.

— Прости, батюшка. Я не подумала.

Понравилась Алексею Михайловичу думающая дочка, и тотчас резануло по сердцу: такие пригожие, премудрые — и всем быть в вековухах.

«Господи, пошли женихов».

Царевич Фёдор Алексеевич на пушки глядел с Кремлёвской стены. Царевича опекали его дядьки, боярин князь Фёдор Фёдорович Куракин, думный дворянин Иван Богданович Хитрово да Богдан Матвеевич Хитрово с приятелем своим, с Иваном Милославским.

— Пушки, должно быть, развезут по разным городам? — спросил царевич Куракина.

— По городам, по полкам! — опережая медлительного Куракина, поддакнул Богдан Матвеевич.

— А это жалко! — Личико у Фёдора было серьёзное, умное. — Если бы все эти пушки собрать в одно место да как выставить разом перед врагом, да как пальнуть едино! Тут и придёт конец войне.

— Ах, ваше высочество! Ах, как мудро размыслено! — расцвёл Богдан Матвеевич.

— Перед такой силищей мало кто устоит! — согласился Милославский. — Но война, пресветлый царевич, не одна пальба да рубка. Наряд нужно за тысячу вёрст везти, а к наряду подавай свинец, порох.

— Ну а если к городу приступать?! — Было видно, царевичу жалко расстаться со своей счастливой придумкой.

— Если приступать к городу, чем больше пушек, тем лучше! — одобрил высочайшую мысль Богдан Матвеевич. — Иные воеводы города по полугоду осаждают. А если пушек много, можно сразу всё пожечь, стены до подошвы сравнять!

— Счастлив тот царь, у кого пушкари в почёте, а пушки всегда наготове! — вставил словечко Куракин. — Государь Иван Васильевич Грозный Казань пушками смирил.

— А почему мой батюшка не смог Ригу взять? — спросил царевич, и вопрос был столь нежданным, что бояре носами зашмурыгали. — Пушек было мало?

— Должно быть, мало. — Ивану Богдановичу пришлось отвечать, самому молодому.

— Измена подвела, — сказал правду князь Куракин. — Немецкие офицеры к осаждённым перебежали.

— А мы их всё зовём и зовём.

— Войско надо устраивать. Силой строя не переломишь, — вздохнул старик Хитрово.

— Надо, чтоб один немец десятерых русских обучил, и пусть к себе убирается. — Фёдор говорил Богдану Матвеевичу, и тот, согласно кивая, сиял глазами, щеками: ай да царевич!

Матвеев смотрел парад вместе с Серко. Стояли на Спасской башне.

Серко был в цветном кунтуше, подбитом куницей. У локтей прорези. Руки в прорезях. Жупан бархатный, густого синего цвета. Сапоги простые, кожаные, пояс тоже кожаный, казацкий, на голове смушковая серая кучма.

Роста казацкий вождь был среднего. Подбородок брит, усы понурые, в глазах высокомерное равнодушие. Но Матвеев видел: каждую пушку Серко обласкал, прикидывая силу и дальность боя.

— Неплохой наряд? — спросил Артамон Сергеевич, стараясь разговорить молчуна.

— У султана под Каменцом больших пушек с полдюжины не было.

— Всё это, — Матвеев показал руками на долгий ряд орудий, двоивший Красную площадь, — отправится, как дороги просохнут, в Малороссию. А Днепром, так и в Запорожье...

Серко кивнул, но промолчал. Артамон Сергеевич рассердился, уязвил казака:

— Впрочем, не всякому кошевому пушки надобны... Некий Вдовиченко там у вас объявился. Слух пустил: в Писании-де сказано: сын вдовицы все земли усмирит. Обещал казакам разорить Крым и Царьград, Золотые ворота в Киев вернуть. Пошёл под Перекоп и был бит, ибо не захотел пушек с собою брать. Великий государь прислал пяток. Перекопский мурза хоть татарин, а умнее, ядрами да гранатами прогнал запорожцев.

— Меня там не было, — сказал Серко. Говорил он по-русски, но глазами отчуждал от себя.

— Турки взяли у короля дюжину городов, мальчикам делают обрезание, церкви обращают в мечети... Как пойдёт трава, надо ждать хана и визиря под Киевом, мимо Сечи тоже не пройдут.

— У вас на то Самойлович! — Запорожец не мог простить, что Москва не его двинула в гетманы.

— Сечевики били челом великому государю — вернуть им своего славного вождя Серко. Царь внял просьбе. Крымских мурз одно имя твоё приводит в трепет. Или тебя радует, что Сибирь далека от хана, от турок, от поляков?

Серко коршуном глянул на Артамона Сергеевича, но ни слова в ответ. А пушки всё катились, катились.

— Государю нужны верные люди. — Матвеев повёл речь о самом главном. — На Украине у нас нынче много друзей: ждут большого войска. Есаул Лизогуб обещает Канев сдать, просит царское величество слать полки за Днепр — уверяет, все города отложатся от Дорошенко, кроме Чигирина. И Сечь с Кодаком прямо-таки молит занять, чтоб туркам не достался.

— Лизогуб — лиса, — сказал Серко.

— Лизогубу я не верю, — отрубил Матвеев. — Я тебе верю, кошевой... Если раздрай между казаками кончится, турки в Малороссии недели не устоят. И татары за Перекоп не сунутся. Потому и обхаживаю тебя. Неужто таким воинам, как твоя милость, не жалко своего же народа? Каждый год гонят татары дивчинок, хлопчиков стадами. Всё в Гезлев, на продажу за море. Не хочу накаркать, но мальчиков в янычары определяют. Потом явятся ругаться над батьками, над сёстрами.

Серко медленно-медленно повернул голову к Матвееву:

— Дай коня, саблю да волю.

— Вот и гарно! — улыбнулся Артамон Сергеевич. — И конь у тебя будет, и пушек с тобой пошлём, чтоб о приходе своём мог возвестить Запорожью.

Недели не минуло — целовал Серко руку великому государю. Алексей Михайлович сам говорил казаку:

— Отпускаю тебя ради заступничества гетмана Ивана Самойловича. Писал я к королю Михаилу, обещал отпустить тебя и запорожцам обещал. Езжай, служи.

Патриарх хворал, но тоже пожелал видеть Серко. Встретил сурово, поднёс образ Спаса:

— Целуй! На верность православному государю Алексею Михайловичу. Да будет Христос тебе судья.

Серко икону поцеловал.

— Изменишь или только помыслишь изменить, прельстясь Туретчиной или посулами королевскими, покарает тебя Бог ужасной карою. — Питирим сидел согнувшись, но, сказав страшное, распрямился, улыбнулся. — Рождён светлым — будь воином света. У тьмы соблазнов тьма, да уж очень дорогая плата за те соблазны. Вечная мука вместо вечной жизни.

Пожелал говорить с Серко и князь Юрий Алексеевич Долгорукий. Могуществом великого Белого православного царства манил.

— Потрудимся, ваша милость, плечом к плечу ради Христа, ради слёз матерей! — сказал боярин на прощанье и поднёс Серко ружьё в серебре, саблю в позлащённых ножнах, два пистолета, нарядных и убойных.

Артамон Сергеевич устроил проводы казаку, подарил коня, седло, саадак.

2

От земли, как от коровы, тепло исходило парное, доброе.

Старый Малах не мешкая собрался и засеял поле. Как всегда, в одну горсть, но рука-то у него была берущая помногу.

Малашеку дед оставил полосу на краю, возле ложбинки. Хорошую полосу, в два аршина. Малашек вышагивал по-дедовски, метал зерно в землю, взглядывая по-дедовски на небеса.

Малах работу внука одобрил:

— Нашего корня. Но ладошка у тебя ещё махонькая. Ты давай сей в две горсти. С того края прошёл, теперь с этого.

Посеяли, поборонили. Малах костерок запалил — сжечь сухой прошлогодний бурьян, коренья, прутья, всё, что весенние ручьи натащили в ложбинку. Сидели на мешках, отдыхали.

— Господи! Как же я люблю твою травушку. — Малах повёл рукою, показывая на лужок. — Зелень с солнышком. Ах, молодо! Видишь? Потом цветы пойдут, трава загустеет, поднимется. Но сердечнее красоты, чем вешняя, уже не будет.

— Дедушка? — спросил вдруг Малашек. — А мама хоть когда-нибудь приедет к нам?

Старик достал из костра светло пылающий татарник.

— Семь голов, семь огней... Коли ждёшь, так дождёшься. Каждый день проси Бога — услышит.

— Дедушка, скажи, бывает так? Вот зажмуришь глаза, а потом откроешь и — мама.

— Ох! — Малах даже за грудь схватился. — Головушка ты моя, выдумщица золотая... Мне, старику, глаза закрывать горестно. Закроешь — и вот она, молодость: детишки мои малые, бабушка твоя, матушки твоей моложе...

— Я знаю, — сказал Малашек. — Глаза закрывать грех.

— Как так — грех?

— Упустишь Божеское. У Господа всякий миг внове.

— Кто тебя научил-то?

— Я сам. Дедушка! На облако погляди. Прямо как гусь. Ты смотри, смотри... А теперь ни гуся, ни облака. Одни космы.

— Мудрец ты у нас. Молись. Детская молитва до небес скорей долетает.

— Как стриж?

— Какой тебе ещё стриж? Ты слушай. Молись, говорю. Енафа, матушка твоя, везучая... Ещё как вернётся, вместе со своим колодезником.

— Мой батюшка корабельщик! — обиделся Малашек.

— Когда дочку мою сватал, был он колодезником. Его колодцы поныне хвалят. Святой ключ в монастыре ему открылся.

Малах поднялся, кинул борону в телегу, запряг лошадь. Поехали. Малах с устатку вздрёмывал.

— Дедушка! — всполошился внучок.

— Уж не пожар ли?

Возле их двора толпой стояли люди. Завидев Малаха, мужики посдёргивали шапки. Кланялись.

— Вы чего, ребята?! — изумился старик.

А перед конём ворота уж распахивают, коня ведут под уздцы. Лица у всех как на Масленицу.

— Мужики, почтеннейшие! Чего стряслось?

Тут дверь в избе отворилась, вышли на крыльцо младшие сыновья, Егор да Федот. Сбежали с крыльца, подхватили Малаха под руки, а Малашек впереди скачет зайчиком.

На крыльце старик повернулся к сельчанам, поклонился:

— Сынишкам моим порадовались? Спасибо!

Но тут вошёл батюшка, да со всем причтом. Поют, дьякон кадилом машет, да как взгремит:

— Приветствуем и Бога молим за хозяев селения нашего.

Малах наклонился к Малашеку:

— Я не сплю?

— Не спишь, — сказал Егор. — Великий государь пожаловал нам с Федотом село Рыженькую да треть угодий. Пойма наша, лес, шестьдесят десятин пахоты.

— А Морозовы? Господа великие наши?

— Боярыня Морозова разорена великим государем. Иван Глебович помер, боярыня — в тюрьме затворена.

Малашек дёрнул деда за руку:

— Ты ехал закрымши глаза, а теперь открыл.

— Не могу в ум взять! — Малах сгорбился, обмяк. — Поехал в поле крестьянином, а воротился — на тебе!

В монастыре отслужили молебен во здравие новых хозяев.

Братья устроили угощение всему селу. А потом, учтивые, смиренные, взялись расписывать храм, не законченный Егором из-за разинского бунта.

Писали на стене ангелов, а повыше ангелов — архангелов, а ещё выше огнекрылых серафимов[23].

Люди приходили, смотрели... И решила Рыженькая: Бог даёт семейству Малаха ради дивного иконного писания его сынишек. Божии работники.

Счастью дивились, завидовали, но никто не примерял на себя кафтан удачи.

Егор напоследок написал для монастырского храма Спаса. Златовласого, с очами тёмного червонного золота, с рукою благословляющей. От руки сей шёл свет. Федот оправил икону в ризу — из серебра позлащённого. Была та риза сонмом шестикрылых Престолов[24], с ликами, с очами. Бог смотрел, Престолы смотрели, и пошла молва об иконе: имеешь чёрное за душой — не являйся пред очи Истины, поразит насмерть.

Братья собирались уезжать, но настоятель монастыря, совсем ещё молодой, избранный братией за сметливый ум и ради бескорыстия, пришёл в дом Малаха и просил:

— В трапезной стена пустует. Написали бы вы, братья, для радости и назидания насельникам обители и всем, притекающим к нам, лики святейших российских патриархов.

Не отказали Егор да Федот игумену: привалило им счастье от Бога, и всею душой желали не растерять в себе Духа Святого. Написали лики святейших Иова, Ермогена, Филарета, двух Иоасафов, Иосифа, Питирима.

Игумен благодарил братьев, а потом поклонился им до земли:

— Ныне Никон, низвергнутый с патриаршего престола, в дальней пустыни Бога молит. Но ведь он тоже был главою нашей Церкви. Напишите и Никона.

Страшно было Егору: царь дал, царь и заберёт, коли прогневаешь, но Господь тоже смотрит.

Написал некое дерево густолистое, листы из золота, Мировое Древо, Никона в тени поставил.

Игумен остался доволен, подарил братьям по кресту с частицами мощей да икону Богородицы, написанную по преданию святым иноком Алипием, насельником Киево-Печерской лавры.

Сказал, благословляя:

— Всем сердцем верю, святейшего Никона ещё призовут к высокому служению.

3

В жизни опального патриарха и впрямь пошли добрые перемены. Ему служили теперь: священник, диакон, старец, нищий, двое келейников, два повара да ещё семеро работников.

На Пасху в Ферапонтов монастырь к Никону царь прислал стряпчего Кузьму Лопухина. Государев посланец вручил от Алексея Михайловича заупокойную милостыню по царевичу Алексею — двести рублёв, и от Натальи Кирилловны — двести рублёв, да дерево сахарное, да коврижку, хлебцы: «для рождения государевых чад».

На словах Лопухин передал:

— Великий государь всякому враждотворению печалуется, во всём примирения с любовью желает и сам прощения просит.

— Бог простит! — ответил Никон.

— Велено спросить тебя: чего ты желаешь? Не теснят ли тебя монастырские власти, не делают ли тебе обид?

— О тесноте, об обидах я писал великому государю. — Никон повздыхал сокрушённо. — А желаю его царской милости. Своего прежнего сана я не взыскиваю, но пожалел бы меня великий государь, велел бы жить в Воскресенском монастыре или в другом каком моего строения... Лучше в Иверском. Лета мои немалые, презреть в здешнем краю меня стало некому. Ах, Господи! Что обо мне! Пожаловал бы государь, простил бы всех, кого наказал из-за меня.

— Сказанное тобою передам, — обещал стряпчий. — А вздохи твои ненужные. Государь внял писаниям, приехали со мною подьячие, расследуют неправды игумена и прочих здешних властей.

— Знать, помнит меня великий государь. Слава Богу!

В тот же день подьячие допросили игумена Афанасия, строителя Иова, келаря Макария. Дело закрутилось, Никон воспрял. И воспрял по-своему, по-никоновски.

Отправил в Кириллов монастырь письмо — пусть лошадь пришлют, да чтобы «добрую, с ходью ступистой, не шарахой, не спотытчивой, да седла сафьянового, с прибором властил и некого, доброго, на чём мне самому ездить». Для старцев же своих просил подводу и ещё одну лошадь.

В Кириллове знали: ферапонтовского игумена царский стряпчий допрашивает с яростью, старцы Иова и Макарий трясутся: все трое уличены в хищениях, в жестокостях к братии. Стало понятно: не угодишь нынче Никону, завтра к тебе приедут с допросом.

Прислали Щёголя, серого мерина, статного красавца. Шея высокая, морду держит кверху.

Никон вышел, поглядел и рукой повёл:

— Цветна.

До Кириллова монастыря недалеко. В тот же день другую лошадь привели. Тоже мерина, вороного с карей искрой, кличка ему Москва. Седло вишнёвого цвета, расшито серебром, уздечка с сердоликами.

— Собирайтесь, — сказал старцам Никон. — Поедем на пруды. Рыбка что-то мелковата на моём столе.

Пожалуй, сам не помнил, когда в последний раз верхом ездил. Разве в Кожеозерском монастыре вокруг Коже-озера?.. И тотчас встал перед внутренним взором Новый Иерусалим. В Воскресенском монастыре на коня садился, подумывал бежать. По конюшенному двору кружок сделал.

— Ну, Москва, растряси мои телеса. Не брюхо, а перина.

Мерин узде был послушен, шёл ровно, скакать не рвался.

Никон пообвык высоко сидеть, стал поглядывать на дали. Лес только-только опушался зеленью. И так хорошо, так молодо пахло травой — слёзы к горлу подступали.

Пыхнуло зарницей в памяти: он совсем мальчишечка, всё вот так же зелено, сердце бьётся, к Богу лепится — прибрал Всевышний зиму, на воле можно бегать. Должно быть, первый раз из дому на тепло-то вышел. И вот крапива у сарая — кустом. Знал: жгучая, мачеха до волдырей стегала. Но протянул руку и взял. Будто кипятком обожгло, а он терпел, не разжимал кулачка, не хотел Бога прогневить: у Бога ведь всё хорошо.

Всё хорошо. Жив, на коне, верхом, куда ни погляди — весна.

«Хочешь до перемен в жизни дотерпеть — перестань стариться», — сказал он себе и, взяв к обочине, попридержал коня.

— Игнатий, слышь?! — спросил он служку. — Лодка на прудах есть?

— Четыре пруда — четыре лодки.

— Не текут?

— По два раза смолили.

Никон тронул повод, и мерин пошёл приятной иноходью, затягивая выброску ног. Между дивных великих сосен, каждая как шатёр, просияли пруды: четыре драгоценных капли. Для прудов он выбрал древнюю пересохшую старицу. Первый пруд в десять саженей, четвёртый — в сорок.

Келейники Ивашка с Никиткой да с ними охотник рыбачить стрелецкий сотник Андрей Есипов копошились на берегу четвёртого пруда, самого большого.

— Святейший! Маловато нынче рыбки. — Сотник показывал на карпов, уже лежащих на траве.

— Разве это карпы! — хмыкнул Ивашка. — Самые крупные — в пару ладоней. Караси и те вырастают помясистей, поразлапистей. У нас в Торопце на Соломином озере карпы — с лодку.

— Кривозуб! — шлёпнул его по башке Никитка. — У тебя зубы-то от брехни скособочились.

— Вот тебе крест! — Ивашка осенил себя Христовым знамением. — Святейший! Меня самого такой карп полдня вместе с лодкой таскал. Взвесили — два пуда пять фунтов!

— Отчего они у вас такие вырастают?

— Бог даёт! У нас в Троице святой князь Александр Невский венчался.

Подъехала подвода. Дьячок Сенька со служкой Игнатием принялись собирать рыбу в мешок.

Никон сошёл с коня. Спина побаливала, ноги маленько раскорячило. И вдруг увидел — бакланы сели на воду. Стаей, в стае добрая дюжина.

— Вот кто мою рыбу жрёт! — Никон, забыв о пояснице, о ломоте в ногах, резво пошёл к воде. Обернулся. — Сотник! Андрей! Ружьё взял?

— Взял, ваше святейшество!

— Чего глядишь? Пали!

Сотник побежал к телеге за ружьём. Принёс, забил снаряд, насыпал пороху на полку. Бахнуло, птицы, хлопоча крыльями, помчались по воде, оторвались, прошли низко, в сторону озёр.

— Промазал! — рассерчал Никон.

— Далеко. Я пули взял, а по птице дробом нужно, — оправдывался сотник.

Было видно, на другом берегу всполошились девицы, все в цветных сарафанах, в корунах на головах. Прибежали к воде, поглядели на рыбаков и, видно, успокоились, ушли с песнями.

— Хороводы водят, — сказал Кривозуб. — Мы уж их тут наслушались.

Никон подошёл к воде.

— Да, мы своих карликов не скоро взрастим, чтоб лодку таскали, — усмехнулся Никон.

— Хлебом надо рыбку подкармливать! — предложил диакон Мардарий.

Никон посмотрел на старца Кузьму. Старец улыбался, как младенец. Головку держал высоко, подставляя белое, прозрачное личико теплу.

— Хлебушек и птичкам нужен, и рыбкам, — сказал Кузьма, соглашаясь с Мардарием.

Никон призадумался и решил:

— В меньшом пруду будем кормить карликов — толокном, в другом пруду — ячменной кашей, в третьем — хлебом, а в большом — Игнатий, слышишь? — мясом. Купишь овечек дюжины две, пожалуй что и три. И чтоб каждый день была кормёжка. Ловить здесь уж не станем, подождём расплода.

Распорядился и вошёл в лодку:

— Мардарий! Старче Кузьма! Поехали, поглядим, как хороводы водят.

Дюжие келейники сели на вёсла, перевезли.

Девицы на лужку, взмахивая руками, ходили по кругу, припевая:

Как по морю, морю синему

Плыла лебедь с лебедятами.

Плывши, лебедь окуналася,

Окунувшись, встрепенулася.

Девицы тоже словно бы отряхивались от воды, кружились на одном месте. Запрокидывая головы, глядели в небо, а песня шла своим чередом. Из хоровода выплыла на середину круга мужняя жена. В высоком голубом кокошнике, низанном речным жемчугом. Сарафан голубой, бусы на шее из сине-зелёной глазури — всё к глазкам, только сафьяновые сапожки алые.

Лебёдушки поплыли в одну сторону, а вышедшая в круг в другую — против движения. Она время от времени наклонялась и подбирала с земли невидимые пёрышки.

Тут ворвался в хоровод парень в рубахе с петухами на груди, голова кучерявая, золотая.

— Чекмарь, — сказал Никону Мардарий. — А баба — жена его.

Чекмарь старался попасться на глаза супруге, но она ловко отворачивалась и не видела его. Чекмарь пел вместе с хороводом:

Божья помочь, красна девица душа,

Спесивая, горделивая моя,

Несклончива, непреклончивая!

Молчи, девка, воспокаешься!

Зашлю свата, высватаю за себя.

Станешь, девка, у кроватушки стоять,

Ещё станешь горючи слёзы ронять,

Ещё станешь резвы ноженьки знобить.

Тут молодица наконец увидела Чекмаря, пошла следом за ним по кругу, приговаривала вместе с хороводом:

Я думала: не ты, милой, идёшь,

Не ты идёшь, не ты кланяешься.

Отвесила добру молодцу земной поклон, а хоровод запел:

Склонилася, поклонилася,

Поклонилася, поздоровалася.

Тут Чекмарь и супруга его поцеловались — и обмерли: монахи на них глядят, сам Никон.

Но святейший улыбнулся.

— Всех лебедей прошу мёду откушать, — показал рукой на другой берег. Сам с келейниками, со старцами вошёл в лодку.

Жбан мёда привезли рыбарей потчевать, но сгодился для иного. Чару подносил сам Никон. Девицы, прежде чем выпить, целовали ему руку.

— Как тебя зовут? — спросил святейший жену Чекмаря.

— Дорофея, Микиткина жена.

— Приходи полы мыть в келиях. Мой келарь платит по-божески... И ты приходи. — Никон повёл бровью в сторону Чекмаря. — Скоро будем строить новый братский корпус, твои руки нам пригодятся.

Девицы разрумянились, провожая святейшего, махали ветками с молодыми листиками. Весёлым воротился государев затворник в келию.

4

Стряпчий Кузьма Лопухин собрался уезжать, но подьячих оставлял — много чего накопали, следствию конца не было.

Напоследок Лопухин пришёл к Никону в келию просить себе благословения и наконец-то объявил о самом важном государевом деле, ради которого был прислан:

— Святейший, напиши прошение великому самодержцу нашему.

Никон слушал стряпчего сидя, а тут поднялся. Был старик стариком — преобразился на глазах. Велик, строг, воистину патриарх, хотя и без белого клобука. Сказал так, что в душе, как в избе пустой, зазвенело:

— Мы, подражая Учителю своему Христу, повторяем речённое Им в святом Евангелии: оставляйте и оставится вам. Сё — истина. Аз же ныне глаголю: Бог его простит, а на письме — не учиню. Нам бо он при жизни своей из заточения сего свободы не учинил.

— Смилуйся! — Царёв слуга трижды согнул спину. — Начертай хотя бы единую строку.

— Мир тебе! Отправляйся с Богом во стольный град, где меня боятся как самой смерти. — Никон благословил стряпчего. — Скажи пославшему тебя: нам с ним судиться в страшное пришествие Господне.

И, выказывая царскому посланцу доброе отношение, повёл в надворную церковь, отслужил со священником Варлаамом и с диаконом Мардарием напутственный молебен.

Кузьма Лопухин уехал, а Никон, растревоженный, весь день постился, даже воды не пил. Отстоял вечерню, а потом в келии своей клал поклоны и молился до петухов.

И был ему сон под утро.

Стол, все блюда на столе червонного золота, все кубки в изумрудах, в рубинах, чарочки — перлы. Сидит он за столом в белой рубахе, унизанной жемчугом, как его знаменитый саккос. Напротив Алексей Михайлович молоденький, глазами смотрит любящими. Лето. Окно распахнуто. За окном купола золотые, кресты сияют — Святая Русь.

Вдруг достаёт Михалыч из-за пазухи кирпич. Бац на стол! И другой достаёт, и третий.

«Где они помещаются у него, кирпичи?» — не может понять Никон, а на столе уже стена. У Михалыча одни глаза только видны. Кирпичи — бац, бац! И глаза уж нету. Стена выше, выше, с потолком сошлась.

Сидит Никон, печалуется. Что за напасть? Во рту сухо, хоть водицы бы испить. Нет никого, и взять негде.

Тут стена палаты всколебалась, будто не каменная, а как вода в пруду, и прошёл сквозь стену, встал перед Никоном старец. Лицом Павел Коломенский — убиенный. Белый, аки ангел, но без крыльев, однако. «Молитву Иисусову надо бы сотворить», — подумал Никон, а старец — вот он. Чаша у него в руках, тоже белая, из оникса.

— Разумеешь, — спрашивает, — чего ради между тобой и царём стена? Чего ради патриаршество у тебя отнято? Монастыри, тобою построенные, отняты? Вот, прими чашу лекарственную. В утешение тебе дана. Лечи болящих.

Взял Никон чашу, посмотрел, что в ней. Вроде бы вода. На дне крестик золотой. Поднял глаза на старца, спросить хотел, много чего надо было спросить — а старец исчез.

Открыл глаза — солнце. Поднялся, позвал келейников.

— Иван, Никита! Жена у Игнашки Башковского, слышал я, болеет?

— Болеет, святейший.

— Чего с ней?

— В костях ломота. Трясуница.

— Запрягите мерина, везите её ко мне, да чтоб тотчас!

— Мерин тоже захворал, лежит, не встаёт.

— Больного, что ли, подсунули?! — Никон знал, вторая его лошадь в извозе. — Ну, чего выпучились? Ступайте у келаря возьмите.

Строго шум пул.

Не прошло часа, привезли Игнашкину супругу. Ликом пригожая, круглозадая, но — неможется бабе, лоб в бисере пота.

— Как тебя зовут? — спросил Никон.

— Киликейка.

— Нет такой святой! — Грозный лекарь брови насупил. — Кикилия — есть. Сколько дураков у нас в попах!.. Ну да ладно. Читай за мною «Отче наш».

Помолились. Никон помазал болящую святым маслом: лоб, глаза, губы, уши. Дал испить святой воды.

— Будь здрава!

Женщину увезли, а Никон отправился на конюшню лечить мерина Москву. Глянул и расстроился: никуда не годная скотина. Приказал тотчас отогнать обратно, в Кириллов монастырь. Пусть пришлют доброго коня, а не то!.. Вскипел, но осадил себя. Что он мог — «не то!» — царю пожаловаться? Царь теперь опять обижен — не получил запечатлённого прощения.

Огорчённый, пошёл в новый сад. Сам выбрал место для посадок. Монастырские власти слова поперёк не сказали.

Вторую лошадь он послал в Кубенский монастырь, за саженцами. В Кубенском сады с Измайловскими, с царскими, могут поспорить.

Погода стояла тёплая, и, не желая упустить такой благодати, Никон распорядился сажать огород.

Все семеро работников, с их бабами, с ребятами трудились на грядках. Распоряжался здесь Игнатий. Подошёл под благословение:

— Привозили мою бабу?

— Привозили. Маслом её помазал. Бог даст — будет здрава.

— Репы — десятину посадили. Гороху — полдесятины.

— Мало. Распаши лужок. На своём горохе надо зимовать, никому не кланяясь. Навозу конского навозил, гляжу. Куда столько?

— Святейший, по такой теплыни, по такому солнцу — грех не высадить дыни.

— Не холодна ли сия страна для дынь?

— Будут морозы — лапником прикроем. Надо потом завести рамы слюдяные.

— Ну-ну! Старайся!.. Чеснок посадили?

— Три дня тому назад. И лук, и чеснок... Огурцы сажаем. Видишь, какие гряды? Поднимать приходится. Земля серенькая, суглинок. Место низкое... Ничего! Я под гряды разного навозу велел постелить: поросячьего, лошадиного и пометцу птичьего.

— Не забудь салат высадить. А хрен чтоб был — не хвостиками. Чтоб до слезы пробирал.

Пошли поглядеть ещё один огород. Этот Никон определил под лекарственные травы. Распорядился:

— Половину земли мятой засадишь! Пироги с мятой с детства люблю. Возле тына высади жгучую крапиву, ту, что листьями остра. Девятисила дикого накопайте, пересадите, да и в Кириллов сгоняй, они разводят. Добрая трава.

— Я семян зари достал да ещё солноворота. От чирьев.

— Посади щавелю грядку. А возле здешних прудов — хмель. Старайся, Игнат. Коли войду в силу, не забуду тебя. Шалфея надо ещё посеять. Да побольше.

Воротясь в келию, Никон наконец покушал хлеба. Запивал взваром сладким, из пшена, сушёной земляники, приправленным перцем и шафраном. Поел ячневой каши с маковым сочком. Съел пирог с молоками да вязиги с крепким хреном. Всё это запил клюквенным киселём и чарой мёда на черешне.

Откушав, отправился на ближние пруды. Здесь у Никона было ещё два сада: один с малиной да с ежевикой, другой смородиновый, с красной, с чёрной, с белой. Эти сады он завёл на другой год своего изгнания. Малиновый сад — с полдесятины, смородиновый — с десятину. Пруды были невелики. Один — канавой, в сажень шириной, саженей двадцать в длину. Другой — подковой. Огибал берёзовый колок. Здесь у Никона были три пенька и три удочки.

Рыбную ловлю святейший почитал частью молитвы, богоделаньем.

Закинув все три удочки, стоял, прислонившись спиной к развилистой берёзе, смотрел на солнце. Солнце зашло за облако, и на него можно было смотреть. Ярь в нём чудилась умом неохватная. Синева между облаков тоже была жгучая, сердце обжигало. Весной.

«Господи! — думал Никон. — Жизнь прошла, а я, старый, больной, отвергнутый, не устал любить».

Он чувствовал, как устремляется его сердце к солнцу, к тайне сокровеннейшей, ибо Бог даёт жизнь земле солнцем, через свет, через тепло. С детства хотелось высмотреть на солнце знамение, скрытое от глаз нестерпимым сиянием. Верил — ему откроется, ибо он избран Богом. И было так: Господь вёл его на Соловки, на Анзеры[25]. Не он к Москве, она к нему прилепилась. И возвёл Бог его, крестьянского сына, мордву, в патриархи великого царства. И низринул, и упрятал в дебри, в заточение. А он, грешный раб, как и во дни отрочества, верил — унижен и гоним ради испытания. Сё — ступень. Возвращение грядёт Великое, осиянное Высшей благодатью. Взмолился:

«Господи! Как просто было Аврааму, Моисею, Давиду... Спрашивали Тебя, и Ты говорил им».

— Трудись! — приказал себе Никон и пошёл проверять удочки. Две были пусты, на третью попался серебряный карасик. Таких кошкам отдают.

Поменял червяков, взял удилище в руки. Поплавок нырнул, а улов — с мизинец. Не стал в сердцах снимать малявку с крючка. Пошёл на другие пеньки. На одном, на широком, сидел, творя Иисусову молитву, на другом, шершавом, кособоком, только успевал червяков менять. Закинул — клюнуло. Карасище, горбатый, с лопух. Закинул — опять тащи. Три дюжины натягал.

Пошёл поглядеть на первое удилище, а оно к воде уползло. Подхватил, потянул, подсек — щука! Аршинная.

Вернулся домой, неся удочки на плече.

— Клёва не было? — Кривозуб состроил морду страдательную.

— Ну отчего же? — повёл Никон бровью. — Сбегай на Подкову, в трёх садках рыба. Да скажи Нефеду, повару, чтоб карасей покрепче поджарил — плавничками похрустеть, а щуку — в уху.

После обеда святейший отдыхал. Пробудился, а к нему очередь. И первым — сияющий Игнат.

— Жёнка моя, святейший, здрава! Соскочила хворь с неё как с гуся вода! Пришёл на обед, а она песни поёт. — Кинулся поклоны бить. — Излечил, единым помазаньем излечил! Воистину ты у нас святой врачеватель.

— Не я, Бог! — строго сказал Никон, но Игнат не унимался, бил поклон за поклоном.

— Смилуйся, однако!

— Да что такое?

— Блудлива на язык моя глупая Киликейка, хуже козы, хуже драной кошки! Разлалакала на всю слободу. Вон, лечиться к тебе пришли.

Никон постоял, подумал:

— Много ли?

— Мужик, баба с младенцем, баба без младенца да парень — щека во какая! Разнесло.

— Ладно. Скажи им, в Крестовой келье буду принимать. По одному.

Игнат вышел, а Никон пал на колени пред образами:

— Господи! Пошли мне дар исцеления.

В Крестовой келейники Иван да Никита поставили кресло, стол, лавку.

Первым вошёл мужик. Рубаха чистая, голова да борода гребнем чесаны.

— Что у тебя? — спросил Никон.

— Руку маленько распорол. Нынче ночью глаз не сомкнул... Нарыв с кулак.

— Подвигай лавку к столу, садись.

— Не смею, святейший!

— Садись. Заголяй руку. Левая, слава Богу.

— Левая.

Багровую красноту венчал пузырь со зловещей зелёной головкой.

— Иван! Поди набери подорожнику! — распорядился Никон. — А ты, Никита, неси двойного вина да найди нож немецкий.

Когда всё было готово, лекарь поднёс мужику ковш, налитый с краями.

— Пей!

Мужик пошевелил бровями, примерился, хватил единым духом.

— Теперь терпи.

Никон подержал нож в водке, полил водкой на больное место, резанул. Мужик дёрнулся, но не пикнул.

Не гнушался святейший, сам выдавил гной, порез залил опять-таки водкой, помазал святым маслом и, обложив больное место листьями подорожника, завязал белой тряпицей.

— Жив?

— Жив, — откликнулся мужик, отирая рукавом пот со лба.

— Берёзовый сок по утрам пей, — назначил Никон лечение и поднёс ещё ковшик вина.

Вслед за мужиком предстала перед лекарем молодая баба. Сероглазая, губастенькая. Подошла под благословение.

— Что у тебя? — спросил Никон ласково.

— Молоко пропало.

— А младенцу сколько?

— Месяц.

Никон глянул на своих келейников:

— Ступайте вон! — а бабе снова ласково: — Снимай верхнее. Титьки тебе помажу.

Титьки у несчастной матери были налитые, соски розовые.

Помазал, напоил из серебряной ложки святой водой и одарил алтыном.

— Одевайся. Молока побольше пей да Богородице молись. Не я лекарь, Бог.

Расстроила Никона другая баба, с младенцем.

Еле живёхонек мальчонка. Помолился, помазал...

Парню с распухшей щекой дал шалфею — рот полоскать, велел натолочь семени льняного, отварить в молоке, кашицу держать на больном месте, а на ночь ставить на десну пчелиный клей.

Больные иссякли. Никон вымыл руки, позвал дьячка Сеньку, велел записать больных в столбец.

5

Спал в ту ночь святейший по-воробьиному, никак не мог утра дождаться. От нетерпежа, не умывшись, Богу не помолясь, послал, как солнце взошло, в слободу Ивана Кривозуба болящих проведать.

Иван принёс добрые вести: краснота на руке мужика прошла, хилый младенец — жив, у молодой бабы молока прибыло, а у парня щека хоть и лоснится, но опухоль спала.

Возрадовался Никон, перекопал сундук с книгами, нашёл «Травник»: Арсен Грек подарил. Сочинение лекарей Персиды. Книга была на греческом языке, но Арсен сделал переложение на русский.

Сел к свету, открыл на середине. Врач Тибби Юсуфи писал о верховой езде: полезна в умеренном темпе и непродолжительное время, рассасывает излишки в организме. Особенно хороша выздоравливающим: растворяются и выводятся вредные вещества.

В разделе «Сокровищница лекарств» прочитал статью про укроп. «Отвар из листьев, стеблей и семян (свежих или высушенных) пьют от болей в спине, почках, мочевом пузыре, для усиления мочеотделения, для успокоения рези в животе, для прекращения тошноты, происходящей от застоя пищи в желудке, от отрыжки по причине скопления лимфы в желудке. Доза разового употребления внутрь — до восьми дирхемов».

— Знать бы, что это такое.

Прочитал про шиповник: «Вдыхание запаха цветов укрепляет сердце, мозг и органы чувств, горячит мозг, устраняет холодность нервов (то есть простудные заболевания нервов) и насморк. Лепестки цветов помогают при зубной боли, воспалении дёсен, миндалин и горла, при сердцебиении, врачуют желудок и печень, хорошо действуют при отрыжке, рвоте, при желтухе, при кулиндже. Доза приёма до одного укийи».

— Что такое кулиндж, сколько это — укийя?

Никон сердито полистал книгу и нашёл. В конце прилагается словарь. Кулиндж — оказался запором. Дирхем[26] был равен двум третям золотника, укийя, иначе унция — шесть золотников.

Прочитал статью о репе — улучшает зрение, смягчает грудь и кишечник, устраняет кашель. Попался на глаза ревень — хорошо при похмелье, очищает кровь, лечит геморрой, корь, понос, желтуху, лихорадку, но может причинить кулиндж.

Никон взвесил книгу на руке и отложил: всего не упомнишь сразу. Открыл окно, а на лужайке — бакланы.

— Ах, мерзавцы! Нажрались моей рыбы и блаженствуют! — кинулся в чулан, где стояло ружьё, всегда заряженное — мало ли? — Положил на подоконник, прицелился, бахнул. Бакланы с визгами кинулись прочь, но один остался.

Звенело в ушах, пахло порохом, отшибло плечо здоровой руки.

В келию вбежали келейники, стрельцы.

— Бакланы! — показал Никон в окошко.

Побежали на луг, разглядывали, как невидаль, убитую птицу. Заявился сотник Андрей Есипов.

— Святейший! Мы сами бакланов постреляем. Ты уж не изволь тревожиться.

Сотник за дверь, в дверь архимандрит Афанасий. Напуганный, глазки моргают. К руке подошёл, поцеловал.

— И тебе баклан нужен? — усмехнулся святейший.

— Избави Бог! Нынче, сам знаешь, день равноапостольных Мефодия и Кирилла. Да ещё память митрополита Астраханского Иосифа, замученного разбойником Усом.

— Знаю, — сказал Никон.

— Молебен отслужил бы.

— По Иосифу? Он с меня на Соборе панагию прямо-таки содрал. И крест святительский, и клобук... — поднял глаза к потолку. — Получил своё от Бога. Меня уничтожил по-разбойничьи и пострадал от разбойников. Нет, не могу служить.

Глазки у Афанасия совсем овечками стали.

— Не могу я служить! — сердито повторил Никон. — Ружьё в руки брал, баклана застрелил. Хоть птичья, а всё равно — кровь. Аз грешный пролил.

Архимандрит ушёл. А к новоявленному лекарю уже очередь выстроилась. Никон объявил, что примет первых трёх.

Старик жаловался на ломоту в спине, дал ему склянку скипидара. Елеем помазал. Старика сменила осипшая баба. Напоил святой водой, помазал горло сверху медвежьим салом, велел завязать получше.

— Капусту ешь. Капуста голос чистит.

— Какая теперь капуста! — просипела баба. — У кадушки донышко выскребли.

— Тогда яйца сырые глотай, молоко с мёдом да с солью пей.

Следующая — на больную уж никак не походила. Вплыла лебедью, грудь высокая, бедра калачами.

— На что жалуешься?

— Я-то?

— Ну а кто же ещё-то?

— Нисколечко не жалуюсь.

Никон поднял голову — и утонул в невероятной синеве несказанно ласковых глаз.

— Не жалуешься? — смутился владыка.

— Я — Дорофея, — назвала себя молодуха. — Ты приходить велел, полы мыть.

— Дорофея! — обрадовался Никон. — Ты на прудах хороводилась.

— Хороводилась. — Дорофея поднесла ко рту платок с каймой из речных жемчужин, тронула уголки губ. — Мне бы ведро да тряпиц.

— Садись, вином угощу... Полы нынче мыты.

Не пожалел, налил кубок рейнского.

— Пей, милая!

— А закусить? — спросила смелая Дорофея.

— Будет и закуска.

Дорофея выпила, закрыла глаза, а ресницы — стрелы!

— Сладко!

— Вот тебе яблочко!

Никон распорядился, келейники принесли питие, пироги, рыжиков, икру. Выпил чару с Дорофеей. Закусил рыжиком.

— Ох! — сказала баба. — В грудях уж так весело.

— Вот и походи по светёлке моей, покажи свою красу.

Дорофея послушно поднялась, проплыла по кругу, взмахивая платком.

— Ещё выпей! — приказал ей Никон.

— Ты хочешь, чтоб я запьянела?

— Чтоб весёлая была. Икрой закуси, не охмелеешь.

Хватил и сам ещё одну чару. Дорофея кушала икру, пирог с изюмом, а он закусил опять рыжиком.

— У тебя ничего не болит?

— Да слава Богу! Вон, смотри!

— Может, где чирушек завёлся?

— Чирушек-то? — Глазки у Дорофеи стали умными. — А ведь есть!

— Излечу! Тотчас излечу. Помажу — и будешь здрава.

— Ах! — зарделась Дорофея, скидывая платье. — Место, где чирушек, совсем не гожее.

— Много ты понимаешь! Нет в человеке негожего! Человек — подобие Творца.

Никон взял спицу, окунул в скляницу с освящённым маслом, изобразил крест там, где Дорофея указала. Посмотрел бабе в глаза.

— Не улыбайся. Сё — не грешно. Где не помазано, крестом не заграждено — бес вселится. А теперь — ни-ни! — откинул спицу. — Ишь ты какая! Нежная, белёхонькая.

— Лучше меня в слободе нету! — сказала Дорофея и единым движением облеклась в нижнюю рубаху, а потом и в платье.

— Приходи. Приходи пораньше, помоешь полы... Возьми-ка вот! — дал ей четверть ефимка.

Явился Мардарий, пора было обедню служить.

— Я вот что решил, — сказал Никон диакону. — Хозяйство у нас помаленьку разрастается. Хочу учинить приказ. Ты судьёй будешь, в подьячие возьми Фомку-бельца, монастырского ключаря. Я с ним говорил, когда под огороды землю брал. Грамоту знает, на смётку быстрый. Писцом будет Сенька-дьячок. Тебе жалованья — десять рублей, Фомке — пять, Сеньке — три. А теперь нужно составить запрос на лекарства, на травы, на снадобья. Думай, кого пошлём к Артамону Сергеевичу.

Сам сел писать роспись, испрашивая у Аптекарского приказа деревянное масло, росный ладан, скипидар, траву чучуй, зверобой, целибоху, нашатырь, квасцы, купорос, камфару...

Мардарий предложил послать в Москву Игнатия Башковского.

— Корыстный он человек, — сказал Никон.

Подумали-подумали — остановились на старце Кузьме. Неприметный, вина не пьёт, ласковый, тихий. Таких не обижают.

Сказано — сделано. Уже наутро отправил Никон покладистого монашека в дальнюю дорогу, снабдив письмами и деньгами.

6

Весна перетекала в лето, а лето выдалось красное. Солнце жарило, вода в озёрах и реках согрелась недели на две раньше обычного, но выпадали дожди, короткие, обильные, с грозами. Дышалось легко, о хворях люди позабыли, но у Никона объявилась новая добрая работа.

Привезли саженцы из Кубенского монастыря. Никон вместе с иноком Ахиллием, некогда служившим царю Алексею Михайловичу, теперь устраивали сады, цветы разводили. Но объявился в Ферапонтовской обители ещё один цветник благоуханный.

Повадились к Никону девицы юные хаживать, за благословением. И бабы туда же. Бабы получали от святейшего по денежке, девицы, особо угодившие, по двадцати алтын. Боясь сплетен, из сих девиц Мардарий устроил хор. В надвратной церкви пели. Лето, цветники, девичья краса! Никон посветлел лицом, убыл в телесах, в глазах вместо неискоренимой обиды проступила благожелательность.

И на тебе!

Послал Мардарий, судья Никонова приказа, подводу за осётрами в Кириллов монастырь. Поехали двое слуг, Вукол да Горазд. Привезли дань. Поглядеть на осётров вышел сам.

И на дыбы! В зверя обратился:

— Где осётры, виноградари вы негодные? Сё пескари аршинные! — схватил здоровой рукой Вукола за грудки. — Мне подавай осётров в два аршина с четью[27]! Что подсунули, то и взял?! Так-то ты радеешь о господине!

Треснул мужика наотмашь, с ног сшиб. Ногой пнул, да в голову. Горазд обнял святейшего сзади да немножко оттащил, чтоб неладного не случилось. А Никон на него, на слуг озирается, сам рычит медведем:

— Что стоите?! Он напал на меня! Валите, бейте!

Повалили, да кулаками, кулаками.

— На навозную кучу его!

Потащили на скотный двор, нашли кучу возле бузины, тут и кинули. Увы! Злобы в отставном владыке не убыло. Взял Вукола на допрос: кто такую рыбу всучил?

— Монастырский вкладчик, Сашка Борков!

— Борков! — вскипел Никон. — Да он же еретик, в скиту у старца Капитона жил. Я их всех сгною!

Позвал дьячка Сеньку, продиктовал донос и уж поутих было, но тут пожаловал монастырский келарь Макарий. В ноги святейшему повалился:

— Спаси, владыка святый! Царские подьячие хуже цепных псов. Подачки сглатывают, а копают всё хватче да хватче. Патриарх Питирим — добрая душа — переселился в вечный покой, а царь нас в цепях сгноит.

Никон так и подскочил:

— Питирим, говоришь, помре? Когда? Почему не знаю?

— Нынче письмо прислано. Великий господин святейший патриарх преставился в последний день Антипасхи, девятнадцатого апреля.

Никон встал, перекрестился:

— Ещё одного супротивника моего Господь Бог прибрал.

— Святейший, с подьячими, скажи, что делать? Поумерил бы ты их пыл. Тебя послушают... — вздыхал, кряхтел. — Всяко было, досаждали тебе, свету нашему, да ведь пообжились. Иных поставят на наше место — тоже норов-то будут показывать.

— Норов! — усмехнулся Никон. — Знавал я норовистых. Одни в тюрьмах гниют, другие в могилах сгнили... Мало, знать, даёте царским собакам.

Келарь ушёл, а на порог новый гость, да не гость — особа. Вся в чёрном, но чёрное чёрному рознь: шелка, цветы проступают, на перстах перстеньки весёлые, вошвы на камчатом опашне шиты золотом, по вороту тоже золотая нить, повойник — алмазиками искрит.

Подошла под благословение, а потом уж и назвала себя:

— Супруга майора Валутина раба Божия Настасья.

Глянул Никон: волнушка крепенькая, розовая.

— Спаси меня, великий пастырь! — Глазки закатила, между розовых губ — зубки ровные, белёхонькие.

— Грехи, говоришь, обуяли? — спросил Никон, перебирая чётки.

— Сон на меня напал. Бык снится. Башка ужасная, глаза кровяные. Глядит на меня — и ревёт.

— Молишься?

— Молюсь.

— Давно ли исповедовалась?

— Великим постом. Трижды.

— А Евангелие читаешь?

— Читывала.

— Читывала! — Никон взял книгу. Показал на скамейку возле себя. — Садись и слушай. «Да не смущается сердце ваше; веруйте в Бога и в Меня веруйте. В доме Отца Моего обителей много; а если бы не так, Я сказал бы вам: «Я иду приготовлять место вам». И когда пойду и приготовлю дам место, приду опять и возьму вас к Себе, чтоб и вы были, где Я. А куда Я иду, вы знаете и путь знаете».

Поднял глаза на женщину, внимала искренне, вся бабья дурь вроде бы сошла с неё.

— Аз, грешный, читаю сию книгу, как только грамоту познал, — назидательно сказал Никон. — Годков мне было восемь, а то и меньше... Выходит, шестьдесят лет читаю и начитаться не могу. Слушай. Далее сама суть. — Закрыл глаза и говорил слова чуть распевая и, видимо, изумлённый откровением, запечатлённым простым слогом, и слог этот голос Бога. — Фома сказал Ему: «Господи! не знаем, куда идёшь; и как можем знать путь?» Иисус сказал ему: «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меря. Если бы вы знали Меня, то знали бы и Отца Моего; и отныне знаете Его и видели Его».

Положил Евангелие на стол. Глянул как проглотил:

— Поняла?

— Ах! — сказала Майорова жена. — Припадаю к ножкам твоим, за милость твою, за урок, осветивший душу мою. О, господин великий, не отринь мой малый дар. Супруг ездил в Киев. Вот крест с частицами мощей киевских угодников, а для кухни твоей — прими мешок чернослива.

— Благодарю, — сказал Никон ласково. — Мощи киевских угодников — сокровище. И чернослив мы любим. — Встал, снял икону с иконостаса. — Прими и ты сей дар. Вот соловецкие мои заступники — Савватий и Зосима. Да хранят твой очаг.

Майорша просияла.

И тут совсем не ко времени пришли от архимандрита Афанасия трое иноков, принесли большую икону Рождества Пресвятой Богородицы. На полях с двух сторон — святые. Приземистые, с задранными круглыми бородами.

— Кто это?! Кто?! — закричал Никон, тыча пальцем в преподобных отцов.

Иноки, вострепетав, указали надписи:

— Се отче Ферапонт, а сё — Мартиниан. Великие наши игумены!

— Игумены? А я зрю — мужики! Сё — мужики!.. Ай да подарочек! Соскрести мужиков! Богородица — доброе письмо, а мужиков — соскрести!

Отправил от себя дарильщиков, и с ними тихохонько ускользнула Майорова жёнка Настасья.

Ночью Никон метался, жара давила. А ругать некого — сам приказал печь истопить. Ночи стали холодные, мглистые.

Охая, дотащился до печи, потрогал. Кирпичи теплёхонькие, не более того. Пил квас, мокрым полотенцем отирал шею, грудь. Сидел возле окошка, положа голову на подоконник. И вдруг сказал:

— Домой хочу!

И перепугался. Уж не смерть ли кликнул?

В глазах пошло мельтешение палат, келий, чуланов. Не дал ему Бог дома.

Истомившись, лёг. Тотчас и сон приснился. Глядят на него без зазрения совести розовые соски Дорофеи, а ему хочется, чтоб она повернулась да чтоб полы мыла, заголясь. Сердце молотом стучит, в душе ужас.

Прочь отогнал соблазн. Поднялся, пошёл к божнице, положил дюжину поклонов, святой воды выпил глоток.

Лёг на спину, постанывая от немочи. И опять забылся. Увидел царя. Алексей Михайлович шёл, догоняя, а он, окаянный, шагу ни на мало не убавил... Повёл глазами — Коломенское. Между дубками тропинка к Москве-реке... А Михалыч уж вот он. Улыбается... Вскипели в груди обиды да просохли, так пот разом высыхает на солнышке, так слёзы испаряются... Повернулся к другу собинному, и поглядели они глаза в глаза, а Михалыч нашёл его руку, стиснул, с болью, со сладостью... Пошли они рядом. И оба знали — вся старая дурь развеялась. И уж так было хорошо!

— Царицу-то... я ведь не видел, — сказал Никон.

— Увидишь, — улыбнулся царь. — И младенца увидишь, Петрушу. Здоровенький, весёлый. Мария-то Ильинична мальчиков хилых мне нарожала.

— А я ведь и Фёдора твоего не видел.

— Нескладица! — кивнул царь. — Добрый отрок. По-польски говорит как мы по-русски. А возьмётся по-латыни, так и по-латыни. Звонкая, скажу тебе, речь.

— В патриархи кого будешь ставить? — спросил самое больное, чего бы не надо было.

Алексей Михайлович глянул приятельски. Душа так и оборвалась.

— Меня желает.

Сказал вслух и услышал себя.

Лежал не открывая глаз: ночь ли, утро... Сердце стучало.

— Господи! — сказал Никон. — Господи!

7

— Господи! — ахнул Алексей Михайлович, показывая Наталье Кирилловне на черёмуху над рекой. — Господи!

Речки и не видно было, черёмуха, росшая по обоим берегам, вспенилась и почти слилась в один благоуханный сугроб.

— Воздух сладкий, а на языке горько, — сказала царица.

Алексей Михайлович посмотрел на неё и, затаиваясь, вздохнул. Юная, светлая...

— Как жизнь, — сорвалось с языка.

— Кто как жизнь? — не поняла Наталья Кирилловна.

Смутился. Повёл рукою:

— Всё это. Сама говоришь, сладко, да горько, а у меня аж комок в горле.

Личико у неё озадачилось, счастье в глазах, такое лёгкое, бездумное, затрепетало и подёрнулось дымкой.

— Как сияют-то, видишь? Старицы, говорю. Нам туда и надобно! — Он почти кричал, а сам следил за её лицом: слава Богу, снова глазки ясные.

Он устроил эту тайную охоту — вольную, без бояр, без полка сокольников — ради неё. Десяток комнатных людей и два друга, Фёдор Михайлович Ртищев да Артамон Сергеевич Матвеев.

Среди своих царица не скрывала лица, сидела на коне верхом, по-мужски. Призналась однажды ему:

— Я в девках любила на лошадке скакать, хоть и была она у нас толстобрюхая, толстоногая, Ртищева царь позвал с собой, чтоб хоть как-то утешить милого, старого, верного друга. Фёдор в последние годы бывал на дворцовой службе нечасто. Болезни одолевали.

Он и теперь приехал в колымаге, верхом — голова кружится. Но с ним тоже был сокольник с кречетом Аксаком.

Алексей Михайлович подъехал к своему драгоценному товарищу. Фёдор, бледный, исхудавший, посмотрел на государя весело, задорно:

— Смотри! Мой Аксак прыткий. Лучше бы его и не пускать.

— Вон чего удумал! Моя, твоя... Красота душу тешит.

Хотелось сказать что-то особое, ласковое, сокровенное, но подъехал Артамон, тоже друг детства.

Алексей Михайлович пошутил:

— Что же ты, Фёдор, пьяниц-то никак не вытрезвишь? Уж сколько лет мыкаешься, а канавы не пустуют.

— Пьяный да умный — человек думный. Так ведь у нас говорят. Али ещё по-другому. Доходились ножки, доработались ручки, додумалась голова... Думает Русь-матушка! Дума вечная, вот и заливает сердце вином.

Встрепенулся Алексей Михайлович, озлился:

— Чем паскуднее человечишка, тем пьянее!

— То-то и оно, — согласился Фёдор Михайлович. — Человечишка чувствует себя паскудным, пока трезв, а выпил — и вот уже велик, с Богом поговорить тянет.

— Ладно, ребята! В Думе будем умничать. На охоту! — весело сказал Алексей Михайлович и тронул Фёдора за плечо. — Спасибо тебе, милый человек! Пьяни в Москве и впрямь поменьше стало.

Ради затравки пускали соколов на голубей, привезённых с собой. Наконец подъехали к старице. Пришло время великих птиц. Кречет Бурляй, сделав шестнадцать ставок, пал из-под белого облака на серую гусыню и убил её, низко над водой, но, как и подобает кречету, влёт.

— Пускай своего! — крикнул Алексей Михайлович Ртищеву.

Аксак взмывал так, что казалось, само небо затягивает в воронку. На двадцать шестом круге исчез, а потом — стрела Перунова — пал со звёздных высот на огромного гуся и заразил[28].

— Каков у него бодень — кинжал! — закричал Алексей Михайлович, поражённый красотой полёта, жестокой точностью охотника.

— Бодень? — дотронулась Наталья Кирилловна до плеча разгорячённого супруга.

— Коготь! — объяснил он, весь ещё в жару своей страсти. — Бодень — коготь. Кречеты бьют птицу под крыло, в сердце.

Охота удалась, и пора было возвращаться, но такая стояла благодать, что хотелось слиться с простором, с изумрудной землёю, с черёмухой. А тут ещё соловьи щёкотом растревожили.

Артамон Сергеевич сказал:

— Великий Государь, тут бродец есть... Дно песчаное, а на том берегу — вон роща-то дубовая! — домишко. Я туда посылал, чтоб обедец состряпали.

— А что? Наталья Кирилловна? — глянул царь на супругу.

— Хорошо в лесу, — согласилась государыня.

Поехали дальше без Ртищева. Фёдор Михайлович поклонился царю, поклонился царице:

— Видел я, как порадовал ваши величества мой кречет. Примите! От всего сердца дарю. Добрая была охота. И дозвольте мне в город воротиться...

Алексей Михайлович Аксака принял с великой радостью, Фёдора отпустил, а вместе с ним и половину сокольников, с птицами.

Когда Ртищев уехал, царь спросил Артамона Сергеевича:

— Что доктор Лаврентий говорит?

— Плоховат Фёдор Михайлович.

— Пусть лечит.

— Он лечит, да от смерти нет лекарства.

Царь нахмурился:

— Все под Богом ходим! Бог даст здоровья — и будет!

Тихо ехали к броду.

— А ведь нынче Ферапонт, чудотворец Можайский да Белозерский, — вспомнил Алексей Михайлович и глянул на Артамона ожидаючи.

Тот кивнул.

— Старец у меня ныне ферапонтовский живёт. Сказывал, Никону сон был: патриаршество-де от тебя взято, а дано — исцелять болящих да скорбящих. Старец за лекарствами прислан.

— Отпусти с миром. Всё, что просит, дай сполна и сверх того! — усмехнулся. — Беспокойнейший человек... То у него дар прозрения, теперь — целитель... Артамон, кого в патриархи-то ставить?

Матвеев ответил на сразу.

— Кто в Новгороде, тому в Москве быть. Иоаким тебе люб.

— Павел Крутицкий болен. Илларион рязанский — нижегородец рождением. — Царь поморщился. — Натерпелся я от нижегородцев — Неронов, Аввакум, Никон... А главное — мужицкой крови. Иоаким — из Савеловых, старого дворянского рода, и сам человек государственный.

Артамон Сергеевич показал за реку:

— А ведь там дождь... Тучка серенькая, но смотри, как льёт!

— Ничего! — сказал государь. — Небось мы цари, не замочит.

Брод переехал с Натальей Кирилловной конь о конь. И — чудо! Дождь серебряною стеною вскипал в тридцати шагах, но ни царя с царицею, ни его людей даже не покропил.

Алексей Михайлович был ужасно доволен: по его словам вышло.

Домишко, куда зазвал царя с царицею Артамон Сергеевич, оказался хоромами, с подклетями, с тесовой крышей. Дубы кругом могучие, неохватные.

Встречать царя и царицу вышло всё семейство: старик со старухою, трое сыновей-отроков, трое девиц-невест. Девицы в красных сарафанах, отроки в рубахах, расшитых по вороту, по груди. Старики — в шубах, сам — в енотовой, жена — в лисьей.

Поклонились разом до земли, а отроки в три голоса звонко, ладно сказали стихами:

Радость велию месяц май ныне явил есть:

Яко нам царевич Пётр яве ся родил есть.

Вчера преславный Царьград от турков пленися,

Ныне избавление преславно явися.

Победитель прииде хощет отмстити...

Это были стихи Симеона Полоцкого, сочинённые ещё в прошлом году на день крещения новорождённого первенца Натальи Кирилловны.

Царица уронила радостную слезу, сняла с себя золотой крестик и подала детям:

— Через три денёчка царевичу исполнится годок. Молитесь о нём.

Царь дал ребятам ефимок, Артамону Сергеевичу сказал:

— Зело стихи говорят! Не хуже учеников Симеона. И немцев не хуже. Ты бы их в комедь отдал, в учёбу.

— Слушаюсь, пресветлый государь! У меня уже отобрано для Грегори двадцать три отрока да эти трое... Как только будет твой царский указ, пошлю всех в ученье в Немецкую слободу.

Царь подумал и согласился:

— Пусть среди немцев поживут. Но чтоб не долго.

Горница, где ожидал обед, была просторная, печь выбелена до голубизны, а на ней огромная роза. Лавки волчьими шкурами застелены. На стене медвежья, с башкой. Иконы все в ризах.

Хозяин дома был охотником, некогда хаживал он с Артамоном Сергеевичем в его полку на поляков. В тех многих войнах жену себе приискал, гарную Параську.

Угощала Параська царя с царицей борщом красным, как огонь. И на вкус такими же огненным, с перцем, с травками. На перемену — вареники со свежей земляникой да клубничкою, с вишней на мёду, с черносливом.

Была ещё фаршированная щука, грузди, маринованные целенькими боровички. Сало простое, копчёное, обсыпанное красным перцем. Из питья горилка, тоже с перцем, терновочка, вишнёвка. На запивку — черничный сок, мочёная брусника.

Горилка взбодрила, терновочку с первого раза не распробовали, пришлось повторить. Тут и сальце нашло дорожку. Целёхонькие боровички изумляли и видом, и на вкус.

Ни царь, ни царица от борща не отказались. Вареники кушали глаза жмуря...

За столом вспоминали охоту, как Бурляй заразил гусыню да как дивно высоко залетел в небеса Аксак. Похваливали отроков-славильщиков. О царевиче Петре пошли речи. У него уже зубов полон рот. Говорит: «царь». А кормилице так даже приказывает: «Дай тити посасать!»

— На цаплю он у нас похож! — смеялась Наталья Кирилловна. — Ножки длинные, ходит уж так осторожно, будто по льду.

— В Коломенском будем Петрушин годок праздновать! — решил Алексей Михайлович. — Симеон-то новый дворец тоже стихами повеличал:

Дом зело красный прехитро созданный,

Частности царствей лепо сготовленный.

Красоту его мощно есть равняти

Соломоновой прекрасной палате.

— Я царевичу Петру подарок приготовил, — сказал Артамон Сергеевич. — Но хочу посоветоваться с тобой, великая государыня.

Наталья Кирилловна опустила веки, приятно было: создатель её счастья всесильный Матвеев расстояние держит почтительнейше.

— Куклу мастер сделал. Офицера иноземного строя. В сапогах, в мундире, в шапке. Ключом в спине повернёшь — глазами туда-сюда водит, руку поднимает, а в руке сабля.

— Кто устроил? — у Алексей Михайловича уже огоньки в глазах.

— Ян Цыпер, рудознатец. Его Стаден привёз, с трубачами... Я чего спрашиваю? Не напугать бы царевича...

— А велик солдат? — спросила Наталья Кирилловна.

— С локоть.

— Ну, не больно велик. Петруша сметливый. Рад будет... Боюсь, только не приболел бы в самый свой праздник — ещё один зубок режется. Десятый!

— Десятый! — ахнул Артамон Сергеевич.

— Мы всё про Петра, а тридцатого и у Фёдор Алексеевича день рожденья, — сказал Алексей Михайлович.

Обомлел Матвеев: надо же так сплоховать!

— Фёдору Алексеевичу у меня конь приготовлен, — соврал, и от вранья охрип, пришлось промочить горло. — Он ведь у вас — великий охотник до лошадей!

А сам уже думал, есть ли на конюшне скотинка, достойная царских конюшен. Два дня, впрочем, впереди.

— А что это за икона у тебя в простенке? — спросил Алексей Михайлович хозяина, стоявшего с супругою на почтительном удалении от стола.

— Блаженный Микула Свят. Мой батюшка родом из Пскова.

— На палке он, что ли?

— На палке, великий государь. Микула Свят с ребятишками на палках любил скакать.

— Знаю про него — Иоанну Васильевичу кусок сырого мяса поднёс.

— За пролитую невинную кровь уличил перед Богом.

— Царь — руки Божии! — грянул вдруг Алексей Михайлович. — Дерзили — и наказаны. Богу, говорю, дерзили.

«Господи! Весь день насмарку», — перепугался Матвеев.

— Воистину так! — согласился хозяин, кланяясь. — Фёдора Сыркина пресветлый Иоанн Васильевич приказал под водой протащить, а потом и спрашивает: «Что видел?» А тот в ответ: «Чертей, которые ждут тебя». Иван Васильевич тут и поставил его в котёл с кипящей водой, деньги требовал. Сыркин пытки не стерпел, отдал тридцать тысяч серебром, а Иван Васильевич велел его в куски рубить... Всё из-за дерзости, великий государь.

— Домой пора! — Алексей Михайлович резко встал.

На поляне царя и царицу ждала карета: Артамон Сергеевич и об этом подумал.

Их величества тотчас укатили, Матвеева с собой не позвали.

«Господи! — думал Артамон Сергеевич. — Неужто Тишайший на себя шубу Грозного примеряет?»

Сосало под ложечкой: Михалыч отходчив, да на авось нельзя полагаться. Прикидывал, кого из древних царей представить в комедии — в пример бы себе взял государь державный. Со Спафарием надо посоветоваться, но так и подмывало царя-изверга подсунуть, как его Бог наказывает.

8

«Лошадь — человеку крылья», — приговаривал Артамон Сергеевич, обходя конюшню.

Жеребцы как жеребцы, с норовом, кобылы холёные, ладные, у меринов вечное их недоумение в глазах.

Удивить было нечем. К хозяину подошёл татарин Мужип — подарок гетмана Демьяна Многогрешного.

Улыбнулся — рот зубастый, в глазах дикие огоньки.

— Конь-огонь нужен? Мужип знает, где взять.

— Где же?

— Моя земляк служит конюшня. Там торговый человек стоят. Есть конь. Араб. Серая-серая в гречку! — И поцеловал себе пальцы.

— Серый в гречку, говоришь? Поехали, Мужип.

Владельцем коня оказался армянин, прибывший в посольстве армянской шёлковой компании во главе с Григорием Лусиковым. Купца звали Арам. Увидевши перед собой самого Артамона Сергеевича, купец пал в ноги: в Персии сильные мира сего зависимых от их воли людей почитают за рабов.

— Я слышал, — сказал Матвеев, — у тебя есть добрая лошадь на продажу.

— О, господин! — просиял купец. — Если лошадь нужна Артамону Сергеевичу, она — его. Я прикажу надеть на коня уздечку и седло.

— Я хотел бы посмотреть сначала.

— О, господин!

Лошадиные благородные крови — всё на морде.

Голова точёная, губы и ноздри нежно-розовые, в глазах то замирающий, то нарастающий потаённый блеск. Уши настороженные. На шее каждая жилочка видна. Масть, может, и впрямь серая в гречку, а скорее лунная, когда сумерки, когда луна не набрала света.

— Сколько? — спросил Артамон Сергеевич.

— Уздечку, седло! — тотчас распорядился купец Арам.

Принесли тёмно-синий чепрак из аксамита, самой драгоценной ткани, по узорам — крупная бирюза. Седло из кашанского бархата, тоже глубокого синего цвета, но словно бы с прозеленью, а чудится и что-то серое, воистину сумеречное. Стремена серебряные, устроены по-русски, короткие, с чеканкой. На седло накинули намёт из алтабаса с жемчужными цветами. По узде золотые чашечки с бирюзой внутри.

— Сколько же это стоит?! — спросил Артамон Сергеевич, озадачиваясь.

Арам посмотрел в глаза царскому другу:

— Сорок рублей.

Сорока рублей не хватило бы на повод, но тут Артамон Сергеевич увидел клетку, а в клетке орла.

— Клетка позлащённая. Всего с господина пятьдесят рублей. — Арам поклонился. — Прошу господина откушать.

Артамон Сергеевич согласился: надо было узнать, чего хотят армяне за коня, за дивную сбрую.

Шёлковую торговлю порушил бунт Степана Разина. Григорий Лусиков приехал в Москву восстанавливать договор, но шелка не привёз. Боялся казаков. Однако бунт уже был усмирён, а царская казна понесла убытки. Ради торговли строили корабль «Орел» да ещё бот, набирали иноземцев. Девять тысяч улетело в трубу.

Вопрос о шёлковой торговле был решён неделю тому назад. Царский указ, подготовленный Матвеевым, гласил: русских торговых людей и их приказчиков в Персию впредь из Астрахани не отпускать. Персидским купцам торговать в Астрахани, а в верхние города им ездить нельзя.

В запрете дурного умысла не было.

Хан города Шемахи ограбил гостя Астафья Филатьева и приказчиков других русских купцов. Объявил, что сие — в отместку за грабежи Стеньки Разина. Выходило, русским торговым людям путь в Персию заказан.

Персидских же купцов нельзя было пускать в русские города и в Архангельск, куда рвались армяне, по двум причинам. Во-первых, они могли встретить в торговых рядах свои товары, которые забрали у них разинцы. Разинцы спустили награбленное за бесценок расторопным астраханцам, те, с выгодой для себя, — купцам да приказчикам, персидские товары в русских городах стали за обычай. Во-вторых, нельзя было допустить, чтобы персы торговали шёлком с немцами. Россия желала оставаться единственным поставщиком драгоценных тканей в Европу.

Арам и его брат Качар угощали Артамона Сергеевича пловом, сушёными фруктами, сладостями, хотя на столе была и московская снедь, даже сёмушка. Армяне хвалили Москву, удивлялись множеству храмов, но разговор коснулся-таки важного для купцов предмета: почему нельзя допустить шёлковую кампанию в Архангельск?

— Вы же мудрые люди! — изумился вопросу Матвеев. Взял вазу с золотым урюком, поставил перед собой. — Вы привезли и продали товар русским гостям. Они перепродали купленное у вас немцам. Немцы заплатили за сию курагу ефимками. — Снял с пояса кошелёк, высыпал на стол сорок монет, пригрёб к себе. — Ефимки пошли в казну, казна расплатилась с купцами мелкой серебряной монетой. — Достал ещё один кошелёк, высыпал на стол ровно десять рублей. Улыбнулся. — И все в прибыли. Ваш товар частью остался в России, частью ушёл к немцам, царская казна получила полновесные ефимки, купцы пусть мелкое, но серебро, а вы увезли в Персию товары, каких у вас нет. — Взял блюдо с сёмгой, поставил перед Арамом. — А теперь другой расклад. Вы привезли золотую курагу и продали сразу немцам. Они заплатили вам золотом, — достал золотую монету, — ефимками, и всё это ушло в вашу страну. — Передвинул ефимки Качару, кинул сверху золотой, себе взял блюдо с сёмушкой. — Русские гости кукуют со своим товаром, казна без прибыли, царству — убыток.

Арам улыбнулся:

— Не совсем так, Артамон Сергеевич! Мы купили бы у вас соболей, моржовые бивни, слюду, и сёмгу купили бы...

— Соболя и морской зуб для нас — всё равно что серебро и золото. Давайте уж в Астрахани торговать. Ваш гость Григорий Лусиков сии статьи договора нашёл полезными и подписал. — Придвинул к Качару мелкое серебро. — С ефимками пятьдесят рублёв. Золотой на память о Москве. Но скажите, какой помощи вы ожидаете от меня?

— Мы с братом хотели бы купить соболей, куниц, чёрных лис, но немного, чтобы уменьшить риск. Мы охотно взяли бы тюленьи шкуры, шкуры белых медведей, голубых песцов... Нам не обойтись без поездки в Архангельск.

— Царский указ в России объехать стороной невозможно, — сказал Артамон Сергеевич, не скрашивая отказ улыбкой. — Можно сделать другое. Найдите русского торгового человека, если трудно, я сам его сыщу, скажите, сколько и чего вам надобно, и всё будет доставлено в Москву и даже в Астрахань.

Арам поклонился:

— Да, это возможно. Самим выбрать товар надёжнее и дешевле, но пусть будет так. Если ваша милость пришлёт нам своего человека, мы ему сделаем заказ и будем ждать товары... в Москве.

— По рукам! — Артамон Сергеевич, смеясь, щёлкнул ладонью по ладони ближе к нему сидящего Качара, а тот тоже смеялся, но спросил:

— А почему всё-таки нельзя устроить торговлю по-старому? Ваши гости ездили бы вольно в Персию, наши — в русские города.

— Московские купцы на днях подали мне сказку о своих торговых бедах в шахской земле. У вас в каждом городе свой хан, свой бей. Ханы и беи забирают лучшие товары. Платят в половину цены, в треть. Держат иные товары по году, а потом возвращают как негодное. В Шемахе двадцать лет тому назад хан заключил русских купцов в тюрьму и держал как разбойников семь лет. Товаров не вернул. Убытки составили пятьдесят тысяч рублей серебром! Двенадцать лет тому назад шевкал Тарковский пограбил товары знаменитых наших гостей Шорина, Филатьева, Задорина, Денисова. Убытков было на семьдесят тысяч! А в прошлом году этот же шевкал ограбил на пять тысяч рублей астраханского торгового человека Нестора, родом, как и вы, армянина... С вашими купцами беда случилась только однажды, казак Степан Разин погулял по вашим городам, но Разин и наша печаль.

На том и расстались, друзьями.

Артамон Сергеевич ликовал. Подарил он царевичу Фёдору на день рождения коня отменного, с отменной упряжью, да ещё орла.

Царевича обрадовал, но уязвил щедростью дара Куракина и младшего Хитрово: царские дядьки пошли своё дудеть Фёдору Алексеевичу:

— Конь хорош, да не по нашей погоде. Зимой от него проку никакого!

Орла, а птица была грозная, великая, накормили отравой. Сдохла в день праздника, 30-го же мая, к вечеру.

— Ну и подарочек! — закатывал глаза князь Фёдор Фёдорович, а младший дядька Иван Богданович гневом пылал:

— Заразить, что ли, тебя, света нашего, своей птицей хотел?! Петрушке-то куклу поднёс да ещё кубок стеклянный, а в кубке всяких яхонтов с верхом. Камушки-то небось не подохнут.

9

Царь с царицей молились в Троице-Сергиевой лавре, и Артамон Сергеевич был рад, что власть далеко. Огорчать не хотелось.

В Рязани 4 июня умер митрополит Илларион. Для Церкви утрата. Мудрый был пастырь. Озадачило донесение с Дона. На реке Медведице, в неприступном месте, елецкий кузнец Кузьма Косой со товарищи возвёл городок, ватагу собрал. Зовёт идти на Москву, дабы очистить Русскую землю от царя-антихриста. Вокруг Кузьмы собираются люди старого обряда.

Отправил к казакам подьячего, наказал крови не проливать. Пусть казачья старшина заманит царского ругателя и отошлёт в Москву.

На Украине, как всегда, шла круговерть. Воевода Григорий Григорьевич Ромодановский, убаюканный посланиями дружбы Лизогуба и самого Дорошенко, отправил за Днепр в Киев полк: били челом великому государю о подданстве — пожалуйте.

Увы! Каневские казаки, гетман Дорошенко, есаул Лизогуб единодушно сказали: не хотим быть рабами московского царя.

Пришлось полку убираться обратно за Днепр с поспешанием. А тут ещё объявилась татарская напасть. Харьковский воевода, посланный рассеять пришельцев, целый день отбивал атаку татарской конницы и ночью отступил.

Сообщая обо всём этом, Ромодановский оправдывался: переправить всё войско к Каневу было невозможно! Разлив Днепра нынче великий, Дорошенко все суда отогнал на свою сторону.

Ромодановскому вторил гетман Иван Самойлович: переправить войско в Канев невозможно, Дорошенко суда отогнал...

Артамон Сергеевич был в ярости. Приказа соваться за Днепр Москва не отдавала. Перейти границу — ожесточить хана, а то и самого султана. Иное у Москвы на уме: ждать. Одолеть Турцию — славно, да не выгодно. Поляки тотчас воспрянут. Тогда только поспевай выслушивать гордецкие запросы комиссаров. А стало быть, и среди казаков жди новой смуты.

«Дорошенко суда отогнал! — Перо так и летело по бумаге. — Да если бы и река не вспучилась и лодки оказались на месте, разве вам велено было переправляться за Днепр?! Вам именно было велено стоять у Днепра где пристойно и, устроясь обозом, послать к Дорошенку с милостивыми грамотами двоих досужих людей, а не полк. Так же было велено, услыхав о татарах, не отступать, а выслать против них часть войска».

Артамон Сергеевич бросил перо, вытер платком взмокший лоб. Посидел, прикрыв глаза, потянулся к ларцу с бумагами, взял донесение верного человека, служившего писарем у киевского полковника Солонины. Сообщение было тоже не из приятных: Дорошенко распускает слухи, что казаки Левоборежья и Правобережья сговорились и будут бить и гнать москалей из Киева, из Нежина, из Батурина.

Письмо самого Солонины — скулёж! Артамон Сергеевич перечитал отчёркнутое место: «Воеводы и головы стрелецкие, идучи дорогою под Киев, брали подводы многие, и из этих подвод большая половина пропала. Людей, которые за подводами шли, стрельцы били, за хохлы драли и всякими скверными словами бесчестили. У бедных людей дворы и огороды пожгли, разорили, сено всё потравили, крали и силой отнимали. Такой налоги бедным людям ещё не бывало! Не знаю, как и назвать: неужели это христиане к христианам пришли на защиту? Но и татары то же бы сделали!»

— Войско подавай, а кормить коней — издержки велики!

Артамон Сергеевич нашёл письмо архимандрита Киево-Печерского монастыря Иннокентия Гизеля. И этот о сене трубил, как архангел. Побрали без остатку, пришлось скотину резать. Солдаты лес вырубают вокруг обители, боровой, древний...

— Прямо-таки нашествие! — Хохляцкое нытье сердило, но ведь дыма без огня не бывает, все обиды малороссов на совести воеводы князя Трубецкого. О Ромодановском такого никогда не писали. Артамон Сергеевич подумал и отложил обидчивые послания. Пусть Трубецкому царь сам выговаривает.

Вернулся к письму Григорию Григорьевичу. Коли бы Дорошенко перешёл на сторону Москвы, между царским и турецким войском воздвиглась бы ещё одна преграда, татары прыть бы свою поубавили.

Написал: «Аз, великий государь всея Руси, объявляю: коли султан Магомет IV, да хан Селим-Гирей, да гетман Дорошенко налягут на короля польского, то Божьим соизволеньем наше царское величество со всею силой выступим в поход...»

Об этом походе у Артамона Сергеевича голова болела с прошлого года. Чтобы раздвоить силы турок и татар, были задуманы удары по Азову и по Перекопу. К Перекопу должен был идти отпущенный на Сечь атаман Серко, а на Азов стрелецкое войско и донские казаки. Стряпчий Григорий Касогов в Воронеже строил ради этого похода корабли.

— Знамёна ведь надобно Касогову послать!

О знамёнах вспомнилось кстати. Знамёна хорошо бы освятить у раки преподобного Сергия. Предлог съездить к Троице, с царём помолиться.

Но прежде предстояло устроить ещё одно дело, весьма утешительное для великого государя. Артамон Сергеевич ждал магистра Ягана Грегори. Тот приехал, как назначено было, ровно в полдень.

Артамон Сергеевич расцеловал главного устроителя комедий.

— Ну, Яган! Пошли, покажу твоих учеников!

Двадцать шесть отроков и юношей от тринадцати до восемнадцати лет были собраны в узкой длинной приёмной. Здания кремлёвских приказов пообветшали, царь о строительстве новых палат объявил три года тому назад, но ничего не делалось, а приказы ютились какой где.

— Красавцы? — спросил Артамон Сергеевич, показывая Грегори своих избранников.

— Карашо, — согласился пастор. — Но были бы голоса!

— Все знают грамоту. Все голосистые. Тебе, Яган, два месяца срока — и устрой камедь о молодом Товии. Играть будете на чердаках над Аптекой.

— Карашо, — поклонился Грегори и показал на будущих комедиантов: — Где их учить?

— Забирай к себе в слободу. Найми дом, деньги получишь. На содержание всем дано по грошу на день. Не оголодают.

Повёл магистра на аптечные чердаки посмотреть, не нужно ли чего устроить.

Грегори всем остался доволен, попросил только лист тонкого железа — изображать дождь, гром и прочий шум.

Когда покончили с осмотром и спустились в Аптеку, мимо них двое офицеров протащили, держа под руки, человека с лицом, залитым кровью, белая рубаха тоже в крови.

Следом поднималось ещё несколько иностранцев.

— Что происходит? — грозно вопросил Артамон Сергеевич.

Ему учтиво поклонился один из офицеров:

— Господин посланник короля Христиана Датского дрался с полковником Мейном на честной дуэли.

— Он кровью весь залит!

— Ваше высокопревосходительство! У посланника — рассечение носа и губы. Ранение не угрожает жизни.

— Удумали чего! Посланник, а морда надвое! — вырвалось в сердцах у Артамона Сергеевича.

Таскать раненых в Аптеку, где приготовляют лекарства для их величеств и высочеств, дело негожее, но Матвеев смолчал.

Любезно проводил магистра Ягана и его новых учеников. В четырёх колымагах поехали в библейскую страну, во времена, когда Бог с людьми говорил.

А уже через час, захватив Авдотью Григорьевну, мчал Артамон Сергеевич на шестёрке лошадей, с двумя дворовыми людьми охраны в святую обитель Сергия Радонежского.

Алексея Михайловича нашёл на скамейке перед могилами Годуновых.

— Садись! — сказал государь. — Горчайшее место на Русской земле. Мудрый был царь, да без корней... Моего батюшку ради корней на царство избрали.

Артамон Сергеевич молчал. Страшная судьба власти, ежели она без корней... С юношей Фёдором Борисовичем обошлись хуже некуда: яички ему раздавили. Вот до чего новый саженец ненавистен был. Само семя убивали.

— А мой Федя опять приболел... — сказал Алексей Михайлович. — Господи, до чего же страшно за детишек. Сын Годунова лицом был хорош, голову Бог дал ему светлую. По-латыни знал, по-польски. Мой Федя тоже ведь — и латынью, и польской речью, Симеон на него не нарадуется. Но, Артамон, скажи, ты ведь не сажень под землёй видишь, такое, такое, говорю, возможно ли? Неужто и наши корни только дерни — и нет их. Артамон, о тайнейшем тебя спрашиваю. Такое возможно?

Артамон Сергеевич чувствовал, как по спине, по позвонкам ползёт капля пота.

— Великий государь?

— Тише, Артамон. Ты не страшись, ты — правду скажи... Здоровьишко у меня слава Богу, но иной раз на ноги вскочишь — темно в глазах. А Феде — двенадцать годков всего... Мать — мачеха... И она молодая, беззащитная... Артамон, она у меня — без корней. Кто они такие, Нарышкины, для родовитых? Сам всё знаешь! Что будет... без меня?

— Романовы не Годуновы, — сказал Артамон Сергеевич, прокашливая слова охрипшим горлом. — Годунов — опричник. Людей в котлах варил, самых, самых... родовитых.

— Но ведь и он помазанник! А сколько он добра сделал... В голод весь хлеб свой раздал.

— Бог отвернулся от него за Дмитрия. Поля принимали семя, но рождали пустыню, коровы быков к себе подпускали, но оставались яловыми. И сё три года кряду. Дались тебе Годуновы! Романовы перед Богом и перед народом чисты. Таких бед, как при Борисе, не было ни в царствие благословенного Михаила Фёдоровича, ни в нынешнее, когда ты у нас Богу ответчик.

— Артамон! Артамон!.. Ты как нянька со сказкой... Много чего было при мне... Соляной бунт, Медный бунт... А Стенька Разин? Не кара, что ли? Где радость моя, Алексей? За какой мой грех Господь взял Симеона?

— Напрасно ты так раздумался, — строго сказал Матвеев. — Премудрости Годунова ради лжи, а ложь обернулась Смутой. Само имя русское уничтожилось... Ты погляди на свою державу, сколько она приросла в немецкую сторону. А на Полночь, а на Восход, да ведь и на Полдень! За два года пути невозможно достигнуть предела твоего царства. Сё твоё деяние, царь.

Алексей Михайлович одет был в простое платье. Кафтан шёлковый, но серый, однорядка сверху суконная и тоже серая, и шапка такая же.

Поглядел на Артамона Сергеевича добрыми печальными глазами:

— Держава-то у нас великая... Что людям царь! Живут себе, не ведая ни моих радостей, ни моей кручины.

— Державнейший! — распалился было Артамон Сергеевич, но государь прикрыл ему ладонью рот, показал на старика на камушке.

— Видишь? Насобирал кусков и ест. Радуется, Бог послал сыту быть. — Окликнул: — Дедушка!

Старик нёс ко рту хлеб, но, услышав, что его зовут, положил кусок в сумку. Подошёл, поклонился.

— Прими! — сказал царь и протянул нищему ефимок.

Старик убрал руку за спину:

— Мне бы денежку.

— Бери что дают.

Лицо у старика было золотистое от загара, перекрестился, сделал ладошку лодочкой, опасливо протянул. Царь бережно положил ему в ладонь тяжёлую монету.

— Знаешь, кто я?

— Богатый человек. Даёт тебе Бог.

— А тебе? Ефимки кидывают? — спросил Матвеев.

Старик засмеялся. Зубы у него были хорошие. И улыбка хорошая.

— Наши деньги — полушки. Да и то по большим праздникам, когда важные господа Богу молятся.

— Ну а какая тебе была самая щедрая милостыня?

— Жизнь! — весело сказал старик. — Бог жизнь мне дал.

— Ну а деньгами или другим подаянием?

— Было шубу зимой получил. Только уж очень вшивую... Рубаху без полы дали... А деньгами-то? Грош кинули, но то в Москве, на паперти Василия Блаженного... Больше моего никто мне в нищенстве не пожаловал.

— А ты кого осчастливил?

— Дочь. В девках пересидела. А избёнка у меня была махонькая. Но я — лошадный, корову имел, овечек. А дочка — как зайчиха. Первый раз родила — двойня. Другой раз — опять двойня. Тесно стало. Оставил я им всё и ушёл.

— Не горюешь теперь? — спросил царь.

— Нет. Был аки камень, мхом обрастал. А теперь аз — как Божья птица. — Улыбнулся, поклонился. — Большие вы мне деньги пожаловали. В храм пойду, помолюсь. Церквей кругом вон сколько, а службу недосуг послушать, собираючи крохи. Благодарствую.

Ушёл.

— Не знает, что я царь, — сказал Алексей Михайлович и вдруг спохватился: — Ступай, сыщи его. Если он готов землю пахать, дадим ему избу, всё, что надо.

Артамон Сергеевич пошёл вроде бы следом, в Успенский собор, но старика там не было. Кинулся в Духовскую церковь, в Троицкий храм, в Трапезный, в Сергиевскую церковь, в Михеевскую, заскочил в Надкладезную часовню — нет нигде! Упорствуя, обежал церкви Зосимы и Савватия, Смоленскую и опять по кругу — Успенский собор, Троицкий, Трапезную... Оглядел очередь за святой водой. Пропал старик.

Вернулся к царю Артамон Сергеевич виноватый. Развёл руками.

— Сразу надо было ему сказать, — вздохнул Алексей Михайлович. — Вот оно, знамение! Господь послал человека — твори доброе дело, торопись... Ефимком откупился.

10

Сладко пахло улицей, в горшке сёмушка варилась. Вчера привезли, вместе с письмом из Мезени. Грозный царь-государь явил милость свою неизречённую: вытянул горемык Настасью Марковну, Ивана с Прокопкой из ямы. А Прокоп, балбес, тотчас сам себе иную яму вырыл. Не для телес своих поганых — душу в землю закопал.

Работнице ребёнка сделал. Уж откуда она у них, из прежних ли домочадцев или местная какая сирота?

В письме была приписка: Прокопий божился — не виновен. Но девка отцом выблядка своего называет Прокопку. Двадцать пять годков мужику, самый пыл между ног.

Аввакум гнал из сердца семейное безобразие. Ради Христа, ради новомучеников, во спасение народа русского, ложью заляпанного, правду нужно было творить.

Денёчки приспели горячие. Савве, тюремному работнику, пришло помилование. Воеводская изба, как всегда, тянула — мзду подавай! — а Савва посмеивался:

— Мне служить протопопу, да попу, да диакону с иноком — душепользительно. Домой воротишься — грехи так и навалятся гурьбою, а здесь — душа белёхонькая.

Аввакум, однако, торопился. Савва должен был отвезти в Москву, пустить по белу свету «Житие», книгу «Бесед» и ещё письмо в Боровск — страдалицам Феодоре, Евдокии, Марии, Устинье. Им слово истины — дороже воли, пиршество душевное.

Писалось послание как псалом:

«Херувимы многоочития, серафими шестикрильнии, воеводы огнепальныя, воинство небесных сил, тричисленаня единица трисоставного божества, раби вернии: Феодора в Евдокее, Евдокее в Феодоре и Мария в Феодоре и Евдокее! Чюдный состав — по образу Святыя Троицы, яковселенствии учитилие: Василий и Георгий, Иоанн Златоустый! Феодора — огненный ум Афанасия Александрскаго. — Аввакум отложил перо, проверяя сравнение. Афанасий сорок семь лет управлял Церковью Александрии, но сколько гонений претерпел от ариан, от императора Юлиана Отступника, сколько раз его хотели умертвить. Бог того не попустил! Гибли те, кто желал святителю смерти. Аввакум тряхнул головой, соглашаясь с тем, что рука намахала. Пустился по волнам славословия, самого красного, в премудростях изощрённого, но с такой лёгкостью, будто все эти слова жили в нём и теперь он читал их наизусть. Против прежнего послания хвалы не токмо потяжелели — золото в слитках, но обрели сокровенную мощь молитвы. — Феодора — огненный ум Афанасия Александрскаго, православия насаждь учения, злословия терние иссекла еси, умножила семя веры одождением духа. Преподобная, по Троицы поборница великая, княгиня Евдокея Прокопьевна, — распалял и распалял себя яроречивый протопоп, — свет трисиянный, вселивыйся в душу твою, сосуд избран показа тя, треблаженная, светло проповеда Троицу Пресущную и Безначальную. Лоза преподобия и стебль страдания, цвет священия и плод богоданен, верным присноцветущая даровася, но яко мучеником сликовна, Мария Герасимовна, со страждущими с тобою взываше: «ты еси, Христе, мучеником светлое радование». Старец, раб вашего преподобия, поклоняюся главою грешною за посещение, яко простросте беседу довольную и напоили мя водою животекущею. Зело, зело углубили кладез учения своего о Господе, а ужа[29] моя кратка, достигнути немощно, присенно и прикровенно во ином месте течения воды».

Перечитал, похвалил себя:

— Зело, батька!

И вдруг ему подумалось: «Нас четверо мужей в Пустозерске, а их четверо жён в Боровске».

И горько стало: между четырьмя — война!

Озадачась, вопросил Евдокию с Марией, нет ли между них какого ропота. Не стерпел, пожаловался на своего отщепенца:

«Увы мне, грешному! Ей, слезам достойно есть: у меня здесь диявол от десных ссору положил, — в догматах считалися, да и разбилися. Молодой щенок, Фёдор дьякон, сын духовный мне, учал блудить над старыми книгами и о Святой Троице предкнулся, и о Христове во ад сошествии, и о иных, догматствуя по-никониянски, нелепотно. В книге моей написано и послано к вам о Господе. Аз же, не утерпев безумию его, и слышати не мог хулы на Господа Бога моего, отрезал его от себя и положил под клятвою, не ради внешних досад к ним, — никако же! — но ради бесстудства его на Бога и хулы на старых книг. Буди он проклят, враг Божий!»

Отложил перо, пошёл снял с огня кипящий горшок. О Фёдоре и думать не хотелось. Его и поминать бы не следовало, но страшно — не случился бы грех мудрования и между страдалицами пресветлыми.

Быстро приписал:

«А у вас, светы мои, какое догматство между собою? Женский быт одно говори: «как в старопечатных книгах напечатано, так и держу и верую, с тем и умираю». Да молитву Исусову грызи, да и всё тут. А о пищи и питии, и о чести века сего что роптать? Бросили вы сие, плюньте уже на всё!»

Покаялся в грехе Прокопия. Не так было страшно, что девка выблядка в подоле принесла, беда, что Прокопий покаяться не хочет... С мукою в сердце исповедовался Аввакум страстотерпицам: «В ыную пору совесть рассвирепеет, хощу анафеме предать и молить владыку, да послет беса и умучит его, яко древле в Коринфах соблудившего с мачехою. И паки посужю, как бы самому в напасть не власть; ещё только не он, так горе мне будет тогда: мученика казни предам».

И возопил: сердце как яма выгребная, доверху нечистоты.

«Увы! Феодора Прокопьевна, мати моя! — плакал неутешно грозный батька. — Утеснися душа моя отвсюду грех ради моих. Молися, молися, крепко молися Господа ради о мне! А я уже и не знаю, как живу в горести ума моего. Не помню иное в печалях, как день, как нощь преходят меня. Ох, ох, ох души, отвсюду утеснившеся моей! Евдокея да Марья оханье прислали ко мне, а у меня и своего много!»

Отругал Феодору за её вопли по сыну, по Глебу Ивановичу, о предсмертном его причащении «по-новому», по обряду, заведённому Никоном.

Перо запнулось было, но Бог дал вспомнить к месту деяние Григория Двоеслова. Сей пастырь вымолил у Христа прощение императору Трояну, губителю христиан.

«А Иван не мучитель был, — наставлял Феодору протопоп, — сам, покойник, мучился и света не видел во дни живота своего. Да собаки опоганили при смерти, так у матушки и брюхо заболело: «охти мне, сына опоганили! Во ад угодил!» Не угодил, не суетися!»

Бранил и просил прощения за брань. Утешал княгиню Евдокию, исстрадавшуюся по детям. При живой матери — сироты. Царь-батюшка приналёг на владык, и те послушно развели княгиню с князем. Петру Семёновичу царёвы прихлебаи уж новую жену подыскали.

Третья соузница Мария Герасимовна прислала Аввакуму плач по мужу, по Акинфу.

«Вели ему пострищися, — советовал протопоп, — да и ты постригися, да прямою дорогой ко Христу тому побредите неоглядкою, а затем — как вас Христос наставит».

Уже закончил было писание, но вспомнил Меланью, наставницу Феодорину. От Меланьи получил Аввакум малое писаньице и фунта три сушёной малины. Сказал о ней слово ласковое, но не без строгости: «Она доброй человек, да пускай не развешивает ушей, стадо то Христово крепко пасёт...»

Благословил, прощаясь, Устинью-старицу, сидящую в Боровске.

Письмо было кончено. Аввакум придвинул чурбан к стене, высунулся в продух:

— Старче Епифаний!

— Ау! — откликнулся инок.

— Приходи ушицу есть. Жду!

Стрельцы тоже небось обедали.

Инок Епифаний выбрался из ямы, пооглядывался и припустил рысцой к Аввакумовой норе.

— Письмо в Боровск намахал. Благослови страдалиц.

Старец начертал своё обычное: «Многогрешный инок Епифаний, пустынник честныя обители соловецкия, в темницы, яко во гробе, сидя, Бога моля, благословение приписал. О, светы мои, новые исповедницы Христовы! Потерпим мало, да великая восприимем».

— Ну вот, готово! — сказал Аввакум, подсушивая дыханием чернила. — Ложку принёс?

— Принёс.

— Хлебай! Рыбку-то сразу бери. Густая нынче ушица.

— Сёмушка вкусна, но я хлёбово люблю.

— Ну и хлебай. Хлебца нет. Савва где-то запропастился.

— Ничаво! — сказал Епифаний, подставляя ладонь под ложку. — Солёненькая.

— Настасья Марковна расстаралась. Вон кошелька. Фунтов пять, а то и шесть.

— Пишет-то чего?

— Чего? Бестолковые! Одни поклоны. О Прокопии молчок.

— Значит, не виновен.

Аввакум сложил листок, спрятал в щель сруба, подсел к горшку.

— Письма письмами, а житие, смотри, не откладывай! Пиши, коли пишется, — учительски сказал Епифаний.

— Пишу! Кирилку, Царство ему Небесное, вчера помянул... Ох, навалились на меня сочиненьица. О Мелхиседеке я раздумался, старче. Книжку «Бесед» тоже надо завершать. Хочу успеть к Саввиному отъезду. Пусть в Боровск отвезёт.

— Мелхиседек — царь Салима, а Салим по-еврейски — мир. «Ведом во Иудеи Бог во Израили велие имя Его. И бысть в Салиме место Его и жилище Его в Сионе...» Фёдора бы нам, зело начитан.

— Оставь! — Аввакум выгнул дугою бровь. — Он теперь, вражий сын, кропает свою ложь на Троицу. Сами с усами. Уж как-нибудь обойдёмся без премудростей дьяконовских... Я ведь чего о Мелхиседеке речь-то завёл... Он — царь правды, царь мира. Апостол Павел о самом Христе сказал, кликая евреев на путь истины: «Быв наречён от Бога Первосвященником по чину Мелхисдека». А о самом-то праотце поведано нам хоть и скупо на слова, да краснее красного: «священник Бога Всевышнего».

— И Мелхиседек, царь Салимский, вынес хлеб и вино. И сказал: «Благословен Авраам от Бога Всевышняго, Владыки неба и земли. И благословен Бог Всевышний, который предал врагов твоих в руки твои».

— Авраам же дал ему десятую часть из всего, что добыл у царя Кедорлаомера и других царей Ховы, Дана, Дамаска. — Аввакум улыбнулся. — А ты говоришь, Фёдор! Читывали книги не хуже умника. Я в притче веду рассказ по «Слову Афанасия, архиепископа Александрьского о Мелхоседеце». Тут ведь что дорого! Мелхиседек назван сыном царя Мелхила, а мати его Салима, брат тоже Мелхил. Сей был любим отцом, и восхоте царь принести жертву великую богам истуканам. Покривил-таки сердцем, не самое дорогое оторвал от себя — Мелхиседека избрал в агнцы. Мелхиседек был дорог матери, уговаривала она царя бросить жребий, и пал жребий на Мелхила. Язычникам кровь проливать — сатанинское наслаждение. Кровь, старче, — жизнь! Оттого-то диавал и лакает её во всяком месте, где по-его живут. Эх, не будем говорить о нашей Россиюшке!.. Ну, царь Мелхил ради жертвы сына собрал пир на весь мир. Язычникам мало одного зарезать. Мелхил решил отправить на тот свет вместе с возлюбленным чадом и других своих сыновей от многих наложниц, и слуг, чтоб им служили за гробом, и воинов — было бы кого на войну водить. Скота без счету. Мелхиседек, светлая душа, с пиршества зверя ушёл никем не замеченный. Забрался на гору, в дебрю. И воззвал к Богу Небесному, и просил: да пожрёт земля отца его, и матерь его, и брата, и всех — жертву творящих истуканам. Господь услышал молитву, разверзлась твердь, и ухнули пирующие, и грады их, и само царство Мелхилово. Остался Мелхиседек един на той горе, не имеющий ни отца, ни матери, ни рода. И сё было уподобление Сыну Божьему. Господь наш Исус миленький воссиял на земле от Девы, не имея отца на земле, а на небеси без матери. Прежде век вечных от отца родился, не имея начала дням ни конца животу, по чину Мелхиседекову царь и священник.

— Была в Соловецкой пустыне книга! — вспомнил Епифаний. — Енох, взятый Господом на небо без смерти, глаголил о Мелхиседеке. Мати его была преклонная годами, жена Нира, брата Ноя. Зачала она, как Дева Мария, не плотски. Нир же назвал её блудницей, и она от горя умерла. Нир и Ной положили её во гроб, а сами пошли копать могилу. Воротились, а возле гроба младенец с печатями священства на теле и возраста как бы трёх лет. Ной и Нир дали ему имя Мелхиседек — «царь мой — праведность» — и облачили в священнические одежды. Через сорок дней архангел Гавриил унёс дитя в Эдем — переждать Потоп и быть на очищенной от греха земле священником вовеки.

— Ты держи в голове, что апостолом Павлом сказано: «Получающие священство из сынов Левитиных имеют заповедь — брать по закону десятину с народа, то есть со своих братьев». А праотец Авраам дал десятину иноплеменному Мелхиседеку из лучших добыч своих. Чуешь, старче? Священство от Аарона — священство смертных, священство от Мелхиседека — не знает конца жизни. По закону Моисееву грехи искупляют кровию козлию да телячею — они же все смертны! А нас кровию Своею освятил Христос, Себя принесе в жертву Отцу своему, жертвою сотворив сынов света. Мы, старче, наследники Царства Небесного. Мы даём десятину нашему священству по чину Мелхиседекову. А вот никонияне — детишки дьяволовы, понеже не любят Исуса, божественного Его Креста. — Аввакум спохватился: — Старче, уха совсем простынет!

Хлебали молча. Мелхиседек уводил думы в саму вечность, а вечность в голове держать — всё равно что Вселенную пылинке — гору. Аввакум пожевал рыбки, облизал ложку, отложил.

— Эх, старче! Прочту тебе, как я Илариона шмякнул оземь. Так бы и расшиб их всех!

— Погоди! — сказал Епифаний. — Погляжу, нет ли сторожей наших.

— Пусть тоже слушают! — достал листки из тайника.

Епифаний всё-таки взобрался на пенёк.

— Никого!

— Ну и ладно. Внимай, старче! «Сей Мелхиседек, живый в чащи леса того, в горе сей Фаворской, седмь лет ядый вершие древес, а вместо пития росу лизаше, прямой был священник, не искал ренских, и романей, и водок, и вин процеженных, и пива с кордомоном, и медов малиновых, и вишнёвых, и белых розных крепких. Друг мой Иларион, архиепископ Рязанской. Видишь ли, как Мелхиседек жил? На вороных в каретах не тешился, ездя! Да ещё был царские породы. А ты хто? Воспомяни-тко, Яковлевич, попёнок! В карету сядет, растопырится, что пузырь на воде, сидя на подушке, расчесав волосы, что девка, да едет, выставя рожу, по площади, чтобы черницы-ворухи унеятки любили. Ох, ох, бедной! Некому по тебе плакать! Недостоин суть век твой весь Макарьевского монастыря единыя нощи... Явно ослепил тебя диявол! Где ты ум-то дел? Столько добра и трудов погубил! На Павла митрополита что глядишь? Тот не живал духовно, — блинами всё торговал, да оладьями, да как учинился попёнком, так по боярским дворам блюдолизить научился: не видал и не знает духовнаго тово жития. А ты, мила голова, нарочит бывал и бесов молитвою прогонял. Помнишь, камением тем в тебя бросали на Лыскове том у мужика того, как я к тебе приезжал! А ныне уж содружился ты с бесами теми, мирно живёшь, в карете с тобою же ездят и в Соборную церковь и в Верх к царю под руки тебя водят, любим бо еси им. Как им тебя не любить? Столько христиан прижёг и пригубил злым царю наговором, ещё же и учением своим льстивым и пагубным многих неискусных во ад сведе!.. Мне сие гораздо любо: русская освятилася земля кровию мученическою. Не ленитеся, бедные, подвизайтеся гораздо, яко Махмет, подклоняйте под меч непокряющихся в веру свою...» Ну и прочая.

Аввакум отёр пот со лба, в глазах у него всё ещё пылал огонь, но лицо погасло, посерело.

— Старче, неужто Господь не остановит Михалыча? Помолиться бы, как Мелхиседеку, дано было! Чтоб и царь, и царица его молодая с царевичами, Иларион, Павел Крутицкий, митрополит Иоаким со всем священством, отступившим от Бога, с бояры, с городами — всё бы ухнуло в яму, в тьму кромешную, в небыль!

— Неужто Руси тебе не жалко? — покачал головою Епифаний. — Господь Бог ради десяти праведников пощадил бы Содом и Гоморру, в России светлых людей поболе будет, нежели десять. Умерь свою ярость, батюшка. И ещё раз умерь себя — с Мелхиседеком-то не равняйся.

Аввакум взял Епифания за плечи, в глаза ему глядел.

— Мелхиседек священство не от человека обрёл — от Бога. А скажи, старче, от кого будем ставить в священство мы, исповедующие истинную веру? От кого? Среди нас нет святителей. Ни единого! Вот о чём моя тоска, старче.

И опять примолкли.

— Да будет так! — Аввакум даже на ноги вскочил. — Царёво священство — того же Ааронова корня, их жертвы — кровь козлиная. Наше священство по чину Мелхиседека. Мы от Троицы... Илариону бы в башку всё это втолковать.

Не знал Аввакум: Илларион уже с небес слушал его.

Епифаний же сидел, сжавшись в комочек. Страшно ему было с Аввакумом, когда тот, пуская во врагов своих стрелы и громы, ненавидел само царство русское, саму землю — Творенье Божее, отпущенные им...

Сказал со смирением:

— Нашему Первосвященнику не надобно приносить жертвы сначала за свои грехи, а потом уж за грехи народа. Наш Первосвященник вовеки Совершенный.

11

Енафа и жена попа Лазаря Домника, забредши в лодке на безымянную речку, поставили перемёт, а сами сидели у костра, гнали дымом гнус. По временам быть бы ночи, но стоял день. Стоял, как стоят нищие, не смея переступить порога избы. Утомление было в том свету.

— Диво, — сказала Домника Михайловна.

— Где? — завертела головой Енафа.

— Всё в этом краю — диво. Ночь без дня, день без ночи... Мы уж с дочкой совсем собрались, могли бы недели две тому на корабле мезенских промышленников пойти... Духу не хватило. Навеки с батькой — расставанье... Их отсюда на Русь не отпустят. Аввакум-то всё пишет, пишет... Прочитаешь его писаньице — мороз по коже.

— Хорошо хоть один есть смелый — правду сказать.

— Да мой-то тоже царю писал! — Домника Михайловна даже поднялась и рукой взмахнула. — «Царю благородный, имееши власть Божию, суди яко Бог... Повели, государь, дать мне очную ставку с властьми... А сверх, государь, очныя ставки, да повелит твоя божественная царская власть идти нам на общую правду, на Божию судьбу, предо всем царством самовластно взыти на огнь во извещение истины». Вот как написано было батькой Лазарем! На огнь хотел взойти, с царём судясь. Увы! У нашего царя кишка тонка, чтобы перед царством да перед Богом суд иметь.

Енафа тоже поднялась. Тундра полыхала красным полымем ягоды. Даже дым не мог забить зовущего запаха северной ягоды.

— Нам с Саввой тоже ведь путь-дорога в ноги легла.

— А чего ж рыбу ловишь? Я ради Лазаря стараюсь. Пусть хоть в этом годе не голодно ему будет.

— Сёмушки с собой не худо взять... Два бочонка насолила, каждый по полтора пуда, да ещё бы два, ну и ладно... А остальную рыбу батюшкам Аввакуму, Епифанию, Фёдору.

— Фёдор-то к никониянам подался!

— Не знаю, куда он подался — в яме сидит, такой же страстотерпец. А мудрования ихние Господь пусть рассудит.

Домника Михайловна подумала-подумала и вздохнула. Кинула в огонь мху, повалил дым.

— Ну что, проверим нашу снасть? На кованцах, видишь, вода-то шевелится, понасаждалась рыбёшка.

— На кованцах, говоришь?

— На крючках, что к поводку привязаны. Рыба трётся да и садится на крючки, боком садится.

Вошли в лодку. Принялись выбирать перемёт. Рыбы и в ячеях было много, и на крючках.

— Бог даёт нам ради батек! — сказала Домника Михайловна, отирая рукавом слёзы. — Дымно, вот и плачу.

Воротилась Енафа домой с богатым уловом. Саввы не было. В эту самую пору стоял он перед воеводой стольником Леонтием Романовичем Неплюевым и перед товарищем его Иваном Яковлевичем тоже из рода Неплюевых.

— Ты Артамону Сергеевичу не родственник ли? — спросил воевода, подавая грамоту на свободный проезд до Москвы.

— Все мы от Адама, — ответил Савва и озадачил Неплюевых.

— Собирайся, получай корм на дорогу — и с Богом! В воскресенье три ладьи пойдут в Мезень... С нынешнего дня ты свободный человек.

Пришёл Савва домой, а Енафа в чешуе, с рыбой управляется.

Сел Савва на лавку, а потом лёг, руки скрестил, глаза зажмурил.

— Ты что?! — испугалась Енафа.

— Умер тюремный сиделец Савва! — вскочил на ноги. — Воскрес Савва, странник Господа Бога, твой грешный муж.

Обнял Енафу, подхватил на руки, над собой поднял, понёс.

— Ой! Ой! — вскрикивала тихохонько Енафа. — Силища-то в тебе какая.

Положил на постель, поцеловал в сахарные уста.

— Послезавтра на корабль — и пропади он пропадом, Пустозерск!

— Послезавтра! Батюшки! — испугалась Енафа. — Ничего не собрано. Отнеси Аввакуму да соузникам его рыбки свежей. Завтра я им приготовлю и солёную, и сушёную. Нам всего не увезти.

— Домой, Енафа! Домой! У меня на рыбу глаза уж не глядят! — но проворно отобрал сигов, сёмги, мешок на плечо. — Пойду к батькам, а то ведь пускать перестанут, коли я теперь человек вольный.

Подходил к тюрьме с бьющимся сердцем. Разглядел вдруг — тын обветшалый, иные колья мерзлотой выперло — выпали, иные покорёжило.

Савва сразу же пошёл в дальний конец, к яме батьки Аввакума.

Аввакум писал, положа лист на подтопок.

— Бог помочь! — окликнул батьку Савва.

Протопоп вздрогнул, поднял глаза, улыбнулся:

— Напугал ты меня.

— Без опаски пишешь.

— Илларион-сотник ко мне на исповедь ходит, десятник Семён святое масло принёс, свечей сотню. Да и стрельцы добры, и Антипка, и Митька, и Исачко.

Сотник Илларион Ярцев со товарищи стерегли тюрьму уж четвёртый год! Нахолодались, наголодались не хуже горемык, сидящих в яме.

— Держи, батька! — Савва вытряхнул половину мешка в яму. — Отборная рыбка! Увы, уж больше мне не служить тебе. Слышь, батька! В воскресенье нам с Енафой велено на корабль взойти.

— Мать честная! — ахнул Аввакум. — Тебе радость, а мне переполох! Радуюсь, радуюсь, Господи... Это уж так! Не успел я ни «Жития» дописать, ни «Бесед». Забирай что есть. И ещё словцо к страстотерпицам в Боровск. Ты, Савва, туда сам сходи. Отпишешь мне, как они, горемыки, плен терпят антихристов... Епифаний тебе крестов своих даст и посошок. В посошке и «Житие» поместится, и «Беседы». А письмо — в крест.

Достал из тайников листы, передал Савве. Смотрел на него, улыбался, а по щекам слёзы катились.

— На Нижегородчину свою пойдёте?

— Сначала в Рыженьку. У нас там сын у деда. А потом — в Мурашкино. Кораблей уж не воротишь. Был бы дом цел, мельница...

— В Григброво сходи... Пруды там у нас, на прудах вязы. Уж такие Голиафы! Где-нибудь на бережку, под вязом-то, ляжь на землю, прижмись щекой и ладонями-то тоже. Положи ладони на земельку, как за мамкину титьку хватался. Положи, ощути... Через тебя и до меня дойдёт! — махнул рукой. — Ладно, Саввушка, добрая душа! К Епифанию ступай.

— Я завтра к тебе приду, — пообещал Савва, а сердце аж выло в груди. Покидать людей, к которым душой прилепился — будто с самой жизнью расставание.

Епифаний простосердечно всплакнул счастливыми слезами, благословил Савву и дорогу его. С потайным же делом управился скоро. Разъял посошок надвое, уложил «Житие» и «Книгу бесед», письмо в Боровск — в крест. И ещё три креста дал с напутствием:

— Один себе возьми, другой отнеси и положи на раку преподобному Сергию, а ещё один — на раку святителю мученику Филиппу. Наш он, соловецкий.

Савва оставил старцу трёх сигов, остальную рыбу отнёс Фёдору-диакону. Тот поклонился:

— Не оставляешь меня.

— Ох, оставляю, отче! Вернул мне царь вину, уезжаю.

— Слава Богу! — возрадовался Фёдор, но глаза у него стали печальные. — Будешь в Москве, в Благовещенскую церковь сходи, в Кремлёвскую. Я там служил. Помолись... В Москве у меня сын. Максимушка. Благословение моё передай ему... О нашей жизни плохо не говори. Плохо весной бывает, когда в яме сыро... А так ведь ничего?! Живём, Бога молим.

Осенил Савву крестным знамением.

И тут в тюрьме появились люди. Десятник Семён, стрельцы Исачко да Антипка вели монаха.

— Я рыбы горемыкам принёс, — доложил Савва десятнику.

— Ещё-то не осталось? Вот, привезли из Сумского острога. Соловецкий сиделец. Покормить бы его.

— Меня в море поймали, — сказал инок. — Рыбу ловили с братом Ильёй, Царство ему Небесное. Илья не хотел даться, так его пикой прободили. Помре.

— Отче! — вырвалось у Саввы. — А нет ли в обители вашей двух немтырей? Братьев? Языки у них резаны?

— Прошлым летом были живы и здравы.

У Саввы из рук и посох упал, и кресты Епифаниевы. Люди, которые приютили его в отрочестве, спасли ему жену и были как родные, сидели в соловецкой осаде.

Савва побежал к яме Аввакума:

— Батюшка! Инока привезли соловецкого. Дай пару рыбин ему на ушицу.

— В яму батьки Никифора сажают? Сбегаю к нему сегодня же.

Савва принёс рыбу, потом дров, хотел печь растопить, но Семён-десятник сказал ему:

— Ступай, Савва, домой. Ты — человек теперь вольный. Сами управимся.

Вернулся к Енафе Савва как на крыльях.

— Чудо, милая! Братья твои и мои, немтыри наши горемычные, живы-здоровы, на Соловцах в осаде сидят.

Енафа тотчас принялась одеваться.

— Пошли в церковь, возблагодарим Господа — освободил нас из плена и о братьях твоих подал весть.

В церкви встретили старца Андрея Самойлова, опального человека, бывшего сторожа Благовещенской царёвой церкви. Со старцем Савва явной дружбы не водил, воеводских соглядатаев опасаясь, но списки с Аввакумовых бесед и прочих писаний ему передавал на хранение. Попрощались.

Субботний день пролетел как час единый. Отдавали долги, прощали должникам. Кое-что продали из утвари, остальное раздали. Погрузились на корабль, чтоб воскресенье на воде встретить, не дай Бог, без них уйдёт. Место им было дадено в чулане. Легли прикорнуть, а пробудились уж далеко от Пустозерска.

12

Ладьи шли ходко. Приставали к Ловецкому острову, к мысу Русский Заворот. Завезли порох охотникам в Колоколковую губу, были на Камбальницких Кошках. Обогнули Канин Камень. И вот она, Мезень.

Кормщик собирался стоять здесь неделю. Савва с Енафою нашли приют в Окладниковой слободе, в семье Аввакума. Северные избы с подклетями, с хлевами под единой крышей. У Настасьи Марковны дом был не хуже других.

Кормилось семейство сытно. Из мезеновских таможенных и кабацких сборов на каждого члена семьи пустозерского супротивника царя давали по шесть денег на день. Шесть денег — три копейки, а семейство было не малое: Анастасия Марковна, сыновья Иван, Прокопий, Афанасий, дочери Агриппина, Акулина, Аксинья, жена Ивана Неонила, их дочь Марья. Девять душ — почти семьдесят рублёв казённых денег в год. Да трём домочадцам — Тимофею, Аксинье, Федуле — по три деньги на день. Ещё шестнадцать рубликов. Был тринадцатый роток, но ему Федулиной груди пока что хватало.

Анастасия Марковна гостей посадила рядом с собою, в Красном углу. Иван и Прокопий сидели справа и слева от матери. За Иваном супруга его Неонила, далее Агриппина. Афонюшка сидел рядом с Прокопием, за ним Акулька с Аксинькой. Дочка Ивана Марьюшка под бочком у тёти Агриппины. В конце стола Тимофей, Аксинья, Федула.

Анастасии Марковне два с половиной года в яме ни седых волос не прибавили, ни морщин на челе. Казалось, придвинься к ней — свет так и ляжет на сердце твоё и на лицо твоё. Сорок девять лет было в ту пору Анастасии Марковне.

Братьям яма впрок не пошла, глаза им погасила. Иван выглядел матеро, двадцать девять лет, человек семейный, дочка растёт. Агриппина на годок была помоложе брата, вековухой уже слыла. Порхнула жизнь мимо. Дороги, остроги, с трёх лет в няньках: братья, сёстры на её руках росли. Прокопию шёл двадцать пятый... Яма научила в глаза не глядеть: за погляды бит был, голода натерпелся. Акулина с Аксюньицей — сибирского помета. Подросточки. А вот Афоня — мезенский. Девяти ещё нет.

Савва подарил Анастасии Марковне мешок ячменю, три пуда трески, десять фунтов вяленой оленины. Енафа — хозяйке песца на воротник. Агриппине — телогрею, Неониле шаль, семейству — скатерть да три пары рукавиц.

Обед Анастасия Марковна ради гостей устроила богатый. Прокопий с рыбаками в море ходил, получил на свой пай куль ряпушки да четыре нельмы. Две аршинные, двухпудовые, и две большие, одна трёх-, а другая аж четырёхпудовая.

Поели. Пошли рассказы, расспросы.

— В последний день, в субботу, прибежал я к батюшке за благословением, — говорил Савва, — а его нету в яме... Я к отцу Епифанию, к попу Лазарю, а батька у нового сидельца, у инока соловецкого. Кричу: «Прощай, батька потопоп! — а сам плачу. — Бог даст, — говорю, — через недельку твоих увижу. Кому что передать?» А он в ответ: «Я с ними никогда не расставался, вот они где у меня». И руку-то на сердце положил. «Словами, — молю, — скажи чего-нибудь. Им же дорого!» А он улыбнулся, снял с себя крест кипарисовый — Епифания труды, — поцеловал и мне — в руки. «Пусть, — говорит, — Марковна поцелует, и дети мои поцелуют, и домочадцы. Вот нам и свиданьице. А на словах Марковне так скажи: «Грела она меня, грешного, и в молодые лета, когда под одеялом жарко, и в ледовитую нашу жизнь на Хилке, на Иногде, на Нерче-реке... И в Мезени Бог дал... отогревала от отчаянья. Незабвенно для меня её тепло». А потом взял и дохнул. — Савва показал, как сделал Аввакум. — «Пусть, — говорит, — дыхание моё отчее станет жизнью семейству».

Савва снял с себя кипарисовый крест, поднёс протопопице. Показал местечко, где приложился протопоп.

Анастасия Марковна встала, перекрестилась на иконы и, держа крест в ладонях, склонилась к нему лицом. И было это долго, но все молчали, а младшие дышать боялись. Крест обошёл детей, домочадцев, вернулся к Анастасии Марковне. И опять глаза сидящих за столом устремились на Савву.

— На словах батюшка мало ещё что сказал. Но он думал о вас, миленьких, письмо приготовил.

Енафа взяла у Марковны крест, отодвинула заднюю стенку, достала свёрнутую в трубочку бумагу.

Письмо прочитал Иван. У Аввакума слово весёлое. Говорит о страшном, о безысходном, а душу наряжает в красное платье.

«Спаси Бог, Афанасьюшко Аввакумович, голубчик мой! — порадовал батька младшего сына. — Утешил ты меня! Сказывал воевода здешней, похваляя тебе, были-де у него вы, и он-де спросил тебя: «как-де ты, Афанасий, персты слагаешь?» И ты-де показал ему, воеводе: «вот-де, я слагаю». А он-де тебе молвил: «уже-де где отец и мати, там же будешь!» И ты-де супротив рек: «силён-де Бог, не боюся!»

— Так всё и было, — сказала Агриппина. — Ходили мы к воеводе Неплюеву, батюшке одежду посылали. А матушка с Иваном да с Прокопом в те поры в ямах сидели.

— Тихо! Батюшку слушайте, — строго молвила Анастасия Марковна.

А батюшка, распалясь маленько на никониян: «Воистину, Господь силён, не боюся никого! Упование нам на Него, Владыку. Яко лев рычи, живучи, обличая их многообразную прелесть», — снова обратился к делам семейным, наставлял Афанасия, аки мужа: «А девок тех, свет, учи, Марью да Окулину, а сам у братей учися. Не гнушайся их, что оне некогда смалодушничали, на виселицу Христа ради не пошли: уж то моего ради согрешения попущено изнемножение. Что же делать? И Пётр апостол некогда так сделал, слёз ради прощён бысть».

Ко всем был добр Аввакум, не корил Ивана да Прокопия прошлым, с ласкою вещал: «Впредь не падайте, стойте! Задняя забывающе, на передняя простираюшеся, живите. Един Бог без греха и без изврат, а человечество немощно, падает, яко глина, и восстаёт, яко ангел».

Чтение письма закончилось общей молитвой. А потом снова все сели, помолчали.

— Господи! — вырвалось у Енафы. — Нет на великой Руси другого такого семейства, как ваше. За саму Сибирь отсылал вас царь — в Дауры неведомые, и сюда, на край земли, к Ледовитому океан-морю.

— Господь Бог земли явил нам суровейшие, многие! — сказала Анастасия Марковна.

Поднялись из-за стола, разошлись по делам своим.

Прокопий же всё ходил около Саввы и не вытерпел наконец:

— А про меня батюшка не поминал?

— Ничего не было сказано, — и осенило: — Погоди! Письмо я переписывал! К боярыне Морозовой. В нём было сказано, что иной раз в сердцах батька хотел проклятие на тебя наложить, но Бога убоялся. А вдруг ты невиновн. Вот что о тебе было сказано: привалял-де ребёнка бабе-работнице, а сам запирается, покаяться боится.

Прокопий перекрестился, поклонился Савве, ушёл не оправдываясь.

А в светёлке уже шла работа. Переписывали «Житие». За писарей — Иван да Агриппина. Читала Енафа.

Анастасия Марковна сидела с вязаньем, но к спицам так и не притронулась. Её собственная жизнь ходила перед ней, вздымая волны. И какие волны-то! Боже! Боже!

Савва пошёл было в катух, соскучился по запаху скота, но бездельничать не пришлось, помогал Прокопию засаливать нельму и ряпушку.

Когда вернулся в светёлку, Енафа читала последний сказ «Жития», что при них был написан батюшкой Аввакумом.

Савва слушал не хуже Анастасии Марковны. Жизнь пустозерская текла перед ним, как сама Печора. Закрывал глаза, а в душе был свет нескончаемого северного дня.

Голос Енафы звучал как судьба, рекомая ангелом.

— «Да и в темницу ту ко мне бешаной зашёл, Кирилушко, московский стрелец, караульщик мой. Остриг ево аз, и вымыл, и платье переменил, — зело вшей было много. Замкнуты мы с ним двое жили, а третий с нами Христос и пречистая Богородица. Он, миленькой, бывало серет и сцыт под себя, а я ево очищаю. Есть и пить просит, а без благословения взять не смеет. У правила стоять не захочет, — дьявол сон ему наводит, и я постегаю чётками, так и молитву творить станет и кланяется за мною, стоя. И егда правило скончаю, он и паки бесноватися станет. При мне беснуется и шалует, а егда ко старцу пойду посидеть в ево темницу, а ево положу на лавке, не велю ему вставать и благословлю его, и, покамест у старца сижу, лежит, не встанет, Богом привязан, — лёжа беснуется. А в головах у него образы и книги, хлеб и квас и прочая, а ничево без меня не тронет. Как прииду, так встанет, и дьявол, мне досаждая, блудить заставливает. Я закричю, так и сядет. Егда стряпаю, в то время есть просит и украсть тщится до времени обеда; а егда пред обедом «Отче наш» проговорю и благословлю, так тово брашна и не ест — просит неблагословеннова. И я ему силою в рот напехаю, и он и плачет, и глотает. И как рыбою покормлю, тогда бес в нём вздивиячится, а сам из него говорит: «ты же-де меня ослабил!» И я, плакався пред Владыкою, опять постом стягну и окрочю ево Христом. Таже маслом ево освятил, и отрядило ему от беса. Жил со мною месяц и больши. Перед смертию образумился. Я исповедал ево и причастил, он же и преставился, миленькой, скоро. И я, гроб купя и саван, велел погребсти у церкви; попом сорокоуст дал. Лежал у меня мёртвой сутки, и я ночью, востав, помоля Бога, благословя его, мертвова, и с ним поцеловався, опять подле его спать лягу. Таварищ мой миленькой был! Слава Богу о сём! Ныне он, а завтра я также умру».

— Аввакумушка, — сказала Анастасия Марковна, раскачиваясь из стороны в сторону. — Аввакумушка.

Глава восьмая

1

Супротивный ветер набирал и набирал силу, хотел сдунуть кораблик с лона вод. Волны, приплясывая, шмякали о борта, днище гудело, как деревянная труба. Но чудо! Кораблик летел по волнам, навстречу ветру.

Личико у царевича Фёдора раскраснелось, нижнюю губу прикусил, глазами то на волны, то на парус: почему их корабль не подчиняется ветру, почему движется супротив воды?

Выбритый до синевы англичанин-шкипер налёг на руль, и кораблик, называемый по-иноземному «бот», кренясь, послушно исполнил разворот.

Алексей Михайлович, пригораживая телом росточек свой, наклонился к уху отрока:

— Страшно?

Фёдор замотал головой. Прокричал:

— Натура парэндо винцитур!

— Что?! Что?! — не понял Алексей Михайлович.

— Так в Риме говорили: природу побеждает тот, кто ей повинуется. Ведь не мы ветру — ветер нам послушен! Почему?

— Мастер! — Алексей Михайлович показал на шкипера. — Федя! Мастерам верь!

Теперь ветер дул в спину, и уже не надо было кричать.

— Ах, маловат Измайловский пруд! — пожалел царевич. — На Москва-реке так бы прокатиться.

— Зачем народ тревожить, — не согласился Алексей Михайлович. — Сбегутся глазеть на лодках, на стругах поплывут следом. Стража с ног собьётся... Уж лучше здесь, глаз людям не мозоля... Ну-ка, скажи мне ещё языком премудрых.

— Дивэс эст, кви сапиенс эст. Кто мудр, тот и богат.

— Не про нас сказано, — улыбнулся Алексей Михайлович. — В нашем русском царстве богатство — у дураков. Уж я-то знаю! — И опять обнял сына: бот шёл на ветер.

— Мне не холодно!

— Бережёного Бог бережёт. Ещё скажи, утешь.

— Иррэпарабилиум фэликс обливио рэрум. Счастлив, кто не умеет сожалеть о невозвратном.

На берегу появились люди, махали государю.

— Чего там у них?! — Царь повернулся к шкиперу, и тот поспешил убрать парус.

В посыльном Алексей Михайлович узнал Михалкова. Михалков кланялся, крестился.

— Да говори же ты!

— Великий государь, твой слуга Фёдор Ртищев Богу душу отдаёт.

— Фёдор Михайлович! Господи! Дружочек мой! Мудрец бесценный! — Алексей Михайлович заплакал, прижимая к себе сына. — Поспешим, Федя! Он ждёт меня, уж я знаю!

Слава Богу, успели.

Окна в опочивальне Фёдора Михайловича завесили кисейными серебристыми покрывалами, и лицо умирающего тоже было серебряное.

Царь и царевич вошли неслышно и стояли за спинами молодых Ртищевых. Слова последней воли отходящего к Богу звучали ласково, но уж так одиноко:

— Вот вам наказ, как устроить душу мою, — говорил Фёдор Михайлович, и веки у него вздрагивали. — Коли память по мне вам, дочь моя милая, и ты, князь Одоевский, дорога, будьте добры к моим мужикам, коих я укрепил за вами. Владейте ими льготно, не требуйте от них работ, а особливо оброков свыше силы-возможности. Мужики нам братья. Не забывайте сего! С братьями и жить надо по-братски... Вот и всё, вот и свободен я. Сё последняя моя просьба на земле.

Грудь умирающего поднялась, опала, опять поднялась.

— Ах, Господи! — Лицо Фёдора напряглось. — Дворню отпустите. Всех, всех! Я ведь о том распорядился?

— Распорядился, отче! — сказал князь Одоевский.

— Ну и хорошо. Вот теперь я — вольная птица! — улыбнулся, открыл глаза и увидел царя. — Алёша!

Князь и княгиня всполошились, но царь жестом успокоил их.

— Вот видишь, — сказал Фёдор Михайлович виновато. — Нынче я больше тебя... Ты оставь как есть и больницу мою, и приют для бездомных... Несчастных, пьяных по-прежнему пусть с улиц-то подбирают.

Алексей Михайлович опустился на колени перед умирающим:

— Друг мой! Прости, прости, Бога ради! Был ты близок всегда, а я — делом заторканный — месяцами небось словом с тобой не перекинулся. Скажи Господу: да пощадит меня царь, неразумного. Ты без поклажи в путь, а мне-то будет каково! Уж такой воз повезу на горбу. Миленький! Миленький!

Алексей Михайлович подбежал к врачу Лаврентию, за руку потащил к постели:

— Может быть, заснул?

— Он умер, — сказал Блюментрост.

— Господи! — вырвалось у царя. — Сорок семь лет, а мне-то уж сорок четыре.

В соседней комнате монахи запели.

— Федя! Фёдор Михайлович! — звал царь, наклоняясь к уху умершего. — Ты ведь у нас пение-то сладкозвучное устраивал. Слышишь ли? Хорошо поют. Ты слушай, слушай.

Поцеловал друга в лоб, перекрестился, запел, и царевич запел. Домочадцы плакали безмолвно, чтоб не мешать пению, чтоб Фёдора Михайловича не огорчить...

2

Похоронив друга своего, царь отправился по монастырям. Ходил три недели, но вернулся печальным и к делам был равнодушен. Чтобы развеять государя, Артамон Сергеевич поднёс ему два сочинения Спафария. Завершённую, переписанную ещё раз «Книгу сивилл» и «Арифмологию».

Алексей Михайлович тотчас полистал книги, читая наугад в разных местах: «Грамматика имя своё получи от греческого речения грамма, сиречь письмо. Риторика есть художество яже учит слово украшати и увещевати. Риторика происходит от еро гречески, сиречь глаголю или от рео гречески, сиречь теку... Есть бо История или повесть, полезнейшая человеческому роду, сего ради и позорище живота человеческого по достоинству нарицатися может, понеже многих монархов, царей и кралей и князей жития предлагаются и в их повестях, яко в зерцале чистейшем зрятся совесть их, дела и словеса, яко же благая, сице и злая...»

— Злая-то зачем? — вздохнул Алексей Михайлович. — Злом добру не научишь, а вот надоумить — надоумишь.

В «Арифмологии» прочитал вслух:

— «Родители чадолюбивии должны суть юность рождённых собою по трудам душеполезным приклоняти и от младых нохтей добрым делом приучати». — Похвалил: — Полезное писание. А вот о детях-то как славно сказано, об отцовском примере: «Да не зрит око их ничто же развратно в тебе, да не слышит ушеса их скверных и непотребных глагол от тебя: образ твой есть сын, какова тебя видит и слышит — тако сам образуется». Мудро! Поставь, Артамон, сего доброго писателя в первую очередь, кто к руке назначен. Шубой награжу, как воеводу.

Томление было на лице государя. Артамон Сергеевич хотел откланяться, но Алексей Михайлович сказал с обидою:

— Куда с глаз торопишься? Куда мы всё торопимся-то? Был Ртищев, и спокойно было душе. Каюсь, Артамон. Что сие такое — был, есть. Порты есть, и не думаешь. А тут ведь человек. Мне поговорить с ним всё недосуг было, а ему со мной — нужно шесток свой знать! Вот и не наговорились. Сердце к сердцу, душа к душе лепились, и близко был от меня, а всё далеко. Говорил всласть с драгоценным моим Фёдором Михайловичем, может, десять лет тому назад, а может, и все двадцать.

— Суетно мы живём, государь, — повздыхал Матвеев.

— Ах, суетно, Артамон! — Алексей Михайлович проворно поднялся. — Пошли погуляем с тобой. На Кремль хочу поглядеть. Живём, а где живём... Приказы из старых палат вывели, а строить не строим.

Кремлёвскую стену объехали в малой карете.

— Знаешь, какова длина стены? — спросил вдруг государь. Артамон только руками развёл. — Вот видишь! Живём и живём, а как живём, где живём — нам и невдомёк!.. Одна тыща да ещё пятьдесят пять с половиной саженей! — вот какова госпожа стена, через которую ты каждый день ездишь.

— Добрая стена, государь! — сказал Матвеев. — Ветхости нигде не видно. Обновляли-то лет пять или шесть тому.

— А помнишь, как я мастера кирпичных дел приискивал? Кузёмку Кондратьева помнишь?

— Прости, великий государь! Кузёмка, говоришь? — Артамон Сергеевич покраснел, а царь расхохотался.

— Что?! Не всё-то вы у меня ведаете — ведальщики тайных дел.

— Кузёмка Кондратьев? — морщил лоб Артамон Сергеевич. — Да кто же он?

— Печник! Я его на второй год царствия моего приискал. Стены-то тогда где обсыпались, где водой их подмыло. Кузёмка возле Данилова монастыря обжигательную печь поставил, по немецкому чертежу. Чертёж! Чертёж! — радостно закричал царь. — Про старый чертёж вспомнил, а новое на ум вскочило. Найди, Артамон, толкового немца. По чертежу Приказные палаты будем строить... Вот он как, Кузёмка, сгодился, Царствие ему Небесное.

От Спасских до Никольских ворот шёл ров глубиной в четыре сажени. Против Константино-Еленских ворот того глубже — саженей в шесть.

— При великом князе Василии Васильевиче ров-то вырыли, — сказал царь. — Добрые были работники в старые времена.

Доехали до Троицких ворот. Алексей Михайлович улыбнулся с хитрецой и спросил:

— Ну, Артамон! Скажи, какая в Кремле башня самая высокая?

— Спасская.

— А сколько в ней высоты?

Артамон Сергеевич глянул в весёлые царские глаза:

— Да саженей... тридцать!

— Верно! — сказал царь. — А в Троицкой сколько?

Артамон Сергеевич высунулся из каретки, прикинул:

— Саженей двадцать пять!

— Ты глазом меряй — не угадывай.

— Двадцать семь!

— Водовзводная в двадцать семь, Боровицкая в двадцать восемь, а в Троицкой — одинаково со Спасской — тридцать.

Ехали вниз по склону к Москве-реке.

Вдруг кутерьма. Приставы человека лежащего пинают. Царь велел остановить карету. Дверцу открыл.

— Что за расправа?

Приставы, увидавши перед собой царя, шапки скинули, упали, поклонились.

— Отвечайте же! — рассердился Алексей Михайлович.

— Пьяный! Разлёгся! Мы его шевелим — не встаёт.

— А вы почему без телеги? Коли не помнит себя, отвезите в приют Фёдора Михайловича Ртищева... Да жив ли он?

— Жив, — сказал пристав постарше, помордатей.

— Как зовут вас?

— Фрол да Парамон.

За побои безответного человека с каждого — по полтине...

— Великий государь! — расхрабрился мордатый. — Да их за день-то — сколько?! И за всякого — полтину?!

— Не за всякого, а за битого... Сердцелюбия в вас нет. Исполняйте дело по-божески, получите прибавку. И на рубль, и на два... Артамон Сергеевич, пригляди за Фролом да Парамоном.

Приставы увидели в каретке Матвеева, ещё раз поклонились.

— Домой! — приказал царь, и карета повернула к Боровицким воротам. — Теперь только и сообразишь, сколь доброе сердце было у Фёдора-то Михайловича. Небось не пинали людей, пока был жив... В Коломенское хочу!

3

И всё лето 1673 года Матвеев ездил на доклады в Коломенское.

В один из таких приездов Артамон Сергеевич передал царю подарок для Петра Алексеевича: игрушечную избу. Сложена из брёвнышек. Крыша соломенная, труба из крошечных кирпичей. За одну верёвочку дёрнешь — дверь отворяется, на крыльцо выезжают на доске кот и баран, за другую дёрнешь — ставни — хлоп! — а в окошке петух с золотым гребешком.

Царю игрушка понравилась.

— Поди сам подари Петруше. Наталья Кирилловна с ним в саду гуляет.

У Артамона Сергеевича аж дух захватило. Доступ на царицыну половину — милость высочайшая. Он хоть и свой человек царице, да ведь не родня.

Наталья Кирилловна обрадовалась своему благодетелю. Ей давно уж хотелось показать Артамону Сергеевичу радость свою, погордиться. Пётр Алексеевич был в зелёном бархатном кафтанчике, башмачки крохотные, тоже зелёные. Шапка — настоящая мурмолка, только махонькая. Царевич возил по дорожке, посыпанной белым песком, лошадку на колёсиках.

— Видишь? — сияла Наталья Кирилловна. — Ему год два месяца, а росточком как трёхлетний.

— Богатырь! — согласился Артамон Сергеевич. — Пётр Алексеевич, принимай-ка.

Севши на корточки, развернул тряпицу. Мальчик тотчас подошёл, поглядел на избу.

— Вот тебе верёвочка, потяни! — предложил Артамон Сергеевич.

— Сам! — сказал царевич.

На барана и на кота даже не посмотрел, но сунул палец в дверь, словно хотел понять, почему дверь отворилась.

— Теперь вот за эту верёвочку потяни! — снова предложил Артамон Сергеевич и услышал прежнее:

— Сам!

На петушка смотрел насупясь, присел, поглядел на днище избы, взял верёвочку, дёрнул. Ставеньки затворились. Ещё дёрнул. Ставеньки — на стороны. Стоял, сопел. Дёргал верёвочку.

— Видишь! — шепнула Наталья Кирилловна. — Понять хочет, как устроено. Я ему дала старые часы — разобрал. Он и эту игрушку разберёт.

— Быть в России государю мудрому да великому! — сказал Артамон Сергеевич.

Наталья Кирилловна так и расцвела. Глянула на благодетеля долго, пронзительно и медленно прикрыла глаза веками.

4

Артамона Сергеевича Москва звала уже не иначе как «друг Царя», «Царский друг». Бояре морщились, перекидывались усмешечками и копили, собирая по капельке, лютую свою зависть: будет и на Ванюху проруха. Где он — собинный друг? Где правдолюб Ордин-Нащокин?

А Матвеев удостоился ещё одной милости — не в чинах, не в рублях, — сердечной. В Коломенском провожал царя и царицу из храма, когда они шли со свечами, новый свет в Дом свой царский несли.

Новый год начинался на Симеона Столпника.

Алексей Михайлович пригласил Матвеева в Коломенское в канун праздника, советовался: объявлять ли наследником царевича Фёдора или ещё на год отложить. За лето царевич хворал дважды.

— Господи! — сказал Артамон Сергеевич. — Насидится ещё в Думе! Пусть с соколами ездит. Здоровьишком окрепнет.

— В государскую колымагу только впрягись! — невесело улыбнулся государь. — Верно ты говоришь — пусть хоть ещё годок будет вольной птичкою. Нам невдомёк, но хозяева мы себе токмо в отрочестве.

Перед вечерней Алексей Михайлович сам погасил в своих покоях лампады и свечи. За новым огнём отправился с царицей, с царевичем Фёдором, с царевнами в храм Вознесения.

Служба Новолетия трогательная. «В вышних живый Христе Царю, всех видимых и невидимых Творче и Зиждителю, Иже дни и нощи, времена и лета сотворивый, благослови ныне венец лета, соблюди и сохрани в мире град и люди Твоя, Многомилостиве». Государь пел всю службу, а с ним и царевич Фёдор, радуя батюшку — ни разу не ошибся.

Из храма царь, царица и всё семейство несли горящие свечи сами, Артамон Сергеевич тоже со свечой шёл впереди, принимая на себя дуновения. Луна сияла огромная, снегом пахло — в последний-то день лета!

В холодном воздухе свечи пламена поднимали высоко. Артамон Сергеевич шёл смело, да вдруг огонёк прижало, закрутило — успел прикрыть свечу полой однорядки.

— Стой! Стой! — вскрикивал время от времени и государь.

Пережидали волну холодного воздуха, и снова шли, и пришли наконец, сохранив Божественный свет для нового неведомого лета. Все свечи, все лампады, все паникадила во дворце были зажжены. Живой огонь восславил Господа Бога за Его Творение и за будущее, стоящее на пороге.

— Мне этого никогда не понять! — признался Алексей Михайлович. — Был семь тыщ сто восьмидесятый год, а вот уж и восемьдесят первый. Как пересмена-то свершается? Где оно — прошлое лето, где новое? Сердце колотится, трепещет, но ничем его не учуешь, Новолетие-то. Уху не слышно, глазу не видно!

Артамон Сергеевич сказал весело:

— Дожили до Нового года — и слава Богу! Лежит брус во всю Русь. На том брусу двенадцать гнёзд, во всяком гнезде по четыре яйца.

— Верно, хорошо ли, плохо ли — прожили год. Да ведь пожалуй что — хорошо. На войну идти не пришлось. Одари же, Иисусе Христе, миром да благом и в наступающем лете! — Алексей Михайлович подошёл, расцеловался с Матвеевым.

— Да будет твоя, государь, радость — радостью всему царству Московскому! Да молит Бога народ за царя своего милосердного, желанного.

Государь придвинулся ещё ближе, глядел Матвееву в глаза.

— Знаешь, что вижу?

— Нет, великий государь.

— Боярина. Быть тебе, Артамон, в нынешнем Новом году боярином.

Утром 1 сентября царский поезд пришёл ради великого праздника в Кремль. Перед Успенским собором Алексея Михайловича встретил митрополит Павел Крутицкий, а с ним архиепископы Смоленский, Суздальский, Астраханский. Шёл дождь, ледяные порывы ветра заставляли втягивать головы в воротники, но царь был весел и бодр, сказал князю Долгорукому:

— Юрий Алексеевич, что горбишься?

— Как не горбиться! Гляди, как крутит, вчера лето, а нынче зима.

Алексей Михайлович шепнул князю на ушко:

— Воззрись на старика Одоевского. Соколом голову держит. Никита Иванович! — Князь приблизился. — Ты у нас самый старший, скажи, к чему дождливое Новолетие?

— К урожаю, Алексей Михайлович! К приплоду.

— Слышали?! — окликнул царь бояр. — Смотрите мне! Не обижайте мужиков и баб. Приплод народа — царству прибыль.

Погода и впрямь крутила. На другой день вернулось лето. Солнце даже припекало, старики на завалинках понасаживались воробушками. Алексей Михайлович тоже теплу обрадовался, хотел наутро с царевичем Фёдором на соколиную охоту ехать, а пробудились — земля бела от снега, и всё сыплет, сыплет!

Затопила печи Москва. Добрые хозяева охали: дров на зиму не хватит. Алексей Михайлович тоже заскучал: до настоящей зимы ещё далеко, а до весны подавно. О, холодная страна, матушка-Россия!

Царскую хандру разогнал Артамон Сергеевич. Пришли вести из-под Азова от воевод Ивана Богдановича Хитрово и Григория Касогова. На многих судах, построенных на воронежской верфи, подступили государевы люди к грозным Каланчинским башням, охранявшим Дон.

Московские пушкари были отменные. Не желая пороху и ядер, паля без роздыху день и ночь, поразили верхний и средний ряд боя, где у турок стояли тяжёлые, далеко стрелявшие орудия. Водный путь у неприятеля был отбит. Тотчас донские казаки на двадцати двух стругах прошли в море разорять крымские и турецкие берега.

Большего воеводы сделать не смогли. Вместе с донцами у Хитрово да Касогова было всего восемь тысяч, взять город в кольцо воеводы не решились, в крепости одних янычар с тысячу. Валы огромные, а запас ядер иссяк, и конницы нет. Азовцы выходили биться, но стрельцы и казаки с Божьей помощью басурманов побили, гнали с версту, но под стены подступить не смели. Пушки и в Азове, как на Каланчинских башнях, стоят густо. Хитрово писал царю: «Коли великий государь хочет добыть Азов, пехоты надобно тысяч с сорок да тысяч двадцать конницы».

— Ничего! И турка, и хана пугнули! — Алексей Михайлович, выслушав донесения, развеселился. — Верхний да средний ряд на башне — в пух, в прах! Молодец Иван Хитрово, хорошего я дядьку к Фёдору приставил. Тоже в пушчонках души не чает... Нынче опять в Серебряный бор отправился потешный городок ядрами громить.

Артамон Сергеевич улыбался, но душу кошки скребли: упускаю царевича! Хитрово у него друг, Милославские — ненавистники Натальи Кирилловны. Стало быть, и его.

— Что силу показали — нам впрок! — поддакнул Артамон Сергеевич. — А собирать большое войско ради Азова не ко времени. У поляков с турками замирение... Дружба.

— Как у кошки с мышкой.

— Это всё так. Да королю Михаилу деваться некуда... Войско послушно Яну Собескому, а у того свои затеи.

— Бог даст, поляки сами поднесут свою корону моему сыну, — сказал вдруг Алексей Михайлович. — Не Фёдору, так Петру.

Глянул Артамону Сергеевичу в глаза. Тот не нашёлся, что ответить, поклонился.

— Думаешь, заношусь? — Царь перекрестился на икону митрополита Петра. — Подай, святитель, приращение православному царству. А что до поляков... Народ, торгующий своей короной, у Бога чести не знает.

Государские дела бесконечные, засасывают, как болото. И Алексей Михайлович повелел Артамону театром заняться. Театр так театр.

Второго ноября на чердаках над Аптекой играли «Товию». Игра сия для великого государя была особливо приятная: большинство актёров говорили по-русски, Алексей Михайлович возрадовался:

— Артамон, милый! Наши-то тоже могут! Говорят, и руками машут, и ходят туда-сюда не хуже немцев. Иные лучше! Веришь, себя забывал. Будто я и есть Товит. Нет, Артамон, зачем делать дело вполовину. Магистр Грегори Олофернову камедь собирается разыграть, вот и найди для неё пригодных русских людей. Пусть все говорят по-нашему.

5

У царя театр на уме, а в Москву 24 ноября прибыл посол бранденбургского курфюрста Фридриха Вильгельма Иоаким Скультет.

Артамон Сергеевич, приготовляясь к посольскому делу, пригласил Спафария, побеседовал с учёными людьми Немецкой слободы. Было чего намотать на ус: Бранденбург в незапамятные времена построен славянами. Истинное имя его Бреннибор — Лесной замок.

Во времена князя Олега, в 928 году, Бреннибор завоевал германский император Генрих I. Оттон Великий в 949 году основал Бранденбургское епископство. Через тридцать лет славянское племя вендов восстало, вернуло себе Бреннибор, но в 1161 году Альбрехт Медведь восстановил власть немцев над исконно славянской землёй. С той поры Бранденбургом управляли маркграфы, покуда Золотая булла папы римского не возвысила их до титула курфюрстов. Кур — выбор, фюрст — князь. Курфюрсты были выборщиками императора Великой Римской империи. С 1415 года Бранденбургское курфюрство перешло под власть Гогенцоллернов. Столицу свою они перенесли в Берлин.

Нынешний курфюрст Фридрих Вильгельм уже тридцать четыре года на престоле, носит титул Великого курфюрста. Его деяниями Пруссия, бывший лен[30] Польши, Восточная Померания отошли к Бранденбургии.

Артамон Сергеевич внимательно просмотрел родословную Гогенцоллернов. Гогенцоллерн — замок в Швабии — принадлежал графам Бурхардингерам. Первыми носителями фамилии Гогенцоллернов были графы Бурхард и Венцель фон Цолорин. От Бурхарда пошли две линии. Род старшего сына Бурхарда II пресёкся в XV веке, род второго сына, Фридриха I (умер в 1115 году), оказался счастливее. Его сын Фридрих II получил от императора Генриха VI бургграфство Нюрнбергское, а Фридрих VI был возведён императором Сигизмундом в сан курфюрста Бранденбургского.

Ясно было одно: великое курфюрство, хоть и стеснено со всех сторон — орешек крепкий. Корни пускает во все стороны. За устье Одера со шведами воюет безнадёжно, но с упорством, а судьба переменчива.

Переговоры начались через три дня. На первом же съезде посол Скультет сообщил: войска Великого курфюрста собраны и стоят наготове. Помощь Польше против турок будет оказана тотчас, как только Россия выступит на султана. Курфюрст желал знать, сколь велики числом русские войска, отряжённые для войны с турками.

Артамон Сергеевич дивился себе. Ему нравился посол Скультет, ему нравилось само слово «Бранденбург». Союз с Бранденбургией был полезен во всех отношениях: и против турок, и против шведов. Дружба царя с курфюрстом, совместная помощь Польше ущемляла к тому же пышный лисий хвост ясновельможных панов.

На второй день переговоров посол Скультет заговорил о землях, утраченных Россией во время Смуты и ранее, о Карелах, об Ижорской области, о крепостях Орешке, Нарве...

— Ныне, — говорил посол, — Швеция втянута в долгую и в безнадёжную для короны войну. Удар с Востока ослабит северного белого медведя на долгие годы.

Артамон Сергеевич понимал, куда клонит Скультет.

Французский король Людовик XIV, почитая себя за самого могущественного монарха Европы, силился расширить пределы королевства. Напал на Голландию. И не один. Союзником Людовика был английский король Карл I и Швеция. Французский принц Конде захватывал одну за другой голландские крепости, и участь Амстердама была почти решена. Но голландцы открыли шлюзы, вода погнала французов прочь из страны, а флот голландцев развеял в пух и в прах легенду о непобедимости Британского льва на морях. Биты были и английские адмиралы, и французские. А на помощь Голландии поспешили Испания и великий курфюрст Фридрих Вильгельм Бранденбургский. Курфюрст понимал: если французы захватят Голландию, следующей жертвой Людовика будет он сам.

Артамон Сергеевич выслушал посла благосклонно, но промолчал. В конце заседания, когда уже прощались, посол обронил:

— Франция не сможет помочь Швеции. На неё поднялась вся Священная Римская империя.

На следующий день 29 ноября, в пятницу, в переговорах был перерыв. Из Варшавы вернулся обоз Всемилостивого Спаса, который осенял посольские труды князя Василия Ивановича Волынского.

Святую икону царь встречал со всем синклитом.

Ночью шёл снег, и Москвы была белая, снег сиял непорочною чистотой. Алексей Михайлович шёл за Пресветлым образом Спаса Всемилостивого рядом с мудроликим митрополитом Новгородским. Владыка Иоаким икону сопровождал от Новгорода. Следом за царём и митрополитом следовали старец князь Никита Иванович Одоевский да князь Юрий Алексеевич Долгорукий — этот обликом воин, могучий, брови косматые, в глазах гроза. Артамон Сергеевич Матвеев был среди вельможного сонма. Царство его умом живёт, но ведь всего лишь окольничий.

Звенели колокола. Вырываясь из облаков, лучи солнца улетали к зениту и падали, как мечи, на землю, зажигали золото церковных куполов, и москвичи видели над куполами нимбы. Не только образ, Сам Господь Бог вернулся в Свой дом.

Сопровождавшие икону принесли известие: умер король Речи Посполитой Михаил Корибут Вишневецкий. Переговоры с послом Бранденбургии тотчас утратили остроту. Турки остались, осталась опасность нашествия на Европу и на Россию: по договору с поляками султан получил Киев, но новый король — новая метла, а в короли могли избрать и Фёдора Алексеевича...

Уже 4 декабря Матвеев и Скультет согласовали статьи договора. Великий курфюрст Бранденбургии становился союзником, и пока что единственным, в противосостоянии Турции и Крыму. Царь и курфюрст обещались помогать Польше, хотя никто об этом не просил и просить стало некому.

Артамон Сергеевич был доволен переговорами, союзник мог пригодиться на случай войны со шведами. Но царь одобрил посольские старания равнодушно. Земные дела для московских государей уступали первенство делам небесным.

Восьмого декабря Алексей Михайлович с боярами и священством провожал икону из дворцовой церкви преподобной Евдокии в Киев, в полк князя Юрия Петровича Трубецкого. В помощь русскому воинству великий государь и вся православная Россия посылали образ Живоносный Источник Пресвятой Богородицы да образ преподобного Сергия, игумена Радонежского, всея России чудотворца.

Мороз во время проводов иконы выдался жесточайший, вороны замертво падали. Алексей Михайлович, хоть и потирал то и дело лицо, шёл бодро, а бояр на этот раз не густо было. В тёплых хоромах отсиживались.

И, шествуя среди соболиных, куньих и золотых шуб, молился Артамон Сергеевич, взглядывая на кресты церквей: «Господи! Дай Тебе послужить. Послужу Тебе — послужу и государю, и России — Твоему, Господи, царству... В России верят — здесь Твой дом, да будет всем нам по вере нашей».

6

В Рождественские праздники митрополит Коломенский Павел сделал великому государю подарок, представил «Книгу Иудифь», славянский перевод, сверенный и правленный Епифанием Словеницким по Библии, написанной греческим языком. А другой подарок явил житель Немецкой слободы Тимофей Тимофеев Газекруг: костюмы для Олоферновой комедии: самого Олоферна, Иудифи, её служанки и правителя города Витулии.

Золотые доспехи Олоферна были из крашенной золотом тиснёной кожи, но смотрелись как настоящие. А вот украшения Иудифи: браслеты, бусы, серьги со стекляшками вместо драгоценных каменьев Наталье Кирилловне не понравились.

Предложила на всякий спектакль давать артисту, представлявшему Иудифь, свои украшения. Однако ж до постановки Олоферновой комедии дело было далёкое.

1674 год, по европейскому счету начавшийся с января, принёс государеву войску победу над Дорошенко. У Григория Григорьевича Ромодановского с гетманом Иваном Сдмойловичем набралось восемьдесят тысяч ратников и казаков. Заняли крепостёнку Крылов, город Черкассы и подступили к Каневу. Генеральный есаул Правобережного казачьего войска Яков Лизогуб, каневский полковник Гурский со старшинами явились в стан Ромодановского и ударили челом о подданстве великому государю.

А вот под Чигирин ходили полк Петра Скуратова да два казачьих полка. Не война — набег: сожгли посады, одолели казаков Дорошенко в мелких стычках.

Алексей Михайлович разгневался, пошумел на Артамона Сергеевича:

— Восемьдесят тысяч ходят вокруг да около Дорошенки, а вдарить со всего-то плеча кишка тонка! Обленился, что ли, князь Григорий? А казаки твои чубатые известные трусы!

— Великий государь, — отвечал Матвеев с обидою. — Казаки всю свою жизнь воюют, а князь Григорий Григорьевич — воевода великий. Знать, не с руки было на Чигирин идти. А твоё государское неудовольствие будет послано.

Алексей Михайлович закряхтел по-стариковски: не любил, когда его выставляли немилосердным.

— Ты о здоровье пошли спросить — воевод, гетмана, казачьих полковников. Города у изменника отобрали. Объяви: за службу добрую великий государь жалует. Потом уж вопросы задавай: отчего не чинили промысел над Чигирином... Скотину они побили! Хаты со скарбом в деревеньках пожгли! Надо было осадить Дорошенко в гнёздышке его, в Чигирине. Осадить накрепко, чтоб полковники его поспешали сдаваться, присягать моему царскому величеству, как присягнула каневская старшина.

— Гетман Ханенко у нас уж больно долго на пороге сиротой стоит, — напомнил Артамон Сергеевич. — Призвать бы его на твою государеву службу.

— Подданство примет, тогда и служба найдётся, — решил Алексей Михайлович.

В начале февраля, на радость Спафарию, приехал из Ясс игумен Святогорского Павловского монастыря отец Феодор. Привёз грамоту молдавского господаря Иоанна Стефана Петричейку и логофета Иоанна Константина Щербана, бывшего господаря Валахии.

В их челобитной к московскому государю были слова, весьма понравившиеся Артамону Сергеевичу: «Подобает нам, христианам, быть под послушанием христианского царя, нежели быть в порабощении царя басурманского».

Игумен Феодор, истинный монах, он и веки-то поднимал целую вечность.

Спафария и Феодора Артамон Сергеевич пригласил домой на обед. Ласкал дружеской интимностью, но больше слушал. А когда слушают, приходится выговариваться. Спафарию казалось: канцлер, может быть, и приветствует челобитье господарей, но расклады у него иные. И потому говорил вдохновенно:

— Артамон Сергеевич, да не будет моя боль воплем одинокого, оставленного. Я смотрю на отца игумена и вижу моё отечество. Зелёную страну и мой народ. Может, и нет на всём белом свете крестьянина беднее, чем молдаванин, но никогда ни один из них не сетовал на судьбу, на Бога. Слаще жизни нет... А возроптать есть от чего. Война на моей земле не кончается, а начало у неё со времён Каина. Господари друг с другом воюют, бояре в набеги пускаются, гайдамаки в кодрах сидят... Татары хуже комаров, а туркам дань плати, не то придут и возьмут в рабство... К сердцу твоему взываю, Артамон Сергеевич, к мужественному твоему государственному разуму, не оставь моления Молдавской и Валахской земли без ответа любящего. Моя родная земля тёплая. Она виноград рождает, она вино производит. От того вина люди не дуреют, но, выпив, становятся моложе. То вино просит, чтоб ноги танцевали. Ах, Артамон Сергеевич, как у нас танцуют! Подмётки дымятся, пятки искрят, а как поёт дойна! Душа умирает и рождается.

Тронул Спафарий Артамона Сергеевича, а краткие, как притчи, рассказы игумена Феодора о Туретчине в слёзы сердце окунули. И увидели молдавские ходатаи, сколь силён Матвеев.

Великий государь отпустил посольство без мешканья. На приёме объявил: согласен принять под свою руку православные господарства Молдавию и Валахию, защитить обе страны воинской силою от басурманов, откуда бы ни приходили, с берегов Босфора или из Крыма. Слово своё царское подкрепил тотчас делом. В присутствии игумена Феодора указал князю Ивану Андреевичу Хованскому идти под Азов и велел послать к Григорию Григорьевичу Ромодановскому да к гетману Ивану Самойловичу гонца с повелением промышлять над вассалом турецкого султана, над казаком-изменником Дорошенко.

Послы уехали, а тут Масленица широкая. И во все дни её Алексей Михайлович с Натальей Кирилловной ездили есть блины к Артамону Сергеевичу, а после блинов слушали музыку.

7

Совестливые люди, как бы высоко ни поднимала их судьба, к счастью своему привыкнуть не могут, как не могут привыкнуть к обилию еды испытавшие голод.

Артамон Сергеевич ловил себя на том, что в свой Посольский приказ он входит опустив глаза. Впрямь ведь стеснялся своего нынешнего величия, своей власти.

Но душа ликовала, когда приходилось заниматься делами государственной важности, брать на плечи ответственность ладно бы перед царём, но перед самим будущим России.

В середине марта 1674 года в Москву прибыли послы шведского короля Карла XI Густав Оксенштерн, Ганц Генрих барон Пизенгаузен, Яган фон Будберг.

Переговоры вели бояре, князья Юрий Алексеевич да Михаил Юрьевич Долгорукие. Артамон Сергеевич был третьим. Проверяя, сколь правдивы шведы в словах о любви короля к великому государю, Матвеев сразу ухватил быка за рога: повёл речи о союзе против Турции. Бароны и фоны радостно улыбались и в ответ предлагали братскую дружбу. Обещали крепко стоять против всех неприятелей, а вот о Турции молчок.

Турция шведам была нужна для уничтожения Речи Посполитой, для овладения Одером, всей Пруссией.

Артамон Сергеевич приналёг на послов, но те готовы были и его любить, мудрого канцлера Московии. Пускались в товарищескую откровенность: союз против султана выгоден одной России, у Швеции с турками границ нет... Впрочем, пять тысяч пехоты его величество Карл XI послать в помощь королевству Польскому ради имени христианского может обещать. Тут и спорить не о чем.

На это боярин Юрий Алексеевич отвечал словами Матвеева:

— Зачем же вы приехали? От нашего союза будет прок, если оба государя выставят по двести тысяч войска. Московский на Днепре и Дону, свейский под Каменец-Подольским или в ином месте.

Хитрый Оксенштерн от прямого ответа опять-таки уклонился.

— Думаю, прежде чем спорить о пунктах будущего договора, нам следует определить, с чего начнём рассуждения. Нашей стороне важно знать, почему до сих пор не исполнены статьи Кардисского мира. О союзе потом будем толковать.

— Что важнее, откроется скоро! — вступил в разговор Артамон Сергеевич. — Вот овладеет султан Речью Посполитой и станет соседом Швеции. Погляды его известные, до Стокгольма путь его коням недалёкий... Но вы правы, господа послы, всё надо делать по порядку. И давайте сначала решим, как быть вам на приёме у великого государя. А быть вам перед его царским величеством без шапок, с непокрытыми головами. То же правило утвердим и для наших послов перед королём.

Шведы смутились. Взяли перерыв.

— Зачем менять утвердившееся? — задал вопрос Оксенштерн, но бояре и Матвеев стояли на своём твёрдо.

— Придётся послать гонца в Стокгольм, — решили послы.

Артамон Сергеевич с переговоров приехал домой отобедать, а у Авдотьи Григорьевны гостья. Сама Наталья Кирилловна.

— Великая государыня! — склонился в поклоне Артамон Сергеевич, а царица вдруг кинулась на колени и давай руки ему целовать.

— Твоим усердием добыто счастье моё!

Артамон Сергеевич перепугался. Не долго думая лёг пластом перед государыней, чтоб ниже некуда. Поплакали. Сладко поплакали.

— На всё Божья воля! — говорил Артамон Сергеевич. — По моему рожденью ходить бы мне до конца века в стрелецких головах. А ты, благодетельница пресветлая, родила его высочество Петра Алексеевича, и возвёл меня царь-государь и державный твой сынок в окольничьи.

— А я ведь опять под сердцем ношу, — радостно улыбнулась Наталья Кирилловна. — Мудрая бабка говорила: сына царю рожу, а тебе — боярство.

— Ох, государыня! Я и нынче при наитайнейших, при великих делах! — воскликнул Артамон Сергеевич. — В боярах служба останется та же, а завидок не оберёшься. Иные возненавидят лютейше.

— Плюнь на злобу! — Наталья Кирилловна разрумянилась. — Пусть желчью зальются. Проще узнавать будет. Морда жёлтая — вот и враг тебе.

— С такой заступницей не страшно! — поклонился Артамон Сергеевич.

— Скажи мне про государские дела, — попросила вдруг царица. — Охота знать, с чем к нам иноземные люди приезжают, чего им надобно от Московского царства.

Подобные вопросы от воспитанницы льстили самолюбию: умна его умом. Скрывая удовольствие миной озабоченности, говорил искренне, с жаром:

— Буду счастлив служить твоему величеству! Радением Алексея Михайловича Московское царство всем государям ныне известно, многие желают быть в дружбе с вашими величествами. Однако же посольское дело тонкое. В прошлом году отправил государь майора пешего строя Павла Менезиуса к цесарю в Вену. Приказано ему было спрашивать о посылке войска на турок. Цесарь ради славы ваших величеств наедине с послом говорил. Из Вены Менезиус ездил в Венецию. Там ему было велено звать на султана венецианских мореходов. И опять почёт послу великой России. Сенат дал Менезиусу грамоту. А в той грамоте написано: «Боже, помоги московскому царю басурманскую неприязнь сокрушить и христианских государей успокоить». Из Венеции отправился Менезиус в Рим. Повёз грамоту великого государя к папе Клименту X. В той грамоте поставлены были вопросы: желает ли папа учинить Польше помощь? Какими мерами, в какое время, в каком месте? И было пожелание, чтоб Климент написал окрестным государям, прежде всего французскому Людовику, английскому Карлу. Пусть бы они закончили войну с Голландскими Штатами и войска свои обратили на общего неприятеля христиан. — Артамон Сергеевич улыбнулся, развёл руками. — Не скучно ли всё это?

— Ах, нет, нет! — воскликнула Наталья Кирилловна. — Мы с царевной Софьей любим о государственных делах говорить.

— Дальше-то не о делах, о церемониях рассказ. С Менезиусом встречался кардинал Алтерий, племянник Климента... Посольское дело начинается с церемоний. Как стоять послу перед государем: в шапке, без шапки. И как государю посла слушать: сидя, стоя... Чтобы не умалить имени ваших величеств, Менезиус требовал: пусть папа во время именования титулов стоит, грамоту принимает и свою даёт опять-таки стоя... Да вот беда! У католиков своя прыть. Папа-де, даже цесарей принимая, сидит, а они у него туфлю чмокают.

— Туфлю?! — изумилась Наталья Кирилловна.

— Туфлю! Иначе католическим государям даже лицезреть папу не положено. Майор-то наш, слава Богу, не сплоховал. Мы всё это предусмотрели, Наталья Кирилловна. Древние акты поднимали. В 1438 году царьградский патриарх Иосиф приезжал с митрополитами, с епископами к папе Евгению IV. Папа с патриархом монашески лобызались. Митрополиты да епископы папе руку целовали...

— Ну и как же?! На чём сошлись? — Глазки у Натальи Кирилловны блестели любопытством.

— Молодец, говорю, майор! Целовать папежскую ногу отказался наотрез, просил отпустить... И ничего, поумерили гордыню. Правда, когда на приёме был, кардиналы схватили бедного и колени ему перед папой подломили. Голову было взялись наклонять, а он зубами щёлкнул. И опять сошло. Отвязались.

— Господи Боже мой! Так-то послам бывает!

— Всяко, государыня!.. — Артамон Сергеевич промокнул платком взмокший лоб, будто это его перед папой на колени ставили. — После этого у Менезиуса дела хорошо было пошли. Грамоту Климент принял, милостивое слово молил, обещал ответ учинить. Благословил. А принесли письма, майор чуть не заболел от огорчения.

— Титулы принизили! — догадалась царица.

— Католики бесятся от своей гордыни. Написали: «Возлюбленному сыну, шляхетскому человеку Алексею Михайловичу, великому князю Московскому». Менезиус глянул и, чтоб царству Российскому и впредь умаления не было, не то чтобы взять грамоту, за спину руки убрал...

— Не дрогнул, слава Богу! — похвалила посла Наталья Кирилловна.

— Майор — человек государю верный. Долгую претерпел маету. Папские кардиналы пустились в расспросы, что есть «царь», как сие слово перевести на латынь. Менезиус им и грамоты показывал. До Вены побывал у курфюрстов, у бранденбургского, у саксонского. И по-учёному говорил. Мы сей спор в Москве предвидели, в наказе посольском написали: на славянском-де языке царь российский то же самое, что цесарь римский, султан турецкий, шах персидский, хан крымский, колман булгарский, деспот пелопонейский, зареф арабский, могол индийский, претиан абиссинский, калиф вавилонский... Майору, правду сказать, сочувствовали. Один кардинал, доброго нрава человек, Барберени, говорил: вся затея с умалением титула исходит от Алтерия, папа-де его слова повторяет. Барберени этот клятвенно обещал: как только папа переменится, все старые кардиналы пришлют Алексею Михайловичу повинную... Менезиус слушал, а стоял на своём. Его потом к папе тайно приводили, Климент спрашивал: отчего грамоту принять не хочет. Майор и тут не дрогнул: «Великий государь наш писал тебе для имени Божия и должности христианской... Просил помощи королю польскому против общего христианского неприятеля, турецкого султана. А вы, папа да учитель римского костёла, великому государю Московскому любви своей не оказали, не хотели назвать его царём. Вам бы должно, папе и учителю, чинить соединение, а не разрушение».

— Ах, молодец!

— Молодец! — согласился с царицей Артамон Сергеевич. — Папе-то небось стыдно стало, позвонил в колокольчик и слуге своему приказал принести золотую цепь с папским гербом да чётки лазоревого камня. Наградил, обещал послать в Москву своего человека договор о титуле учинить.

— Спасибо за науку, — сказала Наталья Кирилловна, и было видно — довольна. — Ещё чего-нибудь расскажи государственное, самую последнюю новость.

— Последнее-то... Да вот польский резидент Павел Свидерский подал от цесаря Леопольда грамоту. Цесарь пишет Алексею Михайловичу о вторичном вступлении в брак с двоюродной сестрой Клавдией Фелицитой — дочерью Фердинанда Карла, австрийского эрцгерцога... Я государю присоветовал отправить в Вену с поздравлениями новобрачных Петра Ивановича Потёмкина... Он и в Париже бывал у Людовика XIV, и в Мадриде у Филиппа IV.

— Спасибо тебе за советы. Потёмкин, слава Богу, — русский человек! — сказала простодушно Наталья Кирилловна. — А то ведь в заграницы всё Виниус ездит да фон Стаден.

— Русских послов, государыня, много. Ради дела иноземцев посылаем. А тот Виниус Андрей в России рождён.

И тут у Артамона Сергеевича дух перехватило: была ещё одна свежайшая новость, наитайнейшая. А он замыкался со шведами, из головы вылетело.

Поклонился Наталье Кирилловне до земли:

— Дозволь на службу ехать.

— Ты же обедать собирался.

— Сплоховал. Дело важное не доделал.

— Тогда с Богом! — Наталья. Кирилловна отдала поклон, такой же нижайший. — Ваш дом для меня как батюшкин... А знаешь, Артамон Сергеевич, что Алексей Михайлович о тебе говорит? Твоя-де служба как дружба... Я побуду ещё. Авдотья Григорьевна шитье мне собиралась показать.

Дело, с каким Матвеев помчался в Кремль, было весьма неприятное. Тайного человека прислал из Батурина, из стана гетмана Самойловича сотник Василий Чадуев. В отписке сообщалось о новоявленном самозванце. Живёт-де в Запорожской Сечи, казаки за него горой, кошевой атаман Серко тоже с ним ласков.

Соглядатай сам видел самозванца. Лет пятнадцати—семнадцати, лицом смугловат, волосы среднего цвета — не бел, не чёрен, в талии тонок — девкам на зависть, лицом пригож. Называет себя царевичем Симеоном Алексеевичем. При нём восемь донских казаков, а заводилой у них Миюска — друг Стеньки Разина. Казаки царевича осматривали. На плечах нашли природные царские знаки: венец, двуглавый орёл, месяц со звездою. Про себя царевич говорит: ударил он, будучи отроком, деда своего боярина Илью Даниловича Милославского блюдом по голове. Царь с царицею прогневались, и он бежал. Был пойман. Сослали в великой тайне на Соловки. А как в Астрахани явился Степан Тимофеевич Разин, с помощью соловецких монахов ушёл к казакам. Был у Степана Тимофеевича в великом почёте... Когда же Разина взяли, ходил с казаками на Хвалынское море, на Дону жил. Теперь идёт в Киев, а из Киева к польскому королю.

Всю эту неприятность предстояло донести Алексею Михайловичу. Но к горькому Артамон Сергеевич припас и сладкое: шляхта Великого княжества Литовского желала видеть на престоле Речи Посполитой государева сына Фёдора Алексеевича.

Начал доклад со сладкого. Государь возрадовался, начал говорить похвалы своему Артамону, стал спрашивать, кого в Польшу послать. Остановились на Никите Ивановиче Одоевском — краса боярства, летами самый старший, умом мудрец.

Так и не пришлось Матвееву о Симеоне доложить, стыдно стало бочку мёда ложкой дёгтя поганить.

8

На второй неделе поста обитатели царского Терема собрались навестить святыни Симонова монастыря.

Монастырская церковь Успения Божией Матери старше Успенского Кремлёвского собора и в своё время была самой большой в Москве. Строили тот храм на деньги Григория Ховры его сын и внук. Оба позже отвечали перед великим князем Иваном III за строительство Кремлёвского Успения.

До Симонова от Кремля шесть вёрст. В сани сели: Ирина Михайловна, Анна Михайловна, Татьяна Михайловна, Софья Алексеевна да с ними двое служанок, а везти тёток и сестрицу вызвался Фёдор Алексеевич.

В те поры, когда цугом ездили, передних лошадей седлали, конюхи ради царевича коня впрягли ретивого, красавца огненной масти, со звездою во лбу. Удовольствие хотели сделать.

Фёдор Алексеевич, имея молодые годы, в лошадях разбирался лошадникам на зависть.

Март, а морозец выдался крепкий. Кругом красота. Солнце в короне, снег розовый.

— Ох, прокачу! — обернулся царевич к тётушкам, к сестрице и тронул повод.

Конь налёг — да только ногами проскрёб. Полозья прихватило. Царевич огрел коня кнутом. Конь рванул, вскинулся на дыбы. Фёдор Алексеевич навзничь — да и сверзился под копыта, под тяжело груженные сани. Лошади, слава Богу, не наступили, а вот полоз прошёлся по спине, грудь придавило.

Ужас объял царевен, но самая младшая из них, Софья, головы не потеряла:

— Слуги! Шубу! Кладите! Поднимайте! Несите! Ты — к царю! Ты — за врачами.

Алексей Михайлович поспел к Фёдору вслед за Лаврентием Блюментростом. Тот ножом вспарывал драгоценные одежды.

Осмотрел, ощупал. Сказал Алексею Михайловичу громко, чтоб и царевич слышал:

— Переломов — нет. Серьёзных повреждений — нет. Будем лечить.

— Федюша! — наклонился над сыном государь. — Бог милостив. Пошлю сейчас во все церкви, чтоб молебны служили о даровании тебе здравия.

— Уже послано! — сказала царевна Ирина Михайловна. — Прости нас, Федя. Понасажались, как клуши.

Лицо великой княжны было мокрым от слёз.

— Полно тебе, Ирина! — сказал царь. — За мои грехи Господь наказывает. В латинское гнездовье возмечтал усадить сына.

— К святейшему человека отправь! — едва слышно сказал Фёдор.

— К кому? Ах!.. К авве Никону? Тотчас! Тотчас! — кинулся распорядиться. А ведь удивлён был: отчего это Федя о Никоне вспомнил? Письма, что ли, строптивец присылал?..

Болел Фёдор Алексеевич долго. Весь Великий пост отлежал в постели. Обошлось. Отмолили. В тех молениях была лепта Никона. Может, и самая драгоценная. Обиды и ненависть одолел в себе. Любовью воспламенялся к царёву отпрыску.

9

В ночь перед Лазаревой субботой приснился Никону царь Алексей Михайлович. Будто сидит горе-государь в крестьянской телеге, но едет не дорогой — по болоту, по своим сыновьям.

— Что у тебя за гать такая?! — закричал Никон в ужасе. Выхватил из-под колёс отрока, прижал к груди. — За кого Бога молить?

А отрок отвечает:

— За Фёдора.

Поднялся Никон с постели. Поцеловал образ Спаса. И вдруг решил: «В скит поедут, к преподобному Нилу».

Ночь-полночь — поднял келейников, келейники слуг. А слуг у бывшего патриарха было уже за двадцать человек. Монастырские власти в ноги своему великому сидельцу кланялись. Из Москвы от царя, от царицы, от царевича и царевен письма, гонцы, милостыня.

Патриаршее место пустует, а что у царя-то на уме? Посерчал-посерчал да и простил!

Выехали до солнышка, но дух от земли шёл весенний.

Снег согнало в середине марта. Зима разок-другой пробовала вернуться — куда там! Солнце уродилось горячее. Мать-и-мачеха золотила луга, да не крапцой — сплошь.

Душеспасительная тяга к преподобному Нилу для самого Никона была непонятной. Знал о себе — стяжатель, но оттого и льнула душа к отрицателю самой малой собственности. По воде из колодца преподобного — Нил сам его выкопал — прямо-таки тосковал. Своих три пруда, озера кругом, а в сердце сладкое детское нетерпение посидеть у прудика — Нилова наследства, — лягушек послушать. По такому теплу давно уж поют свои курлыки.

Лошади шли ровно, вздремывалось, но Никон, сдвигая брови, гнал сон, настраивал себя на размышления спасительные, на мудрости сокровенные, бессловесные, а в голове крутилась одна и та же фраза: «Великий в хотениях идёт к великому смирением».

Житие преподобного Нила было укором. Нил — ангел всепрощения. Ни единого грешника не желал уступить сатане. Учил: ежели человек уклонился от веры, зело уклонился — всё равно «не подабает на таковых речми наскакати, ни поношати, ни укорити, но — Богови оставляти сиа: силён бо есть Бог исправити их».

Жидовствующих еретиков, уже приговорённых Поместным собором к сожжению — отстоял. Трёх попов всего отправили к новгородскому владыке Геннадию на исправление. Из сотен! И ведь ничего дурного ни для веры, ни для властей не стряслось. Люди остались живы, детей нарожали. Христа славили.

А что он, святейший Никон? Неистовства, ярость, проклятия на головы пастырей, владык, царя... Мачеху до сих пор сердцем не простил.

В скиту Никон на глазах своих старцев и служек преобразился. Лицом помягчал, голосом потишал, ни единого окрика! Дома-то и посохом мог огреть, и кулаком.

В Страстную седмицу пост наложил на себя строжайший: на день сухарь да кружка воды.

Между службами и молитвами приходил на прудик. Здесь, глядя на осоку, на стрекоз, преподобный Никон вёл свои беседы с Господом. Безмолвие — молитва сладчайшая.

За верой, за правдой старец ходил в Святую землю, на Афоне испытывал строгостями иночество своё. На родную землю вернулся — крепость-крепостью.

Слушал Никон ласковые лягушачьи трубы, и в сердце плескало тепло — хотелось оделить несказанным сим теплом охолодавших.

«Господи! — думал Никон. — Всех упрямцев — того Аввакума — не гонением учить бы, не разором... Земляная яма такому боголюбу — награда Христова».

Никон выставлял перед собой руку, складывал персты по-старому: сё — две Христовы ипостаси, а сё — Троица. И по-новому складывал: Троица и Христовы ипостаси...

То ли ужас между лопатками сочился, то ли пот дорожкой стекал. Ничего не воротишь. И будет нелепое сие разделение до скончания века, до Страшного Суда. Покуда жив русский человек — раскол не истребится, ибо правду, благословлённую пращурами, сильные духом не предадут... Дальше — пуще! Новое для Московии сложение перстов, обретя древность, тоже станет как алмаз.

— Отче, смилуйся! — взывал Никон, и слёзы капали с его седой бороды.

Нилова кротость раскол бы одолела всепрощением. Вот и зажечь бы свечи среди бела дня, поискать сообща дивную сию двоицу, кротость со всепрощением... Увы! Увы! Разбрелось стадо без доброго пастуха. Смирение показное. Сверху донизу — показное. Лжа!

Хлынувшие мысли, как сиверко, всё тепло из сердца повыдували.

Раскол утверждён мученичеством, срубами. Ждали смирения, а пламя-то в рожи сжигателей пыхнуло. Гарь там, гарь здесь. Себя жгут, лишь бы не поддаться.

— Господа! И это на мне!

Больно было смотреть на пылающий закат.

А время за полночь. Пришла пора белых ночей.

— Покаяться! Покаяться перед братией Ферапонтовой!

Загорелось — и удержу нет. Поднял скит служить путеводный молебен.

Уже дома избрал Никон для покаяния Великий четвёрок.

В канун, отходя ко сну, записал на листе:

«Лето от Рождества Христова 1674-е, от Сотворения мира 7182-е, апреля день 16-й. Приготовить душу к Воскресению».

Утром монастырь, затая дыхание, ждал шествия Никона в Соборный храм.

Вышел из покоев, когда все изнемогли ждавши. Зазвонили колокола, облака в небе вскинулись не хуже птичьих стай, лётом полетели.

Никон был в чёрной рясе. Ряса на груди, на спине выпирала — на власеницу натянута.

Старец Кузьма, увидя Никона, поднял крест, другой старец, Игнатий, — икону Спаса. Пошли.

Впереди двое стрельцов. За стрельцами старцы, священник, диакон, нищий и сам. За Никоном двое келейных служек — Ивашка Кривозуб да Никитка Исаев, два повара и работники — двадцать два человека. Замкнул шествие сотник Андрей Есипов с шестью стрельцами.

— Пристава-то нет, что ли? — спросил Никон Мардария.

— Да он ведь и раньше не ходил с нами.

— Гнушается?

— Извета, святейший, боится.

— А почему сотник позади? Его место впереди. Когда впереди — нам от государя почёт, когда позади — позор. Выходит, нас принуждением гонят.

Никон остановился. Шедшие впереди оплошно уходили дальше и дальше. Мардарий побежал к сотнику.

— Отчего ты не впереди идёшь?

— Мне стольник сказал: знай своё место.

Мардарий вернулся к Никону, передал ответ.

— Его место впереди! — топнул ногою святейший. — И скажи сотнику: патриарх знать не знает стольников!

Андрей Есипов встревожился: коли Никон заупрямится — беда. Говорил Мардарию вежливо:

— Я человек подневольный. Как святейший не знает стольника? Стольник — Самойло Никитич Шайсупов, государев пристав, мне он прямой начальник.

— Ах так! — Лицо у Никона пыхнуло жаром. — Ах так! Все по келиям!

Повернули. Идти-то двадцать шагов.

Никон сидел сначала в передней, ждал Шайсупова. Не шёл.

— На порог его не пущу впредь! — вконец рассердился Никон.

Смиряя гнев, кинулся на задний двор рубить новый крест.

Напротив келии своей решил поставить, под окном.

Намахавшись топориком, убежал на свои пруды. Кормил хлебом рыб. Вода радостно кипела, иные обжоры лезли мордами на берег.

«Глупцы! — кричало обиженное сердце. — Никона наладились унижать? Христа забыли? Чем ниже, тем к Престолу ближе... Я вам, дуракам, новую Византию воздвигал. Я Палестину вам устроил: икону, жизнью одухотворённую. А сколько святынь мною собрано — для спасения сего царства? А сколько древних книг мною привезено с Востока?! Никон им нехорош! Никон хотел, сверя святые тексты, создать книги такой непорочной правды, каких греки, хвалящиеся древностью, не знали. Вы меня в дебрю, а я и дебрю обращу в город».

Пал на колени перед крестом, который сам же и водрузил в своём вишнёвом саду. На кресте надпись, каждым крестом своим клеймил гонителей: «Никон Божией милостью патриарх поставил сей Крест Господень, будучи в заточении за Слово Божие и за Святую Церковь, на Белоозере в Ферапонтовой монастыре, в тюрьме».

Молился у того креста до вечерни. На вечерню в Соборный храм не пошёл, у себя в надвратной церкви службу стоял.

10

Невозможно держать в сердце гнев, когда в мир пришло Святое воскресенье. Благодушен был Никон и величав. Устроил в Крестовой палате приём для монастырской братии. Сидел на кресле с крестом над высокой спинкой — кресло сам сделал, — давал целовать руку, дарил алым яичком и приглашал к столу. Пир устроили там же, в Крестовой палате.

На столе огромная пасха, множество куличей, подносы с крашеными яйцами. Три осётра, сёмга, пироги с вязигой, икра, молоки. Сладкие пироги, со смоквами, с сушёной черникой, с медовыми яблоками, с изюмом, с черносливом. Питье — обарный мёд[31], вишнёвое вино. Для прохлаждения — пиво.

В своей келии у Никона был другой пир, для мирян и всех пришлых, приезжих, кто желал поздравить святейшего со светлым днём.

Из приезжих была пышная красавица Настасья, жена майора Валутина. Десятка три телег прикатило из Кириллова: купцы с семействами, целовальник, дворяне, мещане. Каждого Никон благословил, угостил куличом, одарил яичком и крестиком. В ответ — гора снеди, иконы, дешёвые и дорогие ткани. Поднесли даже курицу, нёсшую по два яйца в день.

Одни гости за порог, а на смену им нарядною толпой молодые бабы из Ферапонтова. Пирогов принесли, с калиной, с черёмухой, с рыбкой, яиц лукошко, куличи, пасху.

Никон опять всех благословил, усадил в своей трапезной и принялся поить вином и потчевать. Многие уже были навеселе, а у здешнего хозяина вино донышка не знает, на цвет — пламя, на вкус — Боже ты мой, слаще за всю жизнь не пробовали. Одна беда — быстрое то винцо, хоть и запивали его мёдом, пивом, квасом малиновым, вишнёвым, черёмуховым.

Как запели бабоньки, как кинулись в пляс друг перед дружкою. Ручки у Никона целуют, а кто и в уста норовит. Похвалы святейшему — до небес! Иные-то бабы сметливые, не пустословят:

— При твоей власти, владыка святый, мы уж вздохнули было. С погорельцев, пока ты ходил в патриархах, недоимок не брали.

— У кого детей больше дюжины, а работники-то ещё не выросли, не вошли в силу, — с тех тоже недоимки не вымучивали.

— Тебя боялись, святейший. Наш ты батюшка! Истинно наш!

— Что прошлое поминать! — весело отвечал Никон. — Помолитесь да выпейте за моё здравие — вот мне и утеха.

Сам кубок поднял, осушил до дна. Бабы обрадовались, пили вино не жалеючи. И опять песни петь, а плясать — шалишь: ноги тяжелы.

— Пей — не жалей! — смеялся Никон. — Христос воскресе! Веселись, Русь православная. Срами врага!

И бабоньки срамили. Ни одна из-за стола сама не поднялась.

Пригнали монастырские подводы, всех уложили на солому, устланную холстами, развезли по деревням, по домам. Каждой бабе даден был узелок: кулич, яички, пирожки и по запечатанной кринке мёду — для мужиков.

Светлая неделя — праздник праздников, но Никон праздновал Воскресение Господне не предаваясь праздности.

Получив от государя, от государыни, от царевича и царевен немалую милостыню, святейший думал над новыми стройками. Всю жизнь строил. В попах — дом для семьи, в иноках — келию, печь. В игуменах — храмы, монастырские службы, в митрополитах — монастыри, в патриархах — размахнулся на всю матушку-Россию. Строил от Белого моря до моря Байкал. Низвергли — строил-таки: Воскресенский монастырь. Спешил возвести на Русской земле Образ Святой Палестины. В Ферапонтовой неволе кресты резал. Прибавлялось воли — острова насыпал, пруды копал, сады сажал.

Теперь Никон принялся устраивать келии.

Великим постом, в неделю преподобной Марии Египетской ударил по рукам со строителем монастырской братии. Иноки подрядились за 672 рубля 26 алтын 4 деньги построить двадцать пять келий деревянных, прорубить в каменных стенах окна. «Большие окна», — оговорил Никон, проделать ходы на стену.

Скотный двор, четыре амбара, избу для рыбной снасти, два огромных погреба ферапонтовскому сидельцу строили мужики из окрестных деревень.

Никон обошёл с Мардарием и с нищим старцем все стройки. Праздника ради остался доволен.

Поднялись на стену, поглядели, как поставлен новый крест. Возле креста толпились люди, увидели патриарха — упали наземь. Никон благословил паломников, послал к ним Мардария: принимать страждущих и алчущих истины святейший начнёт на Фоминой неделе.

— Как тебя зовут-то? — спросил Никон нищего: старец был взят недели три тому назад.

— Соломон, — ответил нищий.

— И была мудрость его выше мудрости всех сынов Востока и всей мудрости египтян! — улыбнулся Никон. — Я тебя и взял-то за имя. Ну, Соломон, реки премудрость.

— Каку?

— Да таку! «Песок морей и капли дождя и дни вечности кто исчислит?»

— Человеку мудровати грех! — уверенно сказал Соломон. — Один есть премудрый. Тот, что Един да в Трёх лицах.

Никон удивился:

— Лучше и сказать нельзя. Ты воистину Соломон.

— Меня Соломоном крестили озорства ради, — признался нищий. — Родитель у меня дурачок деревенский, а мать — хромоножка убогая.

— Поп дурил, да Бог миловал... Вот скажи мне. Премудрый царь Соломон рек: «Не делайся врагом из друга». А ты бы что сказал?

— Простое: не делай добра, тогда не отплатят тебе злом.

Никон, огромный перед старикашечкой, поглядел на Соломона, как с небес:

— С тобою есть о чём поговорить. Ты, должно быть, много хаживал по городам да весям.

— Много, великий господин.

— Горы видел?

— Хаживал по горам.

— Может, и по морю плавал?

— Плавал и по морю.

— Глядишь, и в Святой земле бывал?

— Бывал, великий государь.

— А родом из каких мест?

— Нижегородец. Мой батюшка с матушкой в Большом Мурашкине жили.

— Выходит, земляки! От Вальдеманова до Мурашкина не больно далеко. Пошли, винцом тебя угощу.

Никого другого Никон за стол не позвал.

Стукнулся яичком с Соломоном, разбилось — у Никона. Святейший засопел, но отошёл быстро: душу пришла пора излить.

— Я отроком, когда Писание читал, — улыбнулся ласково, искренне, — страстно желал с царём Соломоном говорить.

— Я не царь.

— Вижу! Чай, не слепой! — засмеялся, положил руку на руку собеседника. — Иной нищий у Бога больше царя.

Налил Соломону ковш фряжского, сам пил из хрустального кубка, но хитро, пригубливал да усы мочил.

— Завидую тебе, — говорил Никон. — Самое дальнее моё странствие на Соловки. Было далеко, чуть не потонул. Преподобные Зосима и Савватий умолили Господа — избавили от злой гибели. В холодной воде тонуть — бр-р-р!

— А меня, — хохотнул Соломон, — в Мёртвом море с лодки в воду кинули. Я и Бога-то помянуть не успел, а гляжу — чудо! Пал на воду, но в воду-то не вдавливаюсь. Пупок наружу.

Никон снова наполнил Соломонов ковш до краёв.

— Да пребудут в мире чудеса!

Выпили. Старец до дна, Никон лишь ароматы в себя потянул.

— Я ведь на слоне ездил! — вспомнил старец. — А уж на верблюдах намотался — Боже ты мой! На рыбе ездил.

— Как так?

— В Сирии, в монастыре жил. А у отца Анании рыба была приручённая. На его голос приплывала. Ей-ей ездил! Верхом.

— А что ты о людях скажешь? Людей многих небось видел. Есть ли на белом свете люди лучше русских?

— Лучше? — Соломон призадумался.

— Тогда скажи мне вот что. Есть ли на свете человек мерзостней смиренного Никона? Есть ли хоть один хуже меня? Из негров, из арапов, из басурманского племени?

Соломон от возмущения глаза выкатил.

— Святейший, не гневи Бога! Как смеешь понижать себя? Не ты ли Иверскую обитель воздвиг? Не тобою ли воздвигнут на земле Русской Новый Иерусалим? Тебе, свету, не в Ферапонтове бы келии строить, а строить православное царство под Божьими небесами на всей шири земной.

Старец нравился Никону. Подливая вина, стал ему и рыбки подкладывать, и пирогов. Но Соломон к еде уж не притрагивался.

На минуту-другую осоловел, пригорюнился.

— Раньше мне бы тебя встретить, — сказал он Никону.

Никон засмеялся:

— Раньше-то я высоко летал. Всё у царя да у царя.

— То-то и оно! — согласился Соломон. — А я бы тебе пригодился.

— Вино пить?

Старец нахмурился, помахал пальцем перед лицом Никона:

— Чего пыжишься? Патриарх! Был, да сплыл! Все мы повылезали из одного места. Думаешь, особый? Благодатный! Мудрый! А погляди, кого ты наверх-то повытаскивал? Лигарида-иуду? На самую маковку тебе наклал. Илариона Рязанского? Такая же... Коломенского Павла — алмаз чистой воды — променял на Павла Крутицкого. На лизоблюда. Погоди, обласканный тобою Иоаким, за каждое доброе к нему слово твоё, ответит гонением... Будь я возле тебя в твою великую пору, уж открыл бы твои глазёнки, указал бы на лжедрузей. Я душу человеческую как свою ладонь вижу.

— Вот и скажи мне правду обо мне, — подзадорил Никон, подливая Соломону уже не винца, а пивка.

— Бог дал тебе великую душу! — Соломон привскочил, тянулся через стол, в глаза глядел. И откинулся, треснувшись головой о стену. Тёр больное место, а сам хохотал.

— Что это тебя разбирает?! — Лицо у Никона залилось краской.

— Бог на милости щедрый, а дьявол на пакости. — Соломон тыкал в святейшего перстом. — Опутал тебя тенётами, как муху... На баб-то и поныне облизываешься. Не зеваешь схватить их за всякое место.

— Грешен, — согласился Никон. — Я о том плачу, покаяние приношу Господу.

— Покаяние твоё известное! Напоил на Пасху баб до полусмерти, и всех ведь заголял, ни одной не пропустил.

— Пей!

— Да ты ж пиво мне льёшь, рожа прескверная.

— На тебе вина.

— А зачем ты меня спаиваешь? Я, чай, не баба. Меня до полусмерти запаивать проку мало.

— А я тебя до смерти запою!

Соломон засмеялся, облизал краешек ковша.

— Ты — дурак! — сказал он Никону. — Сатану в тебя мачеха твоя впихнула. Бог Микитку на Анзеры, чтоб Лик явить Свой, а Микитка Анзеры променял на палаты, душу на жемчуг. Глупый ты! Хуже овцы. Жумчуг нынче играет, а завтра — помре. Горох сварить можно, а жемчуг — куда?

Выпил ковш аккуратно, до донышка, посмотрел на Никона ясно, трезво:

— Я — пропал. — Ты же никого, ни единого, кто задел тебя, пусть мушиного крыла легче, — не простил.

— Тебя прощу. — Никон чувствовал, как холодно у него в животе, в горле и где-то ещё. — Мне правду один царь говорил, но то была правда любви. Я хочу знать всё, что надумал обо мне сей подлый мир.

— Комар! — удивился Соломон. — Прибей, авва! Тебе ведь что комар, что человек.

— Не дури! — примирительно сказал Никон. — Теплынь, вот и комары.

— А ведь тебе хочется меня прибить! — засмеялся Соломон. — Веко-то как дёргается!

— Не дури, говорю. Пищи пока пищится.

Никон налил вина в свой кубок, с краями. Подвинул Соломону:

— Пей! Из моего!

Соломон послушно хлебал сладчайшее вино с гримасою мерзости на лице. Его опять развезло, но он никак не желал терять разума.

— Ты и впрямь меня... опаиваешь.

Никон снова наполнил кубок.

— Учись смирению, — сказал Соломон. Хлебал икая, но хлебал. — Тебе бы смирения... с комара... Свечку-то за меня, не забудь, поставь!

Никон поднёс старцу третий кубок. Соломон попытался схитрить. Болтал языком в вине, а сам приговаривал:

— Пью! Пью! Ты же видишь. Плачет сок грозда... Воздыхают все веселившиеся сердцем... Блестящие очи... Язык необузданный... Ума потеря...

— Да ты непрост?! — ахнул Никон.

— Теперь уж всё равно, — сказал Соломон, подвинул к себе блюдо и положил на него голову.

Никон яростно схватил старца за шиворот. Поднял, придвинул братину с мёдом:

— Хлебай!

Соломон хлебал, роняя голову в питье. Никон тотчас спасал его, но был неумолим:

— Хлебай!

— Я люблю тебя, — сказал Соломон. — Я пришёл... разделить... твою темницу... Бедный ты, бедный... — Рванулся из рук: — Плохо мне!

— Пей!!!

Соломон вытянул губы, сосал питье с присвистом. Вдруг разогнулся, поглядел на Никона улыбаясь:

— Свет! А тебя не вижу... Люблю... Я тебя люблю, дурак. — И рухнул, не задевши стола, на пол.

У Никона дрожали руки. Открыл дверь, келейнии Ивашка с Никиткой поднялись с лавки, морды как у цепных псов.

— Уложите его. Пусть проспится. Лошадку мне. На озеро. Шубу возьмите, С лодки рыбу буду ловить...

Вернулся с озера при звёздах.

Встретил Никона Мардарий.

— Нищий старец... того.

— Чего... того?

— Помре.

— Царствие Небесное... Завтра укажи мне на паперти кроткого, да смотри, чтоб заразы какой на нём не было... Соломона в надвратную церковь... Отпеть из монастыря позовите...

— Святейший, благослови исполнять!

— Благословляю... Стой! Пошли к приставу. Завтра еду в Бородаву. Ты со мной. Проверим, как рыбари стараются. Заодно улов привезём.

Пристав князь Шайсупов, угождая, расстарался: до солнышка пригнал подводы. Ехать далеко, двадцать пять вёрст.

Доложил Никону — взбеленился:

— Какие ловы! Какие Бородавы! У меня старца не стало, похоронить надо.

— А что с подводами делать? — растерялся Мардарий.

— Пусть пристав в задницу их себе заткнёт.

11

В Великий пяток, сразу после целования плащаницы, к Артамону Сергеевичу подошли два казака.

— Тебе, Малой России заступнику, неустанному доброхоту всего казацкого рода, кланяется в ножки нижайше Запорожская Сечь. Прими слёзное прошение круга нашего.

Подали грамоту в бархатном чехле, поклонились до земли и смиренно отступили в толпу.

Ёкнуло у Матвеева сердце. В своём приходе молился, в Столпах, в храме Николы. Вернулся домой. Положил казачье послание на стол, рядом с трубой подзорной. Ещё и поглядел в трубу. В стену. Вдруг так и встало в голове: «Тогда некто, именем Иосиф, не участвовавший в совете и в деле их...»

Развязал шёлковые тесёмки на чехле. Свиток скручен плотно, перевязан жгутом из золотых нитей, вместо печати огненный рубин с хорошего жука. Артамон Сергеевич перекрестился, развернул свиток. Сразу же пошли величания ему, а суть зиждилась в последних двух строках: «Смилуйся, умолчи о царевиче Симеоне, что пришёл искать у сечевиков краткого пристанища. Сам знаешь, молчание золото, возьми его у слуги твоего».

Тут в комнату вбежал Захарка-карла. В руках у него ларец чёрного дерева.

— Передать велено в ясновельможные ручки!

Артамон Сергеевич показал на стол.

Карла ларец поставил и не уходил.

— Чего тебе надо?

— Не мне — тебе! — Захарка раскрыл ладонь: на ладони ключ. — Золотой.

— Положи, и пошёл прочь!

Захарка обиделся, кинул ключик на стол, промахнулся. Ключ зазвенел, Захарка кинулся ползать по полу, нашёл, но всё егозил, кривлялся.

Артамон Сергеевич смотрел молча, равнодушно. Карла, озираясь на господина — не пнёт ли? — вложил ключ в замок. Артамон Сергеевич бровью не повёл.

— Индюк! — взъярился карла. Убежал.

«В такой-то день! — Слёзы обиды кипели в груди Артамона Сергеевича. — За Иуду почитают».

Повернул ключ, крышка отскочила, заиграла музыка. Ларец до краёв был заполнен червонцами.

— Не тридцать сребреников. Раз десять по тридцать.

Артамон Сергеевич хлопнул по крышке, замкнул ларец, но ключа не вынул.

Из мозжечка на спину, сковывая тело, стекал ледяными каплями ужас: Великого поста не хватило известить царя о самозванце. Что, ежели Хитрово пронюхает?

Артамон Сергеевич сел. Попал на самый край кресла.

До Светлого воскресенья ничего сделать нельзя. Завтра Крестный ход с плащаницей... Великая вечерня.

— Господи, воскреси в Твой Пресветлый день!

Ничего не поделаешь, на Пасху придётся «обрадовать» Алексея Михайловича. К Наталье Кирилловне сначала кинуться? Нельзя! Нельзя свои немочи на царицу взваливать.

Христос умер, и Артамон Сергеевич ждал Пасхи, умерев для дел, для желаний.

Светлая пришлась на Иоанна Ветхопещерника, на 19 апреля, порадовала Москву солнцем, зеленью. Черёмуха цвела!

Алексей Михайлович в Грановитой палате христосовался с ближними боярами, приехал с золотым яичком новгородский митрополит Иоаким. Павел Коломенский болел, и великий государь позвал в Москву новгородского владыку вершить церковные дела.

Среди удостоенных целования царской руки были Симеон Полоцкий, Спафарий и даже магистр Яган Грегори. Алексей Михайлович в награду за комедии пожаловал магистру сто рублёв.

Когда церемония подошла к концу, из толпы государевых вельмож выступил Артамон Сергеевич, держа в руках ларец и казачье письмо. Встал на колени:

— Великий государь! Грех в пресветлый день застить для твоего величества радость, светящую, яко солнце, всей Русской земле. Но страшно мне жить с этим.

Открыл ларец, полный золота, поставил его к ногам царя, подал казачью грамоту.

— Читай! — приказал Алексей Михайлович.

— Срамно сии слова вслух говорить.

— Потерпим.

Матвеев вскинул глаза на Богдана Матвеевича Хитрово и громко, внятно отбубнил запорожские хвалы в свою честь.

— Дай-ка мне золото! — сказал вдруг Алексей Михайлович.

Матвеев поднял с полу ларец. Предупредил:

— Тяжёлый.

— Тяжёлый! — согласился царь. — Измену, Артамон Сергеевич, ты явил не задумываясь, но отчего о самозванце так долго не извещал?

— Доподлинно проведывали слух, ваше величество. Вор Стенька Разин третье лето на Болоте гниёт, но затея с самозванцем — его. В Астрахани при воре был детина лет тридцати от роду, царевичем Симеоном себя называл. А этого, что объявился, казак Миюска с Дона в Сечь привёз. Самозванцу лет пятнадцать, лицом пригож, смугловат. «Царские знаки» на теле казакам показывал. На плече у него будто бы венец, звезда с месяцем и двуглавый орёл... О себе сказывает глупую небылицу: ударил-де блюдом Илью Даниловича Милославского и за то был сослан на Соловки. Оттуда ушёл к Разину, потом по Хвалынскому морю с казаками гулял, теперь едет к польскому королю.

— А короля-то и нет! — усмехнулся Алексей Михайлович. — Приедет брехун в Вавель, а там «родной» брат, Фёдор Алексеевич.

— Твоему сотнику, великий государь, Василию Чадуеву послано уговаривать кошевого атамана Серко, чтоб немедля повязал самозванца и в Москву отправил.

Царь встал, протянул ларец:

— Бери, Артамон Сергеевич, золото! Заслужил.

Матвеев отшатнулся:

— Смилуйся, великий государь! Не был Иудой, и, Бог даст, минует меня, грешного, сия мерзкая язва...

— Будь по-твоему! — Алексей Михайлович развеселился. — Пойдём к народу, пусть православные ведают, какие слуги служат моему государеву величеству!

Письмо казаков зачитали с Красного крыльца, показали золото.

Толпа набралась большая. Ждали, что будет. И была радость.

Алексей Михайлович подошёл к Матвееву, стоявшему одиноко, как на судилище, и сказал громко, чтоб вся площадь слышала:

— Верность твоя, Артамон Сергеевич, победит измену!

Обнял и трижды поцеловал.

Пришла очередь синклиту — ждать, затая зависть: какую награду отхватит Матвеев.

И — ничего. Ни чинов, ни прибавки к окладу.

Пошли смешки:

— Промахнулся Артамон... Променял золото на три чмока.

12

Пасхальный день сеятель Малах с внуком Малашеком встретил на поле. Впервой за многие годы поле было под паром, отдыхало.

Осенью Малах сжёг на стерне десять возов соломы. Пепел запахал. Зимой, не жалеючи, покрыл конским навозом. Весной опять вспахал.

Земля кругом Рыженькой на две трети — собственность его родных детей — Егора да Федота. О хлебе насущном можно не думать. Но поля своего Малах не хотел оставить.

Дед и внук сидели на бугорке, катали яйца. Малаху было радостно: на внучонке лапотки, и на нём, старике, лапотки. Сам плёл. Сапоги — барская затея. В сапоге нога преет, в лапоточке ей воля.

Малах поглядывал на румяные щёки Малашека, и на душе было весело.

Бог не оставил мальчонку сироткой. Приехали из ледовитой небыли и батька его, Савва-садова голова, и матушка — такая же блоха-попрыгунья. Живы-здравы, ещё и всякой всячины навезли. Сметливые люди.

— Никогда никому не рассказывал, а тебе скажу. — Дед погладил весёлые кудряшки внучонка. — Я ведь Бога видел.

— Иисуса Христа?! — изумился Малашек.

— Самого! Бога Отца.

Малашек нахмурил чистый лобик:

— Бог Отец — невидимый.

— Знаю, что невидимый... Годков мне было как тебе. У моего батюшки девок было дюжина, а ребят — один я. Батюшка рано меня к сохе поставил. Лошадку Мышкой звали. Серенькая, махонькая, но сильная была, а уж ласковая!.. Послал меня батюшка на Троицу попасти Мышку на лугу возле нашей пахоты.

— Тута? — показал Малашек.

— Тута. А я охотник был смотреть, как рожь на ветру течёт. Струи-то у ржи шёлковые: течёт. А пуще того любил с солнышком играть. Бежишь, а солнышко так и летит меж стеблями, а над колосьями — радуги... Вот лёг я на муравушку — теплынь, кукушки в лесу аукаются. Мышка травку пощиплет-пощиплет и на меня глядит: не заснул ли её сторож? А я на облака пялюсь. Облако на облако громоздится. На солнышко найдут — лучи россыпью. И ввысь, и во все-то стороны. Краешки у облаков — пламень белокипенный. А где густо — темно. И вижу — старец по облакам идёт. Белый, роста великого. Лошадка у него ну совсем как Мышка. Смотрю, старец-то облака пашет. Вспахал и пошёл по своему небесному полю... Сеет! Руку поднимет, в выси звёзд наберёт в горсть и мечет, и мечет. Веришь ли, Малашек, сморгнуть не успел, а над облаками нива золотая. Тут старец и поглядел на меня. Поглядел, ссыпал из колосков на ладонь себе зёрен и с небес-то мне кинул. Я ладони растопырил — все мимо! Но одно зёрнышко застряло меж мизинцем и безымянным, в ямочке.

Малах замолк, а Малашек затаился: великую дед тайну открыл. Сказал бы ещё, где у него спрятано зёрнышко, с неба упавшее.

— Показал мне Бог, может, и ангел Его, что мне делать на земле. — Малах, задрав бороду, глядел на облака и улыбался, как блаженный. — Вот и поныне твой дед — сеятель.

— А я? — спросил Малашек.

— Бог даст, и ты будешь сеятелем.

— Моему батюшке Бог не дал хлеб сеять.

— Твой батюшка из сирот. Ни двора ни кола. Пропитание добывал как птица небесная. Где крошку, где мошку. Но Господь милостью Савву не оставил.

— Я к батюшке ещё и не привык, а он опять уехал и матушку увёз.

— Они ненадолго. Божье у них дело. Ты спать ложась, молись о батюшке с матушкой. Твоя молитва в ледовитой земле хранила Савву с Енафой. Дай Бог, и теперь сохранит.

Малах перекрестился. Малашек посмотрел на деда и тоже перекрестился.

Одна крестная сила и могла только поберечь Савву да Енафу. К Федосье Прокопьевне Морозовой с письмом да с «Житием» протопопа Аввакума отправились из Рыженькой в Боровск, в тюрьму.

Ехали ужасаясь: холода Пустозерска пятки жгли. Опальную боярыню стерегут стоглазо. Прошибёшься — пощады не будет.

Явились в Боровск хитрым обычаем, будто по торговому делу. Савва и впрямь собирался купить корабль и, воротясь на Волгу, ходить за товарами в Астрахань. Корабль было на что купить. В мурашкинских тайниках много спрятано. С боровскими купцами Савва уговаривался о поставке товаров персидских, бухарских, нижегородских. Иные купцы Савву знали по Макарьевской ярмарке. Разговоры с ним вели серьёзно, принимали с почтением, а Енафа тем временем в церквях молилась, в монастыри ездила. Делала вклады. Не ахти какие, но и не алтынные. А к целковому на Руси — ласковы.

Явилась Енафа с милостыней и в тюрьму. А в тюрьме и стрельцы, и стрелецкий сотник. Задарены выше головы, посему покладисты. От боярыни да от её доброхотов вдесятеро получают против царского жалованья.

Привели Енафу на тюремный двор, а Федосья Прокопьевна с сестрицей Евдокией да с Марией Герасимовной сидят под рябиной на лавке. Кругом цветущие кусты боярышника, от поглядов укрывают.

— Инокиня-боярыня! — ахнула Енафа: лицо у Федосьи Прокопьевны было как мох отживший на гнилом пне — не бело, не серо, не зелено, а все вместе.

Вот только света в глазах боярыни не убыло, ярче прежнего сияли. Глянула на Енафу остро и голову-то вверх, знать, не оборола в себе иноческим смирением боярской гордыни. Привычки — как лисий хвост, выставленный из норы собакам.

— Я тебя знаю, — сказала Федосья Прокопьевна, но было видно, что вспомнить, кто такая, не могла.

— На Арбате виделись, когда твою милость на цепи держали! — Енафа поклонилась.

— Ты к батюшке Аввакуму слово моё горемычное отвозила!

Енафа поставила на землю торбу, на торбу положила посох, перекрестилась по-старому, сняла с шеи кипарисовый крест.

— Прими, матушка, благословение старца Епифания. Ему пальцы пообрубали, а он корешочками мастерит, — показала тайничок. — Сие письмо батюшки Аввакума. А ещё «Житие» прислал.

Взяла посох, потянула за сучочек, достала плотно свёрнутые листы. Листы тотчас были разобраны на три части, каждая из сиделиц спрятала свою долю на себе.

— Бережёного Бог бережёт, — сказал княгиня Урусова.

Енафа принялась вынимать из торбы угощение: кринку мёда, горшок с земляникой, три каравая, пирог с вязигой. Связку сушёных лещиков. Пук свечей. Лампадку, пузырь масла. Ларец с ладошку, а в ларце ладан и крохотная скляница мира.

— Ах, утешила! Ах, утешила! — радовались сиделицы да и примолкли.

Появился стрелец.

— Ничаво!.. — сказал добродушно. — Ещё к вам гостья.

Это была инокиня Меланья. Пошли поцелуи, потом и пение псалмов. Наконец Меланья объявила:

— Принесла я вам, сёстры, весть великую и страшную. В Пошехонье, родные мои, случилась неслыханная, невиданная гарь. Некий отец Кирилл собрал в лесной деревеньке тыщи четыре душ, а говорят, все пять. Вошли в дома, затворились... И — Господи! Господи! Огонь до облаков вздымался. Сказывали, прибежала брюхатая баба. Ужаснулась и родила. А батька Кирилл крестил тотчас того младенца и в огонь кинул. Матка за ним. За маткой и Кириллушка.

У Енафы ноги подкосились. Опамятовалась — под рябиной сидит. Марья Герасимовна подолом её обмахивает.

— Страшно? — спросила Феодора, губы сжаты, на лице кости проступают, глаза нехорошие.

— Прости, матушка!

— Страшно, спрашиваю?

— Страшно.

— А вот царю весело. Театром тешится. Театр ему нынче вместо церкви Божией.

— Какая она Божия! — грозно прошипела Меланья. — Была на Руси церковь — сплыла! Была Русь белая — стала чёрная! Во всякой избе Христос жил, а ныне вместо Христа — обезьяна скачет. С крыши на крышу перелётывает, с трубы на трубу!

Поднялась Енафа на ноги, солнце прежнее, а в глазах пасмурно.

— Пойду я.

Поклонилась боярыне, княгине, Марии Герасимовне, о Меланье забыла... Вложили ей посошок в руку. Пошла. Её не окликнули.

Добралась до дому, где остановились с Саввой. Сняла подушку с постели, легла на полу. На полу прохладно, доски добела скрёбаны. Речкой пахнут.

Пришёл Савва. Поглядел, что Енафе худо, долго не думая лошадь запряг и — в обратный путь. Ночью ехать прохладно, а спится в телеге, в свежем сене — слаще не бывает.

Глава девятая

1

Примчался, как на пожар, от литовского канцлера Христофора Паца некий Августин: торопись, Москва, если хочешь воссесть на троне Речи Посполитой! Коронный гетман Ян Собеский не жалеет золота. Радзивиллы и Сапеги уже куплены. Хлопочут о короне цесарь австрийский и папа римский — герцога лотарингского тащут на престол.

Матвеев, принявший Августина сначала тайно, до начала переговоров, задал всего два вопроса посланнику: «Кто в Варшаве и в Вильне желает избрания в короли московского царя? Какие выставлены условия?»

Августин смотрел на Артамона Сергеевича как невинное дитя, но ловушку в вопросах приметил.

— Об избрании царевича Фёдора в короли Речи Посполитой, — со счастливым лицом говорил посланник, — хлопочут литовский гетман Михаил Пап, литовский канцлер Христофор Пац, литовская шляхта, а также польские воеводы и каштеляны. Например, Марциан Огинский.

— А почему бы ясновельможным панам не ударить челом самому Алексею Михайловичу? — спросил Матвеев прямо. — Наш государь в расцвете сил. Он мудрый правитель великого царства, он знал многие военные победы.

— Но это и есть ответ на второй вопрос. Польским королём может стать только католик. Великий государь великого православного царства на перемену веры согласия не даст. Второе наше условие тоже неприемлемо для государя, обременённого семьёй, но возможно для царевича. Он должен вступить в брак с королевой, вдовой короля Михаила.

— Думаю, есть и ещё некоторые условия.

— Разумеется! — согласился Августин. — Возвращение Киева и всех прочих завоеваний, соединение двух войск для войны с турецким султаном...

— И денежное вознаграждение! — досказал Матвеев.

— Вспоможение, — поправил Августин.

Ответ нужно было дать в Вильну самым скорейшим образом, и Матвеев тотчас отправился на доклад государю в Савво-Сторожевский монастырь.

Ехал покряхтывая. Приобретение польской короны для Московского царства — дело великое, но страшное. Сколько ни думай, всех последствий не углядишь. Приобретя Польшу, Россия становится соседом Европы. Распри и союзы Австрии, Франции, немецких курфюрстов, Голландских Штатов, Испании падут на русскую голову... Вот и хотят в короли царевича. Перекрестят и уведут от батюшки-государя, от матушки-России.

Артамон Сергеевич кряхтел, вздыхал. Государственные заботы — дело десятое. Как сказать Михалычу: не его зовут на царство, сынишку хилого, Фёдора. Артамон Сергеевич помнил царские слова, когда о самозванце Симеоне шла речь: «Приедет сей Симеон в Варшаву, а там «брат», Фёдор Алексеевич». Но ведь это была насмешка, к слову пришлось. На уме у царя иное.

Доложить о приезде гонца, а об условиях промолчать? Нельзя. Хитрость всплывёт, как только начнутся переговоры, а за старшего будет Юрий Алексеевич Долгорукий... Нет, господа! Всё тайное царь должен узнавать от Артамона Сергеевича. Правду доподлинную. Михалыч полуправду чует как кошка мышку.

И вдруг пришло на ум: ведь пора подумать о великом посольстве в Польшу. На последнем съезде с радными комиссарами[32] было назначено договариваться о вечном мире в июне 1674 года.

Нужно озадачить Михалыча вопросами, кто поедет великим послом, кто товарищем посла.

Прикатил Артамон Сергеевич к монастырским стенам, а здесь готовится к отбытию царский поезд.

Три сотни жильцов[33] уже на конях, по три в ряд. Все в цветном платье. За жильцами три сотни стрельцов, по пять в ряд, за стрельцами пять сотен рейтар, за рейтарами — дюжина стрелков с дальнобойными пищалями.

Матвеев вышел из кареты. Куда это отправляется государь? Сразу за солдатами люди Конюшенного приказа, сорок лучших государевых лошадей. Должно быть, на охоту наладился.

Перед царской каретой верхом Богдан Матвеевич Хитрово.

У Артамона Сергеевича даже в сердце кольнуло.

Хитрово увидел своего недруга и отвернулся, не приметил-де, а глазом-то косил. Артамон Сергеевич поклонился боярину и разогнуть спину не спешил.

— Артамон Сергеевич! — воскликнул наконец Хитрово, скаля рыбьи свои зубы.

— Будь здрав, боярин!

— И тебе здравия, окольничий! — «Окольничего» как в яд обмакнул.

У правой дверцы царской кареты в том походе службу нёс князь Василий Семёнович Волынский. Он тоже был окольничий и посмотрел на Хитрово не понимая язвительности.

— Здравствуй, князь! — поклонился Матвеев. — На охоту?

— В Соколово.

— Стало быть, на лебедей... А где государь?

— С игумном прощается.

Последнее время Алексей Михайлович полюбил английскую карету. Просторная, света много, ход покойный. На ухабах не трясёт, из стороны в сторону не кидает. Не карета — корабль.

Матвееву хотелось спросить, кто поедет с государем в карете, но сдержался. Пошёл поклониться царевичу.

Фёдор Алексеевич стоял возле своей «избушки». Каретка и впрямь как теремок, а запряжена шестёркой.

С царевичем оба его дядьки, боярин князь Фёдор Фёдорович Куракин и окольничий Иван Богданыч Хитрово.

Матвеев отдал поклоны. Фёдор смотрел на него пристально, нелюбезно.

«Опять что-то наговорили! — Артамон Сергеевич улыбался: злоба Хитрово, Милославских, Куракиных бессильна, покуда возле царя Наталья Кирилловна. — Во мне они Петра ненавидят».

Царицына карета-каптан, огромная, сундук с завитушками, была запряжена в двенадцать лошадей. Артамон Сергеевич знал: глядят на него со всех сторон. Занавески на окнах кареты были закрыты. Поклонился, пошёл далее, гнул спину перед каптанами царевен-сестёр, царевен-дочерей. Где-то здесь и царевич Иван.

Прибавил шагу, надеясь встретиться с царём в келии игумена, но Алексей Михайлович уже выходил из ворот, за ним четверо: бояре Пронский, Хованский, Трубецкой, крайчий Урусов. Царь сказал Артамону Сергеевичу:

— Пошли в карету, по дороге всё расскажешь.

— Государь, речь об избрании польского короля. Литовские начальные люди зовут на царство твоего сына.

— Что ж, поговорим с глазу на глаз. — И попросил бояр: — Пока дело решается, в другие кареты сядьте.

«Ох! — подумал про себя Артамон Сергеевич. — Ещё четверых завистников нажил».

Карета царя и впрямь была дивная, движение чувствовалось разве что в крови. Алексей Михайлович слушал условия литовских сторонников Москвы и морщился, как от клюквы.

— Старые песни! Зачем Фёдору польская корона? От меня он унаследует и Россию, и Польшу. Пусть ясновельможные паны мне челом бьют!

— У них испокон века на царстве католики.

— Вот и напиши для Юрия Алексеевича, чтоб говорил послам: великий государь Московский и ради обретения всего белого света в католики не кинется! И Тяпкину в Варшаву пошли: если Речь Посполитая хочет иметь государя премудрого, в ратных делах искусного, многонародного... — оборвал, усмехнулся. — У нас не то что в Польше: языков как в Вавилоне. Не стыдно им перед Алексеем Михайловичем чубы-то свои преклонить. Чего мудрить! Изъясняйте просто: государь содержит своим бодроопасным разумом неисчислимые народы в покое, в благоденствии... Ну, ты сам знаешь, что сказать, было бы складно да страшно.

У Матвеева отлегло от сердца: не прогневил царя, но приготовленный вопрос о том, кого посылать на подтверждение Андрусовских статей, был кстати.

— Великий государь, на прошлых переговорах постановили: съезд послов для подписания вечного мира назначить на июнь нынешнего года. Кто сию службу тебе сослужит?

— А кто у нас старейший да первейший? — беззаботно откликнулся царь. — Князь Никита Иванович Одоевский?

Артамон Сергеевич потёр ладонью лоб:

— Государь, Никита Иванович, спору нет, и разумом велик, и заслугами, но все переговоры, какие он вёл, завершались худо.

— Надменностью послов против себя настраивал, — легко согласился Алексей Михайлович. — Князь Никита умаления России, своего государя на дух не терпит. Где бы дать иноземной спеси выказать себя, он свою спесь кажет. Такой уж уродился.

— Кого же посылать?

— Никиту Ивановича, — твёрдо сказал царь. Придвинулся к Матвееву. — У меня к тебе, Артамон, просьба: подружись с Никитой. Тебе среди бояр опору надо иметь.

— Чем же я могу князю угодить?

Царь хитро прищурился:

— Долгорукие отец с сыном посольство в Москве правят, а ты езжай и объяви Никите Ивановичу, чтоб ему ехать в Андрусово с внуком!

— Это с каким же?

— С ближним стольником Юрием Михайловичем. Молод, но умом в деда. Я им весьма доволен.

Артамон Сергеевич поклонился, но тотчас голову набычил — дело бы не страдало.

— Чаадаева к Одоевским надо, а из дьяков — Лукьяна Голосова.

— Сё мастера посольские дела править, — согласился государь. — Готовь статейный указ, Артамон.

Беседа иссякла, и Алексей Михайлович, откинувшись на золочёные подушки, смотрел в окно.

— Хорошие нынче хлеба.

— Тепло раннее.

Матвееву хотелось говорить о важном, мыслью истечь вольной, чтоб и Михалыча в мечты потянуло, но царя сморила дремота.

«Пузо-то у него прёт!» — посокрушался про себя Артамон Сергеевич.

Царь открыл глаза, улыбнулся, рот рукою отёр.

— К китайскому богдыхану надо бы посольство отправить, — сказал Артамон Сергеевич. — Мы ведь в Даурах по реке Амур соседи.

— Господи! Сколько царств у Бога! — Удивление было в голосе Алексея Михайловича, поглядел на Матвеева с любопытством. — Имя-то богдыхана ведомо?

— Ведомо, великий государь: Кан Си.

— Кан Си! — повторил Алексей Михайлович. — А нашего имени в Китае небось и не слыхали.

— Имена великих государей — достояние всего мира.

— Китай весь белый свет шелками выстилает, а по сю пору — полубыль-полунебыль. — В глазах царя заиграло простодушное любопытство. — Я уж сколько лет тщусь завести шёлковое ремесло, да вот беда, тутовник плохо растёт. Китайских надо бы саженцев.

Теперь уже удивлялся Матвеев: ну и смётка у государя. Ему о воздушных замках, а он эту самую полунебыль уже к делу приспосабливает.

Царь поглядел на Матвеева страдальчески:

— Послать-то небось некого. За тридевять земель ведь надо ехать.

— Есть у меня на примете охотник до стран незнаемых.

— Кто таков?

— Спафарий.

— Муж достойный, — одобрил выбор Алексей Михайлович и, выходило, одобрил и посольство.

2

Матвеева князь Одоевский встретил приветливо:

— Артамон Сергеевич, что ты церемонишься? Мы же старые боевые товарищи. Неужто забыл службу в Ливнах?

— Как забыть молодость? — просиял Матвеев. — Ливенский начальник был мне за отца. В делах строгий, как Саваоф, а в радостях — равный.

— Нашёл Саваофа, — засмеялся Никита Иванович. — Те мои строгости от малоопытности.

Артамон Сергеевич вспомнил одно, другое, для Одоевского лестное. Заговорили о предстоящем деле.

— Править великое посольство, когда в товарищах у тебя внук, — награда бесценная, Артамон Сергеевич, — признался князь. — Бог взял у меня двух сыновей, но вот уж внуки поднялись. А коли они царю надобны для наитайнейшего государского дела, деду радость неизречённая.

— Всегда готов послужить твоей милости, — обронил Артамон Сергеевич.

Язык говорит, а глаза смотрят. На стене, обитой нежно-голубой камкой, картина: обнажённая златоволосая дева на раковине.

— Рождённая из пены морской? — спросил Артамон Сергеевич.

— Копия копии. В Вильне купил.

— Добрый мастер. Баба голышом, а смотрится непорочно.

— У тебя, Артамон Сергеевич, слышал я, писаными полотнами все стены увешаны.

— Прямо-таки все! — махнул рукой Матвеев. — «Притча об Иосифе, бежавшем от Петерфиевой жены», «Целомудрие», «Весна», есть ещё несколько персон... Сивиллы по пояс да листов сорок рисунков.

— Любы мне люди, имеющие тягу к деяниям духа человеческого.

— Не чаю, Никита Иванович, будут ли когда-нибудь живописные мастера у нас, у русских?

— Отчего же не будут? Симон Ушаков иноземным художникам ни в чём не уступит. Было время — икон писать не умели. У греков перенимали. А нынче грекам куда до наших богомазов. В каждом городе своя красота. Во Пскове — одно, а в Ярославле — другое. А строгановские образа? Всякая икона как чертог Небесный.

Уехал Артамон Сергеевич от князя Одоевского в великой радости: лопатки чесались. Должно быть, крылышки отрастали.

А жизнь текла своим чередом, степенная, деловитая. И вдруг в день проводов великого посольства, ранёхонько, Никита Иванович пожаловал к Артамону Сергеевичу в приказ. Губы сжаты, в глазах булат.

Сел на стул чуть ли не посреди палаты. Пустого места вокруг много, сел боком, положа руку на спинку стула, развалясь, а всё как бы на краешке.

Артамон Сергеевич, выйдя из-за стола, стоял перед боярином, ожидая неприятного разговора, Никита же Иванович водил глазами по стенам палаты и бороду чесал. Казённая палата была похожа на его собственную залу. На трёх стенах — картины: на одной — триумф римского цесаря, на другой — битва рыцарей, на третьей — королевская охота: псы, лошади, кавалеры, дамы.

Над столом Матвеева являл хищное могущество двуглавый орёл, резанный из дерева, позлащённый. В Красном углу икона Спаса, под иконой серебряная лампада с рубиновым стеклом.

— Вона как нынче в приказах! — молвил наконец Никита Иванович.

— Давно не были у нас, — сказал Артамон Сергеевич.

— Никаких перемен государь не указал? — спросил князь, сурово посапывая.

— А какие перемены должны быть? — не понял Матвеев.

— Посольству назначено выступать нынче после обедни, а вчера поздно вечером узнаю: восьмого мая на престол Речи Посполитой избран коронный гетман Ян Собеский.

— Великое посольство едет за миром, а не короля избирать.

— Но Ян Собеский, сколь я наслышан, любви к Московскому царству не питает.

— Гетману о чувствах рассуждать вольнее, нежели королю. Гетман выказывал презрение и своему государю, а теперь он сам государь. Мир и покой для него со дня избрания — дороже всех его Любовей и ненавистей.

— Поляки начнут тянуть!

— Думаю, так оно и будет, — согласился Матвеев. — Мы же явим верность нашим договорам.

— Ох, доля русская! Всех-то мы должны уговаривать, обхаживать...

— С нами Бог, Никита Иванович! Мы живём по-божески.

Князь встал, снова обвёл глазами стены:

— Будем ли мы Европой — не ведаю, а на порог-то ногу поставили.

Расстался любезно.

3

Двух недель не прошло с отбытия посольства Одоевского, а из Польши прилетели вести об интригах нового короля. Воевода Огинский через московского посла Тяпкина сообщал: Ян Собеский — великий неприятель Москвы. В его планах, ради союза с Францией, сподвигнуть турецкого султана на большую войну с цесарем. Султан всею силою Вену осадит, а он с ханом, с Дорошенко, пойдёт войной на Московское царство.

Вместе с вестями от Огинского Тяпкин прислал список с послания Дорошенко Самойловичу. Гетман Пётр Дорофеевич учил уму-разуму гетмана Ивана Самойловича: «Мы друг с другом будем биться так, чтобы у нас обоих войска были в целости. У меня протектор[34] султан, а у тебя заступник царь, и если наши войска будут в целости, то мы от государей своих в большой чести и милости будем».

Гнев для думных людей сродни дури, и всё-таки Матвеев всячески затягивал отправку в Варшаву поздравительной грамоты: пусть новый король подумает — нужна ли ему помощь Москвы и много ли он преуспеет без этой помощи.

Пришлось спешно снарядить посольство в Бранденбургию к Великому курфюрсту. Посольских людей Матвеев сам подбирал. Царь назначения одобрил. В посланники определили стряпчего Семёна Алмазова, подьячим к нему Любима Домнина, переводчиком Людвига Киннахера. Посольству указано было изъяснить курфюрсту недоброжелательство Яна Собеского к Москве и к Бранденбургу, а сверх того тайно проведать, какую помощь курфюрст оказывает Речи Посполитой.

Алексей Михайлович, отбывший после Пасхи в свои деревни, в Москву не торопился. Минули апрель, май, июнь... Без царя государственная жизнь шла через пень-колоду. Иные бояре тоже разъехались по вотчинам, а которые не могли службу оставить, не в приказах сидели, а в гостях друг у друга.

И однажды Авдотья Григорьевна укорила мужа:

— Лето на середине, а я тебя дома не вижу.

— Голубушка! С одним самозванцем — столько хлопот! И король, сама знаешь, новый!

— Дружбу водить с людьми тоже не безделье, — возразила умница Авдотья Григорьевна. — Крестнице твоей, Марфуше Апраксиной, десять лет исполняется.

— Спасибо, что напомнила. Давай съездим к ним, но подарок сама приготовь! — взмолился Артамон Сергеевич. — Чего отроковицам-то дарят?.. Братьям её я уж сам. У них ведь трое?

— Пётр, Фёдор, Андрей... Петру пятнадцать, Фёдору тринадцатый, Андрею — восемь.

Артамон Сергеевич был в большой дружбе с отцом крестницы. Матвея Васильевича Апраксина зверски убили взбунтовавшиеся калмыки в 1668 году. Апраксины вели свой род от золотоордынца Солохмира. Сей Солохмир переселился из Итиля в Рязань в княжение Дмитрия Донского. Служил рязанскому князю Олегу. Видно, в Орде был знатным человеком. Когда крестился да стал Иваном, князь Олег отдал ему в жёны свою сестру Настасью, а в удел — Венёв, Михайлов... Прозвище Апракса получил внук Солохмира — Андрей. Его внук Прокофий Апраксин служил великому князю Ивану III. Верой и правдой, и в награду в вотчину был ему даден Гороховец. Потомки Прокофия не больно преуспели. При Алексее Михайловиче маленько воспряли. Отец Матвея Василий был на воеводстве в Севске, сам тоже воеводствовал.

К Апраксиным Артамон Сергеевич решил нагрянуть не предупреждая. Небогаты. Зачем людей в издержки вводить? А чтобы хозяевам не зазорно было перед гостями, устроил так, что сиротку Марфу и её семейство царь пожаловал блюдами со своего царского стола. К этой присылке, где были пироги, да гусь, да лебедь, Артамон Сергеевич от себя прибавил — аршинного осётра, щук для ухи, фряжское вино, изюм, корчагу вишнёвого варенья.

Подарки братьям Апраксиным Артамон Сергеевич приготовил богатые. Петру — саблю, с червлением, в бархатных ножнах. Фёдору — кунью шапку, Андрею — санки с железными ободами, пояс с игрушечными кинжалом и пороховницей, но с настоящими рожком да кошельком, а в кошельке — ефимок.

Для вдовы Авдотья Григорьевна взяла штуку тафты, для именинницы — камку на ферязь.

Уж сели было перед отъездом, но Артамон Сергеевич вдруг привскочил, достал из чёрного дубового шкафа, из потайного ящика, шкатулку, из шкатулки серебряную цепочку, где в гнёздах сидели попеременно синие и зелёные камешки.

— Авдотья Григорьевна, не больно мы уж кому чего дарим. Пусть будет отроковице память от приятеля её батюшки.

— Что ж, — сказала Авдотья Григорьевна, отважно тараща прекрасные глазки, — жалко ей было сокровища. — Что ж, подарок не ради корысти, и отдариться Марфуша сможет разве что добрым словом. Благородно, Артамон Сергеевич! Благородно!

Апраксины приезду великих гостей обрадовались: угостить было чем. Пётр, Фёдор, Андрей на подарки наглядеться не могли. Вот только виновница торжества загулялась с подружками на Москве-реке.

Вбежала в светлицу, не чая, что дома пир горой. Головка русая, коса ниже пояса. Сарафан самый простецкий, ноги босые. Растерялась, вспыхнула, и будто луг цветущий заполонил светлицу.

Тут из-за стола поднялась Авдотья Григорьевна, подошла к Марфуше, поцеловала в щёчки и ловко, неприметно надела на неё ожерелье.

— Ах! — сказал Артамон Сергеевич. — Глазки-то у тебя, крестница, изумрудам не уступают.

Девочка пыхнула щеками ярче прежнего, поклонилась гостям до земли и — пулей из светлицы.

— Вот кому королевой-то быть! — рассмеялся Артамон Сергеевич. — Заря!

4

Великий государь вернулся в стольный град в день празднования перенесения Влахернской иконы Божией Матери в Москву.

Празднику исполнилось двадцать лет, и в этот же день церковь поминала преподобную Евдокию, супругу князя Дмитрия Донского, в инокинях Евфросинью — основательницу Кремлёвского Рождественского монастыря.

В Успенском соборе службу служил митрополит Иоаким. После обедни у царя был стол для бояр и архиереев, съехавшихся на сбор избрать патриарха. Алексей Михайлович украдкой поглядывал на Иоакима. На челе мудрость, осанка величавая. Ест красиво, пьёт красиво — мера в движениях, но ведь с огоньком глаза-то! Невольно сравнивал с Никоном. Фигурою не мельче, лицом, пожалуй, значительней, но над главою собинного друга пламенели языки огня Духа Святого. Никон — горы страстей, море смирения, гроза, секущая дьявола молниями, и пороки, пороки... Так ведь и деяния! Нет Никона, и у царства нет мысли...

Сказал себе такое и ужаснулся: откуда сей соблазн? Какие у царства могут быть мысли? Православная русская земля со времён равноапостольного князя Владимира — светом поля засевает и кормится светом!

Забывшись, смотрел на Иоакима, глаза их встретились. Алексей Михайлович понял, что сплоховал.

— Владыка! — Золотая палата умолкла, а заготовленного слова в помине нет. — Владыка, помолись о даровании покоя державе. Грозы полыхают на границах наших, и нет конца печали, имя которой — Соловки. — Хорошо сказалось, архиереев только бы не обидеть, прибавил: — И вам, святители земли Русской, тот же наш вопль.

С Соловками и впрямь беда. Уже третий воевода толчётся под стенами могучей крепости. Трудами святителя Филиппа возведена. Филипп до пострижения был воеводой, великую, вечную соорудил твердыню. Нынче на Соловках пытает солдатское счастье московский стрелецкий голова Иван Мещеринов, воин многоопытный. Указ ему «быть на Соловецком острове неотступно», а то ведь летом война, но как сиверко задует — воеводы с острова прочь до будущего лета. От Мещеринова пришло известие: жаловался на прежнего воеводу, на Ивлева, — сжёг вокруг монастыря хозяйственные службы. Монастырю убыток не ахти какой, а к стенам теперь не подойди. У монахов добрая сотня пушек. Пушки голландские, далеко достают, а земля кругом — камень, ночи нет — светлынь. Едва-едва выкопали шанцы да города для стенобитных пушек поставили.

«Теперь палим», — сообщал воевода.

И то было Алексею Михайловичу мука-мученическая — пальба-то по святым церквям, по дому преподобных Зосимы и Савватия.

Весь грех на царе!

Снова взглядывал на архиереев, на Иоакима. Будет патриарх — и грех пополам. Ну кого кроме Иоакима-то в аввы? Священство само уж под его руку преклонилось.

А перед глазами стоял Никон.

5

В Ферапонтов монастырь пришла от Алексея Михайловича, от царицы Натальи Кирилловны, от царевичей Фёдора, Иоанна, от царевны Татьяны Михайловны очередная сладкая милостыня. Украинские груши, украинские вишни, малый кузовок со смоквами сушёными — должно быть, из Сирии, а то и палестинские. Короб чёрной смородины, а деньгами — сто двадцать рублей. Подсластили недоброе известие: в патриархи избран Иоаким. Из ничтожества сего монашека Никон поднимал. Принял в Иверский монастырь, возвёл в строители. Угождением прельстил, чуял желания святейшего собачьим чутьём. Но стоило пошатнуться великому господину — увидели сурового праведника Иоакима в друзьях Лигарида.

Деньги принёс Никону в келию сам Шайсупов. Пристав устал от постоянной распри с узником. Хорош узник! Две дюжины работников, строит, ездит по округе, с утра народ к нему в очередь, кто лечиться, кто за молитвой, а по ночам, соглядатаи доносят, баб водят к святейшему-то.

Самойла Шайсупов был княжеского рода. Прислуживать опальному владыке не желал и обуздать не умел. Употребить бы власть, да власть у царя, а царь со всем своим Теремом подарки то и дело шлёт, молитв испрашивает у великого аввы.

Шайсупов положил на стол перед Никоном мешочек с ефимками, к ним бумагу:

— Росчерк поставь.

— Росчерк? Тридцатью сребрениками откупаются?! — Поднялся из-за стола, огромный, как медведь, смахнул бумагу, смахнул деньги. Деньги топтал, и бумаге была бы та же честь — Шайсупов поднять успел.

— Опомнись! Сё царское жалованье!

— Вот я его как! — кричал радостно Никон и ударял ногой по рассыпавшимся монетам. — Отпиши господину своему. Вот я как его жалованье! Царское, говоришь? Вот я его, царское! Пусть мои монастыри вернёт! Я Новый Иерусалим на свои строил денежки... На тысячи!

— Я — напишу! — крикнул Шайсупов, выскакивая вон из келии безумца.

Раскаяния не последовало. Топтать царские деньги Никон топтал, но возвратить в казну и не подумал. Опять под окном его келии, на дороге останавливались проезжие, ждали, когда святейший благословит из окна или одарит особой милостью — взойдёт на стену. Болящих принимал с утра до обедни. Ну и ладно бы — перекрестил, полечил! То ли славы ради, то ли грехи свои покрывая, в свахи себя записал. Слаще не было для него занятия: девиц замуж выдавать.

Шайсупов отправил донос о топтанье царского жалованья, и хоть снова пиши.

Повадилась шастать к святейшему ферапонтовская мещаночка Фива. Сзаду поглядишь на девицу — грех жаром обдаёт! Хоть ослепни! И спереду, издали, королева. Но вот беда — оспа лицо побила. Глаза — как два неба, а щёки темны, в рытвинах. Приходила к Никону на судьбу плакаться. Как уж он её утешил, один Бог знает, но дал ей слово — на какого парня укажет, тот и станет ей мужем.

Фива указала. Добрый молодец был того же звания, что и она, — слободской житель, охотник и рыбак. Никон позвал его к себе, купил у него медвежью шкуру — на лавку положить. Угостил вином.

Вино делает человека сговорчивым: пообещал охотник прислать сватов к Фиве. А как протрезвел — ни в какую!

Никон снова пригласил его к себе.

Говорил ласково:

— Господь дал дивную красоту твоей суженой. Но что делать! Сатана приревновал да и совершил свою мерзость. Говорю тебе: твой род даст Русской земле богатырей и красавиц. Сердце у Фивы исстрадалось, любить она тебя будет — благодарно. Попомнишь моё слово, многие позавидуют вашему счастью. Фива, слава Богу, живёт справно, во всяком хозяйском деле мастерица. Угощала она меня своими соленьями да пирогами. Уж каких я только не отведывал поварских премудростей — у твоей будущей супруги всякое блюдо само в рот просится. Ну чего упрямишься, дурень! Руки у Фивы земляникой пахнут.

Охотник голову набычил, мыкает супротивное. А Никон посмеивается ласково:

— Милый ты мой! Дубинушка стоеросовая! Вот изведаешь, сколь сладка твоя жёнушка, забудешь про оспины.

— Никому она не нужная, а я хуже других? За меня любая пойдёт.

— Зачем тебе быть хуже других? — благодушно уговаривал Никон. — Будь других догадливей... Горе ты луковое. Слепоглазая у тебя догадка! Держи пять рублей... На свадьбу. Сделаешь по-моему — благословлю.

Охотник ефимки не к себе подгрёб — от себя толкнул. Никон прибавил ещё пять.

— Чего ты меня неволишь?! — закричал упрямец на святейшего. — Нет у тебя власти над моей судьбой. Я тебе не раб, а ты не Бог!

— Кто я, ты прочувствуешь сполна! — Никон, не теряя весёлости, мигнул дюжим келейникам. — На скотный двор его. Говорит, вольный. Поищите, где она в нём, воля-то. Отсыпьте пятьдесят розог. Не поумнеет — ещё пятьдесят. Воля сыщется — ко мне ведите.

Охотник на медведя хаживал, лавку было схватил отбиваться. Какое там! Келейники Никоновы подковы гнули своими лапами. Скрутили доброго молодца. А святейший, осердясь, иначе распорядился:

— Лупцуйте, покуда в разум не войдёт!

Две сотни горяченьких охотник вытерпел, и открылось ему — слуги Никоновы щедры на битье, не умаются. Сдался.

Принесли мужика обратно к Никону.

— Господи, прости грешных! — воскликнул святейший, глядя на иссечённую спину. — Не любят Тебя, коли себя не любят. Прости, Господи! Прости!

Взялся лечить болезного. Держал в монастыре, покуда охотник не поправился. Отпуская, подарил двадцать ефимков, корову двухлетку, бродни, кафтан. А после свадьбы обещал ружьё.

Ради ружья Никон даже с приставом помирился, послал Мардария в Вологду, а коли там доброго ружья купить не придётся, так в Москву.

Сладилось дело. Взял охотник Фиву в жёны. А через год, когда родила она ему сына, приходил благодарить святейшего. Два куньих меха поднёс.

6

Удар, случившийся с Енафой в Боровской тюрьме, был подобием грома: напугал, но, слава Богу, не сразил. Вернулась в Рыженькую здоровой, да, правду сказать, притихшей.

Савва побыл неделю возле жены, удостоверился, что здоровье к ней вернулось, и стал собираться в Большое Мурашкино. Енафа его не удерживала. О старшем сыне тоска в ней копошилась: в Мурашкине скорее весть о себе подаст. Мнилось Енафе, что они уже с Саввой — дед и бабка.

Муж за порог, а на порог братья: Егор Малахович да Федот Малахович — хозяева села. Приехали дома себе ставить. Место выбрали за околицей, окнами на просторы. Дом от дома саженей в полтораста. Посредине приказали рыть пруд. В Рыженькой посмеивались:

— Куда боярам Морозовым! Ишь какие палаты грохают! Мужиками были — не разлей вода, а стали барами — врозь пошло: свой кус под свой куст.

Языки охочи до злого. Братья дружно жили. Оба дома строил Федот. Егор взялся закончить росписи в монастырском храме.

Целый день просидел перед своей стеной. Писанный красками свет из-под купола по покатому своду был чудом!

Егор не смел сказать себе: моё твореньице! Вели ему нынче хоть сам государь написать такое — духу бы не хватило. Не различишь: рукотворный ли свет али свет Света. В жар бросало от былой смелости молодецкой.

Геенна огненная тоже поразила Егора. Чувствовал — серой пахнет. Смотрел на обугленные крылья павших ангелов, на облачко пепла — в нос бил запах палёного пера.

Хитрово, сидящего в смоле, Егор обходил взглядом: ужалит. Да ведь боковое зрение на страже: душу сверлят сверкающие глазки.

Змеи, обвившие красавицу, скрывали прелести, но благоуханное тело пёрло из геенны победно, глаза стремились и сквозь змею углядеть срамное место. Такова она — похоть.

Паук, вместо мухи сосавший Гришку Отрепьева, лохматый, жирный, хватал лапами за струны сердца, душу тянул. Смертная бледность Гришки вызывала сочувствие к страдальцу. Их всех было жалко, ввергнутых в кипящую смолу. Один Хитрово не столько мучился, сколько грозил.

«Свет высоко, на земле торжествует ад», — пришло в голову Егора. Вот что он написал.

Алтарная, южная и северная стены темны, сумрачны. Западная стена торжествует.

Егор закрыл глаза и увидел, каким быть храму.

Алтарь — золото, ослепительный свет в куполе, где Бог. На южной стене — сошествие Святого Духа на апостолов, на северной — вход в Иерусалим. Сиреневая, в искрах, земля Палестины, золотые небеса, изумрудные пальмовые ветви...

Работу Егор начал с писания сошествия Святого Духа. От света южной стены будет зависеть сила света алтаря и купола.

Помощников Егор набрал среди жителей Рыженькой. Взял старика Костричкина в артель — уж очень дуги весело расписывал, трёх его сыновей, взял двух монашеков. Федот тоже помогал. Прочерчивал фигуры апостолов.

Лики Петра и Павла вышли у Егора мужицкие, головы кудлаты, бороды не чесаны. Но смотрели верховные апостолы мудро, ласково. Пройдёшь мимо и спохватишься — со знакомым человеком не поздоровался. У Фомы написал лик. Брови сдвинуты, глаза пронзительные, губы сжаты. У Матфея — платье, у Андрея — воздетые к небу руки. Всё это в считанные дни.

В Рыженькой стали говорить:

— Егоровой рукой ангел водит.

— Молиться за братьев есть кому! — говорили другие. — Малах праведником живёт. Вот и валит счастье на его двор, на его детей.

А Егор, как на пожар, возводил леса у алтарной стены и в куполе. Душа жаждала сокровеннейшего — Бога людям явить.

Писал в куполе без помощников. Облака с ослепительной кромкой, луч солнца, небесный свод. Где до совершенства доведёт, где только наметит. И — к лику приступил. Искал цвет.

Вдруг оставил леса, слонялся по монастырю, сиживал на паперти с нищими.

Однажды понурясь вернулся домой: на колоде, перед поленницей, Малах с Малашеком. Белая борода струилась по отцовской груди покойно, прекрасно, так воды льются по дну песчаных речушек. Лицо золотистое от раннего весеннего солнца. Над головою волосы сияющим нимбом, брови у переносицы косматые, к вискам косицами. Улыбка несказанная! А у Малашека лицо то же, что у деда, но всё в нём тонко, строго, и глаза строгие, но в них ещё — изумление.

Перед дедом и внуком на чурбаке сидела бабочка. Смыкая крылья в листок, она являла письмена Творца — чудо уму, а когда раскрывала — рубиново-багряные, с голубыми «глазами», с узорной каймой, — одаривала красотой. Красота — чудо сердцу.

— Пойди туда — не знаю куда! — засмеялся Егор.

— О чём ты? — не понял Малах сына.

— Батюшка, посиди с Малашеком как сидите. Я вас нарисую.

Всё, что нужно для рисования, было у него с собой.

— Вылитые! — оценила рисунок Енафа, но парсуну от греха убрала в чулан.

А Егор наутро снова был на лесах. Попросил принести ему десяток снопов, решил спать в храме, чтоб время не терять. Питался святой водой да хлебом. Дальше больше — перестал с лесов сходить. И однажды вечером приказал своим помощникам:

— Уберите леса из-под купола! — а сам спать лёг на снопах.

Утром пробудился, открыл глаза, а над ним небо, как в детстве. А на небе Бог Отец. Борода сливается с облаками. Сама она — Свет. И Лик Божий — Свет. На губах Творца — улыбка, в очах — Вселенная.

— Стрижей бы в прореху меж облаками! — осенило Егора.

Кинулся наверх. Высоко.

Старик Костричкин засуетился:

— Егор Малахович, мы леса в единочасье сколотим.

— Какие леса! — рассердился Егор. — Шест! Найдите шест, кисть к нему привяжите — две птички всего мазнуть.

Один шест оказался маловат, другой впору, но трепетал гибким хлыстом. Егор приноровился, прицелился, отступил, отступил...

— Светы! — истошно заорал Костричкин.

Егор рухнул прямёхонько на снопы. Спиной.

Подбежали к нему — жив, а глаз не открывает. Привели из монастыря старца-лекаря. Подняли Егора, отнесли в келию игумена. Помазали святым маслом, отслужили молебен.

Федот, бросив все дела, помчался в Москву за добрым врачом. Пал в ноги Матвееву, начальнику Аптекарского приказа. Матвеев уважил царского мастера, отправил в Рыженькую Лаврентия Блюментроста. Немец содрал с Федота двадцать рублей, но привёл Егора в чувство, поднял на ноги. Увы! Стал Егор другим человеком. На леса уж не захотел больше подняться, писать по-прежнему словно бы разучился. Целыми днями выводил на малых досках образ Спаса, но не так, как умеют мастера Оружейной царской палаты, а по-простому, по-крестьянски, чёрточками.

Одну икону закончит, тотчас за другую берётся. О чём бы ни спросили, поднимет глаза, улыбнётся и снова рисует. Блаженный и блаженный.

Так-то вот аукнулась зависть людская на счастье Малаховой семьи.

7

Царевич Фёдор приснился себе медвежонком. Лезет он по дубу к дуплу, на медовый дух. Вылетели из дупла пчёлы тучей, покружили, покружили и сели ему на голову.

«Боже мой! — ужаснулся царевич. — Что, если я из медведя в человека опять обернусь, пчёлы меня до смерти зажалят».

Вспомнил 145-й псалом, который сам переложил стихами, и сам напев сочинил на радость учителю своему отцу Симеону Полоцкому.

«Хвали, душа моя, Господа! — пел царевич, забыв, что он медвежонок. — Буду восхвалять Господа, доколе жив; буду петь Богу моему, доколе есмь».

И увидел — ангел с Небес летит. Взял ангел его лапу — лапа обернулась рукой, дунул в очи — был медведь, стал человек. И пошли они по воздуху как по тверди, но на голове своей Фёдор чувствовал тяжесть великого пчелиного роя, слышал его медовое дыхание и зело страшный гуд. Свёл ангел Фёдора на воду. И шли они по воде, погружаясь, и погрузились с головой. Освободился царевич от ужасной своей шапки. Вынырнул, выскочил на берег, смотрит: плывёт по реке не пчелиный рой — венец Мономаха. Шапка тяжкая, а её крутит, о камни бьёт. И — в бучило! В пучину, в бездну. Сверкнул крест, и не стало шапки.

Тут Фёдор глаза открыл.

Утро. Сентября первый день. Симеон Столпник. Новолетие. Вчера от Сотворения мира был 7181 год (1673), а нынче пошёл 7182-й. Батюшка и патриарх нынче объявят его наследником престола. Отрочеству — конец. Начинается служба. Желанная, но нескончаемая. Освобождение от неё с последним вздохом.

Зажмурился и увидел дивных лошадей. Со всего света собрал бы. Лучших! Уж никто бы Россию не обскакал.

Преподобный Симеон Столпник благословил царственного отрока. Всё удалось: представление в Думе, служба в Успенском соборе. Хор пел псалмы и среди них его переложение 145-го: «Блажен, кому помощник Бог Иаковлев, у кого надежда на Господа Бога его, сотворившего небо и землю, море и всё, что в них, вечно хранящего верность, творящего суд обиженным, дающего хлеб алчущим».

Пошли в Кремле пиршества, столы для ближних людей, для духовенства, для дворян, для жильцов со стрельцами. У всей Москвы был праздник, а вот Артамона Сергеевича дела одолели. Прибыл посол польского короля Самуил Венславский.

Алексею Михайловичу не терпелось сделать удовольствие царевичу Фёдору, принял посла на третий день.

Для Венславского присутствие наследника было нежданностью. Возрадовался цветущей юности его высочества и пропел заготовленную песню, желая Алексею Михайловичу и Фёдору Алексеевичу долголетия и побед, которые украшали царствие королей Казимира III и Сигизмунда I. Призывал уподобиться счастьем Гераклу, долгоденствием Юстиниану, деяниями Карлу Великому. Нашёл и общую государскую заботу для царя и короля: поддержать падающую корону цесаря Священной Римской империи, а ради вечного умиротворения на земле молил соединить войска и покончить с турецкой напастью.

Всё это было выслушано царствующими особами благожелательно, но переговоры с Венславским вёл Артамон Сергеевич. Ошеломил посла прямотою:

— Турки побили царские войска в Ладыжине, и нынче разговоры о соединении бессмысленны. Соединение могло произойти под тем же Ладыжином, но коронное войско короля на помощь не пришло, литовский гетман тоже не пришёл. Король Ян Собеский желает соединения войск, когда султан и хан обращают взоры на Речь Посполитую, а вот когда басурмане жгут украинские города, его величество благоразумно отсиживается в своих пределах. Посылая тебя в Москву, король Ян Собеский знал, что турки идут войной на города Украины. Почему же он не выступил?

— Хан прислал сказать его величеству, чтобы королевские войска не двигались! — Венславский то ли сплоховал, то ли нарочно открыл истину.

— Мы только подозревали измену! — простодушно ахнул Матвеев и уже не смягчал правды. — Получается, исполнил ханское повеление. Приходит мысль, что, скорее всего, войска басурман вторглись на Украину по совету короля.

— Всё это не так! Не так! — вскипел Венславский. — У Речи Посполитой казна пуста. У его величества не было денег на поход. За деньгами пришлось посылать в Данциг. Король отдал в заклад королевские бриллианты... Мы просим одного. Как только турки и татары покинут пределы Украины, пусть царские войска вернутся на правую сторону Днепра.

— До весны этого сделать нельзя, — возразил Матвеев. — Турки и татары опустошили украинскую землю, войску кормиться будет нечем. Что до мира с турками, царское величество на мир согласен, был бы прибылен России и Речи Посполитой.

Грамоту, которую посол должен был отвезти Яну Собескому, Матвеев приготовил суровую. Отправлялся на совет к царю вздыхаючи: Алексей Михайлович не любил выказывать государевых обид, но уж больно дорого обошлись Украине королевские уловки. Донесения Артамон Сергеевич подобрал одно к одному. Польскую сторону нужно было поставить перед выбором: дружба с Москвой или же одинокое противостояние османам.

Варшавский резидент Василий Тяпкин писал сумнительное о Яне Собеском: «Одни утверждают: идёт он в обоз на оборону Речи Посполитой и будто непременно хочет, соединясь с войсками царского величества, сообща стать против бусурман. Другие говорят: идёт в обоз нарочно, чтоб ближе было с султаном и с крымским ханом ссылаться. Хочет за Каменец Украиной заплатить, а потом вместе с турками и татарами идти на Московское государство». Тайные дела Тяпкин стряпал умеючи. Доносил: промеж жолнерами гуляет слух: русский царь вскоре пожалует их деньгами, и готовы они служить его царскому величеству против всякого недруга со всем усердием. Староста сохновский берётся уговорить всё коронное войско перейти на сторону московского царя.

Но подобные настроения были до ухода русских за Днепр. Тяпкин записал слова подскарбия[35] коронного Морштейна, оставшегося в Варшаве за главного, когда король уехал к войску: «Ваша Москва утекла с позором за Днепр, никем не гонимая, турецких войск не видевши. Пушки побросала, десять тысяч солдат утопила. Хорошо бы, если бы и вся сгинула!»

Алексей Михайлович, слушая грамоты, поглядывал в лицо Матвееву. Артамон Сергеевич не показывал виду, что чувствует на себе взгляды. Не поднимая глаз, положил перед царём ещё одну бумагу:

— Вот что пишет боярин князь Никита Иванович Одоевский из Андрусова. Комиссары Марциан Огинский да Антоний Храповицкий, воеводы тоцкий и витебский, о вечном мире говорить не хотят, покуда Москва не возвратит всех городов, уступленных Речью Посполитой ради перемирия. Не хотят говорить и о продлении договора — пусть сначала Россия ополчит войска против турок. Мало того, за оружие хватаются. «Ежели, говорят, соединения сил не будет, Киева не воротите, мы сей град саблями станем отыскивать. Наш государь воинственный, не только Киев, но и другие города вернёт и от неприятеля сможет оборониться без вашей помощи».

— Для угроз ли посольские съезды? — Алексей Михайлович покачал головой.

«Проняло!» — обрадовался Матвеев.

— Составь письмо для короля, — сказал царь. — Пусть Никита Иванович передаст его через комиссаров... Кстати, тот ли это Огинский, что хлопотал о возведении на престол Фёдора Алексеевича?

— Тот самый, великий государь! Верный в службе человек!

Царь вздохнул:

— Напиши так: «Неприлично стращать мечом того, кто сам, за помощью Божию, меч в руках держит». О Киеве нужно бы сказать королю так, чтоб другой раз не поминал о передаче.

— Говорить, думаю, надо просто. Киев задержан за многие, за несчётные со стороны Речи Посполитой бесчестья и досады в прописках твоего царского имени, в титулах. Недавно пришла грамота: твоё величество назвали Михаилом Алексеевичем! Куда дурее-то?

— Про денежные убытки надо помянуть! Денег у короля кот наплакал. Прикусит язык. А понесённые нашей казной траты ради вспоможения Речи Посполитой во время султанского нашествия — немалые.

— Государь, всё исполню, всё отпишу! Но есть главное, что сказать королю: вы, поляки, отдали султану Украину, стало быть, и Киев! Можно ли после сего возвращать стольный город Древней Руси тем, кто торгует народами, меняет великие земли на порушенные войной города, каков Каменец, на недолговечный мир? — Тут Матвеев положил наконец перед Алексеем Михайловичем грамоту, приготовленную для Венславского.

— Читай, — сказал царь. — Суть читай.

Матвеев нашёл нужное место, водил пальцем по бумаге:

— «Ваше королевское величество желаете теперь соединения войск, видя, что такая великая сила басурманская в государства ваши валится; а если бы басурманские войска в государства ваши не обратились, то надо думать, вы бы этого соединения сил и не пожелали. Однако мы своим войскам, как они ни истомились, по домам расходиться не велели, приказали им стоять на отпор неприятелю и пошлём к ним на помощь многих людей. Мы вам помогать готовы, только бы ваше королевское величество с чинами Речи Посполитой и Великого княжества Литовского изволили сложить сейм вольный и постановить, как неприятелю сообща отпор делать, чтобы это постановление было крепко и постоянно, а не так бы, как теперь со стороны вашего королевского величества делается: кто хочет, тот против неприятеля и идёт».

— Верно! — согласился Алексей Михайлович. — Пусть останется слово в слово.

Матвеев ликовал в душе.

Прощаясь, сказал государю:

— Казаки самозванца везут. Из Серпухова уж был гонец.

— Почести ему оказать те же, что были вору Стеньке! — Глаза государя наполнились слезами. — Господи, сколько же бесстыдства в мире. Над памятью Алексея ругались и агнеца Симеона не пощадили. Оболгали. Гневлю Тебя, Господи, но сатана ведь тут как тут.

8

Лже-Симеона привезли к Серпуховской заставе в полдень 17 сентября. День был праздничный: Вера, Надежда, Любовь и мать их София.

Только где она, мудрость, где любовь — водрузили безусого хлопчика на ту же самую телегу, в какой Стеньку Разина везли. Руки заломили, приковали к столбу, обернули цепью шею — и тоже к столбу. Высоко подняли бедовую головушку.

Москве положено было ругаться над злым государевым ворогом, а бабы в рёв. Как не пожалеть погубленной юности, а паче того проклятой попами души. Паренёк, от боли, от ужаса, искал с высоты страшной телеги глаз женщин. Душа жаждала к матери в руки пасть, но с телеги сняли его руки с мозолями от ружей, от бердышей.

Привезли Лже-Симеона в Земский приказ. Расковали, дали воды, накормили пшённой кашей. Тем временем в Грановитой палате Алексей Михайлович собрал Думу. Царского супостата с Тверской везли в Кремль всё на той же разинской телеге. Телегу эту в народе помнили.

— Четвертуют горемыку! — холодели догадливые.

Мальчика поставили пред грозные царские очи, а он озирался на расписные стены, на золотые кафтаны. Думные дьяки стали спрашивать, и оказалось, мальчик смышлён, бесстрашен. Разве что голос срывался.

— Я роду польского, царского. Я — Вишневецкий! Отец мой великий Иеремия!

— Кто тебя научил так говорить? — спросили несчастного. — В Сечи ты выдавал себя за сына нашего великого государя, а теперь лжёшь на покойного Иеремию.

— Разве не видно по мне, кто я?! — крикнул мальчик и смотрел на бояр, каждому в глаза, без страху, потому что знал: собрались они, великие, вельможные, ради него, все в золоте, в драгоценных каменьях, в соболях. Ради него царь на троне, в своей горящей на все цвета шапке. В его шапке! Он — Симеон — её наследник.

— Как зовут тебя? — спросил дьяк.

— Я — Симеон! — снова крикнул мальчик, теперь одному Алексею Михайловичу. Показалось, царь хочет помочь ему, и, будто запруду прорвало, правда хлынула: — Мой отец жил под Варшавой. Меня немцы увели, наёмники. Они шли на Украину и продали меня глуховскому купцу. Из Глухова я сбежал с тремя такими же рабами. Были в Харькове, в Чугуеве, ушли к донским казакам. А с Дону, с Миюской, поехали в Запороги. Я хотел идти в Киев или в Польшу, но Миюска велел мне царевичем назваться. Имя великое, страшное — я не смел, но Миюска нож к горлу мне приставил. Он человек без жалости!.. — Симеон принялся кланяться царю. — Я из страха царевичем назвался! Миюска порешил бы меня.

— Ну а в Сечи зачем врал? — спросил дьяк. — Запорожцы тебя бы защитили от Миюски.

— За Порогами стало ещё хуже! — Симеон всплеснул закованными в цепи руками. — Больше Миюски называться царевичем мне приказывал кошевой Серко. У казаков круг был. Хотели войной идти на Москву, бояр побить! — Осёкся: бояре-то вот они.

Раздались смешки.

— Ты Стеньку Разина знал? — спросил дьяк.

— Один раз видел. Скованного.

Молчали. Смотрели. Симеон опустил голову.

— Муха, а беды как от медведя! — сказал Юрий Алексеевич Долгорукий. — Дон о нём говорит, Запороги говорят!

Самозванца передали Матвееву. Сам вёл беднягу в застенок.

День был для осени дивный. Небеса бездонные, чудилось, звёзды при солнце засияют.

Журавли летели. Над Кремлем. Симеон остановился было поглядеть — стрелец бердышем ткнул. Шёл, выворачивая шею, прощался с последним, с хорошим, что повидал в жизни. У птиц впереди — дальняя дорога, а у него жизни осталось — меньше, чем мотыльку.

В застенке сразу подняли на дыбу. Боль правду криком кричит, а надежда слезами капает.

— Имя?

— Семён.

— Кто отец?

— Иван Андреев. Мещанин лохвицкий, но жил в Варшаве. Был человеком князя Дмитрия Вишневецкого.

— Заодно ли был ты с казаком Миюской?

— Заодно. Миюска хохол. Хотел он сначала Сечь, а потом всю Украину поднять. Бояр хотел на Москве извести.

Правда, вырванная болью, требует подтверждения. Жгли мальчика огнём. Сказал то же самое.

Матвеев отнёс в Думу показания.

Приговор царя по сердцу Артамона Сергеевича резанул: применить к самозванцу ту же казнь, что и к вору Стеньке Разину. Патриарх Иоаким впервые был в Думе. Первым подтвердил решение царя, за ним бояре, окольничие, стало быть, и Матвеев, думные дьяки. Приговорили — четвертовать на Красной площади тотчас, части тела насадить на колья и отвезти на Болото. Поставить рядом с останками Разина.

Веру в тот день испытывали, саму веру! Мальчишка сначала крест оттолкнул от себя:

— Я — католик!

Потом закричал попу:

— Вернись!

Целовал ноги Иисусу на кресте, целовал, целовал... Саму надежду, должно быть.

Палачу пришлось сказать священнику:

— Батюшка, да уходи же ты!

Люди видели: удара топора мальчишка ждал зажмурившись, но отрубленная голова глаза распахнула, поглядела на Москву и запомнила.

Мальчишка-то ещё «Мама!» успел крикнуть.

Был и награждённый за искоренение измены: кошевой атаман Серко.

Послал великий государь кошевому два сорока[36] соболей, по пятьдесят рублёв сорок, да две пары особливых, по семи рублёв пара.

9

Артамон Сергеевич сидел над очередными посланиями с Украины. Царские соболя, отправленные для Серко, до Тулы не доехали, а знаменитый запорожец прислал ещё одного весьма важного пленника и очередное челобитьице. «Стар я стал на воинских службах, — писал кошевой, — а вольного житья с женою, с детьми не имею, да и не желаю ни от кого милости себе, только у царского величества. Смилуйся, великий государь, пожалуй в Полтавском полку над Днепром городок Кереберду».

Гетман Самойлович в своей грамоте хвалил кошевого за скорую присылку столь важного пленника: «Знатно, что Серко сделал это для объявления своей верной прежней службы и чтобы исправить свой нерассудительный поступок». Последнее относилось к упорному нежеланию выдать самозванца.

Матвеев положил перед собой оба послания, усмехнулся:

— Господа казаки, что это вы так ухватились за пленника?

Закрыл глаза, вызывая в себе воспоминания. Увидел хату как из серебра. Луну над тополем-свечой. Трепет серебряных листьев. Под горой ниву, струящуюся шелками. Услышал запах полыни, запах великой чистой воды — дыхание Днепра...

Открыл глаза — грамоты писаны ровнёхонько, но у каждой своя личина. Одна широкая, красная — гетмана, другая смуглая, узкая в костях щёк, с массивным лбом — Серко. А вот под висячими усами, что у одного, что у другого — хохляцкая ухмылочка: уж мы такие хитрые — всякого облапошим, хоть москаля, хоть турка, хоть самого чёрта. А всей хитрости — ухватить побольше. Этому — Батурин, этому — Кереберду. А уж навоевали хуже некуда. Поляки смеются над героями.

Визирь с ханом города брали с боя, без боя, а князь Григорий Григорьевич с гетманом под Чигирином толклись. Всех успехов — дом митрополита Иосифа Тукальского гранатами закидали. Митрополит, говорили перебежчики, тяжко захворал, ослеп. Однако ж уцелел, отсиделся в верхнем городе.

Воинской удали хватило Самойловичу да Ромодановскому полк Андрея Дорошенко, брата гетмана правобережья, в сабли взять. А как услышали: визирь с ханом идут к Чигирину, в бега пустились. Сначала к Черкассам, да не для того, чтобы биться.

Переправили через Днепр мирный народ, город сожгли и сами от ворогов рекой отгородились. Западный берег Днепра совсем обезлюдел. Ушли под защиту Белого царя жители Богуслава, Корсуни, Мошен, множества местечек, сел. Кому охота быть пленниками турок и татар.

Теперь вот предстояло выяснить, сколь полезен будет пленник Серко, генеральный писарь Войска Запорожского, где гетманом Пётр Дорофеевич Дорошенко.

Матвеев позвонил в колокольчик. Вошёл подьячий.

— Погляди, что у нас ведомо об Иване Степановиче Мазепе, о генеральном писаре правобережья.

Всего через четверть часа столбец с описанием жизни Мазепы лежал перед Артамоном Сергеевичем. Как было не порадоваться самому себе: быстрёхонько дела ныне в приказе делаются. Прежде — неделю бы искали.

Мазепа, оказалось, приезжал от Дорошенко в Переяславль, и навряд ли случайно в день рады, когда верное великому государю казачество выкрикнуло гетманом Ивана Самойловича. Приехал, однако, не на раду, а припозднясь, к пиру, устроенному князем Григорием Григорьевичем Ромодановским новому гетману и старшине. Генерального писаря позвали к столу.

Казаки, подогретые горилкой, на любовь и привязанность были щедры. Мати Украина на глазах срасталась в единое из порубанных саблями кусков. Оттого и радость. Михайло Ханенко, поставленный в гетманы королём, сложил на раде клейноды[37] власти и присягнул московскому царю. На радостях Ханенко дали его родной Уманский полк.

Мазепа тоже привёз добрую весть: Пётр Дорофеевич целовал образ Спаса и образ Пресвятой Богородицы, обещался быть в подданстве у великого государя со всем своим Войском Запорожским. Матвеев усмехнулся: ясновельможный пан Мазепа весьма подпортил праздник новому гетману. Если казакам придётся выбирать между Дорошенко и Самойловичем — у Дорошенко слава несравнимая.

О жизни и службе в столбце кратко указывалось: Иван Степанович Мазепа родом казак. Шляхетство получил от короля Яна Казимира, у которого служил в комнатах. Покинул Польшу девятнадцати лет от роду. Боялся расправы, ибо вошёл во вражду с соседом по имению паном Фалбовским. Красавец казак, юный слуга его величества, соблазнился прелестями пани Фалбовской. Пан проведал о том и устроил западню Мазепе. Мазепа струсил, повинился, свалил вину на пани. Тут пан Фалбовский и дал волю ярости. Раздел соперника догола посреди дороги, высек, а чтоб на всю жизнь запомнил, как воровать жён, приказал привязать к лошади, лицом под хвост, в то самое место, на какое позарился у пани Фалбовской. С королевской службы Мазепа уволился, однако, без скандала. Король послал его к гетману Тетере. Тетеря, сам великий говорун, быстро сыскал службу ловкому на язык Ивану Степановичу. Отправил к казакам, в Переяславль и на Сечь, отваживать от Москвы, переманивать к королю.

То, что генеральный писарь человек ловкий, было ясно по его последней службе гетману Дорошенко. Мазепа, перехваченный запорожцами, ехал в Бахчисарай, а потом в Истамбул. Хану Мазепа вёз в подарок моржовые бивни, соболей, русский жемчуг, золотые безделушки для ханских жён. Султану — невольников, пятнадцать отборных казаков восточной московской стороны. Грамоты, какие были у Мазепы, Серко переслал тотчас. В них гетман Дорошенко просил у султана и хана военной помощи. Самого Мазепу в Москву прислали не сразу и с условием. Серко потребовал от Самойловича, чтоб Мазепу Москва не заслала бы в Сибирь, и Самойлович умолял Матвеева хлопотать перед царём вернуть генерального писаря в Батурин. Войско Запорожское попрекает-де его, гетмана, что он спроваживает добрых казаков в жестокое московское заточение.

Артамон Сергеевич снова перечитал грамоты, письма, донесения соглядатаев. Все эти кровавые украинские дела были под стать комедиям, какие разыгрывал в театре магистр Грегори.

— Сыграем и мы! — усмехнулся Артамон Сергеевич.

10

Мазепу Артамон Сергеевич принял для допроса в Замоскворечье, в небольшом каменном доме, принадлежавшем приказу.

Первая комната, куда входил посетитель, была казённая. Здесь Мазепу встретили двое подьячих. Ивана Степановича привезли с Малороссейки. Его держали в доме, где останавливались казаки. Везли долго, чтобы пленник испытал беспокойство. Казённая комната на доброе не настраивала. Подьячие указали Мазепе сесть на лавку, спросили имя, звание, кем служит в Войске Запорожском, куда ехал и кто его пленил.

Иван Степанович испугался ничтожности ведших допрос.

— Мне ведомы дела тайные, царские! — объявил он подьячим. — Отвезите меня к судье Посольского приказа, к боярину Артамону Сергеевичу.

— Артамон Сергеевич не боярин, окольничий, — сказали Мазепе. — Коли будешь надобен, позовёт тебя. Говори нам, что знаешь.

Мазепа решил не спорить, давал показания охотно:

— Мне доподлинно известно, что брат гетмана Петра Дорошенко полковник Андрей тяжко ранен в бою на речке Ташлык. Ваши воеводы побили там многих татарских мурз. Казаков полегло с полтысячи. Оттого-то и послал меня гетман к султану просить помощи.

— Ну, то, что наши воеводы побили басурманов и казаков-изменников, служащих Магомету, мы и сами знаем, — сказали подьячие. — Ты говори тайное.

— Тайное — порождение явного, — возразил Мазепа, беря верх над подьячими. — Казак Порывай, который живёт при султане, вершит в Стамбуле казачьи дела, писал моему гетману: хан обещает султану помирить короля Яна Собеского с Портой, дабы всем вместе идти на Московское царство. Тайное ли сие слово?

— Тайное и важное, — решили подьячие. — Будь по-твоему, представим тебя пред очи нашего господина, Артамона Сергеевича.

Поднялись, отворили дверь в соседнюю комнату, и Мазепа, переступив порог, оказался чуть ли не в самом Вавеле, королевском дворце в Кракове.

Просторная зала с высоким потолком. Стены обиты тончайшей тканью, а по ткани тени деревьев, трав, птиц, всё неясно, светлые пятна, лунные, мерцающие. По углам залы два серебряных журавля, а над журавлями по три камышинки. На камышинках — свечи. Стол из чёрного дерева, на двух серебряных грифонах. Грифоны выдвинуты, пасти оскалены.

За столом никого не было.

— Милости прошу, Иван Степанович!

Матвеев стоял у глухой стены перед высокой серебряной клеткой, а в клетке — два живых белых журавля.

— Утешение сердцу, — улыбнулся Артамон Сергеевич.

Показал на кресла у другой стены. Спросил сердечно, заглядывая в глаза:

— Вас, должно быть, утомила дорога?

— Пятый день как привезён, — ответил Мазепа. — Обращались со мной учтиво.

— Ну и слава Богу! — обрадовался Матвеев. — В конце-то концов мы же все славяне: поляки, малороссы, великороссы, белая русь, красная... одно семейство. Жить бы нам под одной крышей! И жили бы! Беда в том: боятся нашего единения.

— Да кто же?!

— Сатана.

У Мазепы дрогнули веки — как бы речь не пошла о вероисповедании. Сказал:

— Сатана на земле — князь.

— Князь тьмы! — уточнил Матвеев. — Вот и поговорим, Иван Степанович, о материях насущных. Что мешает-то нам жить в счастливом для всех согласии?

— Отсутствие согласия. Мы с гетманом его давно ищем. Пётр Дорофеевич посылал меня в Переяславль на раду с листом к боярину князю Ромодановскому — быть бы Низовому Войску под рукой его царского величества. И о себе писал: готов приехать тотчас, если останется гетманом на правой стороне Днепра, а если гетманом ему не быть, так присягнули бы князь Григорий Григорьевич и государевы люди, что ему, Дорошенке, с братьями, с роднёй, дурного не сделают.

— Наш великий государь, да благословит его Господь, к людям, которые от зла своей волей отстали, зело милостив. Уж кто-кто, а пресветлый Алексей Михайлович обиды прощать умеет. — Матвеев показал рукой на вошедшего в комнату подьячего: — Говори правду, Иван Степанович, мы твои слова запишем и тебе дадим прочитать. Коли где оговорился ненароком — поправишь. Расскажи нам, что подвигло гетмана Петра Дорофеевича искать защиты у великого государя?

— Ясновельможному пану гетману старшины города Лысенко прислали грамоту: они-де все поддались под руку московского царя, и ему бы сделать то же. Звали на раду, под Корсунь, просили привезти бунчук и булаву... О себе позволю словечко... Посылая к боярину князю Григорию Григорьевичу, гетман взял с меня присягу, чтобы я не остался у Ромодановского. Жена моя и дом мой — в Корсуни.

Мазепа говорил, прикрывая веками глаза. Словно бы по скромности, а выходило — красуется. Ресницы длинные, шёлковые. Был генеральный писарь в свои тридцать лет красив лицом, статью, мужеством. Чёрный оселедец, чёрные брови, чёрные усы, а лицо как молоко, словно солнце не решалось трогать такой природной белизны. Глаза серые, Мазепа распахивает их вдруг, всякий раз нежданно, вбирая вглубь чёрных зрачков весь Божий мир.

Пани Фалбовская не устояла перед красавцем, когда ему было девятнадцать... За красоту, знать, попал в комнатные слуги короля. С юных лет ума да обхождения набирается. Ах, как искренне говорит Иван Степанович, уж так всё подробно, просто. Вышколен.

— Я приехал в Переяславль в день рады, когда избрание Самойловича уже состоялось, — рассказывал Мазепа. — Меня приняли с радостью, а отпустили с надеждой. Новый гетман восточного берега и князь Ромодановский писали Петру Дорофеевичу, чтобы приезжал ничего не страшась... Дорошенко грамотам порадовался, но просил прислать в Черкасы знатного человека и был готов дать в амонаты[38] двух-трёх старшин.

— Отчего же расстроилось дело?

— Прислал своих гонцов Серко. Запорожцы потребовали от Дорошенко, чтобы он бунчука и булавы не отдавал казакам восточной стороны. Истинный гетман он, Пётр Дорофеевич. Запорожцы обещали соединиться с ним и послали своих лучших людей в Бахчисарай — к хану. Помирил бы хан Дорошенко и Серко и сам был бы с ними в дружбе, как при Богдане Хмельницком. Сечевики звали Петра Дорофеевича к себе за Пороги, но гетман, опасаясь прихода московских воевод, не поехал. — Мазепа распахнул свои дивные очи, и на Матвеева пошла волна духовного приятельства. Мазепа разволновался: — Меня будто в прорубь окунули. Я стал проситься у Дорошенко в Корсунь, к жене. И он заподозрил меня в измене. Кричал: «Ты продался Ромодановскому за соболя!» Привёз меня к митрополиту Иосифу Тукальскому, и владыка приводил меня к присяге. Я целовал образ Спаса и Евангелие, обещая служить ему, гетману западного берега... Вот, после присяги, Пётр Дорофеевич и отправил меня со своими грамотами в Константинополь к султану басурманов.

Матвеева «султан басурманов» от подданного этого басурмана позабавил, а ещё больше «грамоты гетмана», кои наверняка составлял сам генеральный писарь.

— А какие настроения среди казаков, среди горожан западного берега? — спросил Артамон Сергеевич, перебивая гладкую речь.

— Скажу правду, — Мазепа снова устремил на Матвеева свои честные ясные очи, — многие ждут не дождутся прихода великого государя! Все устали от войны. Но ожидания не оправдываются, и любовь к Москве обращается, увы, в ненависть. Как было дело в Ладыжине? К городу подошли визирь с турками, хан с татарами. С визирем тысяч сорок, с ханом все сто. Город не дрогнул, не сдался. Но у турок восемьдесят пушек, а в городе — одна! Ни Ромодановский, ни Самойлович помощи не оказали. Вот полковник Мурашка, с сотником, с реестровыми казаками, с местным протопопом и перебежали к басурманам...

Артамон Сергеевич улыбнулся: шкуру свою украинские казаки любят пуще мамы родной... О том, что произошло в Ладыжине, хранитель царской печати знал от своего верного человека. Казаки предали, но в городе остались три сотни стрельцов и большой отряд грека Анастаса, всего две с половиной тысячи бойцов. Жителей же в городе было тысяч двадцать, четыре тысячи пошли на валы. Отбили ладыжинцы пять приступов, но, брошенные всеми, пожалели детей, жён — сдались. Анастас переоделся мужиком и спасся, а вот Мурашка, глядя на разграбление города, проклял Магомета и был зарублен татарами.

Мазепа прочитал по лицу Матвеева нечто для себя опасное, заговорил горячей:

— Ладыжин сражался на удивление! Отразил несколько приступов, хотя городские валы были старые, осыпавшиеся. И как тут не сказать! Полковник Мурашка не перенёс турецкого надругательства над женщинами и детьми, взбунтовался и погиб. Татары в Ладыжине поживились, большую часть народа обратили в невольников, однако ж судьба Умани оказалась ещё печальнее. Уманцы встретили хана и визиря хлебом-солью, а когда войско ушло, не стерпевши насильства, перебили оставленных в городе турок подчистую. Хан и визирь вернулись. Взорвали городские стены, взорвали дома, а всех уманцев зарезали... — Мазепа прервал поток слов и мрачно насупился. — Бедный, бедный народ мой! Я готов служить великому государю — пусть тайно, но всею душой, всем сердцем, всем моим умишком, саблей наконец!

Матвеев хохотнул про себя — служить тайно саблей во стане противника мудрено.

Иван Степанович невыказанную улыбку всё-таки уловил. Кинулся рассказывать про казака Порывая и всё то, что уже выложил подьячим. Этого, конечно, было мало, и генеральный писарь поднёс Матвееву истинную тайну.

— В Чигирин приезжал перед моим отбытием к султану пан Ореховский, ближний человек короля Яна Собеского. У короля к Дорошенко подлинная привязанность, они давно знают друг друга.

— Король зовёт Дорошенко на свою службу?

— О нет! — Мазепа порозовел от того, что предстояло ему выдать (порыв подобострастия тоже шёл к его лицу). — Речь идёт о подданстве вечном и нерушимом. Пан Ореховский привёз статьи договора. Король обещает возместить убытки, какие понесли православные церкви от униатов на Украине, в Литве, в Польше. Границу Войска Запорожского устанавливается по рубежу Киевского и Браславского воеводств. Король обещает: кварцяным[39] войскам Речи Посполитой никогда в Украине впредь не быть, разве что по крайней надобности Войска Запорожского. Требования Собеский выставляет вполне приемлемые. Сложить и прислать османские бунчуки — стало быть, отречься от клятвы султану. Прислать в аманаты брата Дорошенко. Заказать казакам западного берега испрашивать вольностей, какие московский царь даровал казачеству восточной стороны. — Мазепа тревожно глянул в лицо московского канцлера. — Всё ли мне говорить? У короля были слова неодобрительные о Московии.

— Половина правды — всё равно что конь о двух ногах, — усмехнулся Матвеев. — Половина правды к свету не вывезет. Говори, Иван Степанович, как на духу.

Мазепа изобразил на лице смущение, но слова ронял будто яд, наслаждаясь их тяжестью для уха москаля.

— О вольностях московских король писал: «Посмотрите, что терпит народ под царскими воеводами? Гетман Самойлович избран не волей казаков, а волей мушкетов московских. Власть гетмана Самойловича — призрак. Даже виновных наказать нс может — обязан отправлять в Москву». Поминал король и о грустной судьбе гетмана Многогрешного. К сибирским медведям на съеденье послан. Король обещает Дорошенке написать царю Алексею Михайловичу, чтоб не велел наступать на подданных Речи Посполитой, а посему просит поспешить с подданством.

— А кто хлопочет тайно о союзе хана, короля, султана? Уж не папа ли римский? — вдруг спросил Артамон Сергеевич.

Мазепа выкатил свои прекрасные глаза не хуже варёного рака.

— Тайного в этом деле нет. В Кракове, в Чигирине, в Бахчисарае разговор нынче тот же, что и в Константинополе. У всех на устах — единение. Турки так говорят: ляхи стали разумными. Мы собирались в Кракове обедать, а они приглашают нас на ужин в Киеве.

— Не обожгли бы языки киевским угощеньем! — жёстко сказал Матвеев, но тут же улыбнулся. — Пора и нам закусить, Иван Степанович. Прошу!

Взявши Мазепу под руку, повёл в столовую. Дверь перед ними распахнул выросший как из-под земли карла Захарка.

Три окна лили свет на белую, шитую жемчугом скатерть. Кушанья уже поставлены. Артамон Сергеевич прочитал молитву, сел спиной к окнам. Место Мазепы было на другой стороне саженного стола, в свету.

Угощения удивили Мазепу. Самые изысканные польские подливы, французские соусы, бекасы, тетерева, лебедь, изумительно запечённая телятина, благоухающая от пряностей свинина. Всё на серебре, а лебедь так и на золоте.

— Я словно бы в Вавеле! — вырвалось у Мазепы.

— В Москве нынче мода на польских поваров. Вот чего у нас нет! — показал на картину с дарами моря.

Картина была за спиной Ивана Степановича, ему пришлось повернуться. Картина морских даров висела высоко, а ниже светящаяся телом вакханка поднимала прозрачную чашу с рубиновым вином.

— Нас приглашают! — улыбнулся Артамон Сергеевич.

Мазепе почудилась музыка, но тут в столовую вошёл карла в парике с подносом, на подносе — бобровые хвосты[40]!

А музыка действительно текла как ручей, как приглашение — только вот куда?.. И вдруг — полонез, ликующий, гремящий шпорами, саблями. Мазепа был растроган, а Матвеев сказал мечтательно:

— Ах, как танцуют в Кракове этот дивный танец рыцарей!

Изображал вежливую задумчивость, но душа была полна сумасшедшим весельем: сразил хитроумного писаря! Увы! Приманить желудок проще, нежели душу. Во веки веков не соединятся Россия и паньё. У панья замашки обезьяньи. Всё у них — ложь! У себя в имениях иные до сих пор живут под соломенной крышей, а туда же — рыцари, кружева напяливают, один во француза рядится, другой в турка. Панночкам ручки чмокают, а выйдет во двор — зверь зверем: свой народ для них — хлопы. И в замках — такое же зверье. Книги во всю стену. Таинственности на себя напустят. А ночью на коня и — грабить... Королевство ряженых. Тот маг, этот — католик неистовый. Но те и другие иезуитам служат. Тайне. Мороке. Сия морока печатью и на Мазепе, такая же была и у Брюховецкого, и у Многогрешного, и у Серка есть, и у многих их старшин. В щеках она, что ли, бритых, в узкой кости подбородков, во взглядах, обдающих сквозняком?.. Матвеев распознавал эту печать не хуже лошадников, которые наперёд видят все пороки приглянувшегося коня. Чувствовал, как сердце наливается гневом на всю эту рать нынешних и будущих ненавистников России. Обуздывая себя, поднял чашу за здоровье царя, вторую за царицу, третью за наследника, за царский дом. И только четвертую за гостя.

Мазепа ещё и не допил здравицу, а Матвеев спросил. И вопрос был под стать вопросам его подьячих.

— Иван Степанович, какие силы нынче у гетмана Дорошенко? Какими силами гетман оборонился от князя Ромодановского и от Самойловича?

Мазепа улыбнулся и, закусывая бобровым хвостом, ответил просто, не делая усилия над совестью:

— Какие у нас силы, Артамон Сергеевич, мы сами не ведаем. Полковники самовольничают. Одни поспешают по первому зову, другие, подумывая о царских соболях, о маетностях для фамилии, уклоняются от серьёзной помощи гетману. Ждут удобного случая, чтобы ударить челом великому государю. Но будьте уверены! Им одни соболя и дороги... А в Чигирине, когда подступили князь Григорий Григорьевич с гетманом Самойловичем, было у Дорошенко тысяч пять вместе с жителями...

— А пушки?

— Пушек в Чигирине более двух сотен. Запасов пороха, ядер — на семь лет осады, а вот хлеба — у жителей на год, у войска — и на день не было. Без соли страдали. — Мазепа с наслаждением съел очередной кусочек, жевал сосредоточенно, проникаясь тонкостями вкуса. — Артамон Сергеевич, истинная правда такова. Скажу словами самого Дорошенко: «Сидеть в Чигирине — безумие. Меня чигиринцы ненавидят, хотят, чтоб я царю присягнул. Как Москва придёт — побегу к султану».

— Почему же не побежал?

— Получил строгую грамоту от падишаха: город не сдавать, помощь будет великая и скорая. Была грамота и от Собеского, но мимо меня прошла.

— А что султан? Собирается ли султан в поход?

— Я бы смог это донести вашей ясновельможной милости, если бы побывал в Порте. Резидент Порывай доносил из Стамбула. — Мазепа поднял глаза на Матвеева: как воспринята промашка? — В Москве ведь упрямо называют столицу турок Константинополем, — падишах собирается взять с собой Юрко Хмельницкого, который ныне в тюрьме сидит. Было бы кем заменить Дорошенко, если Пётр Дорофеевич, одолев свои страхи, пойдёт-таки под руку царя Алексея Михайловича. Получается, султан готовит поход.

— Иван Степанович, а ты веришь, что Малая Россия, ну, после того, как султана побьём, соединится с Великой на веки вечные? Не за-ради спасенья от истреблений, татарами, поляками, а за-ради того, что мы — один народ, чтоб из Малой-то стать Великой? — Матвеев говорил это медленно, подвигая гостю судок с налимьей печенью. — Отведайте.

— Я верь в наше единство, в Великую неделимую Русь, как в Бога! — Мазепа сказал это почти шёпотом, задохнувшись от проникновенности чувства.

— Захарка! — Матвеев поднял вверх указательный палец. — Неси!

Карлик исчез на мгновение. На столе появился высокий серебряный сосуд. Артамон Сергеевич открыл, передал Мазепе:

— Чувствуете?

— Запахи Рая.

— А теперь отведаем, — налил вино в хрустальные чарочки.

Мазепа подставил чарочку лучу света. Вино было совершенно золотое и, кажется, с зелёными искорками.

— Я такого никогда не пил, — сказал Мазепа. — Что это?

Матвеев улыбнулся:

— Бог послал! Иван Степанович, но как же так получается?.. Россия — открытая дверь! Мы готовы всех принять, обогреть, спасти от неминуемой погибели... Поделиться просторами, богатствами. В горькую пору — последней рубахой. Вы же, почитающие себя за великих мудрецов, до сих пор не желаете уразуметь простое: Россия — дойная корова. Вы на неё с мечами, со смертью, а она к вам с молоком, с жизнью... У нас есть нищие, есть голодные, но это — от войн, от неустроенности... России одно только и нужно — рачительные хозяева.

— Ну а что тогда говорить о Малороссии! — воскликнул Мазепа. — Её разоряют вот уже целое столетие! Да какое столетие — все два. Я — верный слуга великому государю Алексею Михайловичу! Соединение Украины и России — это мир на те же двести лет. Быть совладетелями такой великой земли — значит вырасти из карлика в великана, в атланта. Атланты держали на плечах небо силою телес, ваша русская сила — в любви к Творенью Божьему. Вы обжили ледовитые земли, ледовитые моря! Вы, русские, — само чудо Господнее!

Артамон Сергеевич слушал хвалы с упоением. В этих похвалах был ужас перед его лапотным народом. А посему ясновельможные паны будут противиться единению и будут ненавидеть русских за всё великое, покуда их племя не истребится на земле до последнего. Бешеные боятся воды, мазепы — просторов, как бы им, самовитым, не растечься на русских равнинах, на сибирских несосчитанных вёрстах.

И однако ж через неделю дорошенковский писарь по представлению Матвеева целовал царскую руку, витийствовал о дружбе славянских народов. С соболями домой поехал.

11

В одно время с Мазепой, чуть ли не в его поезде, приехал в Москву целитель Давыдка, малоросский иудей. Артамон Сергеевич позвал его пред свои очи на всякий случай, мало ли что сболтнёт — говорливое племя — о том же Мазепе, о Дорошенко, о Серко. Иудеи — народ сведущий.

И верно. Давыдка вывернул всю подноготную казачьих старшин с превеликой охотой, да вдруг обронил фразу: «Не так уж мудрено знать много про гетманов, про атаманов, что они совершили, что у них нынче за душой. Мудреней прозреть, что они совершат впредь».

Артамон Сергеевич аж дыхание затаил, но вслух любопытства не выказал. Однако в тот же день Давыдка был взят в комнатные слуги. Оказалось, хитроумный иудей умеет вправлять грыжи, пускать кровь, врачевать раны, а вот грамоте не учен. Впору было отправить его к дворне, но Давыдка поразил Авдотью Григорьевну рассказами о малоросских колдуньях. В Москве не знали не ведали, что вражье племя, оказывается, бывает двух сортов. Одни колдуны доходят до своего злого ремесла наукой, а иные — чёртов народ по рождению, от соития баб-греховодниц с нечистым. И эти-то — самые безвредные! Вся их пакость — коров да коз выдаивают. Доят как положено, за сиськи. Иное дело — продавшие души. Коли удастся такой мерзавке подоить чужих коров на Благовещение да на Георгия Победоносца — молоком обеспечена аж до зимы. Просверлит в своей же хате, в бревне, дырку, заткнёт — и готово дело. Нужно молока, затычку вытащит — молоко так и хлещет.

— А что могут чудесного хохляцкие колдуньи? — спросила Давыдку Авдотья Григорьевна.

У того глаза, как у мыши, сверкают, губы толстые, красные, словно клюкву ел, брит досиня. Лобастый, волосы кучерявые, а на макушке, хоть и молод — круглая лысина.

— Хохляцкие колдуньи равных себе не ведают. — Давыдка аж зажмурился от удовольствия. — Могут засуху напустить. Сговорятся о цене да и продадут весь дождь иной державе. Валахам, мадьярам, а то и туркам. Могут градом урожай побить. Звёзды крадут!

— Звёзды? — улыбнулся Артамон Сергеевич. — Как же это им удаётся?

— Лезут вверх ногами на придорожные кресты, с креста на небо и ходят себе головой вниз. Звёзды, как ягоды, собирают.

— Ну а доброе-то могут сделать? Хоть что-то? — спросила Авдотья Григорьевна.

— Могут. Одна колдунья помогла моему брату разбогатеть. Он мыло варил, а покупали плохо. Колдунья и научила. Отрезал он кусок верёвки от колокола, окурил ею свой заводик. И что бы вы думали? Мыло пошло душистое, на вид пригожее. С тех пор от покупателей отбою нет.

— А почему природные колдуньи, чертовки, как ты говоришь, слабее обыкновенных баб, чему-то там научившихся? — Артамон Сергеевич наслаждался враками.

— Это же естественно! — воскликнул Давыдка. — Природные ведьмы рождены не своей волей — промыслом! А наученная сама ищет дьявола. Ведь в Малороссии как становятся колдуньями? Старая ворожея ведёт новую к колодцу али к кринице. Даёт сыр: «Кроши!» Новая крошит — и ничего не происходит. Потом крошит сыр старая, вот на её-то крошки набрасываются мерзостные гады целыми стаями. В таком множестве, что глядеть тошно. Колдунья и говорит молодой: «Смотри, что с тобой будет, когда в ад попадёшь». После такого не у всякой духа хватит с нечистым знаться, ну а которой власть над людьми дороже души, той и служит злая сила.

Авдотье Григорьевне пора было к царице, она уехала, а Артамон Сергеевич задержался. Тут Давыдка и открылся:

— У меня книжица есть. Сам я читать не умею, букв даже не смог запомнить, да и книжицу обрёл не больно желая. Один монах киевский за долги отдал. Говорил он мне: в сей книге великие тайны и великие премудрости.

— Ну, покажи! — разрешил Матвеев.

Книга была в пятую часть листа, но толстенькая, пальца в три. Язык польский. Артамон Сергеевич попробовал читать — трудно. Но как раз в это время Николай Гаврилович Спафарий давал уроки Андрею. Послали за Спафарием Захарку. Пока ждали, пришёл истопник с охапкой дров, затопил изразцовую печь. Давыдка вздохнул, потом ещё раз вздохнул:

— Говорят, в Москве зима рано приходит и уж больно холодная.

— Нынче Евлампий с Евлампией, а снегу ещё не было. Повезло тебе с зимой.

— Слышал, в Москве все в шубах ходят! — вёл свою линию Давыдка.

— Будет тебе шуба! — засмеялся Артамон Сергеевич, поднимаясь навстречу Спафарию.

Учёный муж пролистал книгу с интересом.

— Вот веская причина помудрствовать.

— Ах, Николай Гаврилович! Ты светоч сыну моему! Будь и мне поводырём во тьме бездонных тайн вечности.

Захарка принёс скамеечку, поставил под ноги учителю, сам лёг рядом, изображая собаку. В парике он и впрямь был похож на пуделя.

— «Горе человеку, который в законе не видит ничего другого, кроме рассказов и обыкновенных слов, — начал читать и переводить Спафарий. — Если бы он действительно не содержал ничего более, то мы могли бы и в настоящее время точно так же написать закон, столь же достойный удивления. Чтобы найти обыкновенные слова, мы можем обратиться к земным законодателям, у которых часто находят даже нечто большее. Тогда достаточно было бы только подражать им и написать закон на основании их слов и примера. Но это не так: всякое слово в законе содержит глубокий смысл и скрытую тайну. Рассказы, находящиеся в законе, есть только внешняя одежда закона. Существуют глупцы, которые если видят человека в прекрасном платье, то судят о нём по платью, между тем как только тело придаёт ценность платью, душа же ещё ценнее тела».

Спафарий глянул с любопытством на Давыдку:

— Да ведь это каббала!

— Кабала? — не понял Матвеев.

— Каб-бала. Древнее учение иудеев. Учение о тайне, сокрытой в Библии. «Закон так же имеет своё тело. Это суть его заповеди, которую можно назвать телом закона...» На Украине живут самые великие каббалисты.

— Но что это такое?! — Артамон Сергеевич никогда не слышал об этом иудейском секрете.

— Буквы еврейского алфавита имеют численные значения. Каббалист вместо слов ставит числа, а потом заменяет другим словом, равным по числовому значению. Далее из цифр составляет пирамиды. И пирамиды дают ответы на вопросы о будущем. — Спафарий развёл руками. — Я человек сведущий, но и только. Каббала — наука сокровенных тайн.

— Давыдка, может, ты чего знаешь? — спросил Артамон Сергеевич.

— Упаси Боже! — Иудей вытаращил испуганные свои глазищи.

— Тогда ступай прочь! А ты чего тут разлёгся?! — пнул ногой Захарку. Захарка завопил и, прихватя Давыдку, забился за печь. — Почитай ещё, Николай Гаврилович.

— «Когда люди размножились и стали рождаться у них видные из себя и прекрасные лицом дочери, ангелы, сыны неба, воспылали к ним любовью и сказали: «Пойдём, выберем себе жён из дочерей человеческих, и будут у нас дети...» — Спафарий удивлённо покачал головой. — Это вроде бы из книги Еноха. «Число их было двести. Они спустились на Ардис, вершину горы Армона, взяли себе жён, и жили с ними, и научили их волшебству, заклинаниям и травам. Кроме того, Азазел научил людей делать мечи, ножи, щиты и панцири. Он же научил их делать зеркала, браслеты и украшения, а также употреблению румян, подкрашиванью бровей, облагораживанию драгоценными камнями и цветами. Так что мир совершенно преобразился, но появилось безбожие. Амацарак научил волшебству и пользованью кореньями. Армес научил защите от чар. Баркаял надоумил следить за движением небесных светил. Акибиил открыл людям значение знамений и примет. Асарадел — тайнам движения луны...»

— Занятная книга! — Глаза у Артамона Сергеевича блестели. — Друг Спафарий, давай прочитаем её вместе... Может, что-то и растолкуешь.

— В подобных сочинениях много вздорной зауми, — сказал Спафарий с твёрдой убеждённостью. — Однако ж для людей государственных предпочтительней, чтоб всякая тайна являла свою сокрытую истину. Истоки подобных наук ведут в Александрию. Увы! Император Диоклетиан сжёг все египетские папирусы, и наука жрецов вновь превратилась в догадки, в шарлатанство. Диоклетиан уничтожил величайшие открытия древнего мира. Современные маги довольствуются осколками былого могущества ума.

— Ум-то, слава Богу, и нынче людям служит. Много чего надумано! — Матвееву хотелось сказать что-то этакое, и понимал: невежественен.

И тут вдруг примчалась из дворца Авдотья Григорьевна.

— У царицы, у миленькой Натальи Кирилловны, схватки! Докторов к ней позвали.

Матвеев подхватился. Помчался в Кремль.

Врачи успокоили начальника Аптекарского приказа: всё идёт хорошо. Роды ожидаются без осложнений. Артамон Сергеевич поспешил к царю, но царя не было ни в Тереме, ни в государских комнатах.

— Где же он? — встревожился Матвеев.

— В конюшне, — сказали комнатные слуги.

Алексей Михайлович сидел на ясельной колоде, черпал овёс и ссыпал обратно.

— Садись, Артамон! — сказал царь, указывая место рядом. — Вот видишь...

Помолчали.

— Вот видишь, — снова сказал царь. — Было мне нипочём, когда Марья-то Ильинична рожала. А теперь — боюсь.

Повздыхал, перекрестился. Головой покачал сокрушённо:

— Нехорошо!.. Нехорошо ведь, что не боялся за Марию Ильиничну, а она и померла, Евдокией разродившись. Последышем нашим.

— Наталья Кирилловна молодая. Пётр Алексеевич богатырём растёт.

— Ты иди, — сказал царь. — Может, лекарство какое нужно будет. Пусть врачи расстараются. Смотри за ними, Артамоша, они ведь немцы.

Матвеев поднялся, пошёл.

— Артамон! — окликнул Алексей Михайлович. — Притесняют Никона-то. Святейший Иоаким ополчился на горемыку. Ты уж разберись.

Артамон Сергеевич поклонился. Царь смотрел умоляюще. Лихо ему было одному остаться и с людьми — лихо.

— Я сей миг! — пообещал Матвеев.

В Тереме навстречу летела встрёпанная Анна Петровна Хитрая.

— Что?! — спросил Артамон Сергеевич.

— Где великий государь?

— Что?! — спросил Артамон Сергеевич, загораживая дорогу.

— Ах, недосуг! — попыталась обойти окольничего царицына крайчая.

Матвеев снова встал на её пути, из внутренних покоев вышел Блюментрост.

— Лаврентий!

Врач увидел своего благодетеля, просиял:

— Девочка!

— Всё ли хорошо?

— Не охнувши.

Матвеев бегом кинулся в конюшню. Царь смотрел на него издали и сам поднимался. Лицо дрожало.

— Всё слава Богу! — крикнул издали Артамон Сергеевич. — С царевной тебя, великий государь!

— Наталья-то?..

— Не охнувши! Не охнувши родила!

Царь обмяк, по лицу побежал пот дорожками. Сказал, переводя дух:

— Лучше бы покричала... Дело разве стыдное — кричать рожамши? — обнял и расплакался. — Ах, Артамон! Ах, Артамонище ты мой!

12

Царевна, наречённая Феодорой, родилась 10 октября 1674 года. А через десять дней, на одиннадцатый, 21 октября, в канун праздника иконы Казанской Божией Матери, в Потешных палатах Кремля музыканты Артамона Сергеевича развлекали великого государя и великую государыню игрою на органах, трубах, корнетах, тромбонах, флейтах, а также виолами и скрипками.

— Скрипки-то, скрипки! — говорил царь после представления. — Как потянут душу, так и обольёшься слезами.

— А органы-то как вздыхают! Словно сам Господь! — подхватила Наталья Кирилловна.

— Спасибо, Артамон! — Алексей Михайлович поцеловал друга. — Глядишь, и я тебя утешу.

Утешил хранителя государевой печати уже назавтра. Ради великого праздника, ради добрых многих служб и новорождённой царевны 22 октября в Грановитой палате при патриархе, боярах, при всём синклите Артамону Сергеевичу Матвееву было сказано: «Боярин и Дворецкий с титулом Наместника Серпуховского». А дальше больше. Что ни день — сыпались новые доходные назначения. К началу ноября боярин и дворецкий, кроме приказов Посольского и Аптекарского, ведал Новгородским, Псковским, Архангельским, Холмогорским, Олонецким, Вятским, Вологодским, Нижегородским, Арзамасским, Владимирским, Коломенским и Солью Камской...

Было чем и Артамону Сергеевичу порадовать царя и царицу.

В Преображенском театре магистр Яган Грегори представил две комедии: «Юдифь», «Есфирь» и сверх того балет. В труппе было сорок восемь русских — детей мещан, а немцев только тридцать шесть. Знай наших! Набираются ума.

«Юдифь» шла 9 ноября.

Алексей Михайлович посылал приглашение патриарху. Юдифь совершила свой подвиг на восемнадцатом году царствования Навуходоносора, когда в Иудее первосвященником был Иоаким.

Патриарх не поехал, сказался болящим, но Алексею Михайловичу донесли слова святейшего: «Лицедейство, каким бы оно ни было, — грех! Лицедею, играющему праматерь Юдифь, приходится раздирать свою душу надвое. На сцене он — Юдифь, а дома — Ванька или того хуже — протестант Юшка Гивнер. Воплощение в иного человека есть ложь, а сам театр — сад гордыни».

Алексей Михайлович только в затылке почесал. Библейские представления погружали его в мир праотцев, душа прикасалась к божественному. Волосы на голове шевелились, когда прекрасная еврейка Юдифь выносила из шатра огромную картонную голову Олоферна.

«Есфирь» представляли 11 ноября. 13-го балет, и снова играли музыканты Матвеева.

Выходило, что Артамон Сергеевич взмыл на вершину жизни своей. Сын дьяка, у которого всего достояния — деревенька о четыре избы, — боярин! Да ещё и дворецкий, наместник!

Артамон Сергеевич, вернувшись из Преображенского, от радости сон потерял. Хитрово — щука, да Матвеев-то нынче — сом. Из тех сомов, что быков под воду уволакивают.

Поднявшись среди ночи, в исподнем, запаливал свечи во всех канделябрах, штук тридцать, бродил по комнате, разглядывая свои приобретения. Во-первых, новую картину, подаренную гетманом Самойловичем. На картине, во всё полотно — красный ковёр, на ковре сияющий золотом трон, на троне султан в чалме. Султану привели невольниц для выбора. Невольницы обнажены по пояс, а иные вроде бы и одеты, но ткани как стекло, всё напоказ!

— Пророческий подарок!

Турки да персы у истоков успеха Матвеевых. Отец ездил послом к падишаху Порты Магомету IV да к шаху персов Аббасу II. Посольство удалось, в награду царь Михаил Фёдорович взял Артамона к себе на Верх. Определил в друзья царевичу Алексею. Алексею-то шёл двенадцатый годок, ему же было шестнадцать. Дали чин стряпчего, а через год — стрелецкого головы. Государеву-то службу начал ещё раньше, в тринадцать лет от роду, но быть стрелецким головой в семнадцать — ого! А тут поспело время Алексея Михайловича. Взойдя на престол, пожаловал чином полковника, произвёл в стольники. И — стоп! Посольства исполнял опасные, по лезвию ножа хаживал, во всех войнах — впереди... Через двадцать четыре года получил Малороссийский приказ да чин думного дворянина. По дворцовой иерархии тоже поднялся: удостоился чина комнатного дворянина.

В те долгих двадцать четыре года в душе обижался на царя, на друга, на сообщника в проказах, в опасных охотах. Лихие были ребята! Вепря брали пять раз, ходили на медведя. И не с сотнею ловчих: вдвоём! А уж с птицами тешились — бессчётно.

Артамон Сергеевич, словно впервой, осмотрел картины, постоял перед великолепным немецким шкафом с шестью бюстами немецких государей.

Погляделся в большое, в пояс, зеркало, в окладе из огромных кусков янтаря.

Под зеркалом на высоком столике друг перед дружкою считали время — его время — часы. Часы с колокольчиками, часы в лапах железной собаки, часы на диадеме греческой жрицы.

Попытался вспомнить светёлку в батюшкином доме. Соломенную крышу с ласточками видел, а светёлка не шла на память.

— Боярин! — сказал Артамон Сергеевич. — Боярин Матвеев.

И вздрогнул: Захарка, раскрыв рот, смотрел на него из-за печи.

— Ты чего по ночам по дому блукаешь?

— Тебя храню.

Захарка кувыркнулся через голову, ударил в дверь задом, исчез.

— Карлами обзавелись! — усмехнулся Артамон Сергеевич. — Столпы царства.

Глава десятая

1

Никон закончил третью сотню поклонов. Изнемог. В глазах потемнело. В сердце полыхнуло смятение. Старик! Было время — по три тысячи отбивал и по пять тысяч... Где вы, Анзеры? Где ты, чистое сердце, вопящее к Богу с надеждою.

Сидел постанывая. Противно было слушать себя, а прекратить стоны не было воли. Снова наступали тяжкие времена. От патриарха Иоакима приехал иеромонах, разбирал жалобы Кирилловского монастыря. Допрашивал женщин из села, побывавших в келии. Сыскались доносчики среди своих: того высек, этот перетрудился, тому житья нет от притеснений.

— Господи! Пресвятая Богородица — ныне дивный Твой праздник, Введение Пречистой Отроковицы во храм, а я погряз в земных мерзостях. Давят меня, грешного, как червя.

Одолевая немочи и хандру, Никон оделся, пошёл на стену. Земля, выбеленная ночным снегопадом, была подобие Отроковицы — белая, непорочная, святая.

Мороз трогал лицо осторожно, в зиму приглашал.

Никон побрёл по стене к угловой башне. Отсюда видна дорога на Москву. Неужто обратного пути для него нет и не будет? Неужто не будет жизни достойной, мудрой? Неужто все его делания ради Бога, ради народа православного, русского — сон? Сбывшийся, но уже и позабытый почти...

Никон увидел трое санок. Резво катили. Усмехнулся:

— Очередные гонители. Может, в Пустозерск ещё завезёте, к Аввакуму в яму?

Храбрился, а сердце сжималось тоской: обустроился мало-мальски... Сады, пруды, братский корпус...

Ждал плохого, но не попустила Богородица старческих слёз на Свой праздник! Приехал стряпчий Кузьма Лопухин. Привёз кремлёвские подарки, а к подаркам указ великого государя: следствие прекратить! Не досаждать!

При ферапонтовских церковных властях стряпчий вручал Никону высокие дары. От царицы Натальи Кирилловны, просившей молитв о Петре, о новорождённой Феодоре, — древо сахарное, коврижку в виде орла, чёрный хлебец с ароматами. Денег — двести рублей. От царевны Татьяны Михайловны — ещё двести да сахарная коврижка, да коврижка пряничная, да хлебец чёрный. Великий государь прислал на поминовение царевича Алексея двести рублей и по полусотне арбузов — тамбовских, белогородских, по кулю яблок — нежинских, московских. Но и это было не всё. Зачитал Кузьма Лопухин царскую грамоту о кормлении старца Никона: «Давать ему, отцу, из белозерских монастырей по росписи на год: 15 вёдер церковного вина, 10 романеи, 10 ренского. Да по 10 пудов патоки на мёд, по 30 пудов мёду в сотах да на медовое варево — 20 вёдер малины, 10 вишен. На пропитание — 50 осётров, 20 белуг, 400 тёш межукостных, 70 стерлядей свежих, 150 щук, 200 язей, 50 лещей, тысячу окуньков, тысячу карасей, 30 пудов икры, 300 пучков вязиги, 20 тысяч кочней капусты, 20 вёдер огурцов, пять рыжиков, 50 вёдер конопляного масла, пять вёдер масла орехового, 50 пудов коровьего, 50 вёдер сметаны, 30 пудов сыра, 10 тысяч яиц, 300 лимонов, полпуда сахара головного, пуд пшена Сорочинского, 10 фунтов перцу, 10 фунтов имбирю, пять четвертей луку, 10 четвертей чесноку, 10 — грибов, 10 — репы, пять свёклы, 500 редек, три четверти хрену, сто пудов соли и 30 вёдер уксусу. Хлеба — 60 четвертей ржаной муки, 20 пшеничной, 50 — овса, 30 — овсяной муки, 30 — ячменя, 50 четвертей солоду ржаного, 30 ячного, 10 овсяного. Круп — 15 четвертей гречневых, 50 овсяных, три проса, 12 — гороха, пять семени конопляного да 20 четвертей толокна... Работникам на еду — сорок стягов говядины, 150 полотей ветчины».

Никон поклонился иконам, сказал:

— Да хранят великого государя Алексея Михайловича, царицу, царевичей и царевен Всемилостивый Спас и Пресвятая Богородица.

Поглядел на изумлённые лица игумена, келаря, казначея. Усмехнулся:

— Великий государь щедр, да в монастырях-то ненавистники мои укоренились. Дают вдесятеро меньше и сами же на меня жалобы шлют! — взял стряпчего за руку, подвёл к столу. — Сядем с тобою, друг Кузьма, посчитаем. Мне лишнего не надобно. Двадцать тыщ кочнов! Для братии моей двух тысяч довольно.

Игумен, келарь, казначей поднялись, откланялись. Никон смотрел им вослед, смеясь глазами. Тяжкая у них доля: всей бы душой угодили патриарху Иоакиму — царя страшно.

Никон тыкал пальцем в роспись поставок, убавлял иное наполовину. Яиц — пять тыщ, язей и щук — 175. Осетров не 50, а 10. Малины, вишни — вполовину. На десять вёдер убавил конопляного масла и огурцов, на десять пудов сыру, икры, на двадцать — коровьего масла и сметаны. Лимонов — на сто штук, рыжиков на два ведра. Хрену вместо трёх четвертей записали одну, луку — две, чесноку — 8. Сократил на полтыщи штук карасей, гороху вполовину, на пять четвертей убавил гречи, на десять толокна, на две четверти грибов.

Вместо убавленного запросил из Крестного монастыря пуд сёмги, шесть пудов снетков, судаков 150 штук.

— В росписи о церковном моём обиходе забыто, — горестно повздыхал Никон. — Пиши, Кузьма. Мне надобно четыре пуда воска, полпуда ладану. Пятьсот сальных свечей — келию освещать. Я ещё не совсем ослеп, читаю святые книги.

Праздник Введения получился воистину праздничным. Никон торжествовал, но стряпчий съездил в Кириллов разбирать жалобы, и ему напели многое. Вернулся придирчивый. Сел просматривать хозяйственные записи, сколько и чего даётся опальному на содержание. Пристав князь Шайсупов тоже многое наговорил.

— Зачем тебе двадцать два работника? — сердито спрашивал Никона царский стряпчий. — Только и слышишь — на опального старца спину гнём! Пять работников тебе будет во как достаточно!

— Пять?! — рассвирепел Никон.

— Ну шесть! В крайней нужде — семь.

Никон набычился, долго молчал.

— Челобитье государю отпишу. Зимой без дюжины работников обойтись никак нельзя.

— Ну а летом?

— Пусть будет шестеро.

— Сколько у тебя лошадей?

— Лошадей одиннадцать да коров — тридцать шесть удойных.

— А печей?

— Печи я им ещё буду считать! — медведем поднялся Никон. Постоял, грохнул об пол посохом и затворился в келии.

Лопухин отложил проверку до вечера. Вечером опять за книги сели.

Из Кириллова монастыря давали 20 возов сена, 15 саженей дров. Из Спасокаменского — 12 копен и 8 сажен и служку с лошадью. Из Спасоприлуцкого присылали 15 копен, 8 сажен и повара. Из Корнильева монастыря — 8 копен сена, 7 сажен дров, служку. Из Павлова — сена и дров столько же и портного. Из Троицкого Устьшексинского — 12 копен, 10 сажен дров, служку с лошадью. Из Кирилло-Новоезерского — по 10 копен и сажен плюс псаломщик. Никитский и Благовещенский монастыри малолюдные, малосильные, давали вместе 5 копен сена, 5 сажен дров и для услуг — келейника.

— Гляжу, и дров вволю, и сена. И слуги — сверх работников. Повар, посыльный, портной...

— Портной! — усмехнулся Никон. — Шубу кое-как сошьёт, а платья кроить не научен. Сам погляди, как мы тут все обносились. Обувь — хоть верёвками связывай!

— Ну что ты плачешься! — не стерпел Лопухин. — Вон сколько тебе еды, дров, сена.

— Не ты ли сам, когда я погреба строил, а работники разошлись самовольно, отписал царю: не достроено то, чего строить не приказано. Вот и не достроили. Ладно бы сенной сарай — погреба. Все овощные припасы по твоей милости зимой у нас помёрзли. Наголодались, насиделись без капусты, без луку, без репы, без редьки.

— Мне в Кирилловом монастыре сказали, что всего привозили вволю.

Никон вскочил на ноги:

— Эй! Притащите-ка сюда говяжьи стяги да свиные полоти, какие из Кириллова привезли.

Принесли, выложили перед Лопухиным. Синие, тощие.

— Где такое выискали-то? — удивился царский стряпчий.

— Государю отвезёшь, покажешь, чем моих людей потчуют. А меня-то и до смерти рады уморить. Прислали грибов с мухоморами, с землёй, с червями... Дали свиньям кирилловские грибы — так ведь хрюкала заворотили.

Удержал Никон в своей власти Ферапонтов монастырь, но увы — противник у него был и велик, и настойчив. В монастыре поменяли игумена. Патриарх Иоаким на место послушного Никону прислал послушного его святительской воле — именем Афанасий. Никон смеялся. Один Афанасий уже был в Ферапонтове, да сбежал, боясь кнута за воровство.

2

Лето и осень 1674 года на Соловках гремела гроза не умолкающая.

Воевода Мещеринов не в пример бывшим начальникам, Волохову да Ивлеву, окровавил намоленную веками землю преподобных Зосимы и Савватия, святителя мученика Филиппа.

У Мещеринова было шестнадцать пушек. Весь июнь шла пальба. Соловецкая братия крушила деревянные городки, Мещеринов бил по каменным башням, по церквям. Монахи умудрились вкатить свои пушки на верхние ярусы колокольни. Грома было много — прока мало. Монахи никого не потеряли, у Мещеринова ранило двух стрельцов да убило поручика Василия Гутковского. Впрочем, потерял пять пушек.

В конце июня соловецкие сидельцы сделали вылазку за языками. Ранили Петрушку Преткова, пятидесятника, а с ним ещё десять стрельцов, увели с собой двоих. В ответ майор Степан Келин с тремя сотнями напал на Никольские ворота. Захватил укрепления под стеной, а плата за победу — пятеро стрельцов убито, двадцать семь ранено.

Мещеринов запросил у царя помощи: стенобитных пушек, солдат иноземного строя, две сотни крестьян для земляных работ. Заодно просил разрешения осушить Святое озеро, оставить монастырь без воды.

Царь прислал триста ядер, две большие стенобитные пушки с пушкарями, да ещё одну пушку привезли от двинского воеводы Фёдора Нарышкина.

В день памяти мучеников исповедников Михаила князя Черниговского и боярина Феодора чудотворцев монахи, ведомые разинцем Петром Запрудой, ударили на окопы. И были среди напавших двое неистовых немтырей. Ревели по-медвежьи, лезли на ружья, на пики. И били, били, били! Стрельцы кинулись врассыпную, но Пётр Запруда, опытный воин, боясь напороться на засаду, увёл своё победоносное черноризое воинство за могучие стены.

Мещеринов, лая матерно офицеров, подсчитал новые потери: восемь стрельцов убитых, два десятка покалеченных. Сходиться лоб в лоб с неистовыми раскольниками — большой беды нажить. Воевода бросил окопы и городки, увёл войско за двенадцать вёрст от монастыря, к Глубокой губе.

Хотел выманить простаков, да у самого же и не хватило терпения. 6 октября, на апостола Фому, майор Степан Келин, ротмистр Гаврила Буш, сотник Матвей Есеневский внезапно пошли на приступ, но на стенах стрельцов ждал казачий сотник Исачко Воронин, да старец келарь Маркел, да старец Дорофей прозвищем Морж, а с ними вся соловецкая рать, земная и небесная. На головы стрельцов полетели камни, пошла ружейная пальба, а когда кинулись отступать — ударили пушки. Впрочем, через четыре дня царское войско маленько отыгралось.

Монахи знали — Мещеринов далеко. Послали бельцов, работников, за стену — за свежей рыбой, за ягодами. Зимой без ягоды оцинжаешь. А у Мещеринова на всех дорогах засады. Монастырский народ на мирное дело шёл без оружия. Пятнадцать человек попали в плен.

Хоть какой-то, но успех, и, боясь зимы, посадил воевода войско на корабли и — в Сумский острог.

А от великого государя, от Алексея Михайловича, за самовольство грамотка с воробьиный нос, но каждое слово как раскалённый добела уголь: «Если сойдёшь впредь, то тебе учинена будет смертная казнь».

3

Недолгой была радость в монастыре, хранимом благословением преподобных Зосимы и Савватия.

Снова пошли споры: молиться за царя или же проклясть и забыть.

Священники не смели восстать на помазанника Божия не токмо словом отвержения, но и умолчанием.

Не вынуть частицу за царя, за царскую фамилию — литургию умалить.

Дошло дело до драки, до таскания попов за волосы — и это во время службы!

Мерзость распри нужно было искоренить тотчас, чтоб не пустила корней. Отпраздновали Рождество Спаса и 28 декабря, в день двадцати тысяч мучеников, сожжённых в церкви, в Никомидии, сошлись в трапезной на Собор все насельники монастыря.

Казначей Геронтий и ещё один Геронтий, иеромонах, иеромонахи Павел, Леонтий, Сильвестр стояли крепко за молитву о здравии царя и всей царской фамилии.

— Смирение — меч Господень! — сказал казначей, окидывая горестными взорами монахов и бельцов. — Война с государем — безумие гордости, по царским войскам стрелять — грех!

— А молиться щепотью? — спросил Геронтия архимандрит Никанор.

— Грех! Грех!

— А баловать с аллилуйей? А портить святые книги?

— Грех! Грех!

— Так что же ты предлагаешь?

— Смириться.

— И в пустозерскую яму! И в сруб! Мы же девять лет противимся антихристу. На нас вся Россия смотрит. Мы — последняя крепость веры отцов.

Никанор годами был стар — духом бодр. Бывший настоятель Савво-Сторожевского монастыря, он знал царя ещё молодым, был ему за отца. В Саввин монастырь к Никанору Алексей Михайлович езживал много чаще, чем к Троице.

— Знавал я нашего царька! — сказал Никанор. — Много с ним говорено. Молился, бывало, усерднее иных монахов. Да вот послал ему диавол во искушение слугу своего — Никона-прельстителя. И прельстился, и стал послушником у нечистого.

— Опомнись, Никанор! — закричал иеромонах Геронтий. — Ты возводишь напраслину на помазанника!

— Поп ты, поп! Коротка у тебя память. А ну, скажи, кто вверг в сруб владыку Павла Коломенского? Не помазанник ли?

Сосчитаешь ли, сколько народа сгинуло в гарях? А сколько чистых помыслами скрываются, как звери, от Алексеюшки по лесам? Только и слышишь: того сожгли, этого удавили... Аввакума со товарищи — в яму, боярыню Морозому с сестрицей — в другую!

— О своей душе печься нам заповедано, — ответствовал Геронтий-казначей. — Перед Богом не за Аввакума будешь отвечать — за себя.

Встал кемлянин Самко, предводитель монастырских бельцов.

— Братия! Зачем злобиться друг на друга? До конца мая — мы хозяева островов. Надо думать, как зиму пережить, как подготовиться к будущему нашествию. Я прошёл по крепости и ахнул! Под сушилкой Белой башни окно низёхонько, проберутся ночью — и конец.

— Вот и заложи окошко! — сказал ему казначей Геронтий.

— Заложу, — согласился Самко. — Мы своё дело знаем. Стены поправим, камней для осады натаскаем. Смолы натопим. Весной, может, ягоду, что осталась под снегом, соберём. А ваше дело, отцы, молить Бога о даровании успокоения церковного. Послал бы нам Господь царя мирного, царя, любящего отцов своих... Не молитесь за Алексея! Да изведётся корень его рода!

— Братия! Самко прав. Всякий спор к худу. — Старец Никанор воздел руки к иконам. — Кто не хочет молиться за царя, становитесь возле меня! Кто желает молитв — ступайте к Терентию. У кого народа будет больше, тот и прав. Но давайте сразу меж собою положим: подчиниться большинству. Только ведь и слышишь: смирение, смирение! Вот и смиримся перед правдой, какую Бог укажет. Согласен, Геронтий?

— Согласен, — сказал казначей.

Стали делиться. На сторону Геронтия потянулись монахи. Из бельцов всего с полдюжины и среди них немтырь Авива.

И стало видно не считая. У Никанора и Самко все бельцы, а их за три сотни, и добрая треть монахов — их на Соловках в ту пору осталось меньше двух сотен.

И увидел Авива, что разлучился он с братом. Взмычал, метнулся прочь от Геронтия, и оказались немтыри посредине разошедшихся.

Явно молиться за царя и за его фамилию монахи, держа слово, прекратили, но священники своё дело не оставили, частицы вынимали.

Потекла жизнь ровно, по правилу монастырскому, святоотеческому, освящённому веками. Но замечать стали: падают капли из-под купола Соборной церкви. Шепоток поднялся: сё слёзы преподобных отцов соловецких.

4

Тридцать первого декабря 1674 года закончились переговоры в Андрусове. Полгода витийствовали — и всё впустую. Правда, поляки вынуждены были согласиться на удержание русскими Киева. Временно! Но Алексею Михайловичу и это было в радость. Временное со временем станет вечным.

Великий государь вышел встречать к Смоленским воротам образ Спаса, осенявший переговоры, — стало быть, почтил послов Никиту Ивановича Одоевского и его внука Юрия Михайловича.

Послы получили в награду золотые шубы, серебряные кубки, прибавку к денежным окладам.

Артамон Сергеевич прикидывал, чего бы он сам мог добиться на посольских съездах с поляками. Одоевский горазд величием мериться с поляками, а гордый конь несёт всегда в сторону с прямоезжего пути. И всё же выходило — большего сделать было невозможно. Речь Посполитую надобно на части разорвать, чтоб смирилась с потерей Киева. Неприятно было, что вроде бы завидовал наградам Одоевских. Удесятеряя силы, кинулся поискать славы себе и времени своему на Востоке.

Восток был тайной, такой же скрытной, как Гиперборея, сказочная страна за неодолимыми льдами полуночных морей.

Глядя на Восток, Матвеев думал о Китае. Дверца в Китай была, но очень уж далеко: в Нерчинске, в Албазине. Вот уж пять лет минуло, как богдыхан китайский присылал нерчинскому воеводе добрососедское письмо. Узнал-де, что на реке Шилке живут русские люди и что они воюют с пограничными поселениями его царства. Хотел послать войско, но, проведав, что у русских поставлены города, воевать их запретил, предлагал «жить в мире и радости».

Ещё раньше, восемнадцать лет тому назад, в Китай ездил из Тобольска сын боярский Фёдор Байков. Шёл по Иртышу через Беловодье, по монгольским землям и достиг-таки Канбалыка[41]. Увы! Переговоры Байков так и не начал. Богдыхан прислал к нему своих людей за подарками, но упрямец хотел их вручить лично. Кончилось тем, что подарки взяли силой и только потом позвали в приказ с царской грамотой. Не поехал. Грамоту великого государя положено от века подавать в руки правителей. Да ведь со своим уставом в чужой монастырь не ходи. Китайцы вернули подарки и выпроводили посла из Канбалыка вон!

Видел Байков по дороге восемнадцать городов, каменных и глиняных, описал не привычные для русского человека обычаи. Тем всё и кончилось.

Матвеев понимал: дружба с Китаем отворит для русского царя многие сокровенные страны. Сия дружба не что иное, как обретение неведомой половины мира. Выбор посла сделал сразу: Спафарий.

Спафарий два раза в неделю приезжал к Артамону Сергеевичу давать уроки Андрею, а потом шло чтение книги, привезённой Давыдкой Берловым. Читать книгу пристрастился и доктор Стефан Фангуданов, лечивший царя и семейство Матвеевых.

Вспыхнувшая в Матвееве зависть к горе-успеху князей Одоевских преобразила тайночтение. Артамон Сергеевич искал в сказаниях о магических чудесах ответы на три вопроса: о своей судьбе, о судьбе боярского рода Матвеевых и о судьбе Белого царства.

Мудростей в книге было много, а годных на дело ни одной. Потеряв терпение, спросил Артамон Сергеевич своих чтецов: нельзя ли по сему книжному писанию вызвать духов или каких сивилл да и выведать бы у них, чего ждать впереди.

Доктор Стефан показал нужное место, и Спафарий прочитал: «Есть могучий дух Ахамиэль, ибо число его семь, взятое семь раз. Вызывая злого духа, нужно принять в расчёт его природу и соответствующую ему планету».

Стефан и Спафарий посчитали, и у них вышло, что нынешний день и есть господствующий для Ахамиэля.

Составили пентакль[42], очертили стол, за которым мудровали, кругом, положили в круг три кинжала, доктор Стефан задал вопрос: будет ли дух давать ответы. И дух сказал: «В комнате есть лишний человек».

Артамон Сергеевич вскочил, обежал комнату, глянул под стол, за печь. И вытащил за шиворот Захарку. Тайнолюбы переглянулись и, прекратив действо, обратили гадание в смех, в игру. Карла свой, а поберечься не худо.

Время меж тем было счастливое. Святки. Алексей Михайлович позвал Артамона Сергеевича для дела, не терпящего отлагательства.

Матвеев явился всего через полчаса, а государь весь уже в нетерпении, уже сердит. Увидал друга — просиял. Матвеев кинулся угадывать, о чём речь пойдёт: о Яне Собеском, о Дорошенко, о посольстве в Китай, но Алексей Михайлович потомил-потомил и палец — к потолку.

— Темир-Аксаково действо!

— Темир-Аксаково? — Матвеев изобразил на челе думу. — Великое получится представление! Дивное!

— И великое, и дивное! — согласился царь. — Клетку надо сделать! Помене медвежьей, с прутьями из настоящего железа. Да чтоб пальца в три. А в клетке — Баязет турецкий — завоеватель мира. Чтоб не повадно было мир у Бога воевать!

Артамон Сергеевич соображал про себя: колченогий Тимур сам слыл за охотника загрести под свою руку все царства мира, но Баязид, разумеется, был великая гроза. И для Священной Римской империи, и для Речи Посполитой, да и для Московского царства, если бы не Тимур.

— Я Аксаково действо как наяву вижу! — говорил царь. — Всех вижу: и Тимура, и Баязида, и жену Баязидову... Замок нужно сделать высокий, крепкий. И пусть войско подступает, лестницы ставит, идёт по лестницам. Какие люди настоящие — те бы понарошку помирали, а какие картонные, с тех головы срубать, чтоб так и летели. Война — не потеха, а Божье наказание. Турок надо представить чёрными, бровастыми. Но Баязид пусть выглядит сурово, да лепо. Баязид — великий государь. Один Тимур его одолел.

— У Тимура прозвание — Божий бич.

— То-то и оно! Победа Тимура — Промысел Всевышнего. Пусть будет на Тимуре чешуя пластинчатая, да чтоб как жар горела. И шлем пусть будет золотой, и щит. — Государь откинул голову на спинку высокого стула — мечтатель, а сказал спроста: — Ты, Артамон, извести Грегори. Пусть на Масленицу представит и Артаксерксову камедь, и «Юдифь» с «Есфирью», ну и балет, и музыку.

— Над Аптекой? — уточнил Артамон Сергеевич.

— Ну а где же ещё?

— Поставить бы печь в Преображенском. Там и сцена шире, и для смотрения места втрое.

— Вот ты и закажи чертёж. — Государь вздохнул. — Фёдора бы приохотить. Не любит комедии, и балеты не любит.

— Милославские его против театра настраивают. — Матвеев рискнул сказать правду.

— Ревность и у Милославских, и у Фёдора. Мачеха молодая... Я Фёдору во всём угождаю... — Алексей Михайлович развёл руками. — Уж очень он был к матери привязан...

— Симеон Полоцкий его высочеству о театре почаще бы поминал... В просвещённых царствах — театр первее храма.

— То-то и оно! Фёдор, знаю, костит и лютеран, и латинян. Ты слышал его напевы к молитвам?

— Слышал, великий государь. Напевы в один тон, а звучит так, будто молятся и небо, и земля.

— Воистину православный будет царь.

— Отвязались бы хвори от его высочества.

— А это твоя забота — докторов знатных приискивать.

Артамон Сергеевич поклонился:

— Стараюсь, великий государь.

В тот же день, 25 января, был написан царский указ: «Магистру Ягану Готфриду Грегори учинить Темир-Аксаково действо, а покуда на Масленицу с 7 февраля по 14-е представить прежние комедии и балеты».

«Товия», «Есфирь», «Юдифь» смотрены были уже не раз, но царь и царица переживали, ужасались, когда и всплакивали, а в конце представлений счастливы были.

Конфуз вышел с Артаксерксовой комедией. Растянутая на девять часов да ещё говореная чаще по-немецки, чем по-русски, усыпила наследника, царевны-сестры с представления, сказавшись больными, посбежали. Царевен-дочерей, кроме Софьи, сморило. Да и сама Наталья Кирилловна, глядя на сонное царство вокруг себя, изнемогла.

Алексей Михайлович хоть и вытерпел комедию до конца, но тотчас кликнул к себе Грегори и накинулся с упрёками на бедного немца:

— Что они у тебя по-немецки-то лопочут?! Недосуг русской речи научиться? Недосуг — так и вон все пошли! У себя пусть «дрынкают» да «нахтают»... Я хочу понимать всякое слово!

— Будет исполнено! — кланялся Грегори.

Государь, впрочем, тотчас и отошёл, на другой день послал Грегори блюдо со своего царского стола. А у магистра Ягана язык отнялся, помер на второй день Великого поста.

Алексей Михайлович загоревал, жаловался Артамону Сергеевичу:

— Ишь нежные! Слова им не скажи.

Театра тоже было жалко.

Но театр не рассыпался. Дело взял в руки Юрий Гивнер. Гивнер-то, кстати, и написал по-немецки Артаксерксову комедию. Актёр он был добрый. Получал в месяц три рубля деньгами да по шести четвертей ржи и овса, пуд соли.

Матвеев беспокоился. Талантами Гивнера Бог наградил, но натуру дал — не приведи Господи. Буйный человек.

5

Савва купил-таки корабль. В Кириллове сторговал северной работы, настоящий коч. На волну решил перевезти-санным путём. Лошади были свои, из конюшен Рыженькой, и работники свои. Мужики знали: Савва даст сверх сговорённой цены на треть больше, а то и наполовину, если работа сделана будет в срок, с бережением и заботой.

Корабль отправился в плавание по снегам, на устроенных ради него санях, а Савва подзадержался в Кириллове. У местных купцов было чего купить и было чего предложить им. Торговые дела устроились тоже быстро, но Савва узнал: совсем недалеко, в Ферапонтове, живёт опальный патриарх Никон. Тоже ведь страдалец. Потянуло поглядеть на великого старца. Попасть к святейшему было не трудно. Только скажись больным: Никона не пои, не корми — дай поврачевать.

Приехал Савва в Ферапонтов монастырь, пошёл к Никоновым келиям, а там очередь. Принимал святейший по сорока болящих на день. Весь сорок сразу. Молился с болящими и уж только потом начинал врачевание. Ждать очереди пришлось три дня. Савва заплатил монастырскому келарю с привычной щедростью и получил для жилья добрую келию.

Монастырские строгости Савве нравились. Встаёшь чуть ли не среди ночи, а сна как не бывало. Хрумкает под ногами снег, мороз вцепляется в лицо, словно хочет кожу содрать. Но храм близёхонько. В храме темно да тепло. Свечи горят, но их света только и достаёт, чтобы выхватывать у тьмы лики молящихся.

От пения язычки огня припадают, а потом — устремляются вверх, отточенные, как перья писарей. Свечами-то небось и пишется огненная книга, какую Бог читает на Небесах.

Заводил Савва разговоры о Никоне, но монахи отмалчивались, иные же говорили сердито:

— Живёт как архиерей. Сады у него, скотные дворы, пруды, озера. Царь деньги шлёт, вина, сласти. Чего же не жить. Другой бы радовался, а этому — всё мало, всё не по его... Бог с ним! Судить — грех, хвалить не за что.

— Но у святейшего дар исцеления? — не сдавался Савва.

— Хорош дар! Сколько добрых людей отправил на тот свет своим лечением. А уж злой! Слугу до смерти палкой забил. Сам. Старца нищего вином запоил — опять-таки до смерти. И с жёнкой, ходившей к нему, то же самое стряслось.

Савва не забывал проклятий Аввакума на Никонову голову, а всё же к опальному, к святейшему — недоброго чувства не испытывал.

Наступил день, когда пришла очередь идти в заветную келию. Решил не о себе говорить, здоров, и слава Богу, — надумал испросить молитв о Енафе, она хоть и поправилась, а всё не та, да ещё о Егоре, упавшем со строительных лесов.

Лечил Никон в Крестовой келии.

Палата просторная, вдоль стен лавки. Восточная стена — иконостас.

Святейший вышел из боковой двери. Прочитал молитвы: «Царю небесный» и «Скорый в заступлении и крепкий в помощь».

Савва видел могучую спину, высокий чёрный монашеский клобук. Был Никон как храм. Голос, ворчливый бас, ложился на сердце, врачевал душу.

Помолились. Болящие сели на лавки, Никон — в кресло, возле окна. К нему подошла старушка, святейший с ней пошептался, благословил, помазал елеем трясущуюся голову, трясущиеся руки. Старушка пала в ноги, поцеловала пол и, радостная лицом, вернулась на своё место.

Следующий был мужик. Снял валенки, подошёл к Никону босой, завернул тряпку. Вонь гниющей плоти ударила в носы. Никон даже не поморщился. Глянул на келейников. Тотчас появился таз, тёплая вода, болящему дали скамеечку. Никон сам омыл рану, наложил снадобье. Один келейник принялся обёртывать холстиной больную ногу, другой принёс кадило и окурил палату.

Перед Саввой шла молодая баба. У неё развилась грудница, но святейший не смутился. Осмотрел грудь. Сам сделал медовую лепёшку с травами, наложил на воспалённое место.

Глянул и на болящих:

— Плоть наша Богом создана. Не стыдитесь самих себя, держите срамное в чистоте.

Потом рассказал бабе, что ей нужно делать, и напутствовал:

— Не студись! Твоя грудь — жизнь твоих детей... Покуда болеешь, молоко у других баб бери.

Савва, представ перед Никоном, вдруг вспотел, рассказывать начал скороговоркой, глотая слова.

— Ты сам-то кто, откуда? — спросил Никон ласково.

Савва рассказал о своих бедах, о Пустозерске, о поездке с Енафой к боярыне Морозовой. Никон ни разу не перебил, слушал, вздыхая. Наконец Савва и о Егоре попросил.

— А что же, храм так и стоит не расписанный? — спросил святейший.

— Брат Егора — чеканщик. Он маленько подмазал апостолов. Кому одежды, кому лик. На большее не решился. Купол-то — сияние! Хоть при солнце, хоть в ненастье...

— В Воскресенский собор твоего бы Егора, — сказал Никон. — Помолюсь. А ты сразу-то не уезжай, приходи ко мне после вечерни.

Савва поклонился, коснувшись рукой пола. Сзади зашептали:

— Ещё! Ещё! Не скупись спину согнуть.

Савва поклонился шесть раз.

И тут в Крестовую явилось всё монастырское начальство. Игумен Афанасий, келарь Пафнутий, казначей Иона, конюшенный старец Лаврентий, а с ними дворянин Андрей Гостинщиков, присланный кирилловским архимандритом Никитой — зачитать Никону грамоту патриарха Иоакима с выговором о неправедном житии опального старца.

В грамоте поминалось, что простой чернец Никон присвоил себе права господина, называет себя святейшим, в Светлое воскресенье даёт ферапонтовской братии целовать руку, будто он архиерей. Государево жалованье топчет ногами, царя ругает. Завёл приказ. Делает пиры жёнкам, поит допьяна, на монастырских повозках отвозит по домам. Сговаривает девок замуж, а потом они ходят к нему, облечённому в иноческий чин, сидят до полуночи.

Никон вдруг встал, подошёл к Гостинщикову, протянул руку:

— Где тут всё это написано?

Дворянин подал грамоту Никону. Тот глянул, бросил на пол, наступил, брезгливо отирая руки, сказал:

— Се грамота — воровская!

Игумен и монастырские старцы в ужасе замахали руками.

— Неистовство! Неистовство! — кричал игумен. — Патриаршую грамоту ногой попрал!

— Где ты патриарха видел? — грянул Никон во всю мощь своего гнева. — Иоаким — мой чернец чернонедужный! Патриарх?! Патриаршишка!

Гостинщиков, согнувшись, пытался выхватить грамоту из-под ног гневного старца. Изловчился, поднял, воздел к иконам, поцеловал.

— Как смеешь так ругаться?

— Смею! — Никон уже смеялся. — Эй, добрые христиане! Гоните сего мужика в шею из Феропонтова. Дубьём гоните, дубьём!

Вон из Крестовой кинулись и болящие, и монастырские старцы, пригораживая Гостинщикова от рукастых келейников Никона.

Савва остался. Никон посмотрел на него и спросил:

— Видел, кто на Руси истинный патриарх?

— Видел, — сказал Савва. — Великого видел патриарха.

— Великого! — согласился Никон.

6

За Москвой-рекой для забав царевича Фёдора возвели три снежных горы. На этих горах он и тешился со своими стольниками и с сотней солдат иноземного строя.

Армию Фёдор разбивал на две части: в первой солдаты, во второй — комнатные дворяне, челядь и он сам.

По сигналу пушки начинался гон. На гору каждая из команд втаскивала десять саней. Луки на изготовку, в сани — и мчались по склону, поражая стрелами чучела. Внизу сани грузили тяжёлыми брёвнами и опять в гору, а на горе — чучела, и всех их надо поразить стрелами. С горы — вниз, надевали лыжи, снегоступы, взбирались на третью кручу. И стреляли, стреляли...

Алексей Михайлович попросил Матвеева:

— Погляди, не опасные ли игры затеял Фёдор?

При наследнике неотступно были князь Голицын и сынок Богдашки Хитрово князь Иван. Артамон Сергеевич не решился явиться к горам. Смотрел из-за реки, в зрительную трубу.

Труба выхватила лицо Фёдора. Щёки красные от бега, глаза сияют. Взмахнул рукой, закричал, и всё воинство упало в снег, поползло. Царевич тоже кинулся в сугроб, оказавшийся перед ним.

Соглядатаи, посланные в толпу зевак, донесли: стреляют люди царевича отменно! Всего с десяток стрел пролетело мимо чучел. Из происшествий: столкнулись санки, стольнику руку помяло. Царевич тоже катит с гор, лезет на кручи, стрелы пускает. Да ещё как ловко! Все старше его, а он никому ни в чём не уступает.

Артамон Сергеевич доложил царю всё как есть. О хорошем и о ползанье в снегу, об опасностях.

— Воинское искусство — царственное, — сказал Алексей Михайлович, и было видно — радуется за сына.

— Ах, здоровье бы нашему свету! — вздохнул Матвеев.

И попал в точку. После снежной купели Фёдор слег. Артамон Сергеевич посылал к нему Лаврентия Блюментроста, Стефана Фангуданова, а чтобы не было каких подозрений, и Симона Зомера, и двух Я ганов, Розенбурга и Костериуса.

У царевича опухали ноги, кровь шла из дёсен. Блюментрост и Стефан Фангуданов доложили Артамону Сергеевичу:

— У царевича — цинга.

Лечение затянулось, но как дело пошло на поправку, Фёдор и возле постели своей устроил военную игру.

Приносили чан в сажень, в чан наливали тёплой воды, и царевич пускал корабли. Корабли английские, голландские, турецкие. Какие в пол-аршина, какие в треть, но все с парусами, с мачтами, с пушками: каравеллы, фрегаты, галеры. Пушки с мизинец, а палили. Как всем бортом ахнут: огонь, дым! Были и ядра к пушкам. Одну каравеллу так побило: мачта пополам, в бортах дыры. Тонуть начала. И утонула. Мастерам Оружейной палаты — работа, а царевичу восторг: настоящее морское сражение!

Потребовал Фёдор, чтоб учителя к нему приходили. Симеон Полоцкий, радуясь выздоровлению своего ученика, самого даровитого в его жизни, принёс новые стихи. Как всегда, наставительные. Эти были о добром пастыре.

...Тако начальник должен есть творити,

Бремя подданных крепостно носити,

Не презирати, ни за псы имети,

Паче любити яко своя дети...

Поговорив о начальствующих, чья добродетель в любви к малым людям, позанимались с полчаса латынью.

Пора было принимать лекарство, пришли Артамон Сергеевич и Лаврентий Блюментрост. Фёдор принял назначенную дозу, а остальное допил Матвеев, как это и положено начальнику Аптекарского приказа.

Доктор попросил Симеона не утомлять его высочество науками, но Фёдор воспротивился:

— Учитель, останься. Мы побеседуем! — подождал, пока Матвеев и врач удалятся, и спросил: — Отче Симеон, почему все учёные древности, даже те, что были в иноческом чине, знались с колдовством, с магией?

Симеон Полоцкий изобразил на лице глубочайшую задумчивость, он давно уже открыл для себя: поражают слушателей не знания, не мудрость, но облик мудрости.

— Я размышлял об этом. — Старец провёл рукой по струящейся по груди бороде. — Размышления без опыта могут породить ещё одну легенду, и только. Четверть века тому назад во Франции, в городе Лионе, были изданы сочинения Альберта Великого, иначе его называют Альбертом Тевтонским. О сём учёном ходило множество легенд как о великом чародее. Но, прочитав его книги, я понял: единственное, что бросает тень на дивного учителя, — это его вера в камень мудрых, в эликсир, превращающий ртуть в золото. Сам он делал опыты здравые, не имеющие в себе намёка на безбожие. В стеклянный шар Альберт наливал воды и ловил солнечный луч. Лучом этим можно было добыть огонь. Определял учёный и чистоту воды. Для этого опускал в чаны с водой куски полотна, потом их высушивал. Более тяжёлый кусок, по мнению Альберта, означал, что в этом чане, стало быть, в колодце, из которого взята, вода более загрязнена.

— Ну а что тебе известно о магических чудесах Альберта? — спросил Фёдор.

— Обычно рассказывают о Фоме Аквинском. Сей муж был учеником Альберта, когда того назначили главным наставником школы доминиканцев в Кельне. Однажды Фома пришёл в тайную мастерскую учителя, и его встретила и приветствовала женщина удивительной красоты. Фома решил, что это дьявольское наваждение, кинулся на женщину с палкой. Бил с ожесточением, и женщина с гулом и звоном рассыпалась на куски. Тут вошёл учитель Альберт и с гневом закричал: «Фома, Фома, что ты наделал? Ты убил тридцать лет моего труда!»

— Женщина была механической! — воскликнул царевич.

— Да, ваше высочество! Альберт Великий в своих сочинениях рассказывает о чудесных машинах, какие он изобретал. Его говорящая женщина была машиной.

— Ещё расскажи!

— Помню историю с королём Вильгельмом голландским. Учитель Альберт принимал его в Кельне, всё в той же доминиканской школе при монастыре. Была зима, мороз, но Альберт повёл короля для беседы в цветущий сад. Сообщают, правда, что после обеденной молитвы сад исчез. В это последнее я не верю.

— А в сад среди зимы? — Глаза Фёдора блестели, он ударил в ладоши. — Я догадался! Это был зимний сад, как у моего батюшки в Измайлове!

— Я тоже так думаю, — согласился Симеон.

— Учитель, но все эти магики! Все эти искатели камня мудрых, вечного эликсира — почему их не было и нет в России?

Симеон Полоцкий забыл об учёности своей, всплеснул руками:

— В России веруют — все ответы у Бога! Ищут вечной жизни не телу, но душе!

— Ах, верно! Верно! — Царевич вскочил на ноги, подошёл к иконам, смотрел так, словно читал ответ. Спросил наконец: — Учитель, ты думаешь, в России учёность невозможна? Несовместима с верой? Что она была и будет гонимой?

— Не так! Не так! — с жаром возразил Симеон. — В Европе учёных тоже не терпели и гнали. Тот же Альберт Великий, спасая свою науку, а подчас и саму жизнь, множество раз вынужден был оставлять свой дом и бежать. Он покинул университет в Падуе, бежал из Болоньи и скитался по немецким городам. Несколько раз жил в Париже, в Вормсе. Был епископом в Регенсбурге, но, заметь себе, ваше высочество, — сложил с себя столь высокую должность и снова пустился в странствия. Странствия для учёного — поиск истины. Другой великий муж Роджер Бэкон был заключён в тюрьму в Париже. Папа Климент IV его освободил, но после смерти Климента Бэкона снова бросили в тюрьму на долгих десять лет.

— Отче Симеон, скажи, будут ли учёные люди в нашем царстве? Батюшка, великий государь, ищет по свету мастеров, но мастер — есть исполнитель премудростей науки.

— Превосходно, ваше высочество! Я могу спокойно умереть хоть сегодня. Мой ученик постиг суть тайномыслия. Наука питается мыслью, ищет и находит, а мастера претворяют воплощённую в плоть слова мечту в произведение рук.

Царевич был счастлив. И выздоровел в три дня. Симеон Полоцкий, явившись на очередной урок, сказал:

— Вот видите, ваше высочество, как целительна сила мысли! Помолимся.

И они помолились.

7

Двадцать восьмого февраля великий государь Алексей Михайлович вручал свою царскую грамоту богдыхану Китая, наказ послу Милеску Спафарию. Грамоту зачитали, в ней говорилось: московский царь желает с наилюбезнейшим соседом быти в приятной дружбе и любви. А в наказ послу записали, чтобы с ним ехали люди «для изыскивания тамошних лекарств, всякого коренья и для знатия каменья». Предлагалось иметь с собой компасы, астролябии и книги, в которых описано государство Китайское и лексикон китайский.

Для безопасного хождения в далёкую страну Спафарию придано было сто пятьдесят человек.

На следующий день Николай Гаврилович приехал проститься со своим учеником и получить последние напутствия от Артамона Сергеевича.

Отрок Андрей заплакал, заплакал и Спафарий.

— Ваша семья, — признался он, — была мне в Москве утешением душе и сердцу. Жил я в стране вашей думами высокими, стремился к великому. В былой жизни я имел большие чины, но только в России понял, как дорога жизнь каждого человека. Только в России я ощущал присутствие Бога.

Андрей поднёс учителю Евангелие, обложенное вишнёвым бархатом, с позлащёнными окнами, а в окнах сапфиры да изумруды. Авдотья Григорьевна подарила за науку сыну золотой образок Спаса, а глава семейства — шубу из чёрных лис.

Спафарий был изумлён и растроган.

— Только при расставании и узнаешь, как крепко любит сердце! — воскликнул он искренне.

Артамон же Сергеевич благодарил высоким слогом:

— Наисветлейший господин мой, по милости твоей удостоился я быть вестником о Царстве Правды великому Востоку. Быть воплощением твоей мысли — дело не только почётное и величавое! Совершающие твои замыслы обретают историческое значение, а по сути — бессмертную память.

Артамон Сергеевич обнял друга и повёл за стол, на пиршество не только щедрое, но и изощрённое. Их тешили музыканты и певчие. Не обошлось без карловых затей. Захарка с Иваном Соловцовым и дворовыми детьми, одни одетые в немецкое военное платье, другие в русское, стрелецкое, устроили потешную войну. Выкатили две деревянные пушки, пальнули, из жерл вспучились бычьи пузыри, лопнули, пустив по комнате ароматы. Пики у воинов были картонные, сабли, печённые из теста, мазаны мёдом. Войско то сражалось, то принималось лакомиться своим оружием. Кутерьма была смешной.

— Смеёмся, а на сердце тоскливо, — признался Артамон Сергеевич. — Скучать буду по тебе, Николай Гаврилович. Так и не устроили гадания по книге. Смотришь, знали бы, как пройдёт посольство, какая судьба у нас впереди.

— Я слышал, государь дарит тебя титулом Царского друга. Впереди — великие службы.

— Мне никогда не простят, что я, безызвестный малородный Матвеев, храню государеву печать, а уж на Царского друга взовьются, аки драконы. Не радуют меня громкие почести. Лучше бы жить по-прежнему. Быть никем, а службы служить боярские.

— Ты лукавишь, Артамон Сергеевич! — улыбнулся Спафарий.

— Лукавлю. В боярах вольготней, но зависть как ржа. Проморгаешь — сожрёт. Привози нам, Николай Гаврилович, богдыханову дружбу. Царь шубой наградит, шубу моль побьёт, но Россия тебе поклон отдаст. Её поклоны не золотые, не серебряные. Да ведь и не зримые! Но большей-то награды нет — послужить царству.

Провожал Артамон Сергеевич Спафария до санок. Усаживал, кланялся, ручкой помахал. Вышли провожать друга семьи и Авдотья Григорьевна, и Андрей. Андрей даже побежал за санями.

А через два дня, 3 марта, благословив иконою Волоколамской Божией Матери, Москва проводила Спафария в далёкий путь. Ехать ему в страну богдыхана надо было через Тобольск, Енисейск, через Селенгинский и Даурский остроги — тысячи вёрст снегами, водами, подводами...

8

Украинской склоке не было ни конца ни краю. Верные государю люди доносили Артамону Сергеевичу об измене. Гетман Иван Самойлович на Серка, архиепископ Лазарь Баранович на нежинского протопопа, старого друга Москвы Симеона Адамовича, протопоп на гетмана, гетман в отместку — на протопопа. Пожалуй, один только архимандрит Новгород-Северского Спасского монастыря Михаил Лежайский призывал не верить воеводам, для которых все украинцы изменники. Обида в малороссийских войсках от этой злой молвы нестерпимая.

Артамон Сергеевич, отправляясь к великому государю для извещения о малороссийских строениях и нестроениях, про запас имел ещё одно тонкое дельце — о Никоне. Но все мы под Господней Волей.

Едва переступил порог царского кабинета, Алексей Михайлович сказал:

— Здравствуй, Артамон! Жду тебя в великом нетерпении. На святейшего Никона опять всех собак науськивают.

— Государь! — воскликнул радостно Артамон Сергеевич. — А я голову ломал, как к тебе подступиться. Авва[43] Никон крутого нрава человек, не все доносы на него — неправда, но ведь в томлении духа пребывает...

Алексей Михайлович нахмурился, не понравилось о томлении духа, но сказал твёрдо:

— Запиши и пошли. Не трогать! Что бы ни творил, худого или доброго, — не трогать! Патриарх — перед Богом сам ответит за себя. Одно прикажи — дорогу от окон его келии пусть отведут не меньше, чем за версту. Незачем старцу красоваться своими бедами.

— А кресты? — спросил Артамон Сергеевич.

— Пусть лучше кресты рубит, чем слуг своих до смерти бьёт! — улыбнулся. — Бывает твой царь щедр на милости?

— Ты само милосердие! — Артамон Сергеевич схватил государя за руку, поцеловал. — Таких самодержцев, как батюшка твой, как ты, надёжа наша, — Бог посылает не всякому народу... Помню, генералу Николаю Бауману ты говорил, когда тот требовал казни стрелецкого полковника: «Не всякий рождён храбрецом. Побежал, что делать — грех случился. А другой раз и от него побегут... Все под Богом!»

— Ну а казнили бы? Вдова, сироты... Я так думаю: чужая погибель — плохой учитель. Страх смерти — страшнее всего на свете. Убежать — жизнь спасти. Жизнь дороже славы.

Артамон Сергеевич положил перед государем книгу черниговского архиепископа Лазаря Барановича.

— «Трубы духовные», — узнал царь. — Он же присылал сей труд.

— Нежинский протопоп Симеон приехал, сто десять книг привёз. Восемь книг в дар, остальные владыка просит взять в казну по два рубля с полтиной.

— Ого! — Алексей Михайлович сощурил глаза. — Это же сколько? Рублей двести?

— Двести пятьдесят пять.

— Зачем казне книги? Раздай в мещанские лавки. Продают пусть с великим радением, по ценам, какие сами назовут, но чтоб выручить все двести пятьдесят пять рублёв. И смотри, Артамон! Книг в неволю не давать!

— Лазарь просит позволения открыть типографию в Чернигове.

— С Богом!

— Ещё просит лисьих мехов на две шубы да сукна. Поизносился.

— Пошли, — сказал царь.

Теперь предстояло говорить о делах, может, и более важных, но склочных. Гетман Самойлович доносил на кошевого Серко. Кошевой-де говорил на кругу: «При котором государе родились, за того и головы сложим. Если войско не пожелает идти к королю, как к государю дедичному, то я, Серко, хоть о десяти конях, поеду и поклонюсь польской короне. А Кеберду просил я у государя, чтоб жену забрать из Слободских полков. Знал бы тогда, что начать».

Доносил гетман и на нежинского протопопа Симеона: ссылается грамотами с Дорошенко и с султаном. А у Симеона, приехавшего в Москву, были свои рассказы о гетмане, о Серко, об архиепископе Лазаре.

Царь выслушал доклад Матвеева скучая.

— Паучье племя. Друг друга готовы сожрать, — усмехнулся. — У нас в Смуту то же самое было. Что думаешь?

— Действовать надобно без спешки. Пусть Ромодановский с полком, да Белогородский, да Севский полки, сойдясь с гетманом, выступят к Днепровским переправам. Оттуда, не поспешая переправляться, шлют письма коронному и литовскому гетманам, назначают место для схода. Под Паволочем али под Мотовиловской.

— А если турки и татары не придут?

— Тогда, государь, соединяться войсками не след.

— Коли быть войне, нам незачем соваться первыми! — решил государь. — Но и без дела не отступать! Слышишь? Да пусть в кормах малороссы коней наших не теснят. А договариваться с королём надо о продолжении перемирия, ещё бы лет на десять.

— За соединение войск нужно требовать с Яна Собеского, чтоб все завоёванные Россией города уступил бы навеки.

Матвеев сказал твёрдо, даже рукой взмахнул, царь глянул на него.

— Думаешь, уступит?

— Наше дело — потребовать. А уступить? Города давно уже уступлены. Пора бы и смириться с потерей.

— Ах, Артамон, делалось бы всё по-твоему.

— Сегодня, может, и не сделается, а завтра так и будет. По-нашему!

— По-нашему! — вздохнул государь. — Десятый год Соловецкую крепость взять не можем.

— Приказа строгого не было! — сорвалось с языка.

Царь не рассердился, вздохнул.

— Нынче Мещеринову назад с острова хода нет. Вернётся — на плаху, — поправлял оплошность Матвеев. — А деваться некуда — возьмёт твердыню.

Алексей Михайлович отёр ладонями с лица заботу, улыбнулся:

— Коли ты говоришь, возьмут сию язву, стало быть, возьмут. Давай об ином.

И стал загадочным, в глазах искорки пошли вспыхивать. Положил лист перед Матвеевым:

— Я всё расписал. Пусть Гивнер приготовит на осень шесть комедий. «Есфирь» можно повторить, Темир-Аксакову представить в полной красе. А вот что мы вместе с Натальей Кирилловной надумали. Во-первых, разыграть Иосифову камедь, как братьями был продан, а во-вторых, Егорьеву. Как змея поразил. И ещё Адамову. Рай, змеиную прелесть, изгнание. Да на закуску — балет.

— Ставить в Преображенском? — уточнил Артамон Сергеевич.

— Коли успеете с переделками, с печью.

— Государь! — засмеялся Артамон Сергеевич. — Да ведь всё сделано! Театр расширили на три сажени. Печь уже топили, тяга добрая, тепло держит. Осталось изразцами выложить.

— Ну, это я сам! Думаешь, царю не до печки? А мне до всего дело. Изразцы у меня подобраны, отложены. Изумрудные травы, грифоны, птицы сирин. Изразцы в Измайлове. Ты пошли за ними.

— Сегодня и пошлю.

— Вот и слава Богу! У тебя, как у меня, дело делается без мешканья. Ты, главное, Артамон, отбери сметливых мещанских ребят. Учителей найди для них добрых.

— Великий государь, я уж исполнил твоё приказание! — признался Матвеев.

— Как так?

— Артаксерксову комедию готовим заново, чтоб вся на русском языке была. Набрал охочих людей в Посольском приказе, а учит их Лаврентий Блюментрост.

— Доктор?!

— Лаврентий в студентах мистерии разыгрывал.

— А народу сколько?

— Шестьдесят три ученика.

Царь призадумался.

— Артаксерксову комедию отчего не поглядеть. Но ты прикажи набрать для других комедий ещё человек семьдесят. Пусть все будут русские, говорят пусть внятно, громко! У Гивнера на каждое русское слово — дюжина немецких. Да пусть ученики на комедии не путаются. Сам их спрашивай.

Артамона Сергеевича осенило — вот служба для сына Андрея. Сначала надо будет поглядеть, как у него пойдёт дело, а справится — царю о том объявить.

Приехав в приказ, послал подьячего в Мещанскую слободу за Ивашкой Волошениновым. Ивашка жил в немецких странах, учился там, привёз диплом бакалавра. Вот пусть и явит свою учёность.

9

На Василия-исповедника, в последний день февраля, от мороза на Москве-реке лёд лопался, да так, будто пушки палили. А проснулись — ветер влажный, на сердце ласково, окна плачут от радости: весна!

Говорят: нет такого подрядчика, чтоб к сроку весну выставлял. А Евдокия постаралась.

Ещё на Сретение весна подала о себе весть: соломинки утонули в снегу. Верный знак — через месяц снег сойдёт.

В конце марта уже стояла жара.

Крестьяне радовались, спешили отсеяться, а вот Малах каждый день хаживал на своё поле, брал в ладонь сухую землю, вздыхал, но сеять не торопился. И поступил мудро. В апреле валил снег, ударили морозы.

Май ухнул в грязи, но недаром ведь присказка у сеятелей: коли в мае дожж, будет рожь.

Пришли-таки погожие деньки, и Малах сказал Енафе:

— Малая птичка — соловей, а май знает. Вот и мы теперь с Малашеком выходим в поле, ибо тоже своё время знаем.

В сарае у Малаха стояли сохи, обитые железом, а он старую взял, деревянную. Лучшего от хорошего искать — Бог брови нахмурит. Земля ведь живая, а её ножом булатным. Это же рана. Деревом по пашне — иное дело. Всё равно что корнями. Земля любит, когда её рыхлят, урожаями откликается. И бороны Малаху доставили из стольного града железные, зубастые. Деревянненькой остался верен.

Сеятель под Богом ходит, Господь и научает его таинствам, как добывать хлеб насущный для рода человеческого.

В один день Малах и вспахал поле, на переменки с Малашеком, и посеял, и забороновал.

Дивные дни случаются у людей, верных делу своему. Сели Малах с Малашеком после трудов праведных возле телеги, задали овса двум лошадкам. Лошадей теперь целая конюшня. И работников сколько угодно, но никому Малах не мог доверить свою землю, разве что Малашеку.

Отсеялся, моли Господа Иисуса о дожде. А дождь и без молитвы, трудов ради, посыпался из малой тучи, как из лейки. Малах с Малашеком под телегу сели. Кушали яйца с солёными огурцами, хлеб с луком. Еду квасом запивали. По теперешнему своему достоянию Малах, отец двух дворян, дочери дворянки, дед внука дворянина, мог бы иное кушать. Да еда ведь к месту хороша. С устатку хлеб слаще мёда, квас сердце веселит, лук голову очищает от скверны, а яйца — они же как солнышко. Съешь и призадумываешься. У Бога всё одно к одному лепится и всякая малость имеет образ.

Глядел Малах на лес, на кудри его зелёные, Малашек вдруг и спросил:

— Дедушка, а какие леса в Раю?

— В Раю? — изумился Малах. — В Раю, должно быть, сады.

— А леса нет?! — испугался Малашек.

— Не знаю, — сокрушённо сказал Малах.

— Без леса скучно! — брякнул Малашек.

— Молчи, не гневи Господа! — испугался старик. — Господь знает, где чему быть и чему быть не надобно... Погляди, как дождь запузыривает! Господь с нами, а ты неразумное лепечешь.

Заиграла радуга. Дождь сыпался мелкий, морось на солнце сияла.

— Ну, Бог напитал, никто не видал! — сказал Малах, крестясь.

Спели «Отче наш», собрали крошки птицам.

— Вылазим? — спросил Малах. — Это уже не дождь, а прохлада.

Приехали домой, когда солнышко к земле клонилось. Пыль в Рыженькой пахла молоком, воздух был тёплый. Лягушки пели свои баюкалки так сладко, что глаза дрёма смежала.

На крыльце сидел Егор. Рубаха тонкого полотна, а порты деревенские, из грубого рядна.

— Во! — показал он Малашеку доску.

На доске была банька и крапива стеной.

— Нашёл чего рисовать! — удивился Малах.

— А по мне хорошо. Крапивка-то и на картинке жгучая.

— Из двери, из бани-то — пар! — разглядел Малашек.

— Батюшка парится, — улыбнулся Егор.

— Где? — Малах выхватил у сына доску, разглядывал с пристрастием. — Фу-ты! Напужал. У тебя голова теперь такая, что и голышом нарисуешь.

— Выздоровел я, батюшка! — твёрдо сказал Егор. — Лето поживу здесь, а осенью поеду в Москву. Буду, как прежде, служить Господу Богу и великому государю.

Вышла Енафа на крыльцо.

— Батюшка, я баню-то истопила.

— Ополоснёмся, — сказал Малах за себя и за внука.

— Сегодня у нас стерляди.

— Ушицы похлебаем, — согласился Малах.

— Бельё в предбаннике. Квас с анисом.

— Спасибо, Енафа, — прищурился. — От Саввы, что ли, вести?

— От Саввы. — Енафа опустила голову. — В Мурашкино зовёт.

Малах опустился на порог, рядом с Егором:

— С Богом! А Малашек?

— Малашек пусть у тебя пока, — трусливо сдалась Енафа.

— Ну и с Богом! С Богом! — протянул Малашеку руку. — Помоги подняться деду. Пошли в баню. Целый день умывались потом.

10

На Фоминой неделе, в начале апреля, в Боровскую тюрьму приехал от царя подьячий Тайного приказал Павел. Явился он как снег на макушку лета. Стрельцы-караульщики обедали. Сидели за столом, по-семейному. Кушали жареных гусей, крашеные яйца. Было и рыбное: белужья икра, щучьи молоки, судачок. Пили двойное вино, запивали мёдом. Всю эту благодать доставили ослушницам не только из Москвы, но и местные люди. Сестёр, упавших в боровскую яму с высот хрустальных, недосягаемых, жалели, а за дивную силу духа — любили.

Сиделицы, слава Богу, были в ту пору в своей темнице, в яме. Да яма-то вглубь всего на сажень, в верхней надземной части стража пробила четыре окна. Два на полдень, по одному на восход и на закат. Темница превратилась в светлицу. Воздуха обильно, земляного тяжкого духа как не бывало. Пол выстлан частью беличьим пологом, частью толстыми деревенскими дерюжками. Для сна — топчаны, тоже с подстилкой из белки да из заячьих шкурок. Не перина, но тепло и ласково. Перину боярыня-инокиня дома ещё отвергла. Грешнику сладко спать не приходится. Вспомнил своё бесстыдство, свои падения — не разлёживайся, вставай, молись, покуда время тебе отпущено. Был у сиделиц и ларь для съестных припасов, и сундук для нижнего да верхнего белья, для шуб на зиму. Были книги. Письма Аввакума если и прятались, так разве что на ночь — врасплох чтоб не застали.

Вот и теперь инокиня Феодора читала сострадалицам Евдокии-сестрице да Марии Герасимовне, да инокине Иустинье новёхонькое письмо пустозерского страдальца, батюшки Аввакума, адресованное нижегородцу Семёну Крашенинникову, ушедшему от никониянской блудницы в Олонецкий уезд, где в обители Живоначальные Троицы игумен Досифей постриг его в иноческий чин с именем Симеон.

Каждое письмо батьки протопопа, кому бы оно ни отправлялось из пустозерской ямы, многократно переписывалось, и текло слово правды по всей великой Руси, и ложь Алексеева царства не могла своими чёрными тынами преградить ему, светоносному, дороги в города, веси, в пустыни.

«Чадо богоприимче!» — поздравлял Аввакум духовного сына своего с отречением от сего мира. У Феодоры от первых же слов Аввакумовых перехватило горло.

— Ты что, матушка? — встревожилась Евдокия.

— Протопопа с протопопицей вспомнила. Да подаст им Господь сил! — Поднесла полоску письма к глазам: — «Разумевши ли кончину арапа оного, иже по вселенной и всеа русския державы летал, яко жюк мотыльный из говна прилетел и паки в кал залетел, — Паисей Александрийский епископ? Распял-де его Измаил на кресте, еже есть турской. Я помыслил: ино достойно и праведно!»

— Матушка! — воскликнула Иустинья. — Уж не о патриархе ли Паисии речь, прельстителе царя? Сказывали, за прельщение удостоился золотой шубы на соболях. Обоз добра увёз из Москвы. А помнишь антиохийского патриарха Макария? Он ведь и лицом-то был чёрен. Еретики! А всё ж батюшка Аввакум больно грозно бает о кресте. Крест — мука Христова.

— Басни! — мрачно откликнулась Феодора. — Султан турецкий ободрал патриархов, как липку, а на крест? Зачем ему убивать пчёл, коли мёд носят?.. Письмо слушайте! Отворите уши глаголам, разящим, яко молнии: «Пьяна кровьми святых, на красном звере ездит, рассвирепев, имущи чашу злату в руце своей, полну мерзости, и скверн любодеяния ея, сиречь из трёх перстов подносит хотящим прянова пьянова пития и без ума всех творит, испивших из кукиша десныя руки. Ей, Бога свидетеля сему поставляю, всяк, крестивыйся тремя персты, изумлён бывает. Аще некогда и пятию персты начнёт знаменоватися, а без покаяния чистого не может на первое достояние приити. Тяжела-су присыпка та пившему чашу сию, треперстную блядь!»

Глаза у слушательниц блестели. Как батька сказануть умеет! От его слов по щекам слёзы катятся.

Много чего писано было, и до главного дошло. Читала Феодора:

— «Ну, вот, дожили, дал Бог, до краю. Не кручиньтеся, наши православные християня! Право, будет конец, скоро будет. Ей, не замедлит. Потерпите, сидя в темницах тех... А мучитель ревёт в жупеле[44] огня. На-вось тебе столовые, долгие и безконечные пироги, и меды сладкие, и водка процеженая, с зелёным вином! А есть ли под тобою, Максимиян, перина пуховая и возглавие?»

— Да это же про Алексея! — воскликнула Евдокия.

— «А как там срать тово ходишь, спальники-робята подтирают ли гузно то у тебя в жупеле том огненном? Сказал мне Дух Святый, нет-де там уж у вас робят тех, все здесь остались, да уж-де ты и не серешь кушенья тово, намале самого кушают черви, великого государя. Бедной, бедной, безумное царишко! Что ты над собою сделал! Ну, где ныне светлоблещающиися ризы и уряжение коней? Где златоверхие полаты? Где строение сел любимых? Где сады и преграды? Где багряноносная порфира и венец царской, бисером и камением драгим устроен? Где жезл и меч, им же содержал царствия державу? Где светлообразные рынды, яко ангели, пред тобою оруженосцы попархивали в блещащихся ризах? Где все затеи и заводы пустошнаго сего века, о них же упражнялся невостягновенно[45], оставя Бога и яко идолом бездушным служаше? Сего ради и сам отриновен еси от Лица Господня во ад кромешной. Ну, сквозь землю пропадай, блядин сын! Полно християн тех мучить, давно тебя ждёт матица огня[46]!» —

Инокиня Феодора отложила письмо, поднялась, перекрестилась на икону Богоматери. — Да будет так, как сказал Аввакум.

— Собраться бы нам скопом да взять под руки его, под белые, царя-изверга, и в сруб, какой нам уготовил! — закричала Иустинья, крестясь и кланяясь. — Сама бы смолье для него собрала, своею бы рукой огонь запалила.

— Разбушевались?!

Слово грянуло как выстрел в грудь.

Не услышали шагов, не почувствовали спиной, что не одни, что чужой в их горестном доме.

Подьячий, молодой, статный, сидел на верхней ступеньке и улыбался. Сказал Иустинье:

— Сама себя ввергла в место, уготованное зломыслием твоим великому свету нашему, государю Алексею Михайловичу.

На боярыню даже не посмотрел, будто её слов не слышал.

Обернулся, свистнул, как разбойник. Объявились приставы, все не знакомые, не боровские. С ними стрельцы — тоже чужие.

Подхватили сундук с рухлядью, унесли, унесли ларь. Содрали подстилки, с пола, с лавок.

Подьячий обошёл «темницу», поснимал иконы. Феодора кинулась было отнять намоленную свою, чудотворную Одигитрию, но где старице сладить с войском. Не толкали, но загородили стрельцы начальника. Билась как птица, крылышки расшибала.

Подьячий смеялся.

Феодора охнула, села на землю, зарыдала.

— Не плачь! Не убивайся! — кинулась утешать сестру Евдокия. — Сам Христос с нами и есть и будет!

Подьячий, уходя, оглядел тюремную келейку. Лицо так и перекосило. Закричал на приставов:

— А книги? Книги оставили!

Забрали и книги, выхватили у Марии Герасимовны письмо Аввакума Симеону, она его в рукав схоронила, но подьячий был куда как глазаст. Пообещал:

— За чтение сей мерзости богохульной, за поругание великого государя — светлица ваша обернётся тьмой.

Прежние тюремщики допрошены были с великим пристрастием — и стрельцы, и сотники. Все палачи узнали: кто приезжал, чего привозил. Сотника Медведевского кнутом били. В рядовые был учинён, тотчас и увезли.

Потом уж переменённые стражи сказали: «В Белгород, на засечную черту служить послан».

Узнали соузницы и о себе: копают им новую яму. Бездну. Патриарх Иоаким строгости наводит. Каков был Иоаким в архимандритах, сестрицы помнили.

— Не оставит он нас, — сказала Феодора, — не оставит, пока не умучит до смерти.

— На детей хоть бы разочек взглянуть, — откликнулась Евдокия.

— Бог милостив! Сладчайший Исус Христос не допустит, чтоб таких ангелиц, как вы, умучивали! — Мария Герасимовна не теряла своей природной весёлости.

Иное сидение пошло. Ни людей, ни писем. Еда стала скудной. Да ведь худа без добра не бывает: молились сладко. Тюрьма их пению внимала, не одни они томились в боровском застенке.

11

Учителем при Андрее Артамоновиче Матвееве, после убытия в Китай Спафария, был теперь Иван Подборский, родом белорус, знавший и латынь, и греческий, и польский с немецким.

Подборского Артамон Сергеевич взял сыну в учителя ещё при Спафарии. Спафарий часто требовался Посольскому приказу, и тогда к Андрею приезжал ласковый, дотошный Подборский. От ученика вроде бы и не требовал ничего, но добивался, чтобы всякий урок был усвоен накрепко, на всю жизнь. Тогда только и двигался далее.

Артамон Сергеевич в учительские дела не вмешивался. Знал грех за собой: не был основательным в знаниях, а потому многое упускал из виду. Многое!

Подбирать артистов из детей мещан Андрей Артамонович ездил в Мещанскую слободу, где отец нашёл пустующие хоромы под школу. Приём вели Волошенинов, бакалавр, Андрей Артамонович и его домашний учитель Иван Подборский. Для испытания избрали возгласы из двадцать восьмого псалма: «Принесёте Господови славу и честь. Принесёте Господови славу имени Его. Поклонитеся Господови во дворе святем Его. Глас Господень на водах, Бог славы возгреме. Господь на водах многих. Глас Господень в велилепоте. Глас Господень сокрушающаго кедры, и сотрыет Господь кедры ливанския».

Волошенинов вызывал испытуемых и приказывал читать псалом: кто успел выучить — наизусть, кто умел читать — по книге. Волю — годен не годен — объявлял Андрей Артамонович... И бакалавр, и учитель были довольны выбором юного судьи. Волновала чрезмерная строгость. Получилось так, что из ста человек были приняты сорок, а нужно семьдесят. Оставшихся слушали в другой раз. Волошенинов сказал испытуемым:

— Будьте смелее, читайте псалом во весь голос, от всего сердца вашего. Слово «принесёте» равно смыслом «воздайте». Вопите за весь род человеческий, как сам псалмопевец царь Давид. Славьте Бога за всякое деяние Его! За само дыхание ваше. Славьте Бога, и Господь не оставит вас.

Дело и впрямь пошло лучше, а потом уж так хорошо, что Андрей Артамонович отсеял только пятнадать человек. На помощь пришёл Иван Подборский. Всех прошедших испытание подвергли ещё одному отбору, жребием. Клали в мешочек две жемчужины, Андрей Артамонович с ворота своего отодрал, — белую и чёрную. Кто достал чёрную — пошёл вон.

Школе в Мещанской слободе царь указал разучить три комедии: Темир-Аксакову, Иосифову, Егорьеву.

Для Артамона Сергеевича первая служба его сына была в великую радость. Потёк отпрыск рода Матвеевых по древу, на котором вместо сучьев — чины, вместо листьев — успехи.

Хлопотное дело театр. Для Адамовой комедии нужно было устроить шесть деревьев с яблоками. Для Егорьевой соорудить змея.

Выбрав день посвободнее, поехал Артамон Сергеевич в Преображенское, поглядеть, как уложили изразцы на печь. Приказал затопить, удостовериться накрепко, не дымит ли, нет ли угару. Пришлось ждать, когда дрова прогорят, а тут царь пожаловал. Налегке, всего с сотней жильцов. Осмотрел перестроенную палату, полюбовался печью.

— Зимой зелёные изразцы в радость. Прямо-таки весной припахивает!

Настроение у Алексея Михайловича было радостное. Взял Матвеева под локоть, подвёл к окну:

— Наталья Кирилловна о здравии твоём велела спросить.

— Моё здоровье — медвежье. О ней, о пресветлой нашей голубице, всем народом молимся. Да пошлёт ей Господь дитя пресветлое царству Русскому на радость.

— Здоровья Господь даёт великой государыне. Спросить тебя хочу.

Артамон Сергеевич обеспокоился: лицо у царя смущённое.

— Великий государь, все комедии будут разучены к сроку, какой укажешь.

— До поста Рождественского надо успеть! Как всегда, — глянул на Артамона и опять смутился. — Скажи, ты когда-нибудь жил в радость самому себе?

— Государь, я — слуга. Слуга о себе вспоминает, когда Бога просит помиловать за грехи.

— А царь не слуга? Слуга Господу, слуга роду своему, царству. Сколько подданных — столько и забот у царя.

— Воистину так, государь! Сколько помню тебя, всегда в заботах. О нашем же хлебе насущном!

— А давай хоть полдня для себя поживём! Чего бы ты хотел?

— В детстве пряников, какие на твой стол подавали.

— Разве я не делился?

— Хотелось чтоб много! — засмеялся Артамон Сергеевич.

— Будут тебе пряники. А мне бы пескарей наловить да вьюнов, да чтоб, как крестьянские ребята, — руками, корзиной!

— А я бы верши поставил в протоку.

— Ну а царственного-то, боярского? О чём мужики да бабы сказки сказывают. Чего пожелаем?

— На соболях разве поваляться?

— В жемчуге, в злате, в яхонтах выкупаемся. Вот чего!

Сказано — сделано. Речка близко. Взяли корзину. Жильцам приказали ближе чем на сто шагов не подходить.

Речка и сама была как вьюн. Дно песчаное, шириной в сажень, в иных местах омуточки. Где по пояс, где и с головой. Разулись, разделись. Остались в исподниках.

Алексей Михайлович опустил ноги в воду, блаженствовал.

— Артамон, гляди! — Вокруг царских ножек суетились пескариные стайки, любопытствовали. — Камень видишь? У того берега, снизу зеленью оброс? Ну-ка, ну-ка!

И, стараясь не плескать водой, пошёл к камню. Нагнулся, опустил в воду руки, повёл-повёл. И вытаращил глаза.

— Артамошка! — Артамон Сергеевич кинулся в воду. — Стой! Не... не... не... спугни. О-хо-хо-хо-хо! Кааалючий!.. Артамон, Артамон! Я его, я его... Артамоша! — И вытащил из-под камня окуня.

Засеменил к берегу, кинул в траву. Окунь был с ладонь. Полосатый. Полоса золотая, полоса сине-зелёная. Алексей Михайлович морщился, посасывал ладонь.

— Уколол стервец!..

— Давай корзиной, государь.

— Я корзину буду ставить, а ты загоняй.

Выбрали зелёную косу водорослей. Царь осторожно опустил корзину, затаился, Артамон же, бухая ногами, шлёпая о воду ладонями, погнал рыбу в западню. Тоже пришёл в азарт.

— Поднимай! — закричал на царя. — Срыву бери! Да выше, выше! Уйдёт!

Вытащили корзину на берег.

На дне в травке извивалось четыре вьюна, подскакивала добрая пригоршня серебристых пескариков.

Алексей Михайлович улыбался.

— Не ударили в грязь лицом. С уловом, Артамон Сергеевич... Знал бы ты, как я завидовал в детстве крестьянской ребятне!.. — Глаза зажмурил. Не поднимая век, сказал: — Бывало, кричал Господу: «Что же Ты, Всеблагой, не родил мужиком?»

— Мужиком?! — удивился Артамон Сергеевич.

— В царях страшно! — поозирался. — О царской доле никто не ведает, кроме царей. Цари тоже под Богом. Кому есть доля, кому нет её. Ну ладно, пошли на соболях валяться.

Вернулись в жилой терем, мокрые, весёлые. Переоделись в лучшее платье. Накидали на пол шуб, завалились.

— Знаешь, — сказал Алексей Михайлович, — был бы я не царь, а так, человек. Я Аввакума не стал бы в пустозерской яме держать. Дал бы ему приход на его родине, в Нижегородчине. И пусть бы его рыки свои пускал на баб да на малых робят. Эх, Артамон! Царь себе не волен. Ты это знал?

— Догадывался. У самодержца под рукою царства, племена... Сама жизнь.

— Народ слабого царя чует, как чует лошадь неумелого седока. Ни уздой не уймёшь, ни плетью, если норовом тебя переноровит.

— Государь, а как быть... — Матвеев замялся. — Хочу сказать... Здоровьишко у его высочества, у Фёдора Алексеевича, совсем ведь никуда.

— Здоровьишко, — повторил царь. Молчание затянулось. — Сегодня, Артамон, мы — рабы желаний. Не забивай мне голову... Пора в жемчуге купаться.

Сели в карету, шестёрка коней как снег. Помчались. Прибыли в Кремль. Заскрипели, заскрежетали ключи в трёхпудовых замках. В сундук с жемчугом садились по очереди.

Брали пригоршнями самоцветы, пересыпали с ладони на ладонь.

— Имея имеешь ли? — усмехнулся Алексей Михайлович. — Моё? Но ни ума не прибудет от сокровищ, ни счастья. Все кладовые бы отдал за жизнь сына моего, за голубя Алексея Алексеевича. Дать некому. Не пожалел бы всего этого и ради здоровья Феди. Царство надо передавать в крепкие руки... Батюшка мой полной мерой испытал, что это такое — быть телком, пусть и золотым, да на боярской привязи. Да и сам я хватил такого же лиха, Артамон! Не то что сказать, дохнуть лишний раз было страшно. Царский дар — терпеть и ждать. Другого царю и не надобно — терпеть и ждать. — Взял Артамона Сергеевича за руку. — Пошли к святыням. Сию привилегию почитаю выше всего другого.

И стояли они перед Ризою Пресвятой Богородицы. Лицо Алексея Михайловича показалось маленьким, детским.

— Артамоша! — шёпотом сказал. — Ты только представь. Охвати разумом-то! Господь России даровал хранить сие сокровище. Целуй.

Приложились.

— А теперь пора бы отобедать! — Алексей Михайлович возложил длань на живот. — Не хочется мне в Столовую палату. Поехали в Измайлово, там как раз и верши поставим.

Поехали тайно, без слуг, на дрожках. Лошадью правил Артамон Сергеевич, но под Измайловом царь сказал:

— Поправил в своё удовольствие, теперь моя очередь.

И повернул на едва приметную колею. Ехали среди полей.

— Горох! — обрадовался Артамон Сергеевич.

— Горох!

Сошли с дрожек и давай лакомиться. Стручки молодые, но горошины уже кругленькие.

Вдруг скачут, кричат.

Артамон Сергеевич загородил государя, а это измайловские сторожа. Увидели великого хозяина — с коней долой, ниц упали.

— Хорошо бережёте поля. Спасибо за службу, — сказал Алексей Михайлович.

— Рады стараться, ваше величество! — гаркнули сторожа, да так, что небеса вздрогнули.

Поехали на пруды. Царь ворчал:

— Всыпать бы дармоедам! Мыс тобой успели до отвала наесться. Ну да уж день такой, грех сердиться.

В протоке из пруда в пруд поставили две верши. С разной приманкой. Через полчаса проверили. В одной шесть карасей. Все как на подбор, с лапоть. В другой много, но мелочь. Отпустили.

— С уловом, Артамон! — сказал царь. — На уху поймали.

Костер невидимые слуги разложили в дубраве. Рыба почищена, в котёл положена. Ключ из-под белого камня, струйка воды едва лепечет, лепет детский, счастливый. Дубы могучие, не шелохнутся. Костер с водой речи повёл. У костра они огненные, то пыхнёт, то угольком раскалённым пальнёт...

Коренья у дуба как по заказу — два седалища.

Солнце с высоких небес сошло, а уходить не торопится, позволяет зверям и людям взгрустнуть о белом свете.

Молчали.

— Ну, Артамон, хорошо ублажать себя день-деньской?

— Раз в жизни хорошо!

— Раз в жизни хорошо, — согласился царь и вздохнул: покойники сыновья встали перед глазами: Алексей, Симеон, крошечка Дмитрий...

— А бывает ли в жизни день, когда счастье у человека безупречное, полное?

— Дня такого невозможно и помыслить, — сказал Артамон Сергеевич. — Но жизнь, по воле Господа, по молитвам святых отцов, по милости царя, — сбывается.

Алексей Михайлович улыбнулся.

— Да ты оглянись! — сказал ему Матвеев. — Разве твоё царствие не есть милость Господня?

— Не сглазь! — испугался Алексей Михайлович.

— Ну а чего бы ты ещё хотел для царства, для народа православного? — заупрямился Артамон Сергеевич.

— Хотел бы, чтоб не кляли меня... Ты забыл, видать, о гарях-то? Я, Артамон, всё помню. О Павле Коломенском, о Никоне, об Аввакуме, о Федосье Прокопьевне...

— Святейший Иоаким строгости наводит.

— Как без строгостей? Они же, супротивники мои, даже тюрьму в рассадник распри превратили!.. Давай про другое. О себе скажи. Ты-то у меня доволен?

— Государь, я же говорю тебе: жизнь сбылась.

— Ишь расхрабрился. Я о счастье с детства боюсь поминать вслух. Ну а чего бы ты ещё хотел, чтоб по-твоему-то было?

— Сделать так, чтоб Украину тихой называли. Какие там вишни, Алексей! Среди необозримого дола — морщинка, вёрст на тридцать! Сплошь черешня! Как зацветёт, как соловьи засвищут!

— Сады на тридцать вёрст?!

— Само собой растёт. На Украине земля работящая, и народ под стать земле. Хаты выбелят, двери суриком накрасят. Солома сверху золотая. А возле хат опять-таки сады и тополя, с прижатыми к стволу ветками. Зелёные свечи! Народ все красивый, а уж песенный, нашему не уступят.

— Ну уж! — засмеялся царь. — У нас помрёт человек — поют, родится — поют, в поле, где от работы кости трещат, — поют! Русский народ песней жив не меньше, чем хлебом. Я об этой тайне ведаю... Ах, Артамон! Замирить Украину, и у нас люди бы сытей жили. А то ведь война да война. С мужика шкуры обдираем, а он как луковица перед лютой зимой — чего-нибудь да остаётся для дранья.

Запахло рыбой.

Поели.

— Ну, ещё чего? — спросил царь. — Чем себя не потешили?

— Лечь бы в лодку — и пусть плывёт куда плывётся. А ты лежишь — в небо смотришь.

— А что?!

И карета принесла их на реку. Сели в лодку, выложенную коврами. Толкнулись, поплыли, глядя на берега, а потом и завалились.

И уснули.

Пробудились — Бог ты мой! Мрак, дождь. И огни во мраке мечутся. Сокольники с факелами.

— Великий государь, ты здесь?

— Здесь, — ответил царь. — Поспать не дали! — бурчал Алексей Михайлович, но был доволен: не потеряли царя.

12

Ближний боярин князь Никита Иванович Одоевский пришёл с утрени, чувствуя в душе обновление, в теле прилив сил. Был день памяти пророка Елисея — лето в полной красе.

Князь вот уже вторую неделю жил в любимом своём Выхине. Хаживал на лесные поляны смотреть цветение колокольчиков. Колокольчики здесь росли небывалые, с грушу.

В колокольчики князь любил окунуться, как в реку. Глянет туда-сюда: не видит ли кто старческой причуды, да и завалится, не хуже медведя.

Колокольчики обступят, будто рассматривают чудака. Никита Иванович глаза зажмурит, дыхание притаит: не зазвонят ли? С детства чаял уловить синие звоны.

Он и теперь, выйдя на вырубку — здесь дубы когда-то стояли, — глядел на озерцо любимых цветов и ждал. Ему всегда верилось: цветы помнят его и приготовляют чудо. Бывало, в полное безветрие осина затрепещет листьями, отсвет пойдёт от берёз. И мало ли чего ещё. Сова на голову в детстве села. Подкатил под ноги лисёнок. Шёл дождь, щёлкая каплями по листьям деревьев и ни капли не роняя на цветы.

Никита Иванович по привычке оглянулся и лёг. И вздремнул. Проснулся от копошения. Привскочил. Батюшки! Крот под самой головой землю взрыхлил. Чем не чудо?

Глянул на солнце. Вроде бы на том же месте. Куриный был сон, а крот успел.

Парило. Никита Иванович даже порадовался, что надо ехать в Москву, ветерком в дороге обдует. Поездка была важная, с патриархом Иоакимом назначена встреча. Разговор предстоял тонкий, да тяжёлый. Хотел князь просить за Федосью Прокопьевну Морозову, за княгиню Евдокию. Кому как не первому боярину о боярской чести порадеть? Подержали взаперти, в яме тюремной, ну и довольно! Упрямятся — так ведь кровь-то у сестриц голубая, не холопская. С глаз государевых убрать можно и без тюрьмы. В России до окраинных земель годами нужно ехать.

Было чем и польстить святейшему. Кто готовил царский указ о таможенном допросе иноземцев: какой-де веры, не едут ли свою насаждать? Князь Одоевский. Кто настоял на том, чтоб выслать из Москвы иезуитов? Опять-таки князь Одоевский. Иезуиты успели несколько школ пооткрывать в Москве, учили грамоте, философии и, должно быть, своей науке, иезуитской, — азам вселенской лжи.

Подышавши лесом, Никита Иванович вернулся в дом. Управляющий доложил:

— Лошади, как приказано, заложены.

— Заложены, так и я готов!

Надел богатую ферязь, расшитые жемчугом сапоги, боярскую шапку.

Поехали. Шестёркой, в лучшей карете, со стёклами на дверцах. На козлах два кучера, на запятках двое стражей, на передних двух лошадях молодые ребята, из конюшенной служки.

Управляющий, провожая, хмурился:

— Не быть бы грозе!

— Парит, — согласился Никита Иванович. — К ночи, должно быть, грянет. Небо-то ясное.

С собой в карету боярин не взял никого, подумать хотел. Иоаким — человек с норовом. Не Никон, но тоже — столп. Тяжесть руки его, крестом обременённой, уже многие на себе испытали. У Никиты Ивановича про запас был козырёк приготовлен. Великий государь братьев боярыни да княгини — ослушниц — пожаловал: Фёдора Соковнина — в Чугуев, Алексея — в Острогожск. Патриарх, должно быть, усмехнётся: если сие пожалования, то что — ссылка? И сядет на крючок: быть на воеводстве — великая милость, служба царю и отечеству. А Соковнины не боярского рода, чтобы сидеть в Астрахани али в Казани.

Никита Иванович, правду сказать, поёживался от своей затеи. Куда лезешь, князь? По царскому хладу соскучился? Ввергал себя в опасное заступничество не ради глупых баб, хотел обелить само имя князей Одоевских. Сын Яков, крутой на расправу, был ведь на пытках боярыни Федосьи Прокопьевны. Служба царская, царь такие службы помнит, но ведь и народ помнит.

От пасмурных мыслей и в природе потемнело. Глянул боярин в окошко — тучи валят из-за леса, как из вулкана. На картинах этакое видел. Половина неба черным-черна, уже блистали молнии, хотя грома не слышно было. Никита Иванович открыл дверцу, крикнул кучерам:

— Гоните!

Свистнули кнуты, князя прижало, но убыло тьмы. Выкатили на ровное место, в поле, и тут их догнала и накрыла лиловая туча. Молнии падали, как стрелы, громы разносили мир вдребезги, и Никите Ивановичу чудилось — голова у него от каждого удара лопается. Загудело, зашипело — ливень!

— Стойте! — закричал князь кучерам. — Стойте! Убьёт. Ребятам верховым покричите, пусть в карету идут.

Ребята прибежали. Уже вымокшие, но радовались, имея над головой спасительную крышу.

Вдруг слева — да ведь из земли! — выросло ярое, развесистое дерево. Хрястнуло так, будто карету пополам разломило. Ребята крестились, Никита Иванович тоже достал крест с груди, поцеловал. И — пламя в лицо!

Тьма, покой. Но кто-то тряс за плечи, кто-то бил по щекам. И — радостный вопль:

— Жив! Жив!

— Жив, — согласился Никита Иванович, — а кто не жив?

— Кучера, — ответили ему.

Открыл глаза, поднялся. Верха в карете как не бывало и дверей как не бывало. Деревянные резные стойки дымились.

— Где ребята? — спросил Никита Иванович.

— Мы их наземь положили, прикопали. Вроде дышат, но оба без памяти.

— А что же... дождя-то нет?! — удивился Никита Иванович.

— Маленько каплет.

— Поехали, — приказал князь.

— Вроде и не на чём, — сказали ему.

— Ну а кони-то... целы?

— Целы.

— Посадите меня на лошадь.

— В Выхино?

— Москва ближе. В Москву!

А гроза и в Москве наделала переполоху. У царицы начались схватки. Доктора всё своё умение явили: спасли плод.

Глава одиннадцатая

1

На Петра и Павла в Боровскую тюрьму явился с розыском дьяк Фёдор Кузмищев. Якобы по делу мещанина боровского Памфила и жены его Агриппины. В Москве брали к пытке стрелецкого полковника Иоакинфа Данилова, чья жена Мария Герасимовна была соузницей боярыни Морозовой да княгини Урусовой. Ничего не добились. А вот бывшие стражи сиделиц донесли на племянника Иоакинфа, на Родиона: много-де раз ездил в Боровск, передавал боярыне да княгине письма, деньги, привозил с собой монахинь Меланью да Елену. Останавливался же Родион у боровского мещанина Памфила.

Дьяк Кузмищев свой розыск и начал с этого Памфила. Нагрянул к нему домой с палачами, спросил сначала добром: «Кто таков Родион? Бывал ли сам у сидящих в темнице? Посылал ли к ним супругу свою?» На все вопросы дьяк услышал: не ведаю, нет. Тогда незваные гости накинулись на бедного человека с битьём, с крючьями, но Памфил, с виду тщедушный, росточка махонького — молчал.

Кузмищев приказал палачам творить упрямцу боль неимоверную, и те являли своё ремесло со старанием. Сам Кузмищев в это время орал на Агриппину:

— Бывал ли у вас Родион? Станешь молчать — мужа твоего до смерти забьём.

— Да хранит Господь немилосердных! — шептала в ответ белая как полотно Агриппина.

Памфил, пока губами мог шевелить, «Нет!» хрипел, а потом уж только головой мотал: не-ет!

Не зря муки принимали благочестивые страстотерпцы: Родион-то в сё время под полом у них сидел. Приехал попытать счастья, приручить новых стражей — тоже люди, тоже ведь удивляются про себя подвигам боярыни да княгини. О таких христианках в святцах бы читать, а они в яви, да в яме, да в поругании.

Ничего не добился Кузмищев ни от Памфила, ни от Агриппины. На палачей с кулаками кинулся:

— За что вам царь хлеб даёт?! Домой! В Москву!

Притворно объявил и сам притворно убрался.

Памфил, почти бездыханный, не о себе думал. Поманил Агриппину, прошептал:

— Отнеси сиделицам решето печёного луку. Нынче добрые стрельцы на страже.

Агриппина кинулась мужний указ исполнять и попалась.

Расправа у Кузмищева была короткой. Дом Памфила с имуществом на имя царя отписал, супругов по заранее заготовленной грамоте отправил в Смоленск, на выселки.

Родион ушёл из Боровска ночью, подался в Олонецкий край, к игумену Досифею. Знал, где его искать.

Кузмищев же, поразмявшись на пытках Памфила, взялся за Марию Герасимовну да за инокиню Иустинью. Мария Герасимовна горько плакала, но перекрестилась, как царь крестится, — щепотью. Её Кузмищев посадил с бабами-воровками.

Иустинья кресту отцов не изменила.

— В сруб пойдёшь, — сказал инокине дьяк.

— К Исусу Сладчайшему! — поправила его Иустинья.

В тот же день страстотерпицу сожгли.

Сначала весело тюкали топоры, а потом смолкли. Запахло дымом, да вкусно, смольём. Ветер донёс гул и треск пламени.

— Страшно? — спросил Феодора Евдокию.

Княгиня молча отирала мокрое от слёз лицо.

— Страшно, сестрица. Неужто и нас... в огонь? Господи! Господи!

— Пивали, едали, плоть гордыней тешили. Пришла пора платить за безумную, за беспечную жизнь...

— Ради нас пострадала бедная Иустинья. Нас пугают.

— Пострадала ради Христа! — твёрдо сказала Феодора. — Но и ты права. Сё последнее предупрежденье нам.

Княгиня разглядывала руки, будто по ним уже бежали струйки пламени.

— Федосья! Зачем нас матушка на свет родила?

— Об огне-то ещё и пожалеешь, — сказала боярыня. — Огонь — скорая смерть. Нас станут убивать медленно. Царю-антихристу надобно, чтобы мы поклонились ему, сатаниилу.

— Федосья! Федосья! Неужто обрубать нас будут? По пальчику, по суставчику?

— Я не прозорливица, да уж знаю государюшку! Мне о нём деверь Борис Иванович много чего сказывал. Посмеивался, бывало: своих-де слов пугается. Кто чего ему скажет, тот и прав. А я свету, Борису-то Ивановичу, и рекла что из сердца-то пыхнуло...

— Да что же?

— Змеиное-де в царёвых слабостях, кольцами опутывает. Так и рекла: сё — искуситель. Борис-то Иванович поглядел на меня да в лоб поцеловал: «Трудную жизнь проживёшь».

— Борис Иванович любил тебя.

— Ещё как! «Прииди, друг мой духовный! — говаривал. — Пойди, радость моя душевная!» А как словесами-то да игрою ума натешимся — провожать меня шёл до кареты. Усадит, поклонится и скажет: «Насладился я паче мёда и сота словесами твоими душеполезными».

— Федосья, милая! Боюсь! Не разлучили бы нас!

— Феодора я, Феодора! Довольно, свет мой, пустое лаять. Бог знает, чему быть. Радуйся даденому. Молись, пока живы. Помнишь, что писал нам Епифаний Соловецкий? Люблю-де я правило нощное и старое пение. А буде обленишься на нощное правило — тот день окаянной плоти и есть... Не игрушка-де душа, чтобы плотским покоем её тешить. Заповедь его помнишь? Одинаково Бог распростре небо нам, луна и солнце всем сияют. И служат нам повелением Всевышнего силы невидимые тебе не больше и мне не меньше... Семьсот молитв заповедал читать да триста поклонов. Да ещё сто поклонов «Славы и ныне, аллилуйа». И три поклона великих.

Сёстры молились. Минул день, другой, третий. Никто к ним не приходил: ни еды, ни воды. Вдруг явились вдесятером, принялись ломать тюрьму. Когда сломали и сёстры сидели среди разрушенного, под ясным небом, пришествовал дьяк Фёдор Кузмищев.

— Другое место для вас приготовлено, государыни! Боже! Боже! По вас вши ходят! Ай да Морозова! Ай да Урусова!

До новой темницы — тридцать саженей. Тридцать саженей неба и света, последнего неба, последнего света.

Их толкнули во тьму, они упали больно, но на мягкое. Ощупали — земля. Сильно пахло землёй.

— Покормите их! — приказал дьяк.

В яму бросили полдюжины сухарей.

— Воды бы испить! — попросила Евдокия.

— Будет вам и вода, — сказал Кузмищев посмеиваясь. — Завтра. Не желали жить боярынями да княгинями — живите червями!

И пошло. Завтра вода, а сухари послезавтра. Послепослезавтра — по морковке да по солёному огурцу. И совсем забыли, а вспомнив, опустили на верёвке ведро воды. Пейте сколько влезет. А чтоб оставить хоть ковш на завтра — налить не в чего. Единственная посудина — горсть.

— Величает нас Господь, Исус Сладчайший, Своими муками! — крикнула Евдокия тюремщикам, а они люди подневольные, да ведь и храбрые. Один принёс в шапке огурцов молоденьких, кинул, а сам руками показывает: скорее подберите.

— И огурца явно съесть не смей! — У Феодоры глаза были сухие, в словах разверзлась могила.

— Расскажи житие преподобного, какое на ум придёт! — попросила Евдокия.

— Прохора Лебядника помнишь? Кормил киевлян в голод хлебом из лебеды. Украдут у него каравай — есть нельзя, горек. А который старец благословит — сладок.

— Помню, преподобный ещё золу в соль обращал... Ах, и нам бы Бог дал!

— Молчи, глупая! Молчи, миленькая! Неужто тебе слаще жизнь в яме, нежели вечная, пред Господом?

— Торопиться не хочу... Чашу жизни нужно выпивать досуха.

— Помолимся, Евдокиюшка. Пусть остаток дней наших станет молитвой.

Клали поклоны сколько было сил. От земляного тяжкого духа давило грудь. Валились замертво.

— Чего ради Алексей так яро гонит нас? — возопила однажды Евдокия.

— Мы — бельмо ему на правый глаз, а батюшка Аввакум со товарищи — на левый.

Евдокию шатало, но она поднялась. Лицо измождённое, головой клюёт, будто в сон её кидает.

— Федосья! Сё могила наша! Ты погляди! — кинулась к земляной стене, драла ногтями. — Федосья! Федосья! Земля смертью пахнет. Федосья! Да сделай же ты хоть что-нибудь!

— Опамятуйся! Прочь, сатана, прочь! — крикнула грозно, а рука легла на сестрицыну голову ласково. — Земля, Евдокиюшка, кормилица.

— Душно, Федосья! Я скоро умру.

— Ну и слава Богу! Будешь пред Господом первой. Становись на правило. Срамно нам врага тешить. Было время, в банях духмяными парами себя баловали, угождали телесам вениками, втиранием ароматов. Слава Господу — ныне в телесной грязи перед Ним, Светом, но в чистоте душевной. В твою душеньку, милая, можно глядеться. Как зеркало сияет.

Молились, клали поклоны, впадая в беспамятство, в сон.

2

Август подарил радость царству Московскому: царица Наталья Кирилловна принесла великому государю и всему народу — царевну. Нарекли новорождённую в честь святой мученицы Натальи, Наталья значит «природная». Всё здоровое, доброе унаследовала девочка от батюшки, от матушки.

Больших чинов для Царского друга у великого государя не осталось, а посему наградил Артамона Сергеевича ещё одним имением и сговорчивостью. Удалось выхлопотать для святейшего Никона жалованье. Не какую-нибудь сотенку-другую — 812 рублёв в год! Недоброжелателям в Москве, в Кириллове, в самом Ферапонтове — грозное предупреждение. Первым, до кого Артамон Сергеевич довёл царский указ, был святейший Иоаким.

Патриарх не стал упрямиться, прекратил следствие, все доносы на старца Никона пошли в выгребную яму.

Так сошлись дела, что вслед за ферапонтовской тяжбой пришлось заниматься судьбою Паисия Лигарида. Лигарид прислал Артамону Сергеевичу очередной извет на киевское духовенство, изветами силился угодить Москве.

«По Боге и царе в тебе имею заступника милостивейшего, — льстил Царскому другу некогда всесильный угодник государевых желаний. — Помоги мне некиим даром вместо милостыни, умоли, чтобы мне позволили служить по-архиерейски. Собирают тут много денег отовсюду, а кому и на что собирают — не знаю. Изволь об этом разыскать, о бодрейший Киева страж!»

Артамон Сергеевич только головой качал: не метит ли умненький Лигарид занять место киевского митрополита? Слепец Иосиф Тукальский Богу душу отдал. Теперь жди ходоков. Многие потянутся к осиротевшей митре, хотя в этой митре — вулкан кипящий. Любую голову разнести может не хуже гранаты. Служить надобно Москве, но угождать казакам, а у них — три гетмана, да Юрий Хмельницкий — запазушный человек султана, да униаты с католиками, да король с мешком посулов и обещаний.

«Разузнай, на что митрополичьи доходы обращаются, — советовал Лигарид. — Здесь носятся слухи, будто епископ Мефодий освобождён и киевским митрополитом поставлен. Стереги крепко и радей, чтобы этого не было, ибо великая будет смута между духовными и мирскими. До сих пор ещё жив раздор и измена, учинённая недавно и бывшая причиною столь великого побоища. Вопиет и св. София, на починку которой взял 14 000 рублей у царского величества, о других его своевольствах молчу».

Странная тревога не то чтобы сдавила грудь Артамону Сергеевичу, но закопошилась, заворочалась, бухая о рёбра, и выхода наружу ей не было. Из себя от себя как уйти? Лигарид, обласканный Никоном, изменил ему тотчас, как только увидел, что приходится выбирать между царём и патриархом. Порода такая! У русских иначе. Сам он, волею царя из Артамошки выросший в Артамонище, — нынче нет такого государя, который забыл бы одарить Друга благодарным словом и подарком, — не отступился от Никона. Государь это знает и, должно быть, ценит. Тот же Лигарид, столь прежде нужный со своими премудростями, отвергнут навсегда. Алексей-то Михайлович до сих пор самому себе не может простить падение великого владыки.

— Кого же ставить в Киев? — спросил Матвеев вслух и поднял глаза на икону Спаса. Поспешно вышел из-за стола, опустился на колени. — Господи! Соверши! Не моим разумением, не царёвой самодержавной волей, но Промыслом Твоим.

Нужно было поспешать, Алексей Михайлович ждёт доклада. Поднял письма варшавского резидента Василия Михайловича Тяпкина. Тяпкин сообщал о своих тайных беседах с секретарём епископа Винницкого Антонием. Антоний имел привилегию на занятие Киевской митрополии от королей Яна Казимира и Михаила Корибута Вишневецкого. Тяпкин написал владыке не без тонкости: «Как господин епископ верно великому государю служит и его государскую милость помнит, такую может за свои заслуги и награду получить».

Сносились с Тяпкиным и другие искатели киевского места: епископ Львовский, епископ Перемышльский. И у тех, кто поближе, ушки на макушке. Напомнили о себе черниговский архиепископ Лазарь Баранович, архимандрит Киево-Печерский Иннокентий Гизель. Опальный Мефодий ищет ходы к патриарху Иоакиму: всей-де вины его — с Брюховецким породнился.

Матвеев усмехнулся. Лепиться к нынешним гетманам — всё равно что к ветру. Умён был Брюховецкий, но стоило ему возомнить себя ровней царю — жизнь потерял. В Мефодии имелась нужда, когда был глазами Москвы. А в Москве — надоедливая обуза.

Мысли вернулись к Лигариду. Змеиной породы! Его интриги под стать ясновельможным польским яствам: в быке кабан, в кабане лебедь, в лебеде бекас, в бекасе ягодка. Ради ягодки крутят вертел.

— В Москве его надо держать! — решил Матвеев, с тем и поехал к государю, но на первое — радость.

Закончил переговоры с цесарским послом Аннибалом Франциском де Боттони. Договорились по многим статьям, но главное — получено согласие впредь вместо титула «пресветлейшество» император будет именовать русского царя «величеством». «Пресветлейшество» лепилось к московским государям со времён Бориса Годунова. Отныне вся процедура отношений меняется в корне. Ради нового титула цесари Священной Римской империи грамоты будут давать послам из своих рук.

Ни Ордин-Нащокин сих почестей не смог достать государю, ни Борис Иванович Морозов. А ведь какова честь царю, такова и царству. Ликовал хранитель государевой печати.

Явился во дворец, а великий государь с наследником нищих кормят. Нищих собрали с папертей кремлёвских соборов и с паперти храма Василия Блаженного.

Всю братию, убогую, увечную, царь посадил за драгоценные скатерти Столовой палаты. Стольники носили блюда, пироги, калачи. Алексей Михайлович и царевич Фёдор брали яства у слуг, ставили перед едоками, приговаривая:

— Прости меня, грешного!

Царёв духовник протопоп Андрей Савинов заместо монашека читал за аналоем жития святых отцов.

— Помогай! — пригласил царь Матвеева.

Фёдор же вскинул сердитые глаза на Царского друга. Артамон Сергеевич ощутил сей коготок, давняя невнятная тревога обрела имя и образ: Фёдор. Неужто Алексей Михайлович не видит сыновней неприязни к ближайшему слуге? Может, и не видит. Радостно возбуждён, разрумянился. В телесах отменных, взоры ласковые, весёлые, в лице вечная его грустинка. Добрый совестливый человек. Доброго Бог здоровьем награждает. Коли совесть спокойна, сердце бьётся ровнёхонько.

Перевёл дух Артамон Сергеевич, а в голове гвоздь: как отвадить Фёдора от Милославских, от Куракина — ненавистников Натальи Кирилловны, стало быть, и его. Пропади он пропадом — титул Царского друга! Сей титул как крапива по боярским пяткам. Для боярина почёт собрата — унижение. И на тебе — протопоп Андрей начал вдруг читать житие священномученика Артемона. Глаза Фёдора по-кошачьи вперились в Матвеева, пирог так и выпал из рук — убогому отроку подносил. Сжалось сердце в комок от медвежьей услуги протопопа, но — слава Тебе, Господи! — нищие, слушая житие, закрестились, иные поднялись, поклонились иконам, а другой поклон отдали Артамону Сергеевичу. Царь возрадовался:

— Любит тебя московский люд, Артамон Сергеевич! — и спросил старца, которого потчевал: — Чем угодил тебе мой добрый друг?

— Лекарствиц даёт болящим. Захвораешь зимой — ступай к Матвееву, в его доме и накормят, и подлечат.

Другой нищий сказал:

— Ах, царь-государь, да как же не быть благодарным Артамону Сергеевичу? Прищемил хвосты барышникам. Они с ухищрениями, а Артамон Сергеевич с твоей царёвой правдой. Нынче мера для хлеба и для прочих припасов на всей Руси великой одинаковая. А то ведь что ни безмен, то владыка.

Артамон Сергеевич приметил: Фёдор слушал нищих — глаза в пол.

Царский духовник читал уже о том, как прибежавший в Кесарию олень облизал стопы преподобного отца и человеческим голосом предрёк мучителю Патрикию смерть в кипящей смоле.

— Сей сказ всем вельможам урок! — воскликнул Алексей Михайлович. — Готовишь злую смерть с усердием, ужаснись — не для себя ли?

Артамон Сергеевич решил, что пора ходить с козыря; кратко сообщил о сговорчивости австрийского посла — показал Фёдору: Матвеев место занимает не зря.

— Привози Боттони в Коломенское, — раздобрился Алексей Михайлович. — Пусть на дворец подивится.

— Господин посол с супругой прибыл, с дочерью...

— Со всем семейством зови! — обрадовался государь. — Наталья Кирилловна будет рада иноземных дам о житье их поспрашивать.

Кормление нищих закончилось общей молитвой. Настроение у царя было лёгкое, и Артамон Сергеевич улучил время покончить ещё с одним тонким делом.

— Великий государь, Лигарид взялся советовать твоему величеству, кого в митрополиты ставить.

— И что ты думаешь?

— В Москве ему надо жить.

— Опасный человек, — согласился царь. — Прикажи доставить его сюда, но чтоб без утеснения...

В сенях Артамона Сергеевича догнал протопоп Андрей:

— Приеду к тебе!

3

Воротясь со службы, Матвеев прежде всего позвал к себе Ивана Подборского: как у сына учёба идёт?

— Андрей Артамонович в свои отроческие лета о самой Вселенной печётся. История для него не скучный урок о неведомых людях, но материя живая, простирающая руки к нашим душам.

Подборский был человеком восторженным, но сообразительным.

— Тебе ведома метода Симеона Полоцкого? — прямо спросил Артамон Сергеевич.

— Ведома.

— В чём суть её?

— Польская премудрость.

— Не иезуит ли тайный Симеон-то?

— Смилуйся, господин! — Подборский даже побледнел. — Мы с отцом Симеоном — белорусы. А у белоруса сердце лепится к России.

Артамон Сергеевич усадил учителя возле себя — человек он шляхетского рода.

— Я интриг не плету — паучье ремесло не по мне... Иное хочу знать — много ли проку от Симеоновых искусов?

— Отец Симеон на анекдотцах царевича воспитывает. На исторических анекдотцах, на изречениях древних... Всё это полезно, наука легче даётся, — улыбнулся. — Беда в его пристрастии облекать науку в вирши. Вирши-то Симеоновы тяжелей вериг.

Како гражданство преблаго бывает,

Гражданствующим знати подобает.

Разная седми мудрых суть мнения,

Но вся виновна граждан спасения...

И дальше про греческих философов. Громоздко, невразумительно.

— Заказывай, друг мой, любые книги! Нужно пригласить кого из Немецкой слободы — говори прямо. Ты будь водителем Андрею. Учи сам, но указывай для познания наук и более сведущих, чем ты. Человек всего объять не может в полном совершенстве. Виршеслагателя не грех бы превзойти! — Артамон Сергеевич глянул на Подборского тяжёлым, но честным поглядом: доверился. — Ближние к царю люди ради пользы государственной знать обязаны во много раз больше своего повелителя. Коли поводыри бестолковы, и жизнь в царстве пойдёт бестолковая, а слепой поводырь, тот и вовсе — и в дебрь заведёт, и в пропасть вместе с ведомым ухнет. Когда царю приходится искать спасения, народ впадает в разврат, на одного сеятеля в сии горестные времена приходится по дюжине разбойников. Смута в России была давно, но до сих пор памятна.

Матвеев замолчал. Прошёл к ларцу, достал кошелёк с деньгами.

— Это тебе за труды, на жизнь, — достал ещё один кошелёк, — это для найма нужных учителей и на книги. Будет мало — скажешь. Обучение Андрея должно стать более превосходным, нежели учение Фёдора. И упаси Боже, чтобы кто-то заподозрил нас в столь праведном умысле.

В комнату вошёл Андрей, в руках книга. Поклонился батюшке. Артамон Сергеевич поднялся, поцеловал сына в голову, поглядел, что за фолиант.

— Геродот.

Андрей протянул книгу учителю:

— Не могу слово перевести. Вот здесь.

— Предопределённого... Предопределённого Роком. Почитай, Андрей Артамонович, батюшке, — попросил учитель.

— «Предопределённого Роком не может избежать даже бог».

— Бог?! — удивился Артамон Сергеевич.

— Греческий бог, идол... — объяснил отцу Андрей. — Вот слушай. «Крез ведь искупил преступление предка в пятом колене. Этот предок, будучи телохранителем Гераклидов, соблазнённый женским коварством, умертвил своего господина и завладел царским саном, вовсе ему не подобающим. Локсий же хотел, чтобы падение Сард случилось по крайней мере не при жизни самого Креза, а при его потомках. Но бог не мог отвратить Рока... Аполлон сделал и оказал услугу Крезу: бог ведь на три года отложил завоевание Сард...»

Артамон Сергеевич прослезился:

— Как это у тебя просто! Господи! Учись, Андрей! Учись! Матвеевы должны быть умом богаты... Законы римские нужно пройти! Вот где мудрость!

— Я учу, — сказал Андрей.

— А ну!

Сын раскатил латинские трели, как орешки.

— Я процитировал два закона. Один по Цицерону. Он предлагал казнить смертью за песню, которая содержит клевету или кого-то позорит. А второй Помкония: «Если дерево склонилось от ветра или по другой причине на твой участок, можешь предъявить иск о снятии с него урожая».

Артамон Сергеевич рассмеялся:

— Дотошны были римские подьячие. Ишь ты! Яблочко к тебе свесилось — значит твоё.

Ученик с учителем ушли продолжать занятия. Вполне довольный и счастливый Артамон Сергеевич позвал ненаглядную свою повариху Керкиру и попросил накрыть стол: царский духовник любитель отменных кушаний. Впрочем, простого нрава человек.

В прошлом году протопопа постигла беда: прогневил патриарха Иоакима. В приятственные для государя дни, когда тот тешился театром в Преображенском, Иоаким посадил протопопа на цепь. Алексей Михайлович прямо-таки струсил: гроза, а не патриарх. На разбор дела пригласил Юрия Алексеевича Долгорукого, старшего Хитрово, ну и Матвеева, разумеется.

Святейший при столь великих свидетелях говорил со смирением, но огорчённо:

— Внемли, великий государь, внемлите, верные хранители царского престола! Что я мог поделать, если протопоп Андрей — ему бы как духовнику царскому быть красою священства — мало того что мздоимец, он ещё и мерзавец! К нему идут с ходатайствами, а он для многих усугубил беды, иных до казни довёл. Пригожих женщин, умолявших за мужей, пользуясь их немощью, доводил до прелюбодеяния. Пьянствует, песни распевает буйные, зазорные! От живого мужа взял жену, понуждением отдал другому мужу, приказал священнику обвенчать их, а потом и у второго мужа отнял. Сам с ней живёт, творя мерзость беззакония.

— Небось наговаривают, — осторожно сказал Алексей Михайлович.

— Я принёс показания несчастной жёнки. — Патриарх развернул перед государем предлинный столбец.

Деваться было некуда. Пришлось просить Иоакима о снисхождении. Тот согласился отпустить духовника из тюрьмы, но сказал твёрдо:

— Протопоп меня бесчестил всячески, но я ему — не враг. Он сам себе враг. Оставляю Андрея Савинова, духовника твоего, великий государь, под запрещением до Собора. Пусть переменит жизнь свою, пусть одумается.

Гроза отгремела — человек тотчас и забыл о громах.

Не умел протопоп Андрей унывать. Приехал к Артамону Сергеевичу вполне довольный жизнью, хотя Собор-то близится, а гнева патриаршего ещё и прибыло. Царь, держа сторону своего человека — духовник ведь, Господи! — перестал бывать в Успенском соборе, а коли бывал, так под патриаршее благословение не шёл. Возвращались Никоновы времена.

— Как я нынче ввернул! — радостно похохатывал протопоп, имея в виду читанное им житие священномученика Артамона.

О таком помалкивают, но Савинов был прямодушен. За прямодушие и ценил его Алексей Михайлович.

— Спасибо за добрую память, за твои молитвы о нас, грешных.

— Я ведь чего приехал, — говорил протопоп, поглядывая на кушанья, какие носили карлы Захарка с Иваном да слуга-малоросс, некогда служивший Иеремии Вишневецкому.

Стол хорошел на глазах, и протопоп, засмотревшись, забыл договорить начатое.

— Я слышал, — осторожно сказал Артамон Сергеевич, — святейший Иоаким новую гору на тебя воздвиг.

— Со свету белого сживает! Я храм Божий в деревеньке у себя поставил. Загляденье. За десять вёрст виден. Вот за эту святую красоту и клянёт почём зря. Почему это я не испросил его патриаршего благословения. Ты, мол, под запрещеньем... А храм сей я, отнимая у семьи последнее, десять лет строил. И насчёт благословения неправда. Я писал о храме святейшему Никону в его заточение, он меня подкреплял и словом, и молитвой... — Протопоп положил руку на плечо Артамону Сергеевичу, шепнул: — Вернуть бы нашего святителя! Великий пастырь и человек великий!

Артамон Сергеевич промолчал.

Сели за стол, выпили. Винцо понравилось протопопу.

— У царя такого нет.

— У царя лучше! — твёрдо сказал Артамон Сергеевич. — А скажи, беседы о горемычном нашем пастыре у тебя бывали с государем?

— Бывали! — Андрей Саввич потянулся через стол. — Плачет! И не раз те слёзы пролиты. Я брякнул: «Чего убиваться? Вороти — и делу конец!»

Протопоп ухватил за крылышко бекасика, хрустел умело зажаренными косточками.

— Так что же? — спросил Артамон Сергеевич.

— Духа у него не хватает.

— Вернуть святейшего — смуты не оберёшься. А впрочем, русский народ отходчив. Ещё и порадуются...

— Только не в Боровске.

— Боровск! — Артамон Сергеевич отодвинул тарелку, опёрся локтем о стол. — Что у них там?

— У них-то? Смерть, вот что! — Царский духовник отёр уголки рта, вздохнул и взял ещё одного бекаса.

— Смерть? Их что же... к пытке берут?..

— Зачем?! Гладом ищут послушания. Иоаким суровость свою выставляет. Да и бабы-то! Чего упрямиться, коли мужики дураки? Перекрестись как надо, и все утихомирятся.

— И все утихомирятся, — согласился Артамон Сергеевич.

— Господи! — Протопоп сложил персты щепотью, перекрестился. — И — всё! Жизнь! Кареты, слуги...

— Просто, — снова согласился Артамон Сергеевич.

Расстались — душевными приятелями.

— Зачем он приезжал? — спросила мужа Авдотья Григорьевна.

— Опоры проверяет, крепки ли? С патриархом дело затевается нешуточное. Царь Иоакима присмотрел за покладистость и — промахнулся.

4

— Последнее летнее тепло русский человек принимает как желанный, но нечаянный подарок.

— В канун Сретения Владимирской иконы Пресвятой Богородицы, заслонившей Москву от хромоногого Тимура, 25 августа небо над Коломенским теремом было как цветок весенний.

— Бабы и девки на высоких горах над Москвой-рекой водили хороводы, Наталья Кирилловна непременно поиграла бы с ними, но приходилось занимать иноземных дам: супругу цесарского посла Франциско де Боттони и её дочь, девочку лет двенадцати-тринадцати.

У Натальи Кирилловны под мышками было мокро: потчевать просвещённых дам незатейливой своей беседой — со стыда сгореть. И до обеда далеко. За столом о кушаньях прилично говорить, рецептами наливок делиться. А тут — о здоровье спросила, пригласила сесть, а дальше заело. Они молчат, и ей сказать нечего. В горле ком, мысли мечутся. И переводчик, дурак, онемел. Приезжие боярыни хуже олухов — глазами хлопают, слышно, как ресницы-то шелестят.

«Да ведь кто царица тут!» — взяла себя в шоры Наталья Кирилловна. Приметила: девочка украдкой стены разглядывает.

— Это жар-птицы! — со своего царского места поднялась, рукой по стене провела. — Сказки.

Гостьи с кресел повскакали, заулыбались. Разговор пошёл быстрый.

— Загородный дворец вашего величества — дивное кружево. О, эти несказанные запахи дерева, эти пламенные птицы на стенах! — Госпожа де Боттони глазки закатила.

— А те, другие, с женскими ликами, — кто они? — спросила девочка-фея.

— Птицы сирин! — объяснила Наталья Кирилловна. — Райские певуньи.

— Здесь сами краски поют! — воскликнула госпожа Боттони. — В такой палате понимаешь, какая великая тайна для мира — царство вашего величества.

А дочка её, смотревшая в окно, повернула сияющее личико и сделала быстрое своё приседание.

— Ваше величество! Кто они? Что они делают?

— Крестьянки! — махнула ручкой Наталья Кирилловна. — Хлеб убрали, вот и тешатся, хороводы водят. Теплу радуются.

— А можно посмотреть поближе?

— Отчего же! — обрадовалась Наталья Кирилловна, но коготок царапнул по сердцу: небось девки в лаптях, в чумазых сарафанах. Поспешила подстраховаться. — Это — народ. Деревенщина.

А вышли на горку — совестно стало. Сарафаны на бабах, на девках — один другого краше. Кокошники и сороки расшиты жемчугом речным, рубахи — в рукоделье. Чёботы, правда, редко на ком. Большинство молодиц в лапоточках, в новеньких, скрипучих.

Плыли девы и бабы по-лебединому.

У дочери посла ножки сами собой затанцевали. Наталья Кирилловна, счастливая да лёгкая после родов, рассмеялась и, забывши о всём государском величии, взяла девочку-фею за руку, а та успела матушку за собой повлечь, матушка своих дам, и стали они все — хороводом.

Крестьянки привыкли к царице, не стеснялись. Пели певуче, ходили змейками, кольцами, земли пятками не касаясь.

— Летим! — крикнула девочка-фея царице по-своему, переводчик не сплоховал, перевёл.

— Плывём! — откликнулась Наталья Кирилловна, прикрывая веками глаза и видя себя в родной деревеньке. Даже вспомнился медвяный запах свежей соломы. Открыла глаза, потянула ноздрями воздух — от девки, которую за руку держит, юностью пахнет.

Алексей Михайлович в это самое время показывал гостям соколов. В Коломенском сокольничий терем был невелик, но держали здесь птиц отменных. С Франциском де Боттони были товарищ его по посольству Яган Карл Терлингерен де Гусман и доктор Лаврентий Рингубер. С Рингубером Артамон Сергеевич имел тайную встречу, предлагал ему место доктора при царевиче Фёдоре. Лаврентий Рингубер прежде служил в Москве, но потом ездил переводчиком в посольстве Менезиуса к цесарю и к папе римскому. Остался в Вене.

Лаврентий предложения не принял. Сказал прямо:

— У наследника нездоровая кровь. Это не жилец на белом свете.

А в Коломенском встреча удалась. Послы много восторгались.

Соколы — чудо! Дворец — чудо! Обед восхитил: уха из сорока рыбьих пород, великое разнообразие дичи, русские меды, квасы, русские ягоды.

Единственное тёмное пятнышко оставила просьба послов: разрешить построить в Немецкой слободе протестантскую церковь.

Договорившись об отпуске посольства 13 октября, вдень Иверской иконы Божией Матери, царь проводил гостей до их кареты. Артамон Сергеевич почёта ради должен был ехать с Франциском де Боттони. Царь шепнул ему:

— Артамон! Какой же ты у меня умница! Жду тебя на Новолетие!

До Новолетия оставались считанные дни, и Матвеев, сидя в такой роскошной, в такой удобной карете цесарского посла, вдруг понял, что надо подарить на Новый год царю, наследнику, царевичу Петру — стало быть, царице. Кареты! Всем троим — кареты!

Не долго думая принялся расхваливать венских каретников, и Боттони в конце концов назвал цену.

— Домой на нашей доедешь! — радовался Матвеев. — Наши кареты не больно казисты с виду, но прочностью — слоны. Столкнуться с нашей каретой — всё равно что со стеной.

5

Тридцать первого августа 7183 (1674) года Артамон Сергеевич явился в Коломенское на пяти каретах! Первая как жар: золото, ярый бархат с искрами алмазов, рубинов, резьба по моржовым бивням. Сё — подарок Алексею Михайловичу. Другая карета как снег бела. Но верх тоже золотой. По белому искры самоцветов, стекла чистейшие — хрусталь. Сон, а не карета. Сё — подарок наследнику Фёдору. Третья — красного дерева, с чёрными пантерами с двух сторон, с бронзовым львом впереди — царевичу Петру. В четвёртой карете из волнистой берёзы — дерево свет струит — ехали Артамон Сергеевич и Андрей Артамонович. В пятой, обшитой голубым атласом, — Авдотья Григорьевна.

Алексей Михайлович подарками был весьма доволен.

— В таких колымагах во святой Иерусалим не стыдно въехать! — и головой качал. — Сколько ты денег-то вбухал! Слышал, у цесарского посла карету выторговал. Что-то не узнаю.

Артамон Сергеевич засмеялся:

— Карета Петра Алексеевича. Зверей пристроили.

— Лев-то — ух! Царь! — засмеялся Алексей Михайлович. — Таких карет и у самого Креза не бывало.

— Не бывало, государь! — улыбался Артамон Сергеевич, а сам поглядывал на наследника.

Фёдору его белая карета понравилась, но пошёл разглядывать льва, чёрных пантер. Головой крутил, сравнивал. И видно было — не может решить, чья лучше.

Всенощную стояли в храме Вознесения. Из Вознесения несли новый огонь, огонь 7184 года от Сотворения мира — искру Божьего Творения.

«Господи! — молился сердцем Артамон Сергеевич. — Всё ты мне дал: великую государеву службу, великий достаток, чего там — богатство, славу на всю Европу! Мудрую жену, сына, светлого разумом. Иисусе Христе! Желать ещё чего-то — грех! Сам ведаешь, я ведь не стремился ни к чинам, ни к почёту и о богатстве никогда не загадывал. Служил во всю мою мочь — и всё имею. Но ведь страшусь! Страшусь потерять данное Тобой».

— О чём думаешь? — спросил царь, пригораживая свой огонь ладонью — с реки ветром потянуло.

Слукавил Артамон Сергеевич, не сказал правды:

— Прости, великий государь. То калмыки в голову лезут, то Скультет, посол бранденбургский.

— Что тебе Скультет-то дался?

— Опять побивает на шведов идти, вернуть Орешек, Ругодив[47], ижорские да карельские земли, утраченные при Шуйском...

— Мало нам войны с турками? Мы же посылали к шведскому королю нашего посла, чтоб его генерал Врангель вышел из Мархии, из Померании...

— Врангеля голландцы прочь выбили. Вот курфюрст и советует не упустить время... А ещё Скультет просил возвратить княжне Радзивилловой Невль, Себеж.

— Пусть забирает, коли подпишем в Андрусове вечный мир с королём. А калмыки-то что?

— Присягнули твоему государеву величеству. Яков Никитич Одоевский присягу у них принял... Теперь князь Каспулат Черкасский с Мазин-мурзой да с атаманом донских казаков Фролом Минаевым отправились в Запорожье. Их там Серко ждёт — крымцев воевать.

— Ты всё об устройстве царства — о душе думай.

— Прости, государь. Лезу к тебе с пустяшными делишками.

— Ах ты, Господи! — вскрикнул Алексей Михайлович, сильный порыв ветра задул его свечу.

Артамон Сергеевич тотчас поднёс свою к фитильку царской, два язычка слились, но тотчас как бы и отшатнулись друг от друга.

— Спасибо! — сказал царь озадаченно. — А всё ж не больно хорошо... Погасла ведь.

— Гасла, да горит ярче прежнего! — успокоил великого государя великий слуга его.

Новолетие началось ясными днями, тепло стояло летнее, да чреда событий пошла холодна и темна.

Девятого сентября умер митрополит Павел Коломенский. Патриарху Иоакиму воли прибыло. Павел мог на своём стоять, а кто теперь возразит святейшему: показал себя грозным пастырем.

Одиннадцатого сентября примчался гонец из Боровска. Скончалась княгиня Евдокия Урусова.

Артамона Сергеевича будто обухом ударили по макушке... Встал с креслица — в глазах мошки. Прежде чем идти к царю, умылся, позвал подьячего для тайных поручений, отправил в Боровск узнать доподлинно, отчего смерть приключилась, здорова ли боярыня Федосья Прокопьевна Морозова.

А к царю идти надо... Медлил. Подбирал бумаги по украинским вестям. И дождался. Царь сам прислал за Матвеевым.

Поехал тотчас, а у царя уже Юрий Алексеевич Долгорукий, Никита Иванович Одоевский. Его ждут. Артамону Сергеевичу такое ожидание как маслице на пирожок. Подумать только, Матвеев в совете с этакими, с великими. Решался всего один вопрос: казаки не желают соединения с польским войском против турок и татар. Как быть? С королём договорено о совместных действиях.

— Король Ян Собеский — воин искусный! — усмехнулся князь Юрий Алексеевич. — Он скорее с турками соединится, чем останется один.

Князь Никита Иванович, вымученный поляками на последнем Андрусовском съезде, сказал с досадой:

— Да ведь султан с королём союза своего не разрывали.

— Сей союз победителя и побеждённого. Поляков такой союз ущемляет, как грыжу! — возразил Долгорукий.

Алексей Михайлович поднял глаза на Матвеева.

— Гетман Самойлович объявил твоему государеву посланцу: «Нам, казакам, соединяться с поляками нельзя ни на единый час! Коронный гетман Дмитрий Вишневецкий оттого воспылал дружбой к Москве, что у него на нашей стороне Днепра многие маетности. Присяга польская известная — боярина Шереметева за присягою в Крым продали. Что же до короля, то он для шляхты — пустой звук. Король сбор трубит, а шляхта увидала, что у него казна пуста, и разошлась по домам».

Царь молчал, переводил глаза с Долгорукого на Матвеева, с Матвеева на Одоевского.

И Артамон Сергеевич, не дожидаясь суждений первых людей царства, сказал:

— Соединение с польскими войсками отвратит казаков от тебя, великий государь. Сам знаешь, сколь опасны разговоры: Москва-де уступает королю Киев! Отразить нашествие татар и визиря по силам князю Ромодановскому и гетману Самойловичу. А стоит перейти нашим войскам на другую сторону Днепра — большинство городов, присягнувших гетману Дорошенко, будут челом бить твоему величеству. Дорошенко — имя на Украине ненавистное. В Чигирине татары и турки устроили невольничий рынок. И не где-нибудь — под окнами гетманских палат. Продают казаков, а выкупать их своим же казакам стало опасно. Были случаи, турки сердобольных волокли в пыточную: не московские ли лазутчики?

— Артамон Сергеевич прав, — согласился князь Одоевский. — С поляками нужно почаще сноситься, да не нужно соединяться.

Князь Юрий Алексеевич вздохнул:

— Прогнать татар и турок — сил у нас хватит. А вот чтобы утихомирить османов раз и навсегда — нужна большая общая война всех христианских государей.

— Золотое слово! — воскликнул Алексей Михайлович. — Но совета между царствами нет! Мы ведь писали коронному гетману Вишневецкому: коли королевские и литовские войска в соединении и в согласии не будут, соединяться с его полками московские воеводы тоже обождут.

Вопрос был решён, и Артамон Сергеевич, перекрестясь, сказал:

— Преставилась в Боровске княгиня Евдокия.

У Алексея Михайловича бровки прыгнули вверх-вниз, вверх-вниз, будто его застали за стыдным делом.

Никита Иванович встал, перекрестился.

Юрий Алексеевич помедлил, но тоже встал и тоже перекрестился.

— Царствия Небесного! — сказал царь, но глаза таращил по-совиному.

«Хорошо, что не наедине пришлось ему сообщить», — порадовался Артамон Сергеевич.

6

Богдан Матвеевич Хитрово водил по сокровищнице Оружейной палаты Фёдора Алексеевича. С царевичем были его дядька князь Фёдор Фёдорович Куракин и учитель отец Симеон Полоцкий. Смотрели дары иноземных послов и гостей.

— Здесь у нас аглицкое серебро. — Хитрово отомкнул шкаф, раскрыл дверцы. — Эти вот блюда привёз граф Карляйль. Уж лет десять тому... Пищали, пистолеты.

Царевич брал блюда в руки.

— Тяжёлые!

— Подольститься хотели, привилегии для своих купцов воротить прежние: торговлю без пошлин.

— А это что за дивные звери?!

— Именуются барсами. Куплены у английского гостя Фабиана великим государем Михаилом Фёдоровичем, дедушкой вашего высочества. Сё — кубки. Вино можно наливать.

Фёдор взялся за одного барса.

— Ваше высочество, в нём два пуда!

Царевич напружинился, поднял кубок над головой, подержал, поставил.

— В батюшку, в дедушку! — запел Хитрово. — И дедушка, и батюшка на медведя с рогатиной хаживали.

— Государю рисковать жизнь потехи ради — грешно, — сказал Фёдор, упираясь взглядом Богдану Матвеевичу в переносицу, как Симеон учил.

В другом шкафу хранились дары голландских купцов и посольств.

— Дедушка вашего высочества Илья Данилович Милославский из Амстердама привёз. Ездил утверждать любовь и дружбу между Россией и Голландией.

Фёдор взял с полки стопу. Крытая кружка с носиком в виде зубастого льва.

— Лев-то на гуся похож, — сказал Фёдор.

Хитрово так и рассыпался смешком:

— И вправду! Лопаточкой нос! Гусь с гривой.

— А цветы красиво резаны. Я возьму эту кружку.

— Изволь, государь!

— А сё что за крутень такая?

— Лохань. Сё — волны морские, а в медальоне... вроде баба с ящерицей и, должно быть, мышь летучая.

— Ваше высочество, дозвольте сделать толкование, — встрял в разговор учитель Симеон. — Сия баба — греческая царевна Андромеда. На небесных сферах я показывал созвездие вашему высочеству. Видите, Андромеда прикована к скале. Возле неё морское чудище — дракон. А летит герой Персей, под ним крылатый конь Пегас. Всё это событие помещено на небо. Дракон между медведицами вьётся. Персей, с головой Медузы горгоны, возле Андромеды, там и Цефей, её батюшка, там и Пегас.

— Станислав Венславский лохань привёз, — решил взять верх в другом Хитрово. — Приезжал просить управы на Хмельницкого. Ему от ворот поворот, а серебра вон сколько! Всё в Гданьске сработано.

— Орла я помню! — обрадовался Фёдор. — Подарок короля Яна Собеского.

— Аугсбургский иудей сработал, — пояснил Хитрово, — Абрахам Дрентвентт. Каков орлище! Как когтями-то в скипетр да в державу вцепился — не отнять.

Прошли к следующему шкафу.

— Олень! И копытца, и рожки, и цветы — всё живое! — воскликнул Фёдор.

— Ру комой. Дар датского короля Христиана! — Хитрово взял оленя, так и этак показывал царевичу. — Великому государю Михаилу Фёдоровичу привезено. Королевич Вольдемар сватался к государыне царевне Ирине Михайловне. Сто тридцать предметов из серебра поднёс. А это — сахарное дерево. Блюдца как раковины. Дивная красота.

Из шведского серебра царевичу более всего приглянулся настольный водяной взвод — фонтан, стало быть. Хитрово был тут как тут.

— Работа гамбургского мастера Петера Ора. Большой шар — сама земля, потом три яруса в виде листьев. А вверху, — Богдан Матвеевич покосился на Симеона Полоцкого, — грозный муж со стрелами.

— Это — Юпитер, — важно молвил учитель. — Стрелы в его руках — молнии.

— Вот-вот! — просиял Хитрово. — Из этих молний и брызжет. Воды налить — вода, а наливали — вино. Ах, как на солнце сверкает! Последний-то посол, прошлогодний, капитан Пальмквист, золочёную люстру привёз.

— Да, я знаю, — сказал царевич. — Вот и рыцарь на коне. Рукомой. Я помню.

— И сам собою бьющий фонтан, — показал на хитроумное сооружение Богдан Матвеевич.

— А это в августе подарили, — узнал Фёдор. — Цесарские послы привезли.

— Оконце в рукомое из горного хрусталя. Прозрачнее не видывал! — Хитрово выставил на стол и блюдо, и рукомой. — Перегородки из серебра с эмалью. Золотистые камешки — топазы, вишнёвые — гранаты. Ну а это бирюза. Отменнейшая. Такая голубизна — редкость. Сиреневые камешки — аметисты.

Царевич трогал хрусталь, дышал на него, смотрел через оконца рукомоя.

Вдруг по палате покатился шумок и в сокровищницу вошёл Артамон Сергеевич. Поклонился наследнику, поклонился Куракину, Хитрово.

— Ваше высочество, разреши обратиться к Богдану Матвеевичу.

— Изволь, — сглотнув слюнку, сказал царевич.

— Великий государь послал меня поглядеть, как змея для театра устраивают.

— Змеев во дворе, в сарае делают, — расцвёл фальшивой улыбкой Хитрово. — У нас здесь — иконы, кресты... Не пристало змеев держать.

— Сего змея святой Георгий Победоносец копием пронзит, — сказал Артамон Сергеевич. — Какому из мастеров отдан заказ его царского величества?

Хитрово перестал улыбаться:

— Федотке... Малахову Федотке.

Змей был в чешуе, громадный. Толстые звенья из белой жести позволяли Горынычу вить кольца. Возле башки крылья, морда кончается хоботом, лапы со шпорами, петушьи, хвост в шипах.

— Распишем красками — и готово! — сказал Федот.

— Жуть! — Артамон Сергеевич весело подвигал змеиными звеньями. — Не заклинит? Не порвётся?

— На ремнях! — объяснил Федот. — Надёжно.

— Глаза бы пострашней.

— Будет исполнено! Сам, боярин, испугаешься.

— Я-то?! — Артамон Сергеевич усмехнулся. — Вокруг меня змеюга на змеюге. Привык к шипенью. А где твой брат?

— С неделю как из деревни приехал. Нам великий государь деревню пожаловал. — Федот поклонился. — Спасибо, Артамон Сергеевич, за память. Брат храм расписывал, да с лесов сверзился.

— Господи!

— Обошлось... Вот только иконы стал писать... по-крестьянски.

— Отчислили из Оружейной?

— Да нет. Он вроде бы и здоров. А на досках то избу какую-нибудь напишет, а то и вовсе — дерево али мальчонку... Я к нему и так и сяк, а он своё: «В детских глазах свет».

— Привези мне иконы его писаньица. Да и самого. Возьму деревья райские красить.

Простился с Федотом — в каретку, погнал в Мещанскую слободу, в школу.

А великого канцлера всея России дальше крыльца сторожа пустить не хотят. Оба немцы.

— Покуда идёт дейстфо, приказано никофо не пускать!

— Я — Матвеев!

— Никофо! — рявкнул один из сторожей.

— Я приехал проверять, как дело идёт.

— Ни-ко-фо! — погрозил пальцем другой сторож и ткнул пальцем в окошко. — Смотри, проферяй.

Артамон Сергеевич засмеялся, покачал головой, но спорить не стал. Прильнул к окну.

Просторную светлицу разгораживал огромный сермяжный холст. Посреди залы в креслице восседал бакалавр Иван Волошенинов. Ему Матвеев доверил ставить сразу три комедии: Темир-Аксакову, Иосифову и Егорьеву.

Бакалавр махнул рукой — и с двух сторон выбежали мальчики в лазоревых рубашках, потянули холст в разные стороны. Открылась сцена. На сцене толпа в белых долгополых одеяниях — иудеи. Это был хор. Запели. Пение было слышно во дворе.

— Иаков жил в земле странствования отца своего Исаака, в земле Ханаанской. Сын его, Иосиф, семнадцати лет, пас скот отца своего вместе с братьями своими, будучи отроком, с сыновьями Валлы и с сыновьями Зелфы, жён отца своего.

Тут на сцену вышли мужи, одетые в зелёные плащи. Объявили:

— Мы дети Иакова и Лии, нелюбимой жены отца нашего, — и каждый назвал себя: — Рувим, Симеон, Иссахар, Завулон, Левий, Иуда.

И вышли мужи в фиолетовых одеждах, и объявили:

— Мы сыновья Иакова от служанок жён отца нашего, от Валлы и Зелфы, — и назвали себя: — Дан, Неффалим, Гад, Ассир.

И вышел муж в одеждах шёлковых, разноцветных, и сказал:

— Я сын неплодной Рахили и отца моего Иакова. Я — Иосиф.

И вышел отрок, и сказал:

— Я — Вениамин, младший сын Рахили.

Снова запел хор:

— И доводил Иосиф о братьях своих худые слухи до отца их Иакова, зовомого Израилем. Израиль любил Иосифа более всех Сыновей своих, потому что он был сын старости его; и сделал ему разноцветную одежду.

Пели ладно, громко.

Иосиф взошёл на ложе, лёг и заснул.

— И был ему сон, — пропел хор.

Тут Иосифовы братья вошли в снопы и закружились по сцене. Иосиф поднялся с ложа, и тоже вошёл в пшеничный сноп, и стал посредине сцены, все другие снопы тотчас повалились наземь, поклонились младшему брату.

— Здорово! — обернулся Артамон Сергеевич к сторожам. — Вижу, и без меня дело спорится.

Дал немцам ефимок:

— Хороших слуг нашёл себе бакалавр Иван. Вот вам за крепость вашу. Выпейте за здравие Артамона.

Сел в карету и поехал домой, сына порадовать: пришло письмо от Спафария.

7

Для чтения письма собрались в кабинете. Андрей пришёл с учителем, с Иваном Подборским, Авдотья Григорьевна с наперсницей своей, с поварихою Керкирой. Артамон Сергеевич привёз с собой доктора Стефана, друга Спафария, были Давыдка Берлов и ещё один лекарь, новый человек в доме Матвеева — иудей Ивашка Максимов. Этот в Москву приехал неделю тому назад, с Паисием Лигаридом. Ивашка был великий знаток трав и восточной врачебной мудрости. Под столом, как всегда, сидел карла Захарка, а за печкой другой карла, Ванька Соловцов.

Письмо дали читать Андрею. Отрок волновался, пылал щеками, но читал ровным голосом, внятно, не торопясь.

— «Государю моему милостивому и всегда благодетелю, боярину Артамону Сергеевичу Николашка Спафарий рабски челом бьёт. Подай Господь Бог тебе, государю моему, многолетнее и благополучное здравие с превозлюбленным сыном своим, с государем моим Андреем Артамоновичем, — чтец глянул на отца, на мать, ему улыбались, — силою Вышняго сохранену превыше искушения всякого...»

Далее Николай Гаврилович писал: в Енисейск прибыл 9 июля. Рассказывал про плавание по реке Кеть, по великой воде, а в верховьях стояли на мелях. Перо аж брызгало, когда поминал о «фараоновой язве» — о комарах и пёсьих мухах. Были жалобы и другого рода. Посольству не дали священника, лекарей, лекарств.

— «А река Енисей будто Дунай, самая весёлая и великая! — писал восторженный человек Спафарий, Андрей же, чувствуя настроение учителя, читал это место, сияя глазами. — И дал Бог изобилие всякое. Хлеба много, и дёшево, и иное всякое ж, и многолюдство. И стольник Михаил Васильевич Приклонский был ко мне зело добр, только не для меня — для милости твоей, что изволил писать обо мне. И пожалуй, государь, милость свою покажи, чтоб не переменили его отселе, покамест я возвращусь из Китая. Мунгальские послы, которые ныне едут к Москве, были у меня, государь, трижды, и потчевал их накрепко и расспрашивал у них про китайского хана, какую войну имеет и мочно ли мне ехать. В Китае война великая. Богдыхан убежал в Дауры, в прежние свои владения. Китайцы завладели ими.

Китайские таторовя самые худые люди и невоенные. И мунгальцы зело опасение имеют от казаков. Нынче учинилсь ссоры с казаками, которых было только 40 человек, а калмык было 1500 человек, и их казаки полками побили. А буду жив, сию крайнюю и порубежную страну от Селенги до Даур и до Амуры реки осмотрю накрепко. Китайцы посольство примут, имя великого государя везде преславно».

Андрей левою рукой отёр пот со лба, и Артамон Сергеевич сказал:

— Передохни.

— Как же письмо-то дошло! Даль немыслимая! — воскликнул лекарь Ивашка.

— В Европах любую страну за неделю проскачешь, — сказал доктор Стефан. В России же неделю проехал, а всё ещё на околице.

— Письмо привёз человек енисейского гостя Евстафия Филатьева, — сказал Артамон Сергеевич. — Читай, Андрюша. Николай Гаврилович прямо златоуст.

Далее Спафарий не без гордости сообщал: до Енисейска всегда ходили за полтора года, а он достиг города за четыре месяца. Заканчивал письмо доброй тревогой об ученике своём.

— «Государя моего, Андрея Артамоновича, пожалуй, государь, в науках научити изволь: ныне время удобное в молодых летех, покаместа лошади и собаки не мешают. Бог вся ему дал через тебя, государя, и егда учение прибудет, тогда во всём совершенный будет».

Внимание столь великого мужа к сыну растрогало Артамона Сергеевича.

— Внимай, Андрей! У Николая Гавриловича забот полон рот, страна дальняя, суровая, государево дело великое, а он о тебе думает. Тревожится, как бы светлое твоё не замутнилось... Верно говорит. На сынков-то иных погляжу — пустота. Соколы да гончие на уме, гончие да соколы. Да наряды... Вон как великий государь со щёголем-то обошёлся, с князем Кольцовым-Мосальским. Твой тёзка. Явился на службу стриженый, как поляк. А царь-то его из стряпчих приказал выписать и записать в жильцы. У государя в покоях служил, а теперь вокруг Кремля ходит — в Терем путь заказан.

— К царице уж подступаются ходатаи, — сказала Авдотья Григорьевна. — Царь строг, да отходчив.

— Царь у нас — золото! — сказал Артамон Сергеевич.

Домашние разошлись. Авдотья Григорьевна с Керкирой на кухню, приготовить ужин: доктор Стефан — нужный гость.

Андрей Артамонович с учителем Иваном отправились на обязательную конную прогулку. Остались Артамон Сергеевич с карлами и с докторами.

— Что за немочь на царевича Фёдора напала? — спросил Матвеев доктора Стефана.

— У Фёдора Алексеевича ноги пухнут. Думаю — это от недомогания сердца.

— Доктор Стефан, с высоты учёности своей скажи, Бога ради, отчего так получается? Все дочери у Алексея Михайловича от царицы Марии Ильиничны — в добром здравии, а с царевичами беда. Алексей Алексеевич умер во цвете лет, Симеон Алексеевич — отроком, Фёдор Алексеевич одну болезнь одолеет, другая — вот она, Иван Алексеевич — и здоровьем, и головкой слабоват...

Доктор Стефан развёл руками:

— Судьба и родовые корни.

— Может быть, и так. У царя Михаила Фёдоровича сыновей Ивана да Василия Господь Бог прибрал в один год. Ивану было пять лет, Василию — месяц или два. А сёстры великого государя Ирина Михайловна, Татьяна Михайловна, слава Богу, радуют здоровьем!.. — Артамон Сергеевич повернулся к лекарю Ивашке: — А есть ли неведомые нашей Аптеке лекарства у восточных мудрецов?

— Лекарством, как говорят древние врачи, могут быть и вода, и воздух. Дух человека сотворяется в человеке из воздуха, который он втягивает в себя. Свежий воздух даёт пищу духовной материи, и человек, насытясь им, бодр и деятелен. Беда в том, что воздух вокруг нас не всегда чистый. В нём пыль, гарь, запахи гниения. Горячий воздух даёт похудение телу, возбуждает жажду, горячит сердце, но ослабляет силы и портит соки и жидкости в организме. Жаркий воздух полезен при воспалении мозга. Холодный воздух — друг здоровых людей, но он сгущает газы, приводит к простуде. Влажный воздух полезен худым людям, он смягчает кожу. Воздух, испорченный зловредными примесями, приводит к тяжёлым болезням, к мору. Я заметил, что даже во дворце великого государя воздух спёртый и неравномерный. Возле печей — жаркая пустыня, возле дверей — ледяной норд.

Артамон Сергеевич громко вздохнул:

— Следует почаще пускать в дом чистый воздух... Давайте-ка почитаем из твоей книги, Давыдка...

Достал ключ, открыл ларец.

— Читай, друг Стефан. Какая у нас глава на очереди?

— Выписка из Сведенборга: «О мудрых и простых на небесах».

— Эй, карлы, не возитесь!

— «Обыкновенно думают, — начал чтение доктор Стефан, — что господство и слава на небесах более принадлежат мудрым, чем простым людям на том основании, что у Даниила сказано: «И разумные будут сиять, как светила на тверди, и обратившие многих к правде — как звёзды, во веки, навсегда». Но не многие знают, кого следует понимать здесь под именем смыслящих, то есть разумеющих и оправдывающих...

Небесное разумение есть внутреннее разумение, получающее начало своё от любви к истине не ради какой-либо славы мирской или какой-либо славы на небесах...»

— Скучно! Скучно! Скучно! — завопил Захарка, а Ванька Соловцов, незаметно выбравшийся из комнаты, вдруг влетел с детишками кухонной прислуги.

Наученные Ванькой, дети устроили круг, начали игру в каравай.

Артамон Сергеевич вспыхнул, но орать на карлов и на детей при докторе Стефане да при новом человеке Иване Максимове не решился. Захарка всё увидел, всё понял.

— Вон! Вон! — затопал он яростно ногами, схватил стул и швырнул в Ваньку Соловцова.

Тот охнул и повалился замертво.

Дети кинулись прочь, Захарка за ними, а Соловцов лежал и егозил ногами от боли.

— Дозвольте? — сказал Максимов и склонился над беднягой.

— Где злодей Захарка?! — взъярился Артамон Сергеевич. — Сыскать!

Искали и не нашли. Хитрый карла умел исчезать, будто шапку-невидимку надевал.

Лекарь закончил обследование.

— Сломаны два ребра. Я его вылечу.

На том и закончился длинный, умный вечер.

8

Суета одолела Артамона Сергеевича. До Рождественского поста оставалась неделя, а представить царю и царице нужно четыре новых комедии.

Текущие дела тоже были не ахти какие весёлые.

От воеводы Ивана Мещеринова наконец-то пришёл отчёт о летних боях под стенами Соловецкого монастыря. У стрельцов убито тридцать два человека, восемьдесят ранено. Перебежал из монастыря чёрный поп Митрофан, сообщил: запасов у осаждённых лет на десять. Правда, среди защитников[48] монастыря пошли нестроения. Бельцы, а их не меньше трёх сотен, не велят попам и монахам молиться за царя. Атаман Самко даже грозился прекратить оборонять монастырь, если попы не перестанут возносить молитвы за царя: он-де велик в едином — в надругательстве над заветами отцов и дедов.

Таким сообщением государя не порадуешь, и Артамон Сергеевич к огорчительному делу подбирал два-три добрых, бодрых. Но теперь из добрых было одно: запорожский кошевой гетман Серко с князем Каспулатом Черкасским да со стольником Леонтьевым ходили в Крым, за Перекоп. Разбили татарские заставы, освободили из неволи многие сотни христианских душ. Такое послание в радость, но Серко прислал ещё одно, вроде бы весьма приятное, а по сути своей — бунтарское:

«Гетман Войска Запорожского Пётр Дорошенко в присутствии чина духовного со всем старшим и меньшим товариществом и со всем своим войском и посполитыми людьми пред святым Евангелием присягнул на вечное подданство вашему царскому величеству...»

Старый, упорный враг Дорошенко, с городами, с войском, с народом, преклонился под руку царя. Но совершено-то всё это помимо гетмана Самойловича. Князь Ромодановский о сём знать не знает.

Далее Серко то ли простодушно, то ли с особой хитростью сообщал: «А мы присягнули гетману Дорошенко, что он будет принят вашим царским величеством в отеческую милость, останется в целости и не нарушен в здоровье, в чести, в пожитках, со всем городом, со всеми товарищами и войском, при милости и при клейнотах войсковых, безо всякой за прошлые преступления мести от всех неприятелей: татар, турок и ляхов — будет войсками вашего царского величества защищён». Выходит, теперь два гетмана! Стало быть, жди новых измен да ещё новую войну получи, защищая перебежчика: от польского короля к султану, от султана к царю.

Артамон Сергеевич подготовил грамоту, в которой великий государь строго выговаривал кошевому: «Ты это сделал не по нашему, царского величества, указу, не давши знать князю Ромодановскому и гетману Самойловичу. И впредь бы тебе и всему Войску Запорожскому низовому с Дорошенком не ссылаться и в дела его не вступаться и тем с гетманом Иваном Самойловичем не ссориться».

Всё же выходило, что долгожданный вечный мир на Украине вызревает. Хитроумный Мазепа с полковником Кочубеем перебежали из Чигирина в Батурин — уразумели, за кем будущее.

Присовокупил Артамон Сергеевич к докладу и челобитную Паисия Лигарида. Велеречивую: «Воспевал пророк и царь Давид в десятиструнном своём псалме: не отврати Лица Твоего от отрока Твоего, яко печалюся, скоро услыши мя. То же смею и я возгласить к тебе, единодержавцу-царю: не отврати светлейшего лица твоего от меня, яко погибну душою и телом. Особенно печалюсь, потому что не знаю причины моего возвращения».

Свита с Лигаридом приехала скромная. Привёз доброго регента, привёз иеромонаха Виссариона — человека большой учёности, бывшего начальника всех киевских школ. Показать: не ради опалы в Москву возвращён, а ради государевых дел, помочь завести в стольном граде школы, а то и академию.

В Киеве Лигарид был опасен — уж очень много знал о борьбе царя и Никона, и в Москве от него одно неудобство. Патриарх Иоаким знать его не хочет. Артамон Сергеевич решился советовать государю — обождать с ответом на челобитье. Пусть Лигарид поутихнет, пусть поймёт: нынче нет нужды в его талантах. Возвращение в Москву не награда, но именно опала.

Тошно было являться к царю со всем этим. И вдруг осенило: а каков рай получается у Егора Малахова?

Знамёнщик писал рай на чердаке Посольских палат. Артамон Сергеевич отворил дверь да и замер на пороге. На него смотрел огромный живой лев. Артамон Сергеевич потянулся рукой к двери — толкнуть и выскочить.

Засмеялись.

На лавке сидело двое: художник Егор Малахов и незнакомый человек в польском платье. Артамон Сергеевич тоже засмеялся, покачал головой:

— Напугали! Глазищи-то так и вперились.

— Райский лев питался воздухом, — сказал Егор, поднимаясь и кланяясь. Представил: — Мой друг Степан Нижинский.

— Да у вас тут и впрямь рай. Деревья-то, деревья!

Три дерева с глянцевитой листвой были в цвету. На одном цветы голубые, на другом темно-красные, на третьем — белые. И была берёзка с весёлыми листиками, и густая голубая ель, и великолепный, с могучей кроной, — дуб.

— Депо! — Артамон Сергеевич поцеловал Егора в щёку. — Депо!

— Зверей теперь крашу, — сказал Егор.

У стены стояло уже целое стадо овечек и козочек. У козочек мордочки задиристые, у овечек — ласковые.

Артамон Сергеевич сел на лавку.

— Умиление! Овечки-то какие серьёзные. Надо бы и другое зверье нарисовать.

Художник выкатил из закутка рыжую корову, у её ног, щуря фосфорические глаза, лежала чёрная пантера.

— Вот это да! — ахнул Артамон Сергеевич. — Слёзу вышибает. Они что же, на колёсиках? Можно вывезти, можно и укатить. Депо!

Егор снова ушёл в закуток и, громыхнув, выдвинул чучело медведя. Медведь стоял на задних лапах, а на передних у него сидели два тетерева. Тоже чучела.

— Змеек-то своих покажи! — напомнил Егору его друг.

— Есть и змейки.

Представил целую дюжину. Придумано было хитро. Змейки быстро проползали перед зрителями, обвивались вокруг деревьев.

— Лису ещё хочу сделать, — сказал Егор. — Слона да, может, ещё носорога.

— Сделай! Всё сделай! И птицу какую-нибудь.

— Птицы на деревьях! — Егор дёрнул за невидимый шнурок, и павлин, сидевший на ветке дерева с голубыми цветами, распустил изумрудный хвост. Пролетели два белых лебедя. — Нужно посадить по уголкам мастеров, чтоб по-соловьиному свистели, крякали чтоб по-утиному.

— Можно ведь и кукушкой! — осенило Артамона Сергеевича. — Утешил, утешил ты меня, Егор Малахович.

Возликовал: теперь не страшно пред царские очи явиться.

— Государь! — поклонился Егор. — Дозволь слово молвить.

— Говори, чего спрашиваешь?!

— Друг мой Степан Нижинский у Радзивиллов служил. Он может поставить комедию о Бахусе, о жене его Венусе и об их сыне Купидоне.

— У тебя комедия такая есть? — спросил Артамон Сергеевич.

— Есть, государь. Весьма весёлая.

— Весёлую бы очень хорошо. Приходите в воскресенье ко мне в дом. Пообедаем, почитаем комедию... А коли весела, так ты её, Степан, поставишь, а ты, Егор, нарисуешь. Ну, с Богом! — поклонился, пошёл и вернулся. Снял с пальца перстень, положил Егору в ладонь. — Заслужил!

9

Инокине Феодоре снилось, что она по-прежнему Федосья Прокопьевна. За столами себя видела. Несут ей слуги яства одно другого изысканней. Ставят, ставят на столы, аж ножки трещат. Ей бы отведать из любого блюда, но чин надо блюсти. То ли Глеб Иванович, супруг, должен за стол прийти, то ли деверь Борис Иванович.

— Пробудилась: уж так голодно — брюхо к позвонкам прилипло. Хотела заплакать — сухо в глазах, хотела руки к вискам прижать — мочи нет.

— Утром в яму спустили Марию Герасимовну.

— Отступничество её было краткое, смерти испугалась огненной. Тюремщики как усмотрели, что она знаменует себя староверчески, поуговаривали, поуговаривали да и донесли в Москву. Вскоре от царя и патриарха пришёл указ — посадить Марию Данилову в глубокую яму.

Обнялись сиделицы, поплакали и давай псалмы петь.

Три дня стражи не опускали в яму ни воды, ни сухарей. На четвёртый пришёл начальник, кинул огурец. В детской ладошке уместился бы. Феодора и Мария попнулись к еде, аки звери, и замерли. Целый день не притрагивались к огурцу.

А начальник тюрьмы приходил и смеялся:

— Да они у нас сытые!

Огурец страдалицы съели ночью, поделив поровну. Сия пища была для них единственной за неделю. Воду давали, но на смех. Опускали ведро, а вода и дна-то не покрывает. Феодора и Мария смиренно пили по глотку, сначала одна, потом другая. Иной раз второй и не удавалось губ обмочить — ведро поднимали. Бывало, и полное опускали, но еды — никакой.

Не стало сил класть поклоны, голоса не стало петь псалмы.

Изнемогла Феодора. В день памяти Иоанна Богослова, имея в душе один только ужас смерти, принялась звать стражу.

Явился на крики стрелец. Дверь в темницу оставил открытой, знать, страже велено этак. И увидела от света из двери мать Феодора — молод стрелец, без бороды. И спросила:

— Раб Христов, есть ли у тебя отец и мать, в живых или преставися? Аще убо живы, помолимся о них и о тебе, аще же умроша, помянем их.

Вздохнул стрелец, но промолчал: не велено стражу разговаривать с царёвыми ослушницами.

— Умилосердись! — взмолилась инокиня-боярыня. — Рабе Христов! Зело изнемогла от глада, алчу ясти! Смилуйся, дай мне калачика!

— Пощади, госпожа! — отпрянул от ямы стрелец. — Боюсь! Слушать тебя и то боюсь.

— Дай хлебца!

— Не имею.

— Сухарика не пожалей!

— Не имею, — прошептал стрелец, отступая прочь, к дверям.

— Огурчика! Огурчика кинь! Яблочко принеси! Чай, на земле валяются.

— Ни! Ни! — Стрелец чуть ли не расплакался.

— Добро, чадо! — отпустила его с миром Феодора. — Благословен Бог наш, изволивый тако!

Грохнул стрелец засовами, да так, будто от смерти затворился.

И должно быть, не посмел скрыть от начальников сей беседы.

На Покров была присылка от царя. Монах чудовский явился. Засовы для него отодвинули, но войти в тюрьму не посмел без молитвы — видно, признали в Москве пострижение боярыни в иноческий чин.

— Господи Иисусе Христе, помилуй нас!

Ответа не было.

Монах повторил молитву:

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас!

— Аминь! — донеслось из ямы, как с того света.

Монах вошёл. С ним стрелец с факелом.

— Пошто сразу-то не сказала «аминь»? — спросил монах, сам ликом строгий, борода до пояса, ладони сложены на груди, худые, долгие — постник.

— Егда слышах глас противен, без сыновства Христова к Богу, — молчах, егда же ощутих не таков, отвечах, — сказала Феодора по-славянски.

Монах поклонился сидящим в яме:

— Поведено мне увещати тебя, инокиня Феодора. Великий государь не хочет смерти твоей.

— Хочет. Уморил княгиню Евдокию и нас с Марией Герасимовной умерщвляет голодом. Скажи ему: скоро отойдут к Богу. Оле! Оле неразумные! Помрачение на ликах ваших, и слова ваши — тьма. Доколе же будет слепить вам глаза злоба? Когда же, поборов немочь, сатаной насланную, возникните к свету благочестия? Жила я в покое и в славе боярства, да не захотела пристать к вашей лжи и нечестию. Четыре лета ношу на руках, на ногах железо и зело веселюсь, ибо вкусила сладость подвига за Прекрасного Христа. Лобызаю я цепь сию, поминаючи Павловы узы. Сестрица моя единородная, соузница и сострадалица, ко Владыке отошла, вскоре и сама тщуся отити от мира сего.

Мать Феодора говорила, вскидывая время от времени руки, цепи звенели, и монах, присланный увещевать ослабевшую и отчаявшуюся Морозову, плакал.

— Госпожа честнейшая! — молвил старец, опускаясь на колени и кланяясь. — Воистинно блаженно ваше дело! Молю тебя — потщися, Господа ради, свершить доблесть до конца. Велику и несказанну честь примите от Христа Бога. Искупите наш грех страданием своим. Всевышний милостив, простит Россию подвига вашего ради.

Старец поднялся с колен и пошёл прочь. Взлязгнули запоры за ним.

— Сё последний увещеватель был, — сказала Феодора. — Приготовиться надо.

Утром стражник опустил в яму воду и бросил два яблока, под шапкой пронёс.

Выпила Феодора один глоток, омыла лицо, своё яблоко отдала Марии Герасимовне. Спросила стражника, а был он тоже молод и тоже суров с виду, как и тот, кто побоялся хлеба дать.

— Рабе Христов! Есть ли у тебя матушка? Молю тебя, страхом Божиим ограждься, исполни последнюю мою просьбу. Нечиста на мне срачица, а смерть принять надобно по-человечески. Сам зришь, не могу себе послужить, срачицу выстирать, скованы руки и ноги, и служащих мне рабынь не имею. Сходи на реку, ополосни! Непотребно в нечистоте одёжи телу сему возлещи в недры матери-земли.

— В ведро положи, — сказал стрелец и вышел начальству показаться.

Вернулся за ведром, спрятал срачицу под кафтан.

И принялась ждать Феодора, когда придёт черёд этому стрельцу стражу нести, когда облачится она в чистое.

Впадая в сон, слышала ноздрями запах снега. Подкатывал на саночках, крытых песцовым белым пологом, сам Алексей Михайлович, румяный, доброглазый.

— Федосья Прокопьевна! Полно серчать! Садись — прокачу!

Она со стучащим сердцем улыбалась царю, и мчались они, взлётывая на ухабах выше бора, и страшно было, и сладко: Господи! Конец вражде, конец мучениям. И только церковка при дороге и часовенка. Обе тёмные, с чешуйчатыми деревянными куполочками. Пригляделась Феодора, а это батюшка Аввакум и сынок Иван Глебович, кровинушка. Скорбные, тихие.

Ахнула! Осенила себя знамением праведных, и ни коней, ни санок, ни царя лукавого — тьма. Яма. Соузница всхлипывает.

— Мария Герасимовна!

— Что, свет мой? Сплю я! Сплю!

— Скажи, будет ли русский человек жить в правде?

— Сплю я! Сплю! — откликалась Мария Герасимовна, и было слышно: спит.

И саму начинало покачивать, и лепет был в устах, и тепло в теле. Понимала: она младенец. Ангел люльку качает.

И вынимала себя из счастливого сна, как куклу из игрушечной колыбели.

Евдокия лежала бездыханна. И повивала Феодора сестру — плоть родную — тремя нитями во имя единосущной Троицы, и кликала стрельца. И тот опускал ей конец верёвки. И опутывала Евдокию вервью. Стрелец тянул тело, она же, помогая ему, подержала напоследок сестрицу, как в те поры, когда Евдокия была во младенчестве.

— Иди, любезнейший цвете! Иди, предстани прекрасному жениху и вожделенному Христу!

Услышала слова свои. Смотрела в темень.

— Не спишь? — спросила вдруг Мария Герасимовна.

— Пробудилась. Ах, не проснуться бы!

— Изживи до конца земную жизнь, у вечной — края нет. Матушка, кем будем перед Богом? Младенцами, невестами или такими вот, как ныне, старухами не от бремени лет, но от страданий темничных?

— Мы будем светом.

— Скажи, матушка Феодора, что же, отступникам так и сойдёт всё? Бог-то милостив? Я знаю, иные разбойники — до старости жили, у них добрые люди утешения искали.

— Быть Божьему гневу! Быть! Златоверхие купола московские, все сорок сороков, посбивают дети нынешних царёвых угодников. Как ребята сшибают головы репьям, так будет и с куполами.

— Матушка, ярость в тебе говорит. Смирись, милая. Пусть они все живут в цвете. Мы сами стезю свою избрали.

— Нет во мне злобы, Мария Герасимовна. Во мне и жизни-то уже нет. Где тут злобиться?.. О правде давеча мы с тобой вспомнили. Будет русский человек в правде, будет и в силе. Верю, придёт к Богу. В последней немочи, в ничтожестве, но придёт, и будет ему награда — цвет весны благоуханной.

— А как же явленье антихриста?

— Антихрист будет перед концом, а конец мира — свету начало. Вечному свету.

И запели они, лепеча от немочи, как комарики:

— «Судии седящему, и ангелом стоящим, трубе гласящей, пламени горящу, что сотвориши, душе моя, ведома на суд?»

И перестала слышать Мария Герасимовна голос инокини Феодоры. Окликнула:

— Матушка! Матушка!

Подползла, коснулась рук, а руки — лёд. Коснулась лба — лёд.

И закричала, забилась.

Замелькали факелы, отворилась дверь.

— Матушка Феодора, боярыня Морозова, Федосья свет Прокопьевна отошла ко пресветлому Исусу Христу!

10

Сообщить царю о кончине боярыни Морозовой Артамон Сергеевич явился перед самым обедом.

— Ну, померла так и померла! — Глаза у Алексея Михайловича были злые. — Ты четвёртый с известьицем. Знаю, знаю! Преставилась с первого числа ноября на второе, во час нощи, на память святых мучеников Анкиндина и Пигасия. Похоронить там же, где сестрица её лежит! В тюрьме!

Артамон Сергеевич кланялся, пятился, и царь вдруг остыл. Поглядел из-под набрякших век:

— В Преображенском всё у тебя готово?

— Осталось райские деревья да райских зверей перевезти.

— Ну так и перевози! На днях смотреть приеду с Натальей Кирилловной, — и не сказал когда, отомстил. Как будто доносить ему, самодержцу, о смерти великой ослушницы государевой — мёд.

Пришлось актёрам жить в Преображенском, ждать дня представления.

Царский поезд прикатил в село 9 ноября. Их величества пожелали смотреть Егорьеву комедию.

Угодили Алексею Михайловичу органы. Утробный рёв змея звучал так, будто во чреве земли камни тёрлись друг о друга. Звук победных труб, напротив, был небесным, брал душу, как птенца, и возносил к Престолу Господнему.

Органы эти Артамон Сергеевич взял у Тимофея Газенпруга, жителя Немецкой слободы, обещал за них тысячу двести рублёв, но заплатить забыл.

Егорьева комедия шла всего три часа, и после обеда царь решил смотреть Адамов Рай.

Когда занавес раздвинули, Алексей Михайлович обмер от восторга, а Наталья Кирилловна так даже и прослезилась. На золотых небесах золотое солнце. Деревья благоухали, Егор-знамёнщик и об этом чуде позаботился, пели птицы, звери были добрые и как живые. Ползали изумрудные змейки.

— Артамон! Сразил! Сразил! — только и сказал Алексей Михайлович.

После представления послал артистам блюда со своего стола, всем по ефимку, Егору Малахову за его Рай — серебряный кубок.

— А тебе сто десятин лесу в Заволжье! — порадовал государь Артамона Сергеевича.

На следующий день выученики Лаврентия Блюментроста представили с блеском Артаксерксово действо.

А 11 ноября опять играли мещанские дети из школы бакалавра Ивашки Волошенинова. С утра показали Темир-Аксакову комедию, после обеда Иосифову.

Кто отведал театра, тому давай и давай, Артамон Сергеевич вдруг обнаружил: времени нет справлять посольские и иные дела. Постановки были многочасовые. А тут ещё пришлось разгребать лютую кутерьму вокруг Никона. Десятки монастырей жаловались на бедность, на невозможность содержать опального патриарха.

Никон гнул своё: подавай ему ризы, церковные сосуды, три колокола. Хлебом его не корми — дай построить.

Зима на порог — в дом болезнь: слёг царевич Фёдор. Опух, повернуться с бока на бок без помощи не может. Доктора собирались на консилиум по два раза на день.

У Алексея Михайловича мешочки под глазами набрякли: страшно было за сына. Тревогу топил в хозяйственных делах.

Кадашевский тяглец Филька Ануфриев подал в Тайный приказ челобитье: пять лет поставлял он по подрядам отменный лес, а денег ему по сю пору не заплачено. Докладная выписка подтверждала: Тайный приказ задолжал Фильке 1347 рублёв. В деньгах, как всегда, была скудость.

— Может, рыбой ему заплатить? — спросил государь подьячего.

— Предлагали — не берёт. Просит платить солью.

— А сколько соли налицо?

— 15 700 пудов.

— Вот и посчитайте, сколько ему дать положено.

— Посчитано. 7485 пудов.

Царь призадумался, сказал, поглаживая темечко:

— Ну, коли должны... заплатить нужно... Да чтоб без ущербу, не с бухты-барахты.

Из Измайлова прислали тревожную отписку: садовый мастер Григорий Хут, строивший великому государю сад, службу покинул, а без него сад — сирота.

Подняли документы. Оказалось, Хуту в первые три года службы платили по двадцати рублёв в месяц, а в последние четыре стали давать по сто рублёв на год. Садовник жаловался: «Оскудел и одолжал великими неоплатными долги».

— Вернуть Григория надо. — Алексей Михайлович ещё раз поглядел бумаги. — Ему ведь двор из казны даден... Вот — 129 рублей 5 алтын. Добротный двор.

Озаботясь недовольством иноземных мастеров, просмотрел смету стеклянного завода.

Ловис Миот получал 185 рублёв в год, мастер Энорс Пухор — 142 рубля с полтиной, Пётр Балтус, Индрик Ларин, Анц Фредерих — по 107 рублёв... Мастер кузнечного дела Валентин Бос — 54 рубля 7 алтын 4 деньги, мастер шёлковых дел Ларион Лгов — 50 рублей.

Спросил подьячих:

— Недовольные среди иноземцев есть?

— Не жалуются, государь!

Глаза пробежали по столбцу, где отмечались заработки русских мастеров. Садовники получали по десяти рублёв в год, плотинный подмастерье — двадцать, шёлковые мастера — по восемь.

— Капитан Елизарья Балеар грозился уехать, — сказал один подьячий. — Человек нужный. Мастер алебастрового дела.

— Пишите указ. Жалую Елизарья в майоры. Оклад прибавьте на три рубля в месяц.

Время — лучший лекарь. Царевич стал поправляться. А тут поспели для показа ещё две новых комедии да балет. Восемнадцать подьячих и шестьдесят человек детей мещанских под руководством Степана Чижинского разучили действо о Давыде с Галиадом и о Бахусе с Венусом. Балет же устраивал инженер Николай Лама.

Представление назначили на 23-е и на 24 января, а накануне, 22-го, в день апостола Тимофея, Алексей Михайлович, взявши с собой Артамона Сергеевича, ездил в Измайлово на Пехорскую мельницу смотреть новые скотные дворы и конюшни. Разместили сотню быков, пятьсот лошадей и семьсот меринов. Бычий и конский навоз греет землю южному солнышку под стать. Без конского навоза на московской земле ни арбузов не жди, ни дынь. А дыни были гордостью Алексея Михайловича. Пудовые выращивал и более того.

Скотные дворы и конюшни были добротные, с печами: в лютые морозы можно подтопить.

Алексей Михайлович на лошадей не мог нарадоваться: их закупили в Мурашкине, лошади широкоспинные, ноги могучие.

В конюшнях было тепло, Алексей Михайлович разжарел, распахнул шубу. Ещё и посмеялся над Артамоном Сергеевичем:

— Я его — в окольничьи, я его — в бояре, а он брюха отрастить не умеет.

Похлопывал себя по животу, похохатывал.

Прошлись липовой аллеей. Её посадил садовый мастер Григорий Хут.

— В июне здесь мёдом пахнет, — сказал Алексей Михайлович и остановился, взял Артамона Сергеевича за плечи, повернул к себе. — Что доктора говорят о Фёдоре?

— Кровь худая. Цинга.

— Исцелить можно?

— Обещают недельки через две поставить на ноги. На весну надеются. На летнее тепло!.. — И, не отводя глаз от глаз, прибавил как бы в оправдание докторам: — Петра Алексеевича тоже смотрели. Здоровёхонек. Все жилочки крепкие, дух бодрый. Долголетие сулят.

— А Фёдору? Фёдору? — Царь даже встряхнул друга.

— О Фёдоре говорят уклончиво.

— Скажи главное — жилец? — Царь придвинул лицо к лицу.

— Увы, государь! Не жилец.

Алексей Михайлович плечами высвобождался от шубы.

— Что они знают, немчура зелёная! Под Богом ходим! Бог жизнь даёт. Господи! Пощади отца, не казни сына за мерзость родителя.

11

Молитва слетела с губ Алексея Михайловича в страшный день для осаждённого Соловецкого монастыря.

Великий государь всея России не узнает, что на апостола Тимофея свершилось последнее грозное и страшное деяние царствования — пала неприступная Соловецкая крепость, щит крестного знамения отцов.

Последний большой приступ воевода Иван Мещеринов устроил перед Рождеством, 23 декабря. Ротмистр Степан Потапов с двумя ротами ударил на Сельдяные ворота. Удар был внезапный. Всеми пушками Мещеринов бил по Белой башне, а две мортиры кидали зажигательные снаряды на Преображенский собор, на трапезную, на больничный корпус, на келии.

Стрельцам удалось поставить лестницы к Сельдяным воротам. Дело завязалось жаркое, но на помощь к Исачке Воронину, с малым числом иноков защищавшему башню, подошли разинцы Пётр Запруда да Григорий Кривонога. Помог метким боем пушкарь старец Пахомий с Коржевой башни.

Убралась царская рать. Погиб ротмистр, полегло тридцать шесть стрельцов.

Видно, святитель мученик Филипп хранил свою обитель. Двести шесть лет тому назад 23 декабря 1569 года Малюта Скуратов удавил митрополита подушкой в келии Тверского Отрочь-монастыря — святитель отказался благословить Ивана Грозного на разорение Новгорода.

Мещеринов не знал, что и делать, пил, спал, как медведь. И наконец кликнул к себе чернеца Феоктиста, ещё 9 ноября перебежавшего на государеву сторону.

— Где, ты говорил, слабина в крепости?

— Возле Белой тюремной башни — сушилка, а в сушилке есть окно. Камнями заложено, но без раствору, на глине.

— Поведёшь, покажешь.

Весь день 21 января было тихо на Соловецких островах. Молчали пушки, молчали ружья. И только колокол Успенского собора скорбно возвещал о новопреставленных.

От цинги помирали соловецкие защитники.

И наступила ночь. Поднял воевода Мещеринов майора Степана Келина, отобрали пятьдесят лучших стрельцов, и монах Феоктист повёл отряд под стены монастыря.

Днём на башнях несли караул по двадцать, по тридцать человек, а на ночь, святая простота, оставляли одного.

За два часа до рассвета стрельцы выломали камни из окна, ворвались в Белую башню и отворили калитку главным силам. Стрельцы рассыпались по монастырю, взламывали двери келий, метали внутрь гранаты.

Монахи, бывшие на молитве в Преображенском соборе, вышли к обезумевшим от победы стрельцам с крестами, с иконами. А их как медведей — рогатинами. На разъярённых стрельцов кинулись два старика, два брата — резаные языки. Крушили черепа стрельцов безменами. В братьев стреляли, доставали рогатинами, но они ломили силу силой. Увы! Крови в человеке не больно много. Истекли. В последний миг жизни обнялись и пали на тела убитых.

В живых из пяти сотен иноков и бельцов осталось шестьдесят человек. Архимандрита Никанора, а с ним двадцать восемь бойцов воевода Мещеринов отобрал для казни. В Соборной церкви служили молебен, а на дворе вешали. Ни суда, ни покаяний.

Покончив с мятежниками, Мещеринов опечатал монастырскую казну, черпнув, однако, и денег, и оружия, и книг.

Через полгода новый воевода князь Владимир Волконский обвинит Мещеринова в присвоении немалой части соловецкой казны и книг, в вымогательстве даров у келаря, у старцев.

12

А в Москве 23 января 1676 года в палате над Аптекой ученики Степана Чижинского ставили действо о Давыде и Голиаде, так называли в ту эпоху великана Голиафа.

Пьеса начиналась двумя предисловиями. Предисловия читали «старцы», сидевшие по краям сцены. Оба с накладными длинными бородами, седовласые.

Царское семейство смотрело действо по-новому. Царица уже не пряталась за изгородью, а занимала скамью рядом с супругом, защищённая от взоров только с боков, шёлковыми ширмами.

Алексей Михайлович показывал Наталье Кирилловне на «старцев» и тихонько смеялся:

— Знаешь, сколько лет мудрецам? Одному шестнадцать, другому — осьмнадцать.

Один мудрец прочитал историю Саула, как он, отчаявшись найти пропавших ослиц, пришёл к пророку Самуилу, а тот оставил его у себя в доме на ночь, а на заре вылил Саулу на голову елея — помазал в цари.

Второй мудрец рассказал историю отвержения Богом Саула и о том, как пророк Самуил искал среди сынов Иессеевых Божьего избранника, коим оказался овечий пастушок Давыд.

Действо было долгое. Перед зрителями предстали царь Саул и сын его Ионафан, сам Давыд, князь Авенир и великан Голиаф, трое старших Иессеевых сыновей, два посла, десять сенаторов, двадцать воинов, шестеро рабов.

Наталью Кирилловну ужаснул огромный Голиад. Ноги-ходули были обуты в чудовищно большие красные сапоги, руки тоже приделанные и тоже красные. Голова котлом, нарисована на полотне.

Царское семейство поужасалось, поахало, а на другой день — веселье. Комедия о Бахусе, о жене его Винусе и о сыне их Купидоне была ахти как смешная. В действе участвовали десять пьяниц стоячих, трое лежащих, десять девиц. Отец пьяниц, Бардачник с двумя слугами. У Бахуса тоже было двое слуг, да два музыканта, да вестник, да шут, да четыре медведя.

Весёлая комедия была не слишком долгая. И после неё смотрели балет.

Наталья Кирилловна, очень довольная представлениями, пожаловала всем артистам по куску сукна.

— Утешил! — говорил государь Артамону Сергеевичу. — Приезжай ко мне послезавтра. Ты у нас первый ходатай старца Никона. Надо бы избавить его от постоянной дрязги с монастырскими поставщиками.

При этих словах ёкнуло сердце у Артамона Сергеевича, мыслишка мелькнула: «Как просто ездить к царю, когда ты нужен».

Через день, 26 января, Алексею Михайловичу был представлен указ об опальном патриархе Никоне. Указ гласил: брать с девяти северных монастырей на имя старца наличными деньгами — 839 рублёв. Если этого будет мало, царь даст из казны ещё 100 рублёв. Никаких других запросов с монастырей не позволять.

— Доволен? — спросил Алексей Михайлович, озабоченно трогая ладонью лоб.

— Я доволен, — улыбнулся Матвеев. — Был бы доволен святейший.

— Вместе с указом отвезут подарки. Вот список.

Матвеев прочитал: от царя — 100 рублёв, от царицы два меха хребтовых, соболий и беличий, 10 полотен, 15 полотенец; от царевича Фёдора — 100 рублёв, 5 белуг, 10 осётров, 10 лососей, икры — пуд зернистой, пуд паюсной. Ризница, сосуды, три колокола весом в два пуда с четвертью.

— Богато! — Артамон Сергеевич перекрестился. — Суров авва, но, думаю, просияет.

— Что-то мне холодно, мушки мельтешат в глазах! — В голосе Алексея Михайловича была растерянность.

— Дозволь, государь? — Артамон Сергеевич положил ладонь на царский лоб. — Горишь! Ложись в постель без мешканья. Я докторов кликну. Что это вы у меня расхворались?! Зима нынче не гнилая, крепенькая, как орешек.

Самому ещё и досадно было: придётся допивать лекарства и за царевичем, и за царём.

Утром Алексей Михайлович лежал на подушках розовый, благополучный.

— Раза три за ночь взмокал.

— Ну и слава Богу, болезнь выходит! — взбодрился Артамон Сергеевич.

— Нынче Златоуст?

— Златоуст, государь.

— Порадуй и ты меня золотой вестью.

— Серебряной могу. Приехал от гетмана Дорошенко тесть его Павел Яненко-Хмельницкий, привёз турецкие санжаки[49] — бунчук, два знамени. Сам гетман Пётр Дорофеевич бьёт челом, чтобы ты пожаловал его, простил и принял под свою государеву руку.

— Одним врагом меньше, — улыбнулся Алексей Михайлович, и было видно, как пот бисером выступает на его высоком лбу. — А что для себя желает?

— Просит оставить при его нынешних пожитках и вольностях. Готов служить вовек, не щадя здоровья, беречь от турок да татар города, веси, церкви Божии, но во всём готов быть в воле твоей самодержавной.

Царь полотенцем промокнул пот со лба, с шеи.

— За подданство и за присылку санжаков скажи и послам, и Дорошенке мою похвалу. Прежнюю присягу его перед Серко в правду не вменять. Пусть присягнёт в присутствии Ромодановского и Самойловича.

— Гетманом Дорошенке нельзя быть, — сказал с тревогой Артамон Сергеевич.

— Гетман у нас один — Иван Самойлович. Дорошенке и всем послам жалую Чигирин с округой. Жить может где угодно. Притеснений не будет.

— Его брат у нас в плену, Григорий.

— Вот приедет Пётр Дорофеевич в Батурин, присягнёт, тогда и Григорию — полная воля.

Появились доктора с лекарствами.

Полечился Артамон Сергеевич впрок от горячки, пошёл в комнаты царевича — за Фёдором лекарства допивать.

Спал в ту ночь дома. За государево здоровье тревожиться нечего: русский человек простуду баней лечит.

И на тебе. Вторые петухи ещё не кричали, примчался Лаврентий Блюментрост.

— Плохо великому государю. Надо кровь пускать.

— Так ведь пускали.

— Поехали, Артамон Сергеевич. Боюсь худшего...

В спальне пахло ладаном. Царский духовник протопоп Андрей с кадилом в руках устало сидел на скамейке возле печи. Глянул на Матвеева испуганно, брови домиками.

— Артамон! — позвал царь. — Грамоту да подарки святейшему Никону отправили?

— Да уже небось доставлено.

— Прощения у отца моего испросите всенепременно! Письменное. Письменное, говорю!

— Будет письменное, великий государь.

— Где патриарх? Духовную грамоту... не опоздать бы.

— За патриархом с час как послали, — сказал духовник.

— Артамон! Ты сам проследи, чтоб было записано... Прощения прошу у Никона, своего отца, святейшего иерарха и блаженного пастыря. — Алексей Михайлович задохнулся и, должно быть, впал в сон. Вздрогнул, озирался испуганно: — Артамон, да где же ты?

— Здесь я, великий государь.

— Сам проследи, так пусть и запишут — «святейший иерарх».

Приехал Иоаким. От старца веяло морозцем и здоровьем.

Благословил болящего, помазал святым маслом.

Духовную грамоту писали долго, с перерывами.

Спал Артамон Сергеевич перед дверьми царской спальни, в кресле.

Увидел — солнце. Лето. Алексей выглядывал из-за дерева и манил к себе. В отроческом обличье... Стало смешно, и Алексей тоже засмеялся. Они бежали через луг по одуванчикам. И вдруг царевич остановился... Ни ограды, ни терема — но дверь.

— Открывай! — крикнул Алексей.

Артамон налёг плечом — не заперта, подалась. И вдруг царевич толкнул его. Кругом была тьма и лёд. Погреб. Присмотрелся: на льду рядами свиные головы.

Артамон Сергеевич рванулся к свету — и открыл глаза.

Жарко. Истопники расстарались.

И увидел на ноге у себя — мышь. Дёрнулся. Мышь пискнула, прыгнула. Отворилась дверь.

— Государь зовёт, — сказал спальник.

Артамон Сергеевич потёр ладонями лицо, вошёл.

— Артамон, а сколько же мне лет? — спросил Алексей Михайлович. Осунулся, в глазах тревога.

— Через два месяца будет сорок семь, великий государь.

— Нет, не будет! — вздохнул, да так, что в груди застонало. — Угораздило Великим постом родиться. Оттого и царствие моё — постное.

— Ты сам — свет наш и праздник! — Слёзы душили Артамона Сергеевича: увидел, царь манит его рукой, как во сне:

— Наклонись!

Наклонился.

— О здоровье Фёдора правду говори, — за руку схватил да ещё и выворачивал. — Слышишь, правду!

— Его высочество поправляется.

Алексей Михайлович приподнялся с подушек, глядел в глаза.

— Жилец, спрашиваю?

— У твоего величества доктора отменные. А на Петра Алексеевича они не нарадуются.

— Ступай! — повалился на подушки. — Погоди! Наклонись, говорю!

Артамон Сергеевич наклонился.

— Береги Наталью Кирилловну! Жизнь Петра Алексеевича — твоя забота. Ох, Артамон! — закрыл глаза и уснул.

Утром пробудился радостный.

— Нынче воскресенье?!

— Суббота, — сказали ему. — Перенесение мощей священномученика Игнатия Богоносца.

— Дивную заповедь оставил нам святитель: крещение для христианина — щит, вера — шлем, любовь — копье, терпение — полное вооружение. Бог если и дал мне таланта, так то талант терпения.

Покатилась слеза по лицу, попросил позвать царицу, царевичей и царевен.

Лежал на высоких подушках, спокойный, красивый. Наталья Кирилловна привела Петра Алексеевича, няньки принесли Феодору и Наталью. Благословил.

— Будь опорой матушке! — возложил руку на голову Петра, рука дрожала.

Наталья Кирилловна, умирая от горя, бессловесно спрашивала: что же будет с нами?

Алексей Михайлович встрепенулся:

— Родион Матвеевич!

К постели приблизился боярин Стрешнев.

— Позови других!

Подошли Богдан Матвеевич Хитрово, его сын Иван, его племянник Александр Савостьянович, князь Фёдор Фёдорович Куракин.

— Вверяю вашей совести великую государыню, мать детей моих!

Артамона Сергеевича бил озноб: Стрешневы, да Хитрово, да Куракины уж так поберегут Наталью Кирилловну — света белого невзвидит. А детишки царицыны для них хуже змей.

— Кирилл Полуэктович! — окликнул государь Нарышкина. — Прозоровский! Вашей заботе Петра Алексеевича поручаю. Перед Богом за его жизнь ответчики. Да возьмите себе в помощь двух честных дворян, Фёдора Алексеевича Головина да Гаврилу Ивановича Головкина. Я о том думал — сё будут верные слуги царевичу-свету.

Наталья Кирилловна, выйдя из спальни, взяла Петра на руки, нашла глазами Матвеева. Смотрела яростно, требуя действовать.

А к умирающему чредою шли его старшие дети — племя Марии Ильиничны: дочери Евдокия, Марфа, Екатерина, Софья, Мария, Феодосия. Старшей, Евдокии, — двадцать шесть лет, младшей, Феодосии, — четырнадцать, умнице Софье — девятнадцать. Подвели Ивана. Ему уже было десять, а разумением — младенец. Тёр кулачками заплаканные глаза.

— Твоя молитва и спасёт меня от гнева Божьего, — улыбнулся Алексей Михайлович. — Фёдор где?

Пришли сёстры Ирина Михайловна, Анна Михайловна, Татьяна Михайловна.

У Ирины Михайловны под глазами черно.

— Простите меня, огорчаю вас, — осенил крестным знамением. — Ссор не затевайте, любите Наталью Кирилловну меня ради... Фёдор-то где?

Фёдора уже подводили. С одной стороны царевича поддерживал постельник Иван Максимович Языков, с другой — комнатный стольник Алексей Тимофеевич Лихачёв.

Царевич как тростиночка. Кожа на лице прозрачная, синие жилочки на висках.

— Батюшка, не оставляй нас!

— На всё воля Божия! — Алексей Михайлович погладил сына по лицу, благословил.

Фёдор наклонился, целовал отца в щёки, в бороду.

— Тебе — четырнадцать, — сказал Алексей Михайлович. — Мне шестнадцать было. Господи, Господи!

Закрыл глаза.

Языков с Лихачёвым подняли царевича под локти, унесли.

День прожили, слава Богу. Патриарх отслужил молебен. Алексей Михайлович покушал, поспал.

Пришла ночь.

По царскому Терему слонялись тенями Милославские, Стрешневы. Мелькали там и сям Богдан Матвеевич Хитрово и его сестрица Анна Петровна.

Артамон Сергеевич с докторами был при государе. А сердце ныло, душу обдавало ледяным ужасом. К Одоевским надо бы кинуться: объявить Наталью Кирилловну регентшей. Алексей Михайлович в полной памяти, не торопится с последней волей.

Во втором часу ночи[50] умирающий пробудился от краткого сна.

— Святейший!

Привели из соседней комнаты патриарха Иоакима.

— Впиши в духовную имя великого государя всея России. Сё — сын мой, Фёдор Алексеевич Романов. — Долго молчал. — Пишете?

— Записали, великий государь.

Показали духовную.

И снова тишина, треск свечей.

— За князем Долгоруким пошлите, за Юрьем Алексеевичем. Ему вверяю попечение о царстве, сына ему вверяю. Князя Никиту Ивановича тоже зовите тотчас... Святейший! Святейший!

— Здесь я, государь.

— Ради спасения души моей велю из тюрем отпустить всех сидельцев. Сами пусть отвечают перед Богом за свои провинности. Всех ссыльных возвратить в дома их, — говорил твёрдо, внятно. — Казённые дороги — прощаю. Отче, Отче, исповедуй. В последний раз вкушу крови и плоти Господа Иисуса Христа, Спасителя нашего. Сладок мир, да впереди вечность.

Глава двенадцатая

1

Покой светлой зимней ночи, хранимый ангелами и сторожами, обрушили три скорбных удара большого колокола Успенского собора. Небеса услышали и рекли медное слово — грянул колокол Ивана Великого. Воздух затрепетал, устремился к земле, но, низвергаясь, не мог упасть, а всё летел, летел. И звук был как боль. Взрыднул, кратко, страшно, колокол Казанской церкви, охнула медь Василия Блаженного... И вот уже все сорок сороков стольной Москвы скорбели о почившем Тишайшем царе.

— Ваше величество! Великий государь! — Фёдор Алексеевич открыл глаза — Хитрово. И не дядька Иван, а Богдан Матвеевич. Зачем он здесь? Отвернулся, торопясь доглядеть сон. Снился золотой луг, на лугу сплошь — золотые пчёлы, у каждой капля мёда под брюшком. — Ваше величество! Великий государь!

Фёдор Алексеевич проснулся, сел.

— Смилуйся, одеваться изволь. Великий государь царь Алексей Михайлович, Царствие ему Небесное, ко Господу отошёл. Отныне — ты наше самодержец.

Богдан Матвеевич пал на колени, принялся отбивать поклоны.

Фёдор закрыл глаза. Свербящая нуда крутила ноги. К постели подошли Языков с Лихачёвым. Принесли большой наряд. Наряд этот под стать веригам.

Всё было его, а вот бармы — отцовские. Царство седлало нового коня, а конь-то, ещё не впряжённый в воз, обезножил.

Сон ушёл, но ни разум, ни сердце — не пробудились. Не чувствовал Фёдор горя, не чувствовал ужаса своего, хотя знал — отец на заклание его оставил.

Беззвучно постанывая от немочи, терпел нелепое ночное одевание. Батюшка говорил: терпение — дар царей.

— Я сказал, чтоб древнейший трон принесли. — Богдан Матвеевич как вьюнок вился. То оправлял бармы, то застёгивал пуговицу, лез рукой в сапожки, проверяя, свободно ли.

Фёдор благодарил глазами, но молчал.

Его посадили на стул, понесли в Грановитую палату. Здесь уже стоял белый, резанный из слоновой кости трон царя Иоанна Грозного, но говорили, сам Иоанн III на нём сиживал. Из Византии привезён — приданое царевны Софьи Палеолог.

Возле трона стоял белый костяной посох. В палате, кроме Богдана да Ивана Хитрово, были князья Долгорукие, отец и сын, и князья Одоевские, отец и сын, да ещё патриарх Иоаким с тремя монахами.

Иоаким благословил царственного отрока. Языков и Лихачёв помогли пересесть со стула на трон.

— Посох, великий государь, возьми! — подсказал князь Юрий Алексеевич и кликнул страже: — Двери открывайте!

Патриарх Иоаким, держа крест, стал рядом с троном. Чредой под присягу пошли ближние бояре, бояре, окольничие, думные дворяне, думные дьяки, а далее придворные чины: стольники, жильцы, офицеры-иноземцы из полков.

В Успенском соборе присягу москвичей принимали Никита Иванович и Яков Никитич Одоевские.

У Фёдора не было ни чувств, ни сил, ни воли. Он словно бы оставил немощное тело своё и смотрел сверху на озабоченные лица государственных мужей и со страхом — на отрока в чёрной собольей шапке, в золотой ризе. Лицо с кулачок, и на половину лица — глаза. Все видят, да ни на что не смотрят.

Дотерпел-таки присягу, поспал два часа, и снова облачили, усадили на стул, понесли.

Похороны в старые времена совершались уже на другой день.

Утром святейший Иоаким отпел усопшего. Но всё скорбное благолепие нарушил выходкой государев духовник протопоп Андрей, пытался выхватить у патриарха прощальную грамоту. Протопопа оттеснили, и святейший сам вложил грамоту в руки покойного.

Хоронили в десять часов.

Несли сень, расшитую золотыми и серебряными цветами, в жемчуге, с россыпью диамантов. Далее шли патриарх и духовенство с плачевным пением. Гроб в сани, сани на плечи. Крытый красным сукном, гроб изголовьем стоял на коленях одной из мамок государя.

За санями восемь бояр несли в креслах царя Фёдора Алексеевича. Подлокотники кресла были обтянуты чёрным сукном.

За царём ещё двое саней. В одних сидели царица Наталья Кирилловна и Авдотья Григорьевна. Вдова, изнемогшая от горя, клонила голову на грудь ближней своей боярыни. Эти сани тоже несли, а в следующих, запряжённых лошадьми, ехали шестеро дочерей Алексея Михайловича.

Последняя дорога минувшего царства выдалась недлинной — от Терема до Архангельского собора. Могилу царю приготовили рядом с могилой Алексея Алексеевича.

Погребение отца показалось Фёдору неумолимо быстротечным. Даже в гробе была ему опора, но гроб опустили, и страшно глаза поднять от земли: отныне он самый опекаемый, но и самый одинокий человек в России.

Фёдор не любил мачеху, но горе одно на всех. Когда вернулись в Терем, пришёл к вдове, посидеть, помолчать. И вдруг крик, ярость — протопоп Андрей взбеленился.

— Великий государь! Великая государыня, матушка! — кричал Андрей, брызжа слюной. — Горе мне, духовнику царскому! Горе и нестерпимая обида. Покойный Алексей Михайлович, голубь наш, ведь не получил прощения!

— Что за несусветное ты выдумал? — испугался Фёдор Алексеевич. — Духовник должен класть во гроб прощальную грамоту! Охальник патриарх грамоту у меня отнял, а немочь ангелу нашему, Алексею Михайловичу.

— Ох, Господи! Ох, Господи! — зарыдала царица, но протопоп не унимался.

— Дайте мне две тыщи войска! Пойду на патриарха-злодея — оружием его убью. А нет — так сами изведите супостата моего отравою или чем! Да я уже нанял пятьсот ратных людей — отмстить за государя.

Анна Петровна Хитрово кликнула стольников, смутьяна взяли под руки, увели.

— Началось, — сказала Наталья Кирилловна, промокая лицо ладонями. — Всякий при вдове нынче ругаться охоч.

— Не посмеют! — Фёдор насупил брови. — Покой царицы — покой царства.

— Государь мой! Фёдор Алексеевич! — прошептала Наталья Кирилловна. — Погляди, как на Петрушу зыркают, — волки.

— Пётр Алексеевич — мой крестник! — Царь поднял голос, и пожелтевшее от болезней отроческое лицо его зарумянилось.

После поминальной трапезы патриарх Иоаким позвал в Грановитую палату четверых ближних бояр: Юрия Алексеевича Долгорукого, Никиту Ивановича Одоевского, Богдана Матвеевича Хитрово и Артамона Сергеевича Матвеева.

— Усопший государь в духовной завещал вам четверым быть возле великого государя ради отроческой младости его.

Хитрово тотчас сказал:

— Боярина Ивана Михайловича Милославского надобно из Казани вернуть. Иван Михайлович — дядя самодержцу.

Первое дело правители решили скоро и согласно — все прежние начальники остаются на своих местах, только князь Юрий Алексеевич Долгорукий берёт себе Стрелецкий приказ, а сын его боярин Михаил Юрьевич — Рейтарский.

Вернувшись из Кремля, Артамон Сергеевич лёг на постель в одежде лицом вниз и плакал, как малое, несправедливо высеченное дитя.

Авдотья Григорьевна не решалась войти к мужу. Артамон Сергеевич заснул и услышал:

— Страданиями очистишь душу свою.

2

Тридцать первого января резидентов иноземных государств пригласили в Посольский приказ. Прошёл слух: сберегателем посольских дел назначен князь Волынский, человек ничтожный, рвущийся к высоким чинам, родня Милославских.

Высоких гостей заставили ждать. Наконец двери кабинета сберегателя открылись, и к резидентам вышел Артамон Сергеевич Матвеев.

Лицо румяное, карие глаза умные, глянул и увидел, кто ждал его падения. Ровным, бесстрастным голосом объявил:

— Двадцать девятого января ко Господу отошёл самодержец всея России и многих царств и земель великий государь Алексей Михайлович.

И на тебе! Слёзы покатились из глаз неудержимые. Артамон Сергеевич, одолевая слабость, потянул в себя воздух, но воздух ожёг ему лёгкие — перехватило горло.

Но это был всё тот же Матвеев, держащий узду державного коня.

— На престол взошёл великий государь Фёдор Алексеевич! — сказал звонко, радостно, упираясь взглядом в ненавидящие глаза датского посланника Монса Гея. Этого пьяницу перед Рождеством провезли по Москве в открытых санях ногами вверх — до бесчувствия напился. То был ему урок за вздорные донесения датскому королю о Московии, о боярах. К тому же пьянство Монса Гея было не только безобразным, но и опасным для жизни добрых людей. Томасу Кельдерману голову шандалом пробил, Петру Марселису в пьяном угаре разрезал рюмкой горло.

— Кого же теперь назначат великих посольских дел сберегателем? — Моне Гей спросил громко, весело поглядывая на послов.

— Назначили ближнего боярина Матвеева. Все соглашения прежние в силе, всё остаётся как было. Трудитесь, господа, во благо дружбы между нашими великими государями.

Артамон Сергеевич говорил уверенно, а у самого под ложечкой ныло.

Гром взрокотал уже на следующий день, 1 февраля. Анна Петровна Хитрово, крайчая Натальи Кирилловны, уж такая угодница, знавшая наперёд все желания царицы, лаяла свою повелительницу, как провинившуюся служанку:

— Неча в теремах тебе рассиживаться! Имея совесть, сама бы съехала с царского двора прочь. Натерпелись от твоей дури сиротушки царевичи и царевны. Уж как только не глумилась над Фёдором-то Алексеевичем! Своего пучеглазого Петрушку на трон пыжилась усадить. Бог всё видит!

— Анна Петровна! Анна Петровна! — Наталья Кирилловна собиралась с Петром выйти в сад, стояла, держа царевича за руку, а теперь и загораживала от нестерпимой лжи и ненависти.

— Всё знаю! Сговорились со своим Артамошкой уходить Фёдора Алексеевича. Не вышло?

Подхватя Петра, Наталья Кирилловна кинулась в спальню. В шубе, в валенках — кровинушку свою на постель. Сама как наседка, а всей защиты — икона Богоматери, сняла со стены и загородилась, словно бы щитом. Но никто не шёл.

В сад выйти страшно, оставаться страшно. Слуг — ветром сдуло.

Пётр, сидевший мешком на постели, сказал:

— Жарко. Пошли на горку.

— Пошли! — решилась Наталья Кирилловна. — Что будет, то будет.

А было вот что. Артамона Сергеевича в тот день, когда люди приготовляют себя к Сретению, отставили от Аптекарского приказа. Приехал лекарство за государем допивать, а его в царские комнаты не пустили.

Фёдору было худо, вокруг болящего суетились царевны-сёстры, царевны-тётки. Верховодила государыня Ирина Михайловна. Заказала молебен патриарху. Святейший приехал, отслужил.

Кинулись искать праведников. Вспомнили о старце Иларионе, игумене Флорищевой Успенской пустыни, что во Владимирской земле. Алексей Михайлович несколько раз призывал к себе подвижника. Молитвы старца исцеляли тело и душу. В Москву игумен не поехал, но обещал молиться сорок дней и ночей.

Фёдор Алексеевич, видя возле себя истомлённые заботой лица, да все бабьи, — осерчал.

— На ком царство? — спросил он, вперяя глаза в Ирину Михайловну. — Царство, спрашиваю, на ком?!

— На князе Юрии Алексеевиче да на князе Никите Ивановиче, — ответила тётка.

— А кто царь в России нынче, не слыхала? — И кликнул комнатных своих: — Языков! Лихачёв! Одеваться.

— Великий государь, смилуйся! — пала на колени Ирина Михайловна. — Поправься да и царствуй всем нам на радость.

— Одеваться! — нахмурил чистый свой лобик Фёдор Алексеевич.

Его облачили. Прибежал Богдан Матвеевич Хитрово — Анна Петровна за ним служку сгоняла.

— Великий государь, какие будут повеления?

— Позовите князя Долгорукого да князя Одоевского... Где дьяки?

На царя-мальчика слуги поглядывали украдкой и с любопытством. Четырнадцать лет — птенец. Едва живой, а топорщит пёрышки.

Явились князья, с ними думный дьяк Дементий Минич Башмаков.

— Заседает ли нынче Дума? — спросил царь.

— Нет, государь, — ответил князь Никита Иванович.

— Разве в царстве нашем дел убыло?

— Дел, государь, не убыло.

— Вот и напишите указ моего царского величества. Всем боярам, окольничим и думным дьякам приезжать к нам на Верх, в Думу и по всяким делам и в первом часу дня, а выезжали чтоб не как придётся — в шестом часу. Вечером приезд в первом часу ночи, отъезд в седьмом. Людям нужны управа и милость.

— Великий государь! — поклонился огромный Башмаков. — Как быть с приказом Тайных дел?

Царевич вспыхнул: зарумянилось лицо, заалели кончики ушей. Фёдор знал: приказ Тайных дел хозяйственный, но в нём были тайные надсмотрщики за всеми другими приказами.

— Упразднить.

Повисло молчание. Богдан Матвеевич первым спохватился:

— Заготовим указ, ваше величество. Упраздним. А как быть с царицыной обслугой? Уж больно много народу при великой государыне Наталье Кирилловне. Приезжие боярыни, стольники, стряпчие.

— Не убавлять ни единого человека! — Фёдор Алексеевич нагнул голову — бычок упрямый.

— Будет исполнено, великий государь! — расцвёл Богдан Матвеевич, словно иного и не желал услышать.

— Искал ли кто моей царской милости? — спросил вдруг Фёдор, обращаясь к Никите Ивановичу Одоевскому.

— С Неглинной погорельцы челом били. По полтине на семейство дадено.

— Сколько домов сгорело?

— Три дотла. Ещё у двух — кровли.

— Дома дотла, и — по полтине? Нищих, что ли, у нас мало?

— Москва горит часто. Уж как-нибудь выкрутятся.

— Поставить всем трём — каменные дома.

Бояре изумились, но никто царю не возразил.

Фёдор Алексеевич был доволен собой: помог людям в несчастье. Но здоровья доброе дело не прибавило. Отпустив бояр, снова лёг в постель. Всё казалось зыбким: стены, потолок, пол. Царевен, окруживших постель, словно бы перекашивало, вились, как водоросли в речке.

Доктора приносили лекарства, остатки допивали сами, но улучшения не было. К Фёдору подступилась Софья:

— Ответчика нет за твоё здоровье, государь. Назначь в судьи Аптекарского приказа любезного тебе боярина.

— Разве что Никиту Ивановича? — посоветовался Фёдор.

— Вот и славно! Старейший боярин, нам родня. Артамон Сергеевич избаловал врачей. Иные в друзьях у него. Как им доверять? Пусть Никита Иванович сыщет наилучшего доктора! — И, нагнувшись, шепнула: — Змея Наталья Кирилловна порчу на тебя наслала. Она — больше некому!

В тот же день, 8 февраля, князь Одоевский получил в управление Аптекарский приказ.

Но лечение шло по-старому. Боярин приходил то с Яганом Костериусом, то с Лаврентием Блюментростом, приводил Стефана Фангуданова, Ягана фон Розенбурга, Даниила фон Гадена. Допивал за царём лекарства, а болящему становилось хуже, боли в ногах сна лишили.

Минуло ещё четыре дня. Фёдор Алексеевич лежал пластом. Подступили к Никите Ивановичу тётки государевы — Ирина, Анна, Татьяна, с ними сёстры — Софья, Марфа, Феодосия.

— Спаси наше солнышко, Никита Иванович! — расплакалась царевна Софья. — Ежели нет среди докторов стоящего, скорее выписывай из-за моря умельца из умельцев. Сколько бы ни запросил — зови.

Никита Иванович и сам был в тревоге. Приглашал к себе докторов, аптекарей, спрашивал, какая немочь грызёт великого государя.

Доктора говорили уклончиво, но все сходились на одном: надобно осмотреть болящего подробно — без такого осмотра истину установить невозможно.

Собралась Боярская дума, записали: смотреть докторам великого государя Фёдора Алексеевича в присутствии патриарха Иоакима и бояр.

Осмотр назначили на 14 февраля, но доктора сказали: для пользы дела и назавтра следует повторить консилиум.

Два дня царский Дворец жил тише воды, ниже травы.

Пятнадцатого, после повторного осмотра царя, доктора и аптекари сошлись в Столовой палате и в присутствии патриарха и бояр говорили о болезни и как её лечить. Но прежде им пришлось ответить на вопрос: не от порчи ли напущенной занемог великий государь?

— Не от порчи, — твёрдо, по-русски сказал Яган Костериус, — от природной цинги.

А дальше перешёл на латынь. Переводил его слова Левонтий Гроц.

— Зимой лекарства давать и принимать пристойно лёгкие. А как Бог даст вешнее время, способней лекарства принимать зело, потому что травы из земли проникают и корни прозябают и лучшую мочь имеют. Ножки великому государю — мазать мазью, накладывать пластырь. Вода тонка и противного знака не имеет.

Доктор Лаврентий Блюментрост, друг Матвеева, сказал коротко:

— Великий государь Фёдор Алексеевич болен цингой. Лечить болезнь надобно исподволь, а не скорым временем.

Стефан Фангуданов, тоже домашний человек Матвеева, о болезни говорил обстоятельнее других:

— Царю Фёдору Алексеевичу для здоровья следует сидеть в сухой ванне. Утроба у великого государя здорова. В почках болезни нет, желчь имеется в доброй свободе. В жилах бессилье от циножной крови с соляной мокротою, от той соли болезнь летит в суставы и сушит жилы. Та соль чинит воскишение крови и до зубов восходит. Лечить болезнь нужно постоянно, но не скоро, чтобы великий государь не обессилел.

Аптекарь Яган Гуттер Менсх советовал лечить цингу. Не признаки её, а откуда произошла: печень, стомах, селезёнку.

Доктора и аптекари фон Розенбург, фон Аден, Грамон, Михаил Цвинга, Симон Зомер, Крестьян Эглер — распознали в болезни всё ту же цингу и были согласны: лечение необходимо длительное.

Фёдор Алексеевич, ожидая врачебного приговора, личико делал строгое, но в сердце у него была тоска. Палата разрисована травами, цветы так и тянутся, и у царя-отрока дрожали губы. Ему казалось, он уже в могиле и цветы и буйные травы на его кладбищенском холмике.

Допустили к болящему старца Симеона Полоцкого. Учитель принёс свёрнутую в колесо берёзовую ленту.

— Знаешь, государь, что это такое?

— Не знаю.

— Пастуший рожок. — Симеон вытянул ленту в трубу, а в узкое место вставил дудочку из бузины. — Подуй.

Фёдор Алексеевич подул, и по спальне прокатился счастливый голосок рожка.

— Шёл базаром — вот и купил, — сказал Симеон.

Царь ещё разок гуднул и покосился на травы с цветами: без него весной рожки загудут.

— Я после себя брата Петра в царях оставлю. — Поглядел на учителя строго, гневно: не возражай!

— Я только что встретил доктора Блюментроста. Сказал, что твоя болезнь, нудящая тело, не смертельная. — Глаза у Симеона были честные. — Великий государь, дозволь слово молвить.

— Говори. — У Фёдора от затаённой радости глаза щипало.

— Ты, великий государь, нужен людям. Кинулись в ноги мне несколько человек на Ивановской площади: умоли-де самодержца суд судить.

— Какой суд? — не понял Фёдор Алексеевич.

— В том-то и беда. Людей без суда под замком держат, у кого — отца семейства, у кого — жену, иные в безвестности по полугоду сидят, иные по году.

— Так всех же выпустили! Батюшка Алексей Михайлович пожаловал.

— Этих не выпустили. Суда над ними не было.

Фёдор приложился к дудочке, гуднул, гуднул и выгудел Богдана Матвеевича Хитрово — аж взмок, как бежал.

— Свет наш несравненный, что стряслось?

— Гужу.

— Диво ты наше дивное! Я ведь с радостью — твоя болезнь не страшная. Скорым обычаем её не вылечишь, но весною будешь как маков цвет.

И тут в государеву опочивальню вошёл князь Никита Иванович Одоевский, а за ним Яган фон Розенбург, Лаврентий Блюментрост, аптекарь Крестьян Эглер, а далее толпой бояре.

— Великий государь, — глаза у Никиты Ивановича светились ласково, — всё слава Богу. Потерпеть придётся, но молитвами Пресвятой Богородицы забудешь о немочах. Доктора мазь составили, пластырь у них тоже готов, а покуда лекарство прими.

Лечился Фёдор Алексеевич с удовольствием. Когда врачи отошли от постели, сказал:

— Покуда вы, бояре, на глазах у меня, хочу дать указ. Дума не разъехалась по домам?

— Все на местах, великий государь! — радостно объявил Хитрово. — Все семьдесят.

— Вот пусть и дадут тотчас ход моему царскому слову. Повелеваю ныне и впредь решать дела всех, подвергнутых предварительному заключению в Разбойном приказе, без промедления. Колодников, на ком нет вины, а коли есть, так невеликая, не страшная, освобождать без всякого задержания. Если же судьи быстро дела решить затрудняются — докладывать о том мне, великому государю.

Богдан Матвеевич, слушая запальчивый указ юного царя, покряхтывал: всю чиновную братию против себя настроит. Скорые суды лишат подьячих и дьяков лакомого куска — на взятках ведь терема строятся.

— Отпускаю вас, господа, к делам, — сказал Фёдор и, уловив в лице Богдана Матвеевича скрытую улыбочку, сдвинул брови. — А ко мне тотчас пришлите великих посольских дел оберегателя боярина Артамона Сергеевича.

Как было не подложить свинью Царскому другу! Сообщили, что царь зовёт, но часа через два.

— Я приказывал быть тотчас! — крикнул Фёдор Алексеевич.

Он сидел в постели, опираясь спиной на высокие розовые подушки. В руках держал большой серебряный глобус.

Артамон Сергеевич трижды поклонился, касаясь рукой пола.

— Великий государь, мне твоё повеление передали полчаса тому назад... Сокрушаюсь, что огорчил твоё царское величество. Нынешний день нам всем в радость — наслышаны, хвори вашего величества ослабли и отступают.

— А как твоё здравие, Артамон Сергеевич?

Такой вопрос награда, затрепетала надежда в сердце.

— Здоровья Бог даёт. Тружусь во славу царствия вашего величества.

— Какие же у нас посольские вести?

Ещё две недели тому назад он, Матвеев, был самым нужным человеком Верху! Посмотрел на стоящих возле постели князя Василия Васильевича Голицына, на Языкова с Лихачёвым, на Родиона Матвеевича Стрешнева. Вот кто нынче нужные люди. Сказал:

— По указу покойного государя Алексея Михайловича, Царствие ему Небесное, веду переговоры с голландским посланником Кроном Кланком. Он прибыл за десять дней до преставления великого государя.

— Голландское государство, помню, как-то длинно зовётся? — Лицо у Фёдора Алексеевича было покойное, доброжелательное.

— Длинно, ваше царское величество: Их Высокомочные Господа Штаты Генерал славных единовладетельствующих вольных Соединённых Нидерландов.

— Посол Кланк, мне доносили, строптивость выказал?

— Не хотел въезжать: господину Кланку показалось, что ему почести меньшие, нежели прежнему послу Борелю. Всё обошлось, великий государь. Прислали Кланку царскую карету. В карете дали первое место — спиной к лошадям. Стрельцов нагнали десять тысяч со знамёнами, с пушками, музыка играла. Ублажили.

— А какие посол подарки явил? Я ведь болел.

— Девять лошадей серой масти. Карету с шестью лошадьми. Двадцать четыре фляги рейвейну, сукна двадцать кусков, двадцать четыре серебряные тарелки, шесть блюд, солонку серебряную. Хрустальную посуду, семь сундуков с благовониями. У них же корабли по всему белому свету плавают.

— Хорошие подарки, — одобрил царь. — Встану, погляжу лошадей. Серые-то, должно быть, арабские... А нищих не забывают кормить?

Вопрос был нежданный, взгляд цепкий.

— Великий государь, как ты указал, бедным людям на поминовение души твоего царственного батюшки Алексея Михайловича роздано двенадцать тысяч талеров, в пересчёте — двадцать четыре тысячи рублей. Нищих кормят и будут кормить шесть недель.

— Мне говорили, ты слуга добрый. От твоих стараний большая прибыль казне.

— Денежный двор, великий государь, стоял заброшенный со времён Медного бунта. По моему челобитью твой батюшка великий государь Алексей Михайлович указал завести заново денежное дело. Всякую ходячую монету собирали, перечеканивали, и нынче от той перечеканки в казне сто восемьдесят тысяч рублей. И дозволь, великий государь, известить тебя о серебряных дел мастере Ножевникове. Ранее была ему дана привилегия искать золотую, серебряную и медную руду в северных дальних краях. Искал пять лет — не нашёл, и великий государь Алексей Михайлович пожаловал его и дозволил искать руду на Волге, на Каме, на Оке. Подтвердишь ли ты, ваше величество, старую привилегию Ножевникова? Приезжал он ко мне в приказ, челом бил.

— В руках-то великая надобность! — Фёдор Алексеевич глянул на Стрешнева. — Мы, царское величество, дозволяем Ножевникову искать руды... Я доволен твоей службой, Артамон Сергеевич! — Поднял глобус. — Тут вся земля. Посланник датского короля подарил. Был у меня.

«Наговорил небось с три короба», — подумал Матвеев, но вслух сказал:

— Господин Моне Гей — человек вздорный, пьяница и вор. Учинил драку с Петром Марселисом; добрый твой слуга, великий государь, умер от раны. Мы ожидаем скорейшего отзыва Монса Гея.

Фёдор Алексеевич согласно кивал.

«Кто же за меня доброе слово замолвил?» — думал Матвеев, кланяясь государю. И увидел: Иван Максимович Языков улыбнулся.

3

На огненных рябинах пировали румяные снегири.

Зима удалась пышная. Морозы стояли умеренные, и старец Никон, прогуливаясь по монастырской стене, чувствовал себя бодро.

Последняя присылка от Алексея Михайловича, от царицы, от царевичей была щедрая. Бог даст, кто-нибудь надоумит Алексеюшку перевести страдальца в Воскресенский монастырь.

Любуясь снегирями, Никон краем глаза видел спешивших к нему людей. Знать, из Москвы, коли так суетятся. Повернулся и увидел Илариона Лопухина.

Иларион поклонился в пояс:

— Святейший, горе! Самодержец российский великий государь царь Алексей Михайлович на Игнатия Богоносца, двадцать девятого января, мирно почил, отошла светлая душа его в Царствие Небесное.

Никон оглох на единый миг. На него смотрели, ему что-то говорили, а он видел лишь губ шевеление.

Перекрестился, пошёл по стене, смотрел, как снегири роняют в снег алые ягоды.

Поспешил в келию, но забыл зачем. Сидел, подперев голову рукой, глядя в стол.

Иларион Лопухин вместе с игуменом, с Мардарием снова подступились к старцу.

— Великий государь Алексей Михайлович перед кончиной просил твоё святейшество дать ему, царю и самодержцу, письменное прощение.

Никон шевельнулся, поглядел в глаза Илариону, встал:

— Воля Господня да будет! Ежели государь здесь, на земле, перед смертию не успел получить прощения с нами, то мы будем судиться с ним во второе Страшное Пришествие Господне. — Сказал и сел.

В глазах Илариона пыхнул ужас.

Никон снова поднялся, поглаживая ладонью спину.

— По заповеди Христовой я его прощаю, и Бог его простит. А на письме прощения не дам, ибо при жизни своей он не освободил нас из заключения.

Все стояли, не зная, как и быть. Никон вдруг потянулся рукою к шкафчику, открыл, достал стопку и сулею с вином. Налил, выпил. Отёр пальцем усы.

Иларион, игумен, Мардарий пошли из келии. На пороге остановились поклониться. Никон наливал другую стопку. И вдруг заорал, тараща глаза:

— Прощения он захотел! — Хватил стопку до дна.

В Москве царь Фёдор Алексеевич выслушал гордый ответ Никона смиренно. Однако 29 марта в Ферапонтов монастырь на смену князю Шайсупову приехал пристав Иван Ододуров.

Запретил Никону и его старцам свободно покидать келии. Запретил и к ним в келии ходить.

Возобновилось следствие по старым делам. Пошли изветы. Тогда и Никон подал извет. На слугу своего Игнатия Башковского да на дворовую женщину Киликейку.

Москва долго терпит, да решает быстро.

В Духов день, 15 мая, церковный Собор в присутствии воспрявшего от болезней царя Фёдора Алексеевича сначала осудил протопопа Андрея Савинова — духовника Алексея Михайловича, а потом и Никона. Протопопа за многие неправды лишили сана, сослали на исправление в северный Кожеозерский монастырь.

Бывший патриарх Никон уличён был письменными доносами и доносчиками явными в непристойной монаху гордыне, в злых выходках против святейшего Иоакима.

Царь Фёдор Алексеевич с постановлениями Собора согласился, и в Ферапонтов монастырь думный дворянин Иван Афанасьевич Желябужский да архимандрит Павел повезли государев указ.

Указ гласил: перевести старца Никона из Ферапонтовой обители в Кирилло-Белозерский монастырь, в церкви ему стоять с молчанием, кресты его снять, надпись срезать, лишить чернил и бумаги. Все лекарства сжечь. Попа Варлаама и дьякона Мардария отвезти в Крестный монастырь на остров Кий.

Слушал Никон Желябужского со вздохами, отвечал спокойно. Все наветы отвёл, напраслину разоблачил. Одно признал: Иоакима в молитвах не поминает.

— Вологодский архиепископ Симон писал в монастырь, чтоб Бога за него молили, за владыку, ибо от патриарха учинилось много зла. Я своим попам молить Бога за Иоакима не запрещаю, а сам не молюсь, вижу, как он гонит меня в пустыне моей, губит немилосердно.

Постановления Собора и царский указ Никону зачитывали в храме в присутствии монастырской братии.

Желябужский и архимандрит Павел смиренно просили старца, чтобы он, покорясь Собору, молил Бога за святейшего патриарха Иоакима, увещевали непристойных слов не испускать.

Никон всё это стерпел, но как пошёл из храма, так и возгремел во всеуслышание:

— Стану Бога молить за великого государя, за вселенских патриархов, а за московского — шиш! Да и патриархом-то его, хоть клещами из меня рвите, — не назову.

Бешеным изюбрем реви — дела не поправишь: привольное житье в Ферапонтове кончилось. В который раз низвергли низвергнутого.

Всего на трёх подводах везли старца в Кириллов. С Никоном ехали трое служек, повар, келейник.

Первую пещерку на берегу Сиверского озера бывший архимандрит московского Симонова монастыря старец Кирилл выкопал в 1397 году.

Никону предоставили не пещерку, а две келии. Между келиями тёплые сени, в сенях четыре чулана с чердаками. Позади сеней ещё одни — холодные, в них ещё два чулана да две тёплые вышки. В холодных сенях шесть окон. В келиях — восемь.

Привезли Никона в Кириллов монастырь 4 июня. Ветер дул ледяной, после обеда снег повалил. Пришлось затопить печь, а она угарная.

Никон перебрался в каморку на вышке, печь приказал разломать и переложить.

Здесь, на вышке, навестил его архимандрит Павел. Пришёл за благословением на дорогу, а заодно попытать счастья: уговорить, чтоб оставил вражду к патриарху.

Лицо у Никона было измождённое, плечи опущены, в голосе невыплаканные слёзы.

— Когда мне допрос учинили, зачем я в Воскресенский монастырь отошёл самовольством, государь Алексей Михайлович говорил, что за смирение в патриархах можно быть — Иоакиму. Был бы святейший Иоаким и вправду смиренным, явил бы милость ко мне, не велел бы меня напрасной смерти предать. Здесь, в Кириллове, вижу, теснотой хотят свести Никона в могилу. А я за него Бога молить обещаюсь. И патриархом называть обещаюсь. — Слёзы так и покатились по щекам прежде такого грозного, такого великого старца. — Бью челом святейшему Иоакиму и государю пресветлому, пусть не забирают у меня попа Варлаама да диакона Мардария. Большего не прошу.

Кончилась шумная жизнь. Не стало забот о строительстве, о хозяйстве. Оставалось молиться да перебирать в памяти пережитое.

Поверил наконец — будущего для него у Бога нет. Даже челобитной теперь не напишешь: ни чернил, ни бумаги. И чтобы не изводить себя напрасным гневом — его и обрушить не на кого, взялся мастерить кресло, а на спинке, по верхней кайме, — резные письмена, те же, что на крестах писал.

4

Фёдор Алексеевич поправился к Пасхе. Пасха в 1676 году пришлась на 26 марта — отдание праздника Благовещения.

Всю Светлую неделю юный государь принимал поздравления и сам поздравлял. В воскресенье у него были патриарх, бояре, окольничьи, думные дворяне, думные дьяки. В понедельник — стольники, во вторник — жильцы, дворяне иногородние, в среду — дети боярские и Аптекарский приказ — доктора, лекари, аптекари, в четверг — подьячие, в пятницу — дворовые слуги, в субботу — люди разных чинов и купечество. Всё это множество народу допускалось к целованию руки, и каждого Фёдор Алексеевич дарил цветным яичком.

За красное яичко стал приятелем всех нижних чинов, всей Москве — свой человек.

Милославские, Хитрово, Долгорукие сговаривались, как отставить от дел Нарышкиных, Матвеева, а Фёдор Алексеевич, презирая дворцовые шушуканья, радовался здоровью и царствовал как умел.

Звал в стольный град мастеров каменных дел, собирался строить новый дворец, новую Оружейную палату — это в Кремле, а в городе — храм в Котельниках, ворота для Алексеевского монастыря, колокольню в Измайлове, дома погорельцам.

Не мешая властвовать князю Юрию Алексеевичу Долгорукому, Богдану Матвеевичу Хитрово, ввёл в Думу близкого себе человека. 4 мая боярство было сказано князю Василию Васильевичу Голицыну.

Наперёд особых служб для Голицына не задумывалось, но всё вышло само собой. От короля Яна Собеского поздравить Фёдора Алексеевича с восшествием на престол приехал посол Чихровский. Переговоры с ним вёл Артамон Сергеевич Матвеев. Поляки за вечный мир требовали Киев, Невль, Велиж, Себеж, большие деньги для содержания польской армии да помощь русскими войсками против турок.

Чихровский сообщил: Турция ныне охвачена великим мором — самое выгодное время объявить султану войну.

Артамон Сергеевич отвечал Чихровскому доброжелательно, но твёрдо.

Покойный царь Алексей Михайлович оказывал помощь Речи Посполитой с 1672 года, убытки Россия понесла немалые и напрасные: король так и не выступил на султана.

На Крым царские люди войной ходили, на Дон чинить промысел против Азова послан князь Волконский.

Посол стоял на своём: дружба у русских только на словах. Матвеев, загоняя Чихровского в угол, приводил примеры.

С польского посла в Персию, с Богдана Гордия, ради дружбы не взыскали одних только пошлин на 3083 рубля. И на примерах же показывал, как Польша дружит, искореняя на древних русских землях греческое православие.

В окончательном ответе королю Яну Собескому было сказано: в том, что до сих пор нет совместного выступления против турецкого султана, виновата Речь Посполитая. Царские войска будут посланы на соединение с королевскими только после заключения вечного мира или же нового длительного перемирия.

Ответ послу Чихровскому Артамон Сергеевич вручил 16 июня.

В это же время на Украину, мимо великих посольских дел сберегателя, отправился боярин князь Василий Васильевич Голицын. Прошёл слух, нужно ждать султана — на Киев целится.

Артамон Сергеевич слухам не верил, но приходилось терпеть, ждать случая послужить юному государю памятно и зело полезно.

Фёдор Алексеевич стремился к правде и к порядку. Укрощая воровство, запретил воеводам и местным приказным людям ведать денежными сборами с таможенных и кружечных дворов. Озаботясь правильным ведением государственных дел, сам составил роспись слушания приказов в Думе.

Понедельник был отдан приказам Большой казны, Иноземскому, Рейтарскому, Большому приходу, Ямскому, а, скажем, пятница — Разрядному, Посольскому, Новгородской Чети. По совету ближних своих людей Фёдор Алексеевич ввёл должность председателя думской комиссии. Должность эту получил князь Яков Никитич Одоевский.

Матвееву новшества нравились. Сам он был занят завершением дела гетмана Дорошенко, рассылал своих лазутчиков по украинским городам, и вдруг — нелепый поклёп, допросы. А допросы вели Богдан Матвеевич Хитрово да Хитрово Александр Савостьянович. Об их корысти и воровстве из приказов Большой казны, Дворцового, Кормового, Сытного, Хлебного Матвеев царю Алексею Михайловичу докладывал не раз и не два. И горе горькое — воры стали судьями. Жалоба на сберегателя посольских дел поступила от Монса Гея. Отозванный в Данию, резидент объявил: боярин Матвеев не доплатил ему за поставленное ко двору рейнское вино пятьсот рублей.

Пришлось Артамону Сергеевичу писать царю объяснительные записки, защищать свою честь перед Думой.

У большинства в глазах злорадство: Царский друг, всесильный оберегатель — а на руку не чист. Уж как пыжился, совесть свою непорочную напоказ выставляя, — такой же, как все!

Артамон Сергеевич приготовлялся к встрече с великим государем. Собрал улики против Богдана Хитрово, против его племянничка: сколько и чего украли из дворцовых сел, сколько из царёвых волостей перевезли в собственные вотчины, какие куши делили с подрядчиками!

Думал Артамон Сергеевич и о подарке Фёдору. Нужно было в точку попасть. Супруге Авдотье Григорьевне приказывал разведать в Тереме, чем пригоже уловить царское сердце.

Авдотья Григорьевна принесла вскоре новость: молодой царь затевает построить при своём новом дворце висячий сад да с прудом, а в пруду чтоб корабли плавали.

Артамона Сергеевича аж затрясло от радости. Сам помчался в Немецкую слободу, заказал мастерам фрегат. Чтоб величиной в аршин, да чтобы всё было как положено: три мачты, две палубы с пушками, а пушки чтоб палили.

Отвалил мастерам сто рублёв, но сроку дал — неделю.

Четвёртого июля, поставив свечу перед иконой благоверного князя Андрея Боголюбского, поехал Артамон Сергеевич к царю. Вёз фрегат — уж такое диво, папку с гравюрами Версальских аллей Ленотра да ещё прихваченный на авось литой стеклянный шар.

В груди дрожало, но шёл к заветным дверям легко, со светлой улыбкой. За Артамоном Сергеевичем двое слуг несли фрегат, ещё один — шар.

Ах как радостно распахивались тяжкие двери Терема перед Царским другом... полгода тому назад. Как все были благодарны за его улыбку. И вот — насупленные лица, невидящие глаза, скрещённые бердыши.

— Доложи... те! — Голос у Артамона Сергеевича сорвался.

Стражи безмолвствовали.

— Это его величеству! — показал Артамон Сергеевич на подарки.

В ответ ни слова.

«На колени, что ли, встать?» — подумал Артамон Сергеевич, но медлил.

Дверь наконец открылась. Вышел Родион Стрешнев, в руках грамота.

— Великий государь Фёдор Алексеевич пожаловал тебя, боярина Матвеева, воеводой. Быть тебе на службе в Верхотурье.

Артамон Сергеевич поклонился, принял грамоту, поцеловал.

— Куда бы поставить подарки великому государю? — Груз надежд сверзился с горба, и было легко.

— На лавку, — махнул рукой Стрешнев.

Листы Версальских аллей Матвеев не оставил, пошёл было прочь, но оглянулся, спросил:

— Родион Матвеевич, кто же доброхоты мои?

— За тебя просили бояре Хитрово. И Богдан Матвеевич, и Александр Савостьянович. Князь Василий Семёнович Волынский просил.

— Василий Семёнович давно на Посольский приказ зарится. Да поможет ему Господь.

На Красном крыльце замешкался, глядел на Ивана Великого, на весёлые купола Благовещенской церкви. В глазах щипало, и он поспешил в Посольский приказ.

Не садясь за свой стол, затая дыхание вслушивался, как часы идут. Часов целая стена, стрелки показывают разное время. Часы богемцев и итальянцев счёт ведут с захода солнца, часы-вавилонян и евреев с восхода. Отмеряли жизнь часы французские, испанские, немецкие, английские... Бывало, весело тикали, а теперь еле-еле слышно. По капельке, по капельке утекла жизнь...

Хотел забрать своё из столов, но такая вдруг брезгливость вскрутнула душу — пошёл из приказа прочь. Под изумлённые, под встревоженные взоры.

Подъехал к дому, а Авдотья Григорьевна на крыльце — сердце у неё вещун.

— Ах, супруга моя любезная! Был твой муж стрелецким головой, был полковником, судьёй многих приказов, а вот воеводой до сих пор не был. Верхотурье нас ждёт.

— На сборы день или три? — спросила Авдотья Григорьевна.

— Неделя... А знаешь, где это, Верхотурье-то?

— Должно быть, неблизко, но коли вместе, так и слава Богу.

— Слава Богу! — весело сказал Артамон Сергеевич, а по лицу у него слёзы катились.

5

Корабельщик Савва впервые вёл свой коч по реке Каме. Река многоводная, но всякое новое место требует вежливости. Сторожко шли. За Саввой следовали ещё три вместительные, тяжело груженные ладьи.

Неделю тому назад в Казани боярин Артамон Сергеевич Матвеев, плывший на трёх кораблях на воеводство, нанял Савву купить хлеб и доставить груз в Верхотуринский острог, на север Урала.

Поход трудный, но сделка крупная. В Верхотурье хлеб дорог, и Савва разгорелся разведать новые для себя места. Глядишь, здесь-то и улыбнётся купеческое счастье.

В Лаишеве Артамон Сергеевич дал короткий отдых семейству и заодно делал запасы на зиму. В Верхотурье небось медвежатину едят. Вот Артамон Сергеевич и набивал бочки сладкой волжской рыбкой: осётрами, стерлядями, копчёными, солёными. Икорку прикупал.

Скорый на дело Савва понравился боярину, тот подумывал пригласить корабельщика на службу. В Верхотурье самая большая таможня России, все богатства Сибири сюда стекаются — нужны люди, на которых можно положиться.

Артамон Сергеевич пригласил Савву отобедать, а в поварихах у боярина — Керкира! Обрадовалась Савве, всплакнула, узнавши, что Енафа в Большом Мурашкине хозяйствует, опять у неё мельница, лавка, стадо коров.

На постое боярин жил в доме богатого татарина. Дом был только что построен, ещё даже без печей.

За столом сидели семейно. В переднем углу Артамон Сергеевич. По правую его руку сын Андрей и трое племянников, по левую — священник и учитель Андрея Иван Подборский. На другом конце стола Авдотья Григорьевна, Керкира и ещё одна женщина — матушка племяшей. Савве дали место рядом с учителем.

Еда была простая, походная. Стерляжья уха, испечённая в золе огромная лепёшка с бараниной, с травками, зажаренные на вертелах поросята.

— А скажи нам, корабельщик, — спрашивал Артамон Сергеевич гостя, — вот пошло новое царствие, за полгода перевалило... Есть ли перемены в твоей жизни? Вспоминает ли народ прежнего царя?

Савва приосанился, отвечать при многих людях — да вон при каких! — великий почёт, но всякое словцо твоё как камень. Удачное — ступенька вверх, оплошал — по башке шарахнет.

— Государь Артамон Сергеевич, — Савва выкатил на боярина невинные глаза, — цари на Руси от Бога, токмо народу-то при всяком царе кормиться надобно. От хомута куда деться, хоть при золотом, хоть при медном?

— Не скажи! — возразил боярин. — Борис Годунов был добрый самодержец, голодных людей даром кормил. Но Господь за грехи уж такую засуху наслал — люди забросили свои поля, не пахали, не сеяли.

— Ну а как же! Ну а как же! — подхватил Савва. — Государево счастье — народу в прибыль. Счастья у царя нет — деревни и пустеют, а коли всё слава Богу — бабы весело ребятишек рожают.

— Так есть перемены на Руси?

— Как сказать тебе, Артамон Сергеевич? Сначала-то иные воеводы да целовальники распоясались, хватали что плохо лежит, вымогательством добрых людей разоряли. Но опять стало строго.

— А как тебе самому жилось при Алексее Михайловиче?

— Ах, боярин! В царствие Тишайшего жил-поживал, а нынче пришло время доживать. Алексея Михайловича я, как тебя вот, отроком видывал. Получил от его величества ефимок в Собственные руки.

— Расскажи, расскажи! — Глаза у Артамона Сергеевича заблестели влажно, дружески.

— Поводырём я был у слепцов. К Троице братию вёл. А царь Алексей Михайлович тоже на богомолье страннически шёл, пеше — по обету, должно быть. Мы ему спели, угодили. Я тот ефимок всю жизнь берег.

— Где же он?

— Бог взял. В самый день преставления батюшки государя я лошадь купил. Пошёл воды достать из проруби — на мельнице было дело, мельница у меня в Большом Мурашкине. И влезло в башку дурную посеребрить воду. Достал ефимок — да и поскользнись! Хлопнулся, лежу, смеюсь, а ефимок к проруби ползёт. Я же как заворожённый. Опамятовался, попнулся — поздно!

— Великий государь реку твою с небес посеребрил.

Савва перекрестился:

— Да ведь так оно и есть, боярин! Но скажу тебе: зело я тогда кручинился.

Артамон Сергеевич вздохнул:

— Во всём этом — чудо. Ушёл царь и серебро своё взял... Как дела-то у тебя нынче идут?

— Всех денег, боярин, не заработаешь. Чуваш один сказку мне рассказывал. Нашли два купца золото в дупле. Два мешка. Счастье поровну, да злосчастье-то делиться не любит. Один купец побежал за лошадью в деревню, да по дороге купил две сулеи вина. Одну отпил, а в полную положил отраву. Приехал в лес, говорит другу: «Выпей винца». А у того для приятеля дубина припасена. «Сначала, — говорит, — давай золото погрузим». Погрузили, тут и треснул купец купца дубиной по голове. Убил и радуется: всё золото одному досталось. «Теперь можно и выпить». Выпил из полной бутылки и глаза закатил.

— Сказка мудрая. — Артамон Сергеевич принахмурился. — Сон свой вспомнил. Странный сон мне нынче был. Ферязь новую примеривал, а к ферязи ожерелье. Пристегнул — тесно, горло давит. И вдруг понимаю — ослеп. Всё вижу, но все на меня как на слепого глядят.

— Бог милостив! — сказал священник.

— Сновидениями душа пророчествует, — ответил на вопросительный взгляд боярина учёный человек Подборский.

— А ты что скажешь, корабельщик?

— Я слышал от татар: если ворот шею давит — жди неприятного дела. А про слепоту татары так говорят: себя увидит слепым бедняк — от нужды освободится.

— А не бедный? — Артамон Сергеевич даже дыхание задержал.

— Важному путешественнику сон о его слепоте говорит, что надо бы назад воротиться. Не то обратного пути не будет. — Савва махнул рукой. — Татарские басни!.. У нас на Волге — Вавилон: татары, чуваши, мордва, черемисы...

За столом притихли, Савва спохватился: дурака свалял.

И вдруг дверь отворилась, в горницу вошёл государев человек. Это был стрелецкий полуголова Алексей Лужин.

— Боярин Артамон Сергеевич! Велено взять у тебя лечебник, а в нём многие статьи писаны цифирью. И взять к допросу твоего лекаря еврея Ивашку Максимова да карлу Захарку.

Захарка, обедавший с другими карлами в уголке, — вместо стола у них была скамейка, — тотчас залез в пустую бадью, а сверху закрылся печной заслонкой.

Никто не засмеялся.

— Садись обедать, полуголова! — пригласил Матвеев. — Лечебника у меня нет, все лечебники я оставил в Аптекарском приказе. Есть тетради, где записаны приёмы от всяких болезней. Авдотья Григорьевна, принеси. Пусть полуголова поглядит, за тем ли прислан.

— Мне людей надобно забрать, еврея да Захарку.

— Надо, так и заберёшь. Садись ешь.

Лужин подумал-подумал и сел за стол.

Авдотья Григорьевна принесла две тетрадки. Лужин полистал их, вернул.

— Мне велено печатный лечебник взять, а здесь рукой писано. — Поклонился Матвееву. — А стоять тебе, боярин, великий государь указал здесь, в Лаишеве.

Кровь отхлынула от лида Артамона Сергеевича.

— Вот он — тесный воротник! Слышь, корабельщик? Хорошо твои татары сны толкуют. Лучше некуда. Ты, полуголова, ешь, пей. Небось скакал как на пожар. В Москве-то какие новости?

— Всё по-старому, боярин... Разве что гетмана Дорошенко привезли. У ног великого государя свои клейноты сложил: бунчуки, булаву, барабаны.

— Добрая весть! — Артамон Сергеевич радовался нарочито громко. — Нет второго гетмана — нет двух Украин. Много трудов ради этого мною положено. Слава Богу — свершилось.

Лужин дохлебал уху, положил ложку.

— Прости меня, боярин. Служба. За хлеб-соль благодарствую.

Обед кончился. Помолились. Быстро собирали в дорогу бледного как смерть лекаря, плачущего в три ручья карлу.

У Саввы тоже сердце ёкнуло: куда теперь девать хлеб? Плыть в Верхотурье на свой страх и риск? Вот оно как — сны-то вещие толковать.

6

Грозный гость за дверь — на порог ненастье. По лету ли плакал август, по доброму ли боярину Матвееву, но окунуло белый свет в сумерки серой мороси.

В доме, где Артамон Сергеевич ждал царского указа, спешно взгромоздили печи, да от чужого тепла и уют чужой. А тут ещё ветры. По утрам скулил молоденький, будто щенку лапу отдавили. Ночью выл матёрый, и вся собачья рать Лаишева подвывала.

Савва-корабельщик места себе не находил. За хлеб ему была заплачена четверть цены. Лето на исходе, до Верхотурья плыть и плыть, а Артамону Сергеевичу до земных забот вроде бы и дела нет. Мало священника — казанского монаха приютил. Молились усерднейше.

Собравшись с духом, явился Савва пред боярские очи, спроста говорил: заплати за хлеб, отпусти с миром.

— Не бывало такого, чтоб человек, послуживший Матвееву, остался внакладе! — ответил Артамон Сергеевич, а сам слёзы сглатывал. — Увы! Время на дворе иное, только я этого сразу-то не приметил... Сам не знаю, воевода я нынче али колодник. Денег дать не могу, ибо о завтрашнем дне и подумать страшно.

— Государь! Боярин! Убытки-то мне какие! — ахнул Савва.

— Оставь для моего обихода пудов шестьдесят, остальное твоё. Продашь как-нибудь.

— Ох, боярин! Не остаться бы мне без корабля...

Артамон Сергеевич поглядел Савве в глаза:

— За твоё доброе Бог тебе воздаст. Не ропщи... Сундук я тебе дам с платьишком... Разорения ожидаю. Все мои недруги ныне перед царём ходят. Не кляни меня, корабельщик! Бог даст, отплачу тебе за службу втрое. А пока не обессудь.

Вечером того же дня Савва отплыл от Лаишева. Посветила ему заря вечерняя. Сиротская. Должно быть, ненастье до дна себя вычерпало.

Артамон Сергеевич на берегу стоял. Всегда с толпой, а тут одинёшенек.

Горько было Савве на великого человека глядеть, в беде оставил. А чем ему поможешь, вчерашнему вершителю судеб царств? Быть возле него — всё равно что в горящем доме.

Савва ушёл на корму, глядел на воду, а вода впервой за всё долгое ненастье была в позолоте.

Померещилось: человек по реке идёт. Пригляделся — человек. Ближе, ближе. Должно быть, ангел? Страхом грудь сдавило, а Пресветлый шагнул с воды на корму и сказал:

— Родил ты, Савва, язычника — горе тебе. Но родил ты и сеятеля — мир тебе. Двойной ты человек, вот и мыкаешься по свету белому. Как с тобой поступить, сам решай.

— Убей!

— Господь любит тебя. Живи.

И закричал тут Савва всем сердцем:

— А Иова-то? Иова — сын!

— Жив твой Иова. Внуком тебя одарил.

— Да где же он? Где?!

И тут понял: работник трясёт его.

— Не прикажешь ли, хозяин, к берегу пристать? Совсем уж смеркается.

— Клёвому! — распорядился Савва. — Подальше от Лаишева.

Уж такое ты, племя премудрое человеческое. Прежде, появись Царский друг на брегах Камы — вся бы Казань поклониться примчалась. А нынче даже самого ничтожного звания человек объезжает Лаишев стороной. Упаси Боже выказать — пусть оплошно — сочувствие к птице, выпавшей из золотого гнезда.

7

Сгорели леса в октябре, тёмный ноябрь высветлили снега. Затрещали по брёвнам декабрьские морозы. Забыли о Матвееве, даже о том забыли, что Верхотурье без воеводы.

Артамон Сергеевич, не ведая, куда деть себя, пристрастился слушать уроки, какие давал учитель Подборский сынишке Андрею, да ещё синичек каждое утро кормил. Из друзей вспоминал одного Спафария. Даже вроде бы и тосковал по Николаю Гавриловичу.

— Самому бы мне в Китай-то ехать! Неведомая страна. Жив ли мой друг? Будь он здесь, утешил бы нас. Помню, говаривал: «Когда планида Юпитер в Тельце — всё в людях приятно. И браки, и пиры, скорби же токмо от ног». Знать, в те поры Юпитер не покидал Тельца. И пиры бывали, и браки великие свершались нашею расторопностью. А скорби и впрямь происходили от ног, и не у нас, а у самодержца. Господи! Господи! Ныне в Тельце не Юпитер — Сатурн. Время скорбей человеческих. Спать ложимся в неведенье и пробуждаемся в том же неведенье о судьбе нашей.

Неведения не убыло, когда 22 декабря на Настасью Узоразрешительницу прикатил в Лаишев целый поезд. Пожаловали царские следователи думный дворянин Фёдор Прокопьевич Соковнин, думный дьяк Василий Семёнов, а с ним подьячие, приставы и целая рота иноземного строя.

О здравии не спрашивали. Приказная братия, едва скинув шубы, полезла по сундукам. Фёдор же Соковнин приступил к Артамону Сергеевичу с вопросом:

— Где пушки?

— Пушки?! — изумился Артамон Сергеевич. — В сарае.

— А зачем ты пушки вёз?

— Я, Фёдор Прокопьевич, на воеводство шёл. Лихого народа на Волге всегда было вдосталь.

— Пушки, ружья, пистоли великий государь указал забрать у тебя.

— Забирай!

— И указал государь забрать жену еврея Ивашки-лекаря, священника, монаха и твоих племянников.

— И кормщика с твоего корабля, — добавил дьяк Семёнов.

— Я — слуга и раб государев. Но окажите милость, сообщите, чем я прогневил великого моего повелителя? Какая вина на мне?

— Будто сам не знаешь? — усмехнулся Соковнин. — Ишь губы-то у тебя как дрожат!

— Коли дрожат, так от обиды, Фёдор Прокопьевич. Чист я перед государем, перед народом православным, перед добрыми людьми! Ты уж, Фёдор Прокопьевич, смилуйся, глядя на мои дрожащие губы.

— Милости запросил... А куда подевалась твоя милость прошлой осенью, когда морил голодом родных моих сестёр, Федосью да Евдокию?

— Про боярыню да про княгиню — не с меня спрашивай. Выше меня многие были в царстве. Верно, облегчить участь благороднейших подвижниц Федосьи Прокопьевны да Евдокии Прокопьевны я не умел. Но спрашивай ты за те жестокосердные смерти со святейшего Иоакима! Я в этом деле спица в колеснице, Фёдор Прокопьевич.

— Перед Богом оправдывайся.

— Коли так — виновен! Виновен! Все мы не без греха. Но перед великим государем — я половичок новёхонький, без пятнышка. Всяк нынче о тот половичок ноги вытирает, но я — слуга, всё стерплю.

Подьячие принесли скляницы с лекарствами, поставили перед следователями, положили тетради с записями рецептов. О лекарствах допрашивали слуг, всех домашних.

Наконец дьяк Семёнов снизошёл, указал причину розысков.

— Твой бывший лекарь Давыдка Берлов донёс, боярин, о твоём умысле — отравить великого государя Фёдора Алексеевича.

Артамон Сергеевич распахнул ферязь, крест нательный целовал.

— Зеницу собственного ока я так не берег, как здоровье его царского величества! Фёдор Алексеевич — сын, надежда Алексея Михайловича, а я самодержцу — друг с детства. Не Долгорукому, не Одоевскому — Матвееву Алексей Михайлович указал Аптекарским приказом ведать, докторов приискивать самых учёных и умелых... Я и Давыдку привечал за его знание трав.

— И за книгу чёрной магии, — вставил Соковнин.

— Не было такой книги! Была учёная книга. О небесных сферах, о движении планет, звёзд.

— А кто составлял лекарства для царя?

— Доктора. Чаще других Костериус, Стефан Фангуданов, Яган Розенбург. В последнее время доктор Лаврентий Блюментрост. Все они при царе Фёдоре Алексеевиче остались.

— Богдан Матвеевич Хитрово показал, что ты, боярин, имея злой умысел, лекарств за Фёдором Алексеевичем, когда он был в царевичах, не допивал.

— Злой навет! Лекарства накушивали, прежде чем Фёдору Алексеевичу пригубить, сами доктора, потом я отпивал, потом отведывали дядьки Фёдора Алексеевича князь Куракин, боярин Хитрово, Иван Богданович. А что оставалось, выпивал опять-таки я, и — досуха!

Три дня шли допросы, поиски неведомо чего. Наконец следователи убрались, увезли оружие, людей, лекарства, тетради.

Осталась с Артамоном Сергеевичем да с ближними людьми его одна неизвестность.

До Масленицы дожили, и тут пожаловали в Лаишев служилые люди Гаврила Нормацкий да старый знакомый Андрей Лужин. Повезли боярина и всё его семейство в Казань. А воевода в Казани — Иван Богданович Милославский. Этого дуролома и казнокрада Артамон Сергеевич сам в Астрахань из Москвы выпроваживал. Но ведь не в Верхотурье, не в Дауры. Астрахань — место для кормления выгодное. Теперь, милостью молодого царя, Казань грабит... Затосковал Матвеев, однако ж явной мести воевода не выказал. Опальное семейство, всех слуг, с жёнами, с детьми, привезли в большой дом. Артамону Сергеевичу отвели две комнаты, обе с печами.

Казань город знаменитый, но глядеть на его терема и башни пришлось из окошек. К дому караул приставили.

Начиналась для Царского друга жизнь взаперти, слава Богу — не тюремная.

Новое царствие — новым людям царская ласка и само солнышко. Великому Матвееву — утеснение и беда, великому Никону беда и утеснение, а вот пустозерским сидельцам молодой царь даровал облегчение участи.

Исполняя волю батюшки Алексея Михайловича, завещавшего распустить на все четыре стороны колодников тюрем и острогов, великий государь Фёдор Алексеевич указал вернуть из Пустозерска в Москву бывшего сторожа Благовещенского Кремлёвского собора Андрея Самойлова с женой и сыном, а расколоучителей Аввакума, Лазаря, Фёдора и Епифания вынуть из острожных ям и отвезти в монастыри. Аввакума и Епифания в Кожеозерский, Лазаря и Фёдора — в Спасо-Каменный.

Память, присланная из Разрядного приказа в приказ Новгородский, предписывала: «Держать их в тех монастырех под самым крепким началом, з большим бережением, чтобы они ис тех монастырей не ушли никоторыми делы, и никого к ним припускати не велеть, и говорить с ними никому ничего не давать, и писем бы никаких у них никто не имал, и к ним ни от кого нихто не приносил некоторыми делы».

Царский указ о переводе пустозерских сидельцев пустозерскому воеводе Петру Григорьевичу Львову был отправлен 20 сентября 1676 года. Повёз грамоту в Пустозерск ижемский целовальник Костька Хозяинов.

Увы! Увы! Перемены в жизни Аввакума и его товарищей не случилось.

Уже 24 февраля 1677 года из Стрелецкого приказа в Пустозерск повезли царскую грамоту о возвращении Аввакума, Лазаря, Фёдора и Епифания из монастырей в острог, в прежние ямы.

А в Пустозерске воевода Пётр Львов получил грамоту о переводе сидельцев в Кожеозерский и Спасо-Каменный монастыри только 14 марта, а ещё через месяц, 16 апреля, прибыли в острог сотник Матвей Угрюмов, десятник Никита Солоношник, а с ними девять стрельцов для перемены караула и со строгим наказом: колодников держать в прежних ямах, бумаги им не давать и над стрельцами начальникам смотреть в оба глаза, чтобы никакого дурна не учинили.

Строгости на свою голову, на головы соузников накликал дерзостной челобитной к новому царю неугомонный правдоискатель батька Аввакум.

Начал Аввакум свою челобитную во здравие, величал молодого царя «блаженным, треблаженным и всеблаженным... светом-светилом». Себя же низводил до изверга и мытаря. «Ей, пёс есмь аз, но желаю крупицы твоея милости».

Восклицал с надеждою: «Помилуй мя, страннаго, устраншагося грехми Бога и человек, помилуй мя, Алексеевич, дитятко красное, церковное! Тобою хощет весь мир просветитися, о тебе люди Божия расточенныя радуются, яко Бог нам дал державу крепкую и незыблему». На боль свою разговор переводил горестно: «Глаголю ти: разрежь чрево моё и Посмотри сердце моё, яко с трепетом молю... от лют мя избави: един бо еси ты нашему спасению повинен».

А дальше понесло батьку без удержу: «Столпи поколебашася наветом сатаны, патриарси изнемогоша, святители падоша, и всё священство еле живо — Бог весть! — али и умроша».

Призывал царя, в безумство впадая, гордыней обуян: «А что, государь-царь, как бы ты мне дал волю, я бы их, что Илия пророк, всех перепластал во един час. Не осквернил бы рук своих, но и освятил, чаю. Да воевода бы мне крепкой, умной — князь Юрья Алексеевич Долгорукой! Перво бы Никона, собаку, и рассекли начетверо, а потом бы никониян».

Тут бы батьке и приписать конец: «Прости, прости, прости, державне, пад, поклоняюся».

Куда там! Все обиды вывалил на царя, помойное ведро на ризы белые.

«Бог судит между мною и царём Алексеем. В муках он сидит, слышал я от Спаса; то ему за свою правду. Иноземцы те что знают? Что велено им, то и творили. Своего царя Константина, потеряв безверием, предали турку, да и моего Алексея в безумии поддержали, костельники и шиши антихристовы, прелагатаи, богоборцы!»

Напоследок же и патриарху досталось: «Говорите Иоакиму патриарху, престал бы от римских законов: дурно затеяли, право. Простой человек Яким-от. Тайные те шиши, кои приехали из Рима, те его надувают аспидовым ядом. Прости, батюшко Якимушко! Спаси Бог за квас, егда напоил мя жаждуща, егда аз с кобелями теми грызся, яко гончая собака с борзыми, с Павлом и Ларионом».

Коли отца усадил в смолу огненную, что от сына ждать? Отец был врагом по делам, сын стал врагом по кровной обиде.

Царский гнев преображается в слугах в ревностную ярость. Но вот увидели московские стрельцы царёвых недругов, и злоба за глаза обернулась стыдом человеческим.

Увидели в ямах караульщики не коршунов, но просветлённых постами и молитвами старцев. День напролёт — пение псалмов, а коли безмолвствуют — поклоны кладут.

Десятника Никиту Солоношника к Аввакуму тянуло — о протопопе Аввакуме на Руси шёпотом говорят. Ради него прислан караул из самой Москвы. Есть ли под нынешним небом хоть ещё один человек, кто говорил бы с царями как ровня, не имея за собой ни войска, ни великих степеней, но одно упование на Божью правду?

Заступник светоотеческого обряда был на вид бодрым, смотрел весело. Осенил десятника крестным знамением, улыбнулся по-родственному.

— Здравствуй, добрый человек! Вместе с нами прислан стужи лютые терпеть, ночи без рассветов, дни без закатов. Не унывай, земля здесь — чудо Божие, вернёшься в Москву — ещё и затоскуешь по Пустозерску.

Никита распалился было оборвать говоруна, однако ж дослушал и, дивясь сам себе, заговорил с расстригой:

— Сколько лет тебе, батька? У товарищей твоих по седине белая пороша, а у тебя и морщин-то нет!

— Постарше я и Фёдора, и Епифания, и патриарха вашего, Якимки! Пятьдесят седьмой год небо копчу. — Сложил персты по-старому, поцеловал. — Заботы состариться не дают. Кидаешься сердцем помочь миленьким страстотерпцам, себя не помня...

— Кому же ты в яме своей помог?

— Да перво-наперво царю Алексею! Не помог — молился о Божьей помощи. О боярыне да княгине, гладом умученных в Боровске... О Киприане, старце блаженном — голову ему в Ижме отсекли. О всей России молюсь. Ведаю, грешник окаянный, не достоин ног целовать у той же Федосьи Прокопьевны, матери Феодоры в иночестве, а молился и молюсь за неё, яко отец о дщери! — Поклонился вдруг десятнику. — Что обо мне калякать? Скажи хоть словцо, какова в Москве жизнь. Десятый год отринут от сорока сороков.

— Москва-то? — усмехнулся Никита. — Пепелище. В прошлом году девятого июня наполовину выгорела. Казанская церковь на Красной площади и та чуть было не занялась.

— Да ведь каменная!

— Ставни деревянные, ограда. Ограда сгорела, кресты на могилках сгорели. Царь Фёдор Алексеевич каменную ныне Москву строит.

— Людей-то хоть, верных христиан, не жгут, прости меня Господи?!

— Жгут таких, как ты, супротивников царя и патриарха. В Казани тридесять человек за раскол в срубы поставили, в Боровске четыренадесять. Во Владимире — шестерых. Смотри, батька, не серди царя, и вам будет та же участь! — сказал и поскорее отошёл от ямы, не услышать бы ответа, о коем положено властям доносить.

Дождавшись ночи, Аввакум пробрался в яму Епифания, кликнул Лазаря, не обошёл и духовного недруга своего дьякона Фёдора. Распря меж ними поутихла.

Говорили о московском пожаре — знамении Господнем новому самодержцу, об огненной казни сподвижников в Казани, во Владимире, в Боровске...

— И в Нижнем жгли, — сказал Фёдор, — мне сын писал о том.

— И в Сибири воеводы до срубов охочи. — Лазарь с глаз своих собрал слёзы в ладонь и приложился к ним как к мощам.

— Что он, огонь, русакам природным! — воскликнул Аввакум. — Нас жгут, а мы и сами в огнь! В Закудемском стану, на родине моей, тысячи две ушли к Богу своей волей.

— А в Пошехонье? — вздохнул и перекрестился Епифаний. — Много там людей сожглось.

— Вся Россия чадом исходит, но силён сатана, залепил глаза и уши и Алексею, и сыну его, Федьке! — Аввакум устало поник головой. — Наши верные от нас ждут слова о гарях. По мне — блажен извол сей!

— Батька! Батька! — Епифаний ткнулся головой в колени Аввакуму. — Судьбу Бог даёт.

— Бог даёт дыхание, а воля — быть с Богом али с сатаной — твоя. Нет, милые! Русакам истинным — дьяволу угождать не пристало. Мы народ самим Исусом ведомый. Семён Иванович Крашенинников, земляк мой, ныне инок, прислал мне речи младенцев, готовых за Христа пострадать. Так и рекут: пойдём в огнь. На том свете нам рубахи золотые дадут, сапоги красные, мёду, орехов, яблоков довольно!..

— Отец Аввакум! Страшно тебя слушать. — Дьякон Фёдор черпнул воды, испил, остаток плеснул в ладонь, отёр лицо.

Аввакум взял его за плечи:

— Ты, Фёдор, пойми. Царю и властям станет неповадно людей жечь, когда увидят — не страшен огнь православному человеку. От них, антихристов, сами в огнь бегут, лишь бы сатане не послужить!

— Блаженны принявшие огненное крещение! — задохнулся от слёз Лазарь.

— Блаженны! — заплакал Епифаний.

— Блаженны. — Фёдор сжал ладонями пылающую голову. — Боже мой! Вот до чего дожила Святая Русь!

— Блажен, говорю, извол сей, о Господи! — закричал на них Аввакум.

В ту же ночь написал протопоп иноку Симеону, духовному чаду своему, пространное письмо. Вместо приветствия сорвалось выстраданное: «Чадо Семионе, на горе я родился». А закончил помином гонимых покойными царём Алексеем и Никоном.

«И оттоле двадесяте три лета и пол-лета и месяц по сё время беспрестани жгут и вешают праведников Христовых...»

Закончил письмо к Симеону, а пламя в душе не унимается, бушует. И дабы не спалить самого себя огненным словом, намахал Аввакум письмо ко всем чадам, горемыкам верным, ищущим живота вечного.

«О братие и сёстры! Радейте и не ослабейте. Великий старец Аввакум благословляет и вечную вам память любезно воспевает. Да всё огнём сгорите! Приближися — по семо, старче, с седыми своими власы, приникни о невесто, с девическою красотою. Воззри в сию книгу, священную тетрадь, егда мы вас мутим и обманываем. Зрите слог словес и чья рука! Не буди нам вам лгать и на святых клеветати: сам сие чертал великий Аввакум, славный страдалец, второй во всём Павел»[51].

И когда утром пришёл к яме десятник Никита Солоношник, протопоп окликнул его и подал ему письма:

— Доставь жаждущим испить из моего колодца.

Принял Никита послания опального протопопа. Руки жгло, сердце от страха умирало, но принял, ибо кто же не любит на Русской земле правду уст, за которую грозят разорением, пыткой и смертью.

8

Укропом пахло. Цветов из немецких стран не успели доставить, и Фёдор Алексеевич велел вокруг пруда перед Дворцом укроп посадить. Запах приятный, и видом Африка, если снизу-то смотреть.

Ко дню рождения Петра, а родились оба 30 мая, на преподобного Исаакия, — Фёдор подарил брату потешный корабль, доставшийся от Матвеева, и ещё один подарок оставил про запас, себе и брату на добрую потеху.

Иван Максимыч Языков поджёг тонкий фитилёк, проложенный вдоль борта, и все двадцать пушек пальнули одна за другой. Кораблик окутался дымом, ядра улетели на две, на три сажени.

Глаза Петра сияли.

— Дай! — сказал он брату.

— Что тебе? — не понял Фёдор.

— Пущу. Сам пущу!

— Пускай, — согласился Фёдор.

Пётр развернул корабль носом к простору, толкнул. Тут, на счастье, подул ветер, паруса напряглись, и корабль, оставляя за собой след, ходко полетел к другому берегу. Фёдор и Пётр кинулись через дебри укропа встретить корабль.

Боярин Иван Михайлович, старший в роду Милославских, глядел на игру братьев в окошко. От того глядения глаз у боярина дёргался. Пётр — отродье Нарышкиных. Фёдор больше года в царях, а потеснить удалось пока что одного Кириллу Полуэктовича. У него забрали приказы Большой казны и Большого прихода. Оба этих приказа перешли к Ивану Михайловичу, но пора было кончать с царицыными братьями, с Иваном и Афанасием. Под них и Богдан Матвеевич Хитрово копает, и сестрица его досужая, Анна Петровна, и Стрешневы, и Долгорукие, в одной упряжке тут всё, слава Богу. А вот Одоевские в стороне. Беда невелика, но князь Василий Фёдорович, внук Никиты Ивановича, люб царю. Возведён в крайние с путём. Получил в счёт жалованья девятьсот четвертей земель в полях Украины! Впрочем, за Кириллу Полуэктовича, царицыного батюшку, Одоевские не заступились. Знают свой шесток. Натаху бы убрать из дворца! Тихоня, да здоровьишко-то у Фёдора хилое, потому и приятельство его с братцем Петром — чревато...

Иван Михайлович нарочито не додумывал, чем чревато. Боярину давно уже не терпелось нужду справить, но не мог отойти от окна.

Братья достали из пруда корабль и, сидя на земле, разглядывали паруса. Сворачивали, разворачивали...

Иван Михайлович побежал-таки к поганому ведру, а когда вернулся, братья уходили, натешившись, но как уходили! Взявшись за руки!!!

Петру исполнилось пять, Фёдору — шестнадцать, и он вёл своего меньшого братца явить ему большой подарок. Подарок был за Кремлёвской стеной, и к нему пришлось ехать.

Над Москвой-рекой был устроен плац для потешных игр. Посреди стоял полководческий шатёр, чуть в стороне воеводская изба. На плацу пехотные рогатины и совсем не игрушечные пушки.

Рота солдат-иноземцев показала царю и царевичу потешный бой, и Фёдор сказал брату:

— Набирай войско, а это всё твоё. Царям пристало смолоду к войне привыкать.

Кончили потеху двадцатью пушечными залпами, а команды пушкарям подавал счастливый, взмокший от возбуждения царевич Пётр.

Фёдор Алексеевич тоже чувствовал себя счастливым и здоровым. Начал военные игры с младшим братцем и остановиться не мог.

Седьмого июня со спальниками, с теремными слугами ходил в поход за Ваганьково. Приказал всем из луков стрелять. Потеряли в травах, поломали тридцать три гнезда северег. Северга — стрела певучая, летучая, доску насквозь пробивает, а в гнезде-то двадцать пять стрел — убыточная потеха получилась.

На другой день пускали стрелы в Покровском. 15-го числа — в Преображенском, в роще. Фёдор Алексеевич сам своё искусство явил. Трижды стрелу в стрелу всаживал, в яблоко попадал за пятьдесят саженей, в птицу летящую, в посохи.

А в это время, когда великий государь тешился, гроза над головою Артамона Сергеевича, клубившаяся тучами целый год, разразилась молнией.

В праздник Троеручицы, 11 июня, прибывший из Москвы стольник Гавриил Яковлевич Тухачевский привёз царский указ о низвержении Матвеева из боярства, о разорении и ссылке.

Артамона Сергеевича, супругу его, приезжую боярыню Евдокию Григорьевну, сына их Андрея Артамоновича, учителя Ивана Подборского, повариху Керкиру, карлу Ивана Соловцова и всех слуг, с жёнами, с детьми, провели через город в Съезжую избу. Воевода Иван Богданович Милославский команду прислал со стрелецким головой Иваном Садиковым, а всей Казани было известно — Садиков водит узников на казнь.

Матвеева с женой, с сыном поставили на крыльцо, людей его на ступени крыльца, и перед всем честным народом был зачитан царский указ. В указе говорилось: боярин Артамон Сергеевич с доктором Стефаном и греком Спафарием читали чёрную книгу, и к ним пришло множество злых духов и сказало, что в избе есть ещё один человек. И Матвеев нашёл за печкой карлу Захарку, и бил его, и выкинул за порог замертво. Обо всём этом с пытки донесли лекарь Давыд Берлов и тот злополучный карла Захарка.

— Захарке ли, глупому сиротине моему, спящему под шубой, духов нечистых да проклятых видеть?! — закричал Артамон Сергеевич. — Или тому же вору Давыдке одноглазому? Он, вор, и грамоте-то не умеет!

— Слушай да молчи! — оборвал боярина пристав Тухачевский.

А послушать и впрямь было что.

Царь Фёдор Алексеевич, по приговору Думы и патриарха, лишал Артамона Сергеевича Матвеева боярства, всего имения и жить ему вместе с сыном Андреем Артамоновичем назначал Пустозерский острог. Боярыне Авдотье Григорьевне указано было оставаться в Казани, а слугам разойтись по деревням, кому куда угодно.

Разорили, низвергли, но в Пустозерск везти не торопились.

Дорогие шубы отобрали, и Авдотья Григорьевна, не теряя бодрости, хлопотала, собирая супруга и сына на житье в ледовитой стране. Накупила им простых рубах, простых шуб, тулупов, сапог на собачьем меху.

Наконец прибыл из Москвы думный дьяк Иван Горохов, приступил к Артамону Сергеевичу опять-таки с допросами.

— Где твоё имение, подавай тотчас! — требовал дьяк.

И Матвеев отвечал ему:

— В животах моих ни краденого, ни разбойного, ни воровского, ни изменного, ни заповедного нет. Животы отца моего и родителей его, животы матери моей и родителей её и мои нажиты милостью Божию и великих государей жалованьем, за посольские службы, за мои работы ратные, за крови и за всякие великие труды! Тремя поколениями шестьдесят девять лет имение копилось и обреталось. Что ж, пришёл час невинному нашему разоренью, что великий государь изволил животы все взять — в том воля Божия и его, государская!

Тухачевский тоже допрашивал Артамона Сергеевича, требовал пушек, пороху, панцирей, шапок, наручей.

— Вот он весь я, — стоял на своём Артамон Сергеевич. — К унятию всякого воровства был я починщик, а не к начинанию.

Дьяк и пристав сами видели, как живёт ныне Царский друг, знали о его великих службах, а если спрашивали с дотошностью, так это им указано было.

— Ах, Давыдка! Ах, Захарка! — восклицал Артамон Сергеевич горестно. — За что опорочили меня? Захарку я любил, Давыдку из нищеты поднял.

— Себя выгораживали, да не выгородили, — сказал однажды Горохов. — Давыдка твой на пытке испустил дух, а Захарку — за то, что нечистых видел, — в срубе сожгли.

Допросы наконец кончились, и дьяк объявил: царь Фёдор Алексеевич смилостивился, позволяет взять Матвеевым, отцу и сыну, учителя Ивана Подборского и тридцать слуг. Из казны, что вёз с собою Артамон Сергеевич, отсчитали горемыкам на пустозерское житье тысячу рублёв.

Волочили Артамона Сергеевича, сына его и всех охотников разделить ссылку господ через Соль Камскую, через Кай-город, Еренск, Турью. Подивил бывший боярин местный народ. Подневольное путешествие было долгим. В июле 1678 года, через год с месяцем после оглашения царского указа в казанской Съезжей избе, прибыли ссыльные на место.

Девятого июля пристав Гавриил Яковлевич Тухачевский, назначенный великим государем воеводой Пустозерска, принял дела у князя Петра Львова и стал хозяином всего северного края.

В это же самое время разорили московский дом Матвеевых, две недели вывозили добро.

9

Артамон Сергеевич бессонно в окошко глядел, не умея привыкнуть к нескончаемому северному дню, а в Москве за многие годы впервые без его участия вершились великие посольские дела.

Седьмого мая 1678 года в стольный град царя Фёдора Алексеевича с великою славою вступило посольство Речи Посполитой: князь Михаил Чарторыйский, Казимир Сапега, Иероним Комар, а с ними свиты 751 человек.

Говорить с ясновельможными панами царь и Дума назначили ближнего боярина князя Никиту Ивановича Одоевского, наместника Новгородского, да сына его, ближнего боярина, наместника Астраханского, князя Якова Никитича, ближнего боярина, наместника Обдорского, князя Василия Семёновича Волынского, окольничего, наместника Чебоксарского Ивана Афанасьевича Прончищева да думного дьяка Лариона Иванова.

От нынешнего съезда послов ожидали продления Андрусовского перемирия ещё на тринадцать лет.

Увы! Чарторыйский начал речи с обвинения Москвы — русские повинны во всех несчастьях польской корону — и за шесть лет будущего перемирия запросил шесть миллионов злотых, да Киев, да Чигирин, да Невль, Себеж, Велиж.

Бояре за удержание Киева готовы были платить, но всего тридцать тысяч рублей, и, уступая, — сто тысяч. Чарторыйский вскипел: бояре хотят, чтоб послы его величества короля продали Отчизну за деньги! Впрочем, согласия между комиссарами не было. Сапега склонялся взять за города деньги.

И тогда послам устроили пир в Золотой палате Кремля. Шёл Петровский пост, и коронных комиссаров угощали рыбными блюдами. Их было подано двести! Все на подсолнечном масле, но что ни блюдо — искусство. Из белужины и муки были устроены башни, колокольни, двуглавые орлы. Из иных пород рыб — лебеди, гуси, индейки, утки, куры...

На сладкое подавали дыни, сваренные с перцем в сахаре.

Питье — царская вишнёвка, мозельское, рейнское, испанское, романея.

Увы! Великий почёт всю польскую гордыню вскрутнул: на очередном съезде паны комиссары подали Никите Ивановичу письмо с требованием вернуть города.

Фёдор Алексеевич с крайчим Василием Фёдоровичем Одоевским осматривал перестроенный, но ещё не отделанный кремлёвский дворец. Всё было переиначено ради света, простора и новой красоты. Для царского семейства возвели несколько хором, и при каждой своё крыльцо и сад. Оружейная палата — новая, приказы — новые. Все здания соединены галереями.

Радовал сердце Фёдору Алексеевичу висячий Набережный сад вдоль его дворца со ста девятью окнами! В саду уже цвели диковинные цветы и шли в рост невиданные в России заморские деревья. Сад был немалый, в шестьсот косых саженей на шестьсот.

Дворец государь приказал украсить колоннами с капителями, да так, чтоб ни одна капитель не повторялась. Между колоннами были выставлены клетки с дивными птицами: живые свои драгоценности Фёдор Алексеевич любил больше сияющих камешков.

— Весь белый свет у меня дома! — улыбнулся Фёдор своему крайнему. — И Африка, где вечное лето, и полуночные страны, и затейливый Китай, и таинственная Индия.

Старый дворец с новым стоял окна в окна.

Богдан Матвеевич Хитрово с Иваном Михайловичем Милославским уже не раз подступались с советами выселить из Кремля царицу Наталью Кирилловну — Медведицу. Медвежонка её убрать с глаз долой, иноземцы так и липнут к «гонимому» царевичу.

И Фёдор Алексеевич хоть прямо и не поддался нажиму ненавистников мачехи, но приказал строить для Петра и для Натальи Кирилловны особый дворец.

Медведица за теремную жизнь не держалась. Как только братьев её Ивана да Афанасия арестовали в прошлом августе в единочасье, перебралась с Петром в Преображенское.

Ивана оговорил перед смертью всё тот же Давыдка Берлов. Будто он, Иван, подговаривал своего человека застрелить из пищали молодого орла, а кто ещё в России молодой орёл — Фёдор Алексеевич! Ивана Нарышкина приговорили бить кнутом, огнём жечь, голову рубить, но самодержец явил милость — братьев-заговорщиков сослали в Ряский город на Рязанской земле.

Хотелось, чтобы все прежние дворцовые мерзости остались в старом Тереме, но куда от людей денешься: Иван Михайлович Милославский ухватился за власть руками-ногами. Десять приказов под себя подгрёб и нигде не успевает.

Фёдор Алексеевич вдруг по тишине затосковал, по молитве светлой, сокровенной.

— Государь! Государь! — Одоевский дотронулся до локотка царского. — Во дворец поспешим.

Показал за Москву-реку. А там — белая стена. То ли снег, то ли град. И тучка-то вроде серая, не страшная. Но холодом дохнуло ледовитым. Пошли, побежали.

Василий Фёдорович сорвал с себя ферязь, прикрывал государя.

И только они забежали под своды галереи, как с небес посыпался, круша деревья, просекая деревянные пластины на куполах, — небывалый град. В небесах аж трещало. Градины падали с куриное яйцо.

На дворе — стихия, а во дворце — уныние. Прямо с посольского съезда пришёл к царю Никита Иванович:

— Поляки требуют Киев и Чигирин. Упёрлись, как бешеные быки.

— Послов король прислал к моему величеству знаменитых, да бесчестных! — вспылил Фёдор Алексеевич. — О Журавинском договоре ни слова не промолвили. А ведь по сему договору король обещает турецкому султану давать против России десять тысяч войска.

Никита Иванович поклонился:

— Я припру, великий государь, Чарторыйского Журавинским договором. Приберегаю сей довод.

— Уж больно мы с ними носимся! — Было видно, Фёдор Алексеевич не на шутку рассердился. — Огласи ты им, Никита Иванович, указ моего величества: пусть домой уезжают. Тотчас! Тотчас! Без них от султана оборонимся. У нас нынче затеяно дело для обороны куда как верное.

Фёдор Алексеевич говорил об Изюмской черте. Затея добрая, да не скорая, но старый князь порадовался решению царя отпустить послов. Если королю и впрямь дорог договор — поумерят гордыню.

На улице лежал снег и град, в кремлёвских хоромах затапливали печи. Фёдор Алексеевич с Языковым и Лихачёвым, расположась у огонька, слушал доклады о старых засеках и смотрел чертежи Изюмской черты. Указ о строительстве крепости на Изюмской сакме[52] был уже послан стольнику Григорию Касогову.

Граница России в конце царствия Алексея Михайловича отодвинулась на юг на сто пятьдесят, а где и на двести вёрст. Фёдор Алексеевич начал раздачу южных земель дворянам в первые же месяцы царствия. Указ был дан 3 марта 1676 года, а в 1678-м за дворянами уже числилось 13 960 крестьянских дворов, да князь Василий Васильевич Голицын сверх того имел 3541 двор.

Люди и их животы нуждались в защите от крымских набегов. Чертёж указывал: стена Изюмской обороны будет семь метров высотой, в ширину — восемь с половиной. Перед стеной пятиметровый ров.

Просмотрел Фёдор Алексеевич планы ещё одной черты, от Верхнего Ломова через Пензу к Сызрани.

— Где стены, там и жизнь! — осенил чертежи крестным знамением.

— Земли во всех этих краях плодородные, и тепла больше, — сказал Лихачёв. — Но сколько нужно денег на все эти стены, рвы, крепости!

Царь вздохнул: требовала латания и старая Белгородская черта. Хан Селим-Гирей в нескольких местах устроил громадные проломы.

Тут же, у печи, сочинили указ Касогову, пусть осмотрит старую черту и пришлёт отписку, сколько средств нужно на новые стены и на восстановление старых.

Затевая великое каменное строительство, Фёдор Алексеевич ещё в начале 1678 года устроил перепись. Оказалось, что он, самодержец земли Русской, имеет 88 тысяч крестьянских дворов. Бояре, окольничие, думные дворяне все вместе — 45 тысяч, патриарх — 7. Самый богатый боярин — 4600, а вот церковная собственность была самой большой — 116 461 крестьянский двор.

Фёдора Алексеевича озаботила другая статистика. На одного дворянина приходилось в среднем меньше одного тяглового двора. Дворянство — сила царства, и сила эта была нищая.

— Ох, Господи! — пожаловался Фёдор Алексеевич своим приятелям. — Земля есть, но откуда крестьян взять, чтоб посадить на землю?

— А не многовато ли народа у церкви? — спросил прямодушный Лихачёв. — Ты, государь, моление владык исполнил — упразднил Монастырский приказ, пусть и владыки порадеют о государственной пользе.

— Забирать земли у святых обителей? — Фёдор Алексеевич головой покачал. — Как с таким к патриарху подступишься?

И тут доложили: святейший Иоаким приехал.

Патриарх вошёл, ласковый, радующий, но все-то жилочки у царя-отрока сделались хрустальными, того и гляди, расколется.

Иоаким удивился жарко пылающей печи:

— На улице теплынь.

— А снег? А град?

— Ручьи на дорогах. Увы! Увы! На огороды смотреть больно. Месиво.

— Отче! Помолись о нас, грешных! Одно Господь взял, пусть в ином наградит! — Детское было и в лице Фёдора Алексеевича, и в голосе.

Святейший ощутил, как вскипают в сердце умильные слёзы: самодержец ростом высок и учен зело, но — ведь подросток. Хотелось погладить паренька по худой шее, до волос дотронуться. Алексей Михайлович волосы стриг, а Фёдор вон какие отрастил. Иоаким приехал говорить о деле, о труднейшем, посольском, и чувствовал себя почти виноватым — такую гору приходится взваливать на размашистые, но уж такие худющие плечи великого отрока.

— Ваше величество! Сын мой! Я слышал в Думе — ты изволил дать отпуск королевским послам.

— Они хотят того, что им не принадлежало от века и не будет принадлежать до Страшного Суда.

— Слава тебе, государь! — Умные карие глаза патриарха излучали любовь и смех. — Такие уж они, ясновельможные, приехали своею панской милостью нас одарить, но торгуются, как жиды. Такая порода. Цену хотят взять за мир немыслимую, а того не понимают: у мира цены вовсе нет. Сё Промысел Божий, бесценный. На мир денег не надобно, деньги подавай войне. Вот и осмелюсь, великий государь, молвить перед тобою слово сердца моего. Нет греха переплатить за мир, всё равно будешь в выгоде.

— Чарторыйский требует Киев и Чигирин! — Фёдор Алексеевич даже заморгал обидчиво.

— У Чарторыйского маетности в Велиже. Верни, государь, Велиж. Радзивиллы тоскуют по Невлю да по Себежу. Одари и этих милостью — будут мимо короля тебе служить, свету. Сто тысяч господам послам мало — дай двести. Забудут о Киеве.

— А Чигирин? Им Чигирин подавай, а они его султану поднесут. Столько крови пролито за сей град, думать о том больно.

Фёдор Алексеевич смотрел на Иоакима в упор — куда клонит? Глаза круглые, ясные. В такие глаза смотреть — духа не хватает.

Патриарх ничего больше не сказал, и высокий голосок государя прозвенел упрямо, с вызовом:

— Чигирин надобно срыть. Пусть не зарятся на него ни султан, ни изменник Юрко Хмельницкий, ни король. Срыть его, как срыли Карфаген.

В последние полтора года земли под Чигирином поливали кровью с безумной щедростью. Турецкий визирь Ибрагим-паша положил здесь двадцать тысяч человек, двух сыновей крымского хана и свою голову тоже: получил от султана зеленей шнурок. Русские после той битвы похоронили две с половиной тысячи стрельцов, да пять тысяч было ранено.

— Года не прошло, как обновили и стены, и башни, — сказал патриарх, поражённый мыслью царя.

— Вот его и требует у нас новый визирь турецкий Кара-Мустафа. — Фёдор Алексеевич успокоился, говорил ровно, и было удивительно слышать разумные, зрелые речи от юноши. — Ты, святейший, о мире печёшься, и я, грешный, уповая на молитвы твои, послал указ на Дон, под Азов: пусть казаки, ратники, корабли домой идут. Войною мир не устроишь. А вот города полякам жертвовать, деньги... Получат одно — на другое роток разинут.

— Великий государь, отдачу можно на бумаге провозгласить, а сами города задержать, покуда король не поклянётся на Евангелии.

— Быть по сему! — сказал Фёдор Алексеевич.

И святейший в который раз изумился: ведь так и будет. Господи, какой царь дарован России! Здоровья бы ему да счастья государского.

10

Царское счастье у обывательского на посылках. Обыватель глаза к небу поднял — царь дело сделал. Но и то правда — иное обывательское несчастье государю даётся ради славы.

На Медовый Спас на ночь глядя заполыхала Москва. Фёдор Алексеевич с Ивана Великого смотрел на огненную бурю, о дожде молился, но воздух звенел от сухости и был горек.

Утром в Думе бояре доложили: сгорело шесть тысяч домов.

— Да уж было — шесть тысяч! — вскричал Фёдор Алексеевич.

— Прости, государь! Опять столько же! — повинился за всех князь Юрья Долгорукий. — До зимы, слава Богу, далеко. Отстроятся.

— Всем, кто захочет ставить дома каменные, — от меня, великого государя, будет ссуда на десять лет! — объявил царь.

В тот же день, может быть, от огорчения, а скорее всего, продуло на колокольне — Фёдор Алексеевич слёг.

Пока болел, счастливо решилось посольское дело. Королевские комиссары согласились подписать договор о перемирии на тринадцать с половиной лет. Присягу назначили на 17 августа. Патриарх предлагал провести церемонию в храме святителя Николая, но послы были католики, в православный храм идти не захотели. Во дворце подписывали договор. А ещё через неделю великое коронное посольство проводили из Москвы. Граф Казимир Сапега просился ещё пожить при его царском величестве за свой счёт до окончательного утверждения договора, но ему было отказано.

Новолетие одарило краснопогодьем. И тут царевна Татьяна Михайловна ударила челом племяннику, просила позволения помолиться в Воскресенском Ново-Иерусалимском монастыре.

— Но ведь Никонов монастырь — затея гордыни, — вырвалось у Фёдора Алексеевича.

— Там благодатно, государь.

Сказано было просто и горько, и Фёдор Алексеевич виновато потупил глаза:

— Прости, тётушка. С чужих слов молвилось. Я с тобой поеду.

До Нового Иерусалима от Москвы шестьдесят вёрст. Выехали рано утром: в полдень монахи встретили великого государя перед вратами обители с хоругвями.

Дорога утомила Фёдора Алексеевича, и настоятель монастыря архимандрит Варсонофий отвёл великого гостя в келии патриарха Никона. Так и сказано было: патриарха.

Фёдор Алексеевич не возразил. Постель оказалась удобная, воздух в келиях чистый, с едва уловимым запахом чего-то родного — сушёной рябины, что ли? Фёдор Алексеевич стал вспоминать это давнее, хорошее и заснул.

Во сне его короновали. Сам он словно бы стоял надо всеми и над самим собой. Родион Матвеевич Стрешнев держал венец, Юрий Петрович Трубецкой — скипетр. Яблоко[53] было у Камынина, казначея. Блюдо у Дементия Башмакова. Тяжеленная миса с золотыми деньгами у разрядного дьяка Фёдора Шакловитого, касимовский царевич горстями брал монеты и сыпал ему, великому государю, на голову, на плечи, на грудь... Всё как в яви, но дальше начиналось иное. Он видел себя стоящим в чертоге, с Никитой Ивановичем Одоевским, с Юрием Алексеевичем Долгоруким. Под руки его поддерживали дядьки Фёдор Фёдорович Куракин да Иван Богданович Хитрово. Но когда святейший Иоаким помазывал его миром, ему показался стоящий на воздухе, у столпа, огромный монах, и монах этот во время помазания отворачивал лицо от святого действа. Посыпались лепестки, и Фёдор узрел под куполом Богородицу. Лепестки низвергались с Её Покрова и сначала ложились на него. Вдруг сквозняк — и цветочный вихрь унесло в дальний конец собора, к входным дверям. А там толпой Нарышкины. Иван с Афанасием вскинули над собой Петра, и лепестки щедро осыпали младшего братца. А на него, на великого государя, упала слеза.

Невыразимое горькое счастье пронзило ему сердце, и он уже не спал. С парсуны, в шитом жемчугом саккосе, смотрел на него, должно быть, Никон, монах из его сна.

— Одеваться!

Прибежали постельники.

Оказалось, спал он всего четверть часа, но чувствовал себя здоровым, свежим.

Явилась мысль обойти монастырь по стене, тётушке Татьяне Михайловне затея пришлась по сердцу. Показывал монастырь настоятель Варсонофий. В летах он был преклонных, но никому не уступил своего хозяйского права.

Сначала посетили Гефсиманскую башню и церковь во имя Входа в Иерусалим.

Варсонофий показал на пальмовые ветви на росписях:

— Сё вайю привезли из Святой земли и списывали с живой доподлинно. А вот и сама вайя.

И подвёл к трём кадкам, в которых росли пальмы.

Из церкви снова через Гефсиманскую башню прошли в Сионскую, из неё в угловую, названную святейшим Никоном «Давидов дом».

Отсюда смотрели на Воскресенский собор, вместивший в себя жизнь Иисуса Христа и Пресвятой Матери Его, на церковку Трёх Святителей, на аллею кипарисов, столь удивительных на Московской земле.

С западной стены открывались зелёные дали: луга, огороды, нивы.

— Поток Кедрон! — Отец Варсонофий показал на широкий ручей.

— «Я отвергну всё племя Израилево за всё то, что они делали. Вот наступают дни, говорит Господь, когда город устроен будет во славу Господа... И вся долина трупов и пепла, и всё поле до потока Кедрона, до угла конских ворот к востоку, будет святынею Господа; не разрушится и не распадётся вовеки». — Прикрыв глаза веками, опушёнными длинными стрельчатыми ресницами, государь медленно выговаривал слова пророчества Иеремии. — Отче, неужто сие сказано об этой вот земле, об обители вашей?

— Нам ли, словесным овнам, гадать о божественных сокровениях?! — Варсонофий воздел руки к долине. — Мы, великий государь, живы нынешним днём. А всё, что перед глазами твоими, самодержче, земля и твердыня святая, земля нашего Никона, — стали нам иконою. Вон деревенька — сё Капернаум. Видишь, мельница руками машет? Звалась деревенька Зиновьево, а сказал святейший — Капернаум, стала Капернаум, нам на радость. А пойдём теперь к Елизаветинской башне. Она у нас надвратная, с каменной лестницей. Отсюда Фавор хорошо виден.

Фёдор Алексеевич, волнуясь, всматривался вдаль, словно там, в лугах, где сверкала Истра, ставшая Иорданом, — истинная долина Ездрилонская, истинный Фавор.

— Но как же... — Фёдор Алексеевич не осмелился договорить.

— Слушаю тебя, государь.

— Не умею сказать... По дерзости ли сие? Или же по откровению?

— Отче Никон в молитве великий подвижник. — Варсонофий перекрестился на видневшийся вдали Никонов скит. — Без воли Божией волос с головы не падает.

Перешли в Иноплеменную башню, в угловую. Архимандрит показал гостям Силаамскую купель.

— Здесь самая сладкая вода. А вон и скит отца нашего. Сколько слёз там пролито.

— Я была у святейшего. — Молчавшая всё время Татьяна Михайловна сказала как выдохнула. — Исповедалась... За скитом, кущами — Гефсиманский сад.

— Гефсиманский сад, — подтвердил Варсонофий.

Из башни Баруха глядели на Иосафатову долину.

— Иудеи да мусульмане чают, в сей долине будет Страшный Суд, — вспомнил Фёдор Алексеевич. — В Палестине, разумею. В Палестине же ведь, отче Варсонофий!

— Мы — икона! — По лицу Варсонофия катились слёзы. — Икона, государь. А что до Страшного Суда, пророк Иоаиль о том же говорит: «Пусть воспрянут народы и низойдут в долину Иосафата; ибо там Я возсяду, чтобы судить все народы отовсюду».

Из башни Баруха по пути к Ефремовой глядели на Самаринский источник, на огромный пруд, откуда брал начало поток Кедрон. Закончили осмотр монастыря и окрестностей с Дамасской башни. Полюбовались на пруды с белыми и с чёрными лебедями, на гору Елеонскую.

— О, государь! — Архимандрит поклонился до земли царю. — Мы не самозванцы, присвоившие воровски славу Святой земли. Для нас, насельников здешних, обитель наша — икона Иерусалима, а всё, что окрест, — образ Святой земли. — Образ! Такая икона одной Русской земле явлена.

И Варсонофий, улыбаясь, отёр ладонями мокрое лицо.

У Татьяны Михайловны в глазах тоже сверкало и дрожало.

— Как бы порадовался старец Никон детищу своему! Сады поднялись, кипарисы! А собор не достроен, Господи!

— Увы! Не в силах мы, грешные, без святейшего завершить столь великое созидание, — поник головой архимандрит. — Слава Богу, кончили церковь Гефсиманскую в северном приделе, да в подземном храме церковь Поругания — Тернового венца. Адамову палатку начали расписывать, а в прицеле Лонгина-сотника ради скудости средств пришлось остановить работы... — И замахал руками: — Грех! Грех роптать! Всё у нас делается потихоньку... На трапезу, великий государь, не изволишь ли, в моей келии стол приготовлен.

— Благослови, отче, преломить хлеб с братией! — смиренно испросил разрешения царь.

Варсонофий ахнул про себя — иноческая пища груба, проста, но и возрадовался мудрости его государского величества.

За обедом читали житие преподобной Феодоры Александрииской, смиреннейшей из жён у Бога. Искупляя грех прелюбодеяния, Феодора прожила иноческую жизнь в мужском монастыре Её оклеветала беспутная женщина, вручив своего выблядка мона стырю. Монастырь же наградил преподобную младенцем и выгнал прочь. Только через семь лет «инока Фёдора» и якобы «его» дитя простили и приняли в обитель. Правда же открылась только после смерти преподобной.

«А что, если правда святейшего Никона замкнута на замки от глаз слепорождённых его современников?»

Фёдор Алексеевич даже хлебушек выронил из руки от нечаянной мысли. Хлеб упал под стол, но царь тотчас наклонился, поднял, перекрестил и положил в рот.

Полюбили иноки самодержца, а на вечерне ещё и удивились несказанно. Царь встал на клирос перед службой. Поглядел у регента певческие листы и возрадовался:

— У вас и лица тайно замкненны, фиты разводные, узлы, мудрые строки! А здесь как ладно! Начало путного знамени! Ключ путный. Разводец строчки и фиты троицки... Дробно-тонкое знамя!

Послушал пение, умилился. Испросил у Варсонофия благословения и всю полунощницу регентовал, изумивши не только братию, привычную к духовному ангельскому сладкогласию, но и клирошан. Уж такие дались им узлы под водительством Фёдора Алексеевича, такую обрели вдруг меру, силу, тайносокровенные тонкости и всякую дробь исполнили без натужности...

В ту ночь Фёдору Алексеевичу приснилась великая церковь. Слепящие белизной стены уходили за облака, и сначала показалось, у храма-то вместо купола — солнце, но солнце сдвинулось, и он увидел пять куполов, и от куполов этих исходили лучи, достигая самых окраинных стран и земель.

Поднялся государь до света вместе с братией, пожелал молиться в Никоновом скиту. Позже в скит пришла царевна Татьяна Михайловна, поставила свечи, приложилась к иконам.

Здесь они позавтракали просфорой и святой водой.

— В чумный год святейший отец Никон всё наше семейство и матушку твою, царицу Марию Ильиничну, Царствие ей Небесное, от смерти спас, — сказала Татьяна Михайловна. — Батюшка государь в походе был, а святейший не долго думая подхватил нас и умчал прочь от смерти. Москва в тот мор на две трети небось вымерла.

— Я о старце Никоне да о батюшке много раз думал, — признался Фёдор. — Горестно, когда люди любят друг друга, а враг возьмёт да и разведёт их. Ах, тётушка, я не слепой. Не было в Московском царстве строителя, равного патриарху Никону.

Татьяна Михайловна быстро поклонилась и поцеловала руку Фёдору.

— Тётушка! Зачем же так! Мы, чай, ровня.

— Радуюсь сердцу твоему! Ах, государь, прости дерзость мою. Мольба надрывает горло, когда ей воли не даёшь. Не оставь святейшего без милости твоей... Старец ведь жив, молится за нас.

— А прощения покойному батюшке не дал.

— Неистов. Господи, Господи! — Слёзы катились по лицу царевны, но она их не замечала, улыбалась. — Не по злобе неистовство — тут любовь и обида. У них всё было без меры, у самодержца драгоценного нашего и у их святейшества. Любовь без меры, обида без меры. Великие они — у Господа Бога. Вот тут что.

Беседа вышла откровенная, пронзительная, да не пришлось договорить: приехал старец Симеон Полоцкий, привёз с собою палестинского иеромонаха Тимофея, родом грека.

— Послушай, великий государь, что на Востоке-то делается, на Святой земле! — Сокрушение звенело в голосе учителя.

Тимофей знал русский язык, а когда затруднялся, говорил по-гречески, и старец Симеон переводил.

Картина из рассказа получалась горестная. Турки попирают свои же законы и установления: поборы с патриаршеств, с храмов, с общин — безмерные, а если запрашиваемого нет — обвиняют в непослушании, казнят смертью.

Фёдор Алексеевич вздохнул, перекрестился.

— Завещано апостолом: «Помыслите о претерпевшем такое над Собою поругание от грешников, чтобы вам не изнемочь и не ослабеть душами вашими...» Беда восточных церквей — от визиря Кара-Мустафы. Мудрый Кёпрелю умер, а сей новоявленный Аттила затевает походы великие и страшные. В Чигирине мы в прошлом году побили османские полчища — опять пожаловали. Кара-Мустафа на поживу надеется, но Украина вся пограблена. От войны вместо прибыли — разорение. Вот визирь и безумствует. Мне сказывали: этот Чёрный Мустафа запросил с града Дубровника год тому назад семьсот мешков золота. Хотел много — ничего не получил, а гордыня распирает. Взвинтил дань до двух миллионов дукатов, ихнею мерой — это больше четырёх тысяч мешков[54].

Повздыхали о басурманской напасти, и разговор перешёл с худого на хорошее. Тимофей рассказал государю о своём пребывании в Синайской обители.

— Более тихого пристанища для кающихся я не видывал! — Любовь была в словах иеромонаха. — Сё — вместилище строжайшего подвижничества и святой простоты. Здесь спасались преподобный Нил, составивший «Книгу христианина», Анастасии Синаит, Иоанн Лествичник, но не богословской наукою славен Синай — постом, молитвой, богоделаньем.

С восторгом Тимофей рассказал о мозаике Преображения Господня в Соборном храме, построенном ещё при императоре Юстиниане I.

— Мозаика в алтаре. Стена вогнутая и сплошь унизана золотистыми камешками — искры! искры!

Фёдору Алексеевичу казалось: сияние алтарной стены отражается в огромных чёрных глазах иеромонаха. А тот лепил картину — словами, руками:

— Господь стоит на воздухе. На Него свет тремя струями. Лицо неземной красоты. Одеяние бело, но пылает, Илия да Моисей тоже парят, а у пречистых ног Его ниц Иаков с Иоанном, а Пётр — он же камень, твердыня — смотрит, заслонясь рукою. Ниже в поперечной раме все двенадцать апостолов, а над их головами опрокинутые красные чаши — излияние презрительной благодати Духа Святого. По сторонам рамы, в кружках, головы строителей собора — императора Юстиниана да супруги его Феодоры.

Рассказал Тимофей и о гонениях на монастырь. Лет десять тому назад янычары собирались храмы разорить, иноков зарезать. За 313 500 пиастров синаиты выкупили свои жизни и спасли обитель. Продали корону Божией Матери, драгоценную водосвятную чашу, оклады с икон, с книг.

Архимандрит Варсонофий, поддерживая разговор, вспомнил: посланцы Синайской обители не раз приезжали в Москву. Мудрый Симеон Полоцкий, потрудившийся разыскать старые разрядные книги, уточнил:

— Жалованная грамота Синайскому монастырю приезжать за милостыней каждый четвёртый год была дана великим государем Михаилом Фёдоровичем и святейшим патриархом Филаретом ещё в 1630 году. А в царствие Алексея Михайловича одна грамота присылать иноков синайских за милостыней раз в шесть лет была дана в 1649 году, а в 1654-м — другая, подтверждающая.

— Ныне Господь послал Синайскому монастырю архимандрита Иоанникия, — сообщил Тимофей. — Обитель благоухает благочестием, и всякая её ветвь в цвету. Архимандрит возобновил обитель Козьмы и Дамиана возле Раббийских скал, в Соборном храме отделал трапезную перламутровой костью индийской черепахи. Дивная красота! Блаженнейшая! Но многое — увы! — остаётся в безобразных развалинах, наследие арапских набегов.

— Пусть синайские иноки приезжают к нам, — пригласил Фёдор Алексеевич. — Будет им и привет наш, и милостыня, и грамота жалованная.

— Великий государь! — Симеон Полоцкий решил, что пора ему сказать наставническое слово. — Отец Тимофей представил нам картины печальнейшие. Восточное благочестие в порабощении, богословские науки живы одним только подвижничеством, а сами подвижники гонимы в Святой земле, и ладно бы басурманами, но — католиками. Дозволь мне, свет наш, предложить на твоё государское рассмотрение давнюю мысль мою. Святейший Иоаким меня не жалует, и, боясь загубить дело, не решаюсь обратиться к нему. А ведь для спасения всего восточного богословия, пусть не при соборе, не при епархии, а в твоей, государь, типографии, учредить бы нам греческое училище. Иеромонах Тимофей человек великой учёности, он бы и надзирал за школой.

— Добрая мысль! — обрадовался Фёдор Алексеевич. — Тут и твоя учёность пригодилась бы, старче.

— О, государь! Я готов послужить славе Господней, но имени моего лучше бы вовсе не поминать.

Старец Симеон в царствие Алексея Михайловича открыл было Спасскую школу для подьячих, для молодых, для желающих просвещения, но как только патриархом стал Иоаким — школу закрыли. Святейший не доверял Симеону Полоцкому — западного ума человек, скрытый латинянин.

Слава Богу, дело со школой вновь принимало счастливый оборот. Старец Симеон нарадоваться не мог на своего ученика. Тотчас умчался в Москву хлопотать над гнёздышком учёности.

Фёдор же Алексеевич задержался в Новом Иерусалиме ещё на день. Ему показался значительным устав Воскресенского монастыря. Устав Никона. Хотел вникнуть во все его правила.

Москва, впрочем, уже возревновала о царе. Приехал канцлер Дементий Башмаков с делами.

Первое — печальное. В Чигирине гранатой, пущенной из пушки, убило воеводу Ивана Ивановича Ржевского. Турки сделали три подкопа под стены нижнего города, взрывы унесли многие жизни, но генерал-майор Патрик Гордон засел с защитниками в верхней крепости и дважды выбивал турок за город. Ночью князь Григорий Григорьевич Ромодановский прислал ему приказ уходить к Днепру. Гордон приказ выполнил, но, когда турки заняли покинутый Чигирин, были взорваны пороховые погреба. В пожаре и от взрывов погибло четыре тысячи янычар.

— Почему князь Григорий Григорьевич ушёл? — спросил царь.

— Войско жалел, — мрачно отвечал Башмаков. — Он и Чигирину-то помогал мало, казаков всё посылал. Отговорка у князя прежняя: ушёл-де за Днепр ради бескормицы. Сын у него в плену. Визирь смертью грозил, если Чигирин возьмёт. А над турками промышлять ходил другой его сын, князь Семён. В городах — в Ржищеве, в Корсуни, в Черкасах, в Коневе — народ из-под султанской воли тотчас вышел, присягнул Твоему государскому величеству, но князь Семён все города, все местечки пожёг, чтоб туркам кормиться было нечем, народ за Днепр увёл. Да только в Немирове теперь Юрко Хмельницкий сидит, и он уже наведался на восточную сторону.

— Что посоветуешь, Дементий Минич? — спросил царь, сглотнув слюнку огорчения.

— В таких делах, прости меня, самодержче, я подмога никудышная. Князь Юрья Алексеевич Долгорукий тебе присоветует, князь Иван Михайлович Милославский, дядька твой — Иван Богданыч.

— Ну а ты-то что думаешь?

— В Москве пора пожить Ромодановскому. Бывало, никак его не уймёшь, сам искал неприятеля, а нынче вон как. Турок на порог, а Григорий Григорьевич за Днепр, как за дверь. Не трогай меня, и я тебя не трону.

— Надобно князя Василия Васильевича Голицына поставить на место Ромодановского. Григорий Григорьевич давно ведь на покой просится.

— Князь Василий Васильевич ухватистый и, как я погляжу, счастлив во всякой службе.

— Науки — его везение, — сказал царь и будто жирную точку поставил.

Вторая новость была не ахти какой важности, а всё же не из приятных.

— Посылал ты, великий государь, к Петру Дорошенко дьяка Бобинина. Дорошенко бил тебе, самодержцу, челом, жаловался на скудость в кормах, в питье, на скудость конского корму, и ты всемилостивейше указал ему быть воеводой в Великом Устюге. Дорошенко же вместо радости спрашивал Бобинина: «Далеко ли Устюг от Москвы и что за город?» Ответ был дан ему честный: город многолюдный, богатый, от Москвы вёрст в шестьсот. И сказал Дорошенко: «У меня на Украине три брата. Как услышат, что я на воеводстве в дальнем городе, подумают — сослали. Боюсь, смута поднимется. А беды на Украине и без меня много. Полковник Яненко изменил государю, перебежал к Юрко Хмельницкому — а они оба мне родственники. Я не таюсь, объявляю о том великому государю... Принять же воеводство мне никак нельзя: узнают Хмель с Яненко, что я на службе у государя, — вчистую ограбят Сосницу, а там из моего имения и теперь много чего пропало». — Башмаков усмехнулся. — Ещё говорил: братья ему пишут редко, а в далёкий город письма и вовсе не дойдут. Гордыня всё это, великий государь.

— Вот и дорого приручить этакого! — Фёдор Алексеевич глянул канцлеру в глаза: увидел затаённое одобрение, повеселел. — Напомни мне, Дементий Минич, через полгода о Дорошенко, а лучше — через год. Предложу ему Вятку.

Со вздохами прочитал Башмаков Фёдору Алексеевичу два челобитья. Одно от Спафария, другое от Артамона Сергеевича Матвеева.

В начале 1678 года Спафарий вернулся из Китая. Поход совершил не без пользы: разведал и описал все известные торговые пути в Поднебесную, дал краткое описание неведомой страны Кореи: «Страна сия во всём прехвальная есть». Указал на великий остров против устья Амура (чуть ли не первое упоминание в России о Сахалине). Но переговоры в Пекине получились скандальные. Правда, богдыхан устроил приём в честь посла московского царя, но, не исполнив унизительный для великого посольства церемониал, Спафарий был назван упрямцем. Ему отказали в ответной грамоте и объявили, что не станут принимать русских послов, гонцов, торговых людей, покуда богдыхану не будет выдан эвенкийский тайон Гантимур, перешедший со своим народом под руку московского царя. И ещё два условия поставили: послы должны быть разумные, не противящиеся китайским придворным обычаям, а люди царя, живущие в порубежных городах, обязаны вести себя смирно, по-соседски.

Спафарий привёз из Китая не только дневник похода по Сибири, статейный список переговоров, книгу с описанием обычаев китайцев, их земли, но ещё и карту. И всё-таки он был изгнан из Посольского приказа. За дружбу с Матвеевым, за чтение чёрной книги в доме Артамона Сергеевича.

— Есть ли правда в доносе переводчика Безобразова о худой службе Спафария? — Память у Фёдора Алексеевича была преудивительная, помнил дело своего посла в Китае.

— Все нарекания Безобразова пустые. Доносчик не знал секретных пунктов наказа. Спафарий посольское дело исполнил строго, претерпевши ради государевой чести многие козни от маньчжуров. — Дементий Минич развёл руками. — Святейший не снимает запрета. За чернокнижие.

— Что пишет Артамон Сергеевич? Читай без пропусков.

Челобитная из Пустозерска была пространная. Матвеев рассказывал о своих бедах, о неправдах обвинений, поминал свои службы. Службы были многотрудные, военные. Артамон Сергеевич сподобился остаться живым в самых жестоких сражениях, в Конотопской битве спас князя Трубецкого, во Львовском походе подобрал и привёз в Белую Церковь брошенные Бутурлиным пушки. Посольские дела справлял труднейшие. Был при восточных патриархах, ездил с царским словом к Никону.

— Он что же, противник... старца? — спросил Фёдор Алексеевич.

— Матвеев-то? — усмехнулся Башмаков. — Первейший тайный заступник.

Глаза государя потеплели, вздохнул:

— Не можем мы нынче ни Спафарию явить нашу милость, ни Матвееву, ни святейшему Никону. Время не пришло.

Удивил многоопытного служаку Башмакова: зелёный юнец, а наперёд рассчитывает, задолго.

Сам же Фёдор Алексеевич, исповедуясь в тот день духовнику своему, протоиерею Благовещенской церкви Никите Васильевичу, жаловался горчайше:

— Все на меня одного! Воеводу Ржевского гранатой разорвало, а ведь это я его посылал на войну. Святейший Никон томится в неволе — я его держу под надзором. Спафария — великого мужа — кто без хлеба оставил? Аз, самодержец. Батюшкиного друга Артамона Сергеевича — вон куда загнал, в Пустозерск, уравнял с неистовым Аввакумом... Одни жаждут, чтоб я всем Нарышкиным головы поотрубал. Спят и видят, как самодержец-то подсылает к Петруше, к братцу невинному, злодеев с отравой, а то и с ножом. Всем подавай имения, крестьян. А крестьяне молят: царь, дай хлеба досыта есть! — Выговаривал всё это и плакал, как дитя плакал. — Отпусти ужасные грехи мои, отче. Мне бы регентом! Мне бы Господа славить, а я — царь.

11

В 1679 году Вербное воскресенье пришлось на 16 апреля. Небо ради праздника Господь разверз над Москвою синеструйное. Ветер гулял по Красной площади молоденький, не студил, но добирался до самого сердца. И была счастливая дрожь в теле, а в сердце сладкая тревога.

Царь Фёдор Алексеевич чувствовал себя молодым, сильным. Сердечное биение было ему незнакомым, но он знал — это не болезнь. Это какая-то неизведанная ещё тайна жизни. И чего-то всё искали глаза.

Он смотрел на купола Василия Блаженного, на зубцы Кремлёвской стены, на дивную вербу в красной огромной кадке посреди Лобного места. Всё было чудо. Радостная толпа, ожидающая начала шествия, волновалась дружески. И он чувствовал — к нему тянутся.

Царская шапка была тяжёлая, трёхфунтовая, золотые ризы Большого царского наряда сковывали движения, но он терпел ношу легко. Да порадуется православный народ своему царю, его славе, величию, богатству. Ради праздника и во имя Христа раздарить бы с себя сокровища, ну а коли нельзя, пусть хоть светоярые лучи алмазов и прочего каменья с шапки, с барм, с креста, с платья посветят москвичам, слава Богу, небесного света на всех поровну.

Запели. Патриарх Иоаким, поддерживаемый своими патриаршими боярами, сел на Ослю — на белого, как пена морская, коня. Фёдор Алексеевич взялся за узду, за ним поводок ухватили князь Юрья Алексеевич Долгорукий да князь Никита Иванович Одоевский. А бояре Иван Михайлович Милославский с Яковом Никитичем Одоевским взяли великого государя под руки. Золотая река шевельнулась, потекла.

Отроки, сидящие на вербе, запели херувимскими голосами. Стрельцы, сокольники, их дети, все в цветном платье, принялись устилать дорогу алыми сукнами, атласами, кафтанами — тоже царское добро, из кладовых Оружейной палаты.

Действо Входа во Иерусалим было стародавнее, но Фёдору Алексеевичу вдруг подумалось: ведь правильнее было бы совершать сей ход в Никоновом монастыре, там всякая пядь земли — слава Иерусалиму и Святой Палестине.

Повёл глазами по толпе, одаривая царской улыбкой. И вдруг сердце прыгнуло под самое горло и оборвалось. Этак белые кувшинки всплывают со дна. Дева головку держит как козочка. Личико — совершенство Божее. Глаза — два неба. Всею статью своей — весна!

Так всё и пыхнуло в груди.

Шествие больше колышется, чем идёт, но он зажмурился, а глаза открыл — необъятный Иван Михайлович всё заслонил своей тушей. Фёдор Алексеевич оглянулся, тянул шею, но боярин кашлянул. И ещё раз кашлянул: царское дело не глазеть — себя дарить.

И началась для Фёдора Алексеевича жизнь небывалая. Ладно в Думе, за обедом задумывался, зачерпнёт ложку, а поднести ко рту — забудет.

Тут ещё весть из Сибири страшная. Тюменский поп Домети — ан на речке Берёзовке, на заимке устроил гарь — тысяча семьсот человек сгорело. Сей Дометиан в Пустозерске в яме сидел, вместе с Аввакумом.

Указал Фёдор Алексеевич отписать в Пустозерск: «Аввакума со товарищи держать в тюрьме с великою крепостью», если тюремные избы обветшали, как пишет воевода Тухачевский, укрепить их тотчас.

Тюменская гарь надорвала сердце юному ответчику за царство — бессонница напала.

Врачи всполошились, но вместо лекарства предписали отдых.

Фёдор Алексеевич был послушен, отправился в Симонов монастырь — за шесть вёрст от своих палат. Старую Симонову обитель основал преподобный Сергий Радонежский, новую, процветшую — его племянник игумен Фёдор. Соборный Успенский храм возводил здесь ученик Фиораванти. Святынею собора была икона Господа Вседержителя. Иконой этой преподобный Сергий благословил князя Дмитрия Донского на битву с Мамаем, а в ризнице хранился складень, коим преподобный осенил, провожая на Куликово поле, Родиона Ослябю и Александра Пересвета. И сюда, в Симонов, князь Дмитрий привёз тела богатырей-иноков — горькую славу русскую. Их погребли в деревянной церкви Рождества. Батюшка Тишайший государь Алексей Михайлович над их склепом поставил каменную колокольню с трапезной.

Сам Фёдор Алексеевич тоже успел украсить обитель. Построил палату с башней, с гульбищем.

Башня была высокая. Фёдор Алексеевич, приезжая в Симонов, непременно поднимался на верхний ярус и глядел на Москву, радуясь каждому новому каменному дому. Медленно, а всё же деревянное кружево убывало, уступая место величавым каменным громадам.

Фёдор Алексеевич, поселившись в палатах под башней, тешил себя чтением переводов Псалтыри. Учитель отец Симеон переложил псалмы силлабическими рифмованными стихами.

Иже в помощи Вышняго вручится,

В крове небесного Бога водворится;

Господу речёт: заступник мой еси,

Ты ми надежда, живый на небеси.

Он мя из сети ловящих избавит,

Слово мятежно далече оставит...

Пробовал читать и другую книгу Полоцкого, комедию «О блудном сыне», тоже не пошло.

Батюшкин театр Фёдор Алексеевич посчитал за искушение, приказал очистить палату над Аптекой от комедийных припасов, от органов, труб и прочего. Комедии казались Фёдору Алексеевичу пустым делом.

Постельничий Иван Максимович Языков, получивший от государя прибавку к званию постельничего — «думный постельничий», глядя на томление света своего, вспомнил об игумене Иларионе. Иван Максимович познакомился с аввой, когда был на воеводстве в Вязниках, во Флорищевой пустыни. Иларион, светлая душа, на счастье, жил в это время в Москве, собирал милостыню, у родственника своего остановился, у царского иконописца Симона Ушакова.

Не долго думая Иван Максимович сел в каретку и слетал к Ушакову. Иларион перепугался:

— К царю?! Не смею.

— А ты смей! — прикрикнул на него думный постельничий. — Государь душою ослаб, подкрепить царя — всему царству радость.

Ехал игумен в. Симонов, вздыхая и крестясь, словно на расправу. А вошёл в палату, в царскую, куда смертным-то хода нет, увидел юношу, сидящего у окна, — этак девицы о суженых своих грезят, — и тепло стало в груди.

Иван Максимович не раз рассказывал государю о флорищенском подвижнике, теперь только назвал его, и Фёдор Алексеевич глянул на игумена доверчиво, с надеждой, подошёл под благословение.

Было так просто с царём. Фёдор Алексеевич, словно бы исскучавшись по людям, принялся рассказывать о горестях.

— Просыпаться не хочется, — признался доброму слушателю своему. — Покажись на люди — тотчас и просить начнут. Все просят! Чинов, имений, правды. А правда... то кособокая, то наизнанку вывернутая. Просят от сумы избавить, от тюрьмы, от службы в дальних краях. Так бы всей Россией и въехали в Кремль.

Иларион слушал-слушал да и поцеловал царя в голову.

— Ах, милый! Да возрадуется твоё сердце! Просят — значит, на лучшее уповают. На силу твою государскую, на казну неубывную. Ты о Боге подумай. Каково было бы Господу от всех наших молений, коли бы они были Ему не в радость?

Фёдор положил пальцы на губы, задумался, но лицом посветлел.

— Спаси Бог, отче! Печаль-то моя пожалуй что в ином: не с кем побеседовать о пользе душевной, — и признался: — Святейший суров, обременён многими заботами... И не всякое ведь скажешь ему... Полюбилась мне обитель, поставленная владыкой Никоном. Я в Новый Иерусалим трижды ездил... Увы! Увы! Святейшему Иоакиму сия привязанность моя не в сочувствие — в недоуменье. Нынче так в неприязнь. Настоятель авва Варсонофий помре, Царствие ему Небесное, а иноки, все шестьдесят душ, подали челобитную: просят Никона в игумены. — Царь наклонился к уху Илариона. — Ох, отче! От тебя не утаю: это я, грешный, надоумил Божьих людей на челобитье. Крепко осерчал святейший. Прямо-таки горою встал.

Иларион вздохнул, перекрестился:

— Великий государь, мне противиться воле патриарха невозможно по званию иноческому, и судить-рядить по совести тоже нельзя. Святейший Никон в иеромонахи меня посвятил. Во второй год своего патриаршества. Ах, время! Как река течёт.

— А долог ли был твой путь от инока до иеромонаха?

— Год всего, государь. Постригли меня пятого сентября 1654 года во Флорищеве. Пустынь постарше моего иночества на три года всего.

— А скажи, отче! По совести скажи, каков был авва Никон? Почему его боялись?

— Дураков не терпел... Однако ж хоть и скажет: «Дурак ты, дурак!», а всё равно посвятит: «Нету у меня других!» И обязательно напутствовал: «Дурь свою в избе держи, за дверь ни-ни! Не умеешь умно сам сказать — Божье слово бери себе в помощь». Святейший Никон весёлый был человек. Не всё это понимали.

Фёдор Алексеевич повзглядывал-повзглядывал на отца игумена да и открыл сокровенные царские думы свои:

— Отче Иларион, на Святом Востоке православная церковь сиротствует. Бог взял святых василевсов, дал султанов. От властей Магомета поборы, умаление — упаси Бог, чтобы крест был выше полумесяца! Этакий храм или развалят, или в мечеть обратят. Скажи, а если бы православию завести своего папу? — Замахал руками, через плечо плюнул. — Не ради латинства, упаси Боже от искушения! Нужно вконец осатанеть, чтоб уподоблять святейшего патриарха наместнику Иисуса Христа на земле! Наш папа должен быть пред Богом смиренным, но в силе пред земными царями. В великой силе! Правители восточных царств поостереглись бы хозяйничать во святых ризницах, коли бы знали: папа не их подданный, за ним великая Москва.

— Выходит, папе-то не в Царьграде надо жить?

— В Москве! — твёрдо сказал Фёдор Алексеевич. — Нам Сам Господь знамение послал: пятиглавые храмы нынче ставим. А сё суть пять патриаршеств: царьградское, антиохийское, александрийское, иерусалимское, а пятое наше, московское. Четыре купола по сторонам света, а в центре великий — купол папы.

Иларион улыбнулся, глянул зорко, ясно:

— А в папы — святейшего Никона?

— Кого ещё-то? — вырвалось у государя.

— Никон — старец во всём великий перед Богом! — согласился Иларион, и оба поднялись с мест.

Фёдор Алексеевич обнял игумена да и пал перед ним на колени:

— Помолись, отче, обо мне... Я не о папе — сё на Небесах совершается... О малом. О счастье моём. Отче! Отче! Как же я уповаю на молитву твою!

Не сказал, чего хочет от Бога, но велика сила молитвы.

На другой день в Симоновом монастыре был Крестный ход. Шли помолиться у озера, вырытого самим преподобным Сергием Радонежским. Озеро сие — молитва трудом о племяннике Фёдоре, будущем святителе Ростовском, коего отец Сергий постриг в иноческий чин на двенадцатом году жизни.

Великий государь после беседы с отцом Иларионом ободрился, хорошо спал, чувствовал себя здоровым и без всякой причины — счастливым.

Он шёл сразу за иконою Господа Вседержителя — и ему чудилось: прежние времена никуда не утекли, все здесь! И для чудотворца Сергия, и дни прадедушки святейшего Филарета, и батюшкино царствие, и его. Да так и замер. В толпе стояла — она.

Языков, испугавшись, что государю занеможилось, подскочил, а Фёдор Алексеевич смеётся:

— Иван Максимович! Не на меня пялься, видишь деву? Высокую. С глазами! Узнай, кто она. Упустишь — умру.

12

В тот же день царь узнал, по кому изболелся душою: имя Агафья, дочь покойного дворянина Семёна Фёдоровича Грушецкого. Живёт девица со своей матушкой в доме думного дьяка Ивана Васильевича Заборовского, супруга дьяка — родная тётка девицы Агафьи.

Агафья по-русски «добрая». Пела душа у государя.

— Добрая! Добрая!

И спохватился. Упаси Господи! Агафья-то не сосватана ли?

Сам кинулся к Ивану Максимовичу. Скорей! Скорей! Даже хлопнул ручкою-то по крупу коня, подгоняя. Помчался Языков к Заборовскому с царским словом: племянницу девицу Агафью замуж впредь не выдавать до указа великого государя. Слава Богу, обошлось, у бедной дворяночки-сиротки жениха не было.

В самую эту горячую для великого государя пору в Москву прибыли польские послы Киприан Бростовский да Ян Гнинский. Король объявлял: он готов-де разорвать союз с турецким султаном, но Москва ради дружбы должна возвратить Речи Посполитой города, выставить для войны с турками сорок тысяч войска и дать королю шестьсот тысяч рублей для найма солдат.

Переговоры с комиссарами вели Иван Репнин да Иван Прончищев. Поляки, престижа ради, начали с вопроса о посредниках. Король-де берёт себе в заступники папу римского, цесаря Австрии, королей Франции, Англии, Швеции да уполномоченного Голландскими Штатами.

Пришлось и Фёдору Алексеевичу искать доброхотов Московского царства. Назвал своими посредниками цесаря Австрии, короля Дании, курфюрста Бранденбургского...

Далее пошли торги: поляки, запросив шестьсот тысяч, съехали на четыреста и согласились на двести. Фёдор Алексеевич ответил твёрдо:

— Всё это не случение сил, а наем. Денег не будет.

Переговоры срывались, и тогда к государю с советом приехал святейший Иоаким, напомнил о человеке, который хорошо ладил с ясновельможными панами:

— Это насельник Крыпецкой обители инок Антоний.

— Не знаю такого! — удивился царь.

— Афанасий Лаврентьевич Ордин-Нащокин.

Уже через неделю, к великой радости польских комиссаров, смиренный Антоний был в Москве. А Фёдору Алексеевичу снова надорвали сердце. Иван Михайлович Милославский расстарался. Пустил слух: девица Агафья уродилась в мать. Обе бесстыдны и на денежки падки. Промышляют тем же товаром, что иные молоденькие вдовы, кои стоят на базаре, держа в зубах бирюзу — тайный знак бабьим охотникам.

Обвяла душа у Фёдора Алексеевича. Что поделаешь? Правду люди говорят: чужая жизнь — тёмный лес, чужая совесть — могила.

И до того стало тошно на белый свет смотреть: есть перестал. День минул — не притронулся ни к яствам, ни к хлебушку, другой, третий. И отец Иларион отъехал в свою пустыню, получив от Фёдора Алексеевича щедрую милостыню.

Иван Максимович Языков с Алексеем Тимофеевичем Лихачёвым и так и этак к своему господину — молчит. Подступились напористей, присоветовали Милославского позвать. Позвали.

— Великий государь, — сказал боярин, отбивши три поклона с метаниями на пол, — я следствия не производил, но в народе говорят: девица Агафья и мать её в некоторых непристойностях известны.

Медвежья хитрость таилась в глазах величавого царедворца. Встрепенулся Фёдор Алексеевич:

— Вот что мы сделаем! Языков, Лихачёв — отправляйтесь тотчас в дом Заборовского да скажите Ивану Васильевичу о молве про его приживальщиц. И у самих у них спросите. За правду разорения им не будет, но пусть неправды устрашатся.

Иван Максимович с Алексеем Тимофеевичем примчались к Заборовскому как на пожар. А время было сонное, послеобеденное. От вопросов царских постельников бедный дьяк готов был на месте провалиться. Супруга его пошла Агафью позвать, и на время ослепла — руки выставила, шаг ступит и не знает, куда дальше-то идти. Страшно быть виноватым перед царём. Но не убитой несчастьем ответчицей явилась перед постельниками самодержца Агафья Семёновна. Головку не потупила нимало.

— В чести моей, — глянула на Языкова, на Лихачёва, — никоего сомнения иметь вам не должно. О чистоте своей и непорочности под потерянием живота своего утверждаю.

Повернулась и ушла.

— Царица! — громко прошептал сметливый Языков и первым рухнул на колени.

Примчались постельники в Кремль, а государь на том же месте сидит, будто его приморозило.

Выпалил Языков гордые слова Агафьи Семёновны, а Фёдор Алексеевич как подпрыгнет, да ещё, да ещё. Сам роста немалого — смех!

Постельники хохотать, а Фёдор Алексеевич подхватил шута своего карлу Тараса да и посадил на шкаф.

— Ты меня рассмешить не мог. Сам теперь смейся! — Подбежал к окошку. — Светло. Не поздно. Поезжайте опять к Агафье, пусть у окна сидит, меня ждёт.

Только что был жальче немочи умирающей, стал огонь живой. Повертелся у зеркала. Брови послюнявил. Велел подавать польское платье, шапку с алмазами и коня.

Ах, как промчался под заветными окнами! Будто бы на Воробьёвы горы спешил. А на Воробьёвых-то горах, над Москвою, конь, чуя радость седока, плясал и на дыбы вставал.

Счастье доброго государя проливается на страну его золотыми дождями.

Фёдор Алексеевич принялся издавать указ за указом.

Все раненные в боях за Чигирин и в Малороссии получили по четыре рубля — годовое жалованье казака. Иностранных офицеров наградили десятью рублями, куском сукна и парой соболей. Убитых записали в вечные синодники. Покалеченных войною великий государь повелел пристроить в приказную службу, а после кормить до смерти.

Ради дивной невесты своей, по крови польки, — довольно перед Европой выглядеть кровожадными дикарями — Фёдор Алексеевич запретил казнь отсечением рук и ног. Кровавую кару заменил высылкой в Сибирь. Пенею заменялось битье кнутом за корчемство, за порчу межевых знаков. Проведено было и само межевание вотчинных и помещичьих земель, дабы раз и навсегда покончить с безобразным самовольством, с безумными драками до крови, до смерти.

Дал государь волю и простому народу. Отныне всем меньшим званиям и сословиям запрещалось сходить с лошадей и кланяться в землю при встрече с боярами.

Мечтая о каменной Москве, устроил приказ Кирпичных дел, указал мастерам на каждом десятом кирпиче ставить своё клеймо. В Китай-городе отныне деревянные постройки воспрещались.

Задумался юный самодержец и о тяжести государственного бремени.

С весны 1678 года, в разгар войны, был установлен налог «На избавление святых Божиих церквей и для сохранения православных христиан против наступления турецкого султана». Брали по полтине со двора, с купцов и горожан — десятую деньгу со стоимости имущества.

И дабы не был царь пугалом для народа своего, указал Фёдор Алексеевич отменить сей военный налог, а вместе с ним упразднил длинный список поборов: на содержание тюрем, сторожей, палачей, на издержки на бумагу и чернила. Отменил должности сыщиков, сборщиков и великую толпу всяческих приказчиков: ямских, осадных, пушкарских, засечных, надсмотрщиков за житницами.

Все обложения заменялись налогом «по животам и промыслам».

Недоимки были прощены, воеводы лишались «кормления» — поборов с городов.

Не забыл Фёдор Алексеевич милостью своей и заточенного в Кирилловом монастыре старца Никона. Послал ему денежное жалованье. Поп Варлам и дьякон Мардарий — Никоновы люди — из дальних северных монастырей были переведены в Воскресенский — в Новый Иерусалим.

Иеромонах Тимофей, наставник греческого училища при царской типографии, да Симеон Полоцкий подвигли государя открыть в Москве университет. Фёдор Алексеевич радостно принялся хлопотать об устроении наук в Российском царстве. Издал указ, запрещающий призывать учёных к суду за долги или за иные вины, о даровании приличных чинов по разуму и учёности, об успокоении в старости и жалованье по трудам.

Увы! Об учёных царь позаботился, а вот открытие университета пришлось отложить. Патриарх Иоаким, может, из-за боязни европейских наук, потребовал уничтожить книги на латинском языке, а читателей книг предать суду и сжечь.

Святейшего Иоакима поддержал иерусалимский патриарх, прислал грамоту. Жечь читателей Фёдор Алексеевич указа дать не изволил, а костры из книг запылали-таки.

Пришлось повременить и с наречением Агафьи Семёновны царской невестой. Милославские выказали глухое сопротивление, патриарх и Дума напомнили царю о заповеданном отцами обычае выбирать невесту на смотринах.

Фёдор Алексеевич противиться не стал. Но и смотрины пришлось отложить: умерла царевна Ирина Михайловна, старшая в роду Романовых. Молиться об усопшей, сделать завещанный ею вклад Фёдор Алексеевич ездил с царевной Татьяной Михайловной в Воскресенский монастырь.

Патриарх Иоаким на челобитье местных иноков вернуть им Никона ответил суровым отказом. И царь на себя взвалил негласное наставничество над обителью: указал достроить Соборную церковь.

Смотрины девиц начались после Рождества. Первыми своих дочерей поставили в Царицыной палате дядьки великого государя. Князь Фёдор Фёдорович Куракин надежду свою возложил на дочь Анну. Боярин Иван Богданович Хитрово явил государю чадушку Марфу. Князь окольничий Данила Степанович Великого-Гагин привёз в Кремль дочь Василису.

Смотрины тянулись зиму и весну, но сердце Фёдора Алексеевича для всех красавиц было занято.

Глава тринадцатая

1

Старец Антоний покинул Москву глубокой осенью. Езда превратилась в плавание по великим дорожным грязям. Утренники охватывали лужи ледяной корочкой, но твёрже дорога не становилась, а треску было много.

Старцу шёл семьдесят пятый год. Нежданный вызов в Москву всколыхнул в нём жизнь. Расторопный Матвеев, угодник мерзкой малоросской шляхты, пал, выдворен во спасение России из Посольского приказа. Вспомнили, кто одарил царство Андрусовом. Был Ордин-Нащокин хуже бельм на глазах, да, знать, крепко припёрло — образумились.

Этак издали думалось старцу Антонию. В Москве увидел: Киприан Бростовский да Ян Гнинский рады явившемуся из небытия великому канцлеру, иное дело — бояре.

Возвращение Ордина-Нащокина к посольским делам, к вершению судеб восприняли как битье кнутом. Даже в малом не желали уступить.

Бростовский просил переслать королевскую грамоту персидскому шаху. Удобный случай и свою, московскую, к сей грамоте присовокупить. У персов с турками вражда исконная, религиозная. Шаха можно и нужно подвигнуть на войну с султаном за все прежние досадительства.

Иван Борисович Репнин, возглавлявший переговоры с поляками, выслушал доводы старца Антония с нарочитым почтением, а отвечал будто жалеючи, соболезнуя:

— Великий государь Фёдор Алексеевич отправлял шаху подобную грамоту. Шах ответил: закон не позволяет нарушить мир с султаном. Писать ещё раз о том же — непристойно. Впрочем, о твоём совете, отче Антоний, я доложу царю.

Дальше пошло ещё хуже. На съездах старец сидел ниже дьяка Украинцева, говорить ему не давали. Вскипел, как бывалочи. Собирался написать письмо королю — такое письмо, чтоб стало заветом для многих поколений поляков и русских. Продуманное, осиянное молитвами в крыпецкой тиши.

Бояре доложили о намерениях Антония царю и принесли ответ: «Великий государь не указал тебе с польскими послами письмами ссылаться, говори устно, чтоб теми письмами не войти в какую крепость вновь мимо прежних дел».

Позади Москва. Святостью похваляются, а живут кривдой. Сердце бухало от нестерпимых обид, и карета, словно вторя этому буханью, то и дело вваливалась колёсами в выбоины. По сторонам лес без конца, а то пойдёт поле без края. Сырость, серость. Убогие деревеньки тёмными копёшками. Быть ли России через сотню лет, через две сотни столь же устроенной, как устроены прибалтийские хутора, некогда любезные сердцу Афанасия Лаврентьевича?

Не дали поработать во благо царства. Не допуская до послов, стали спрашивать, о чём он собирается говорить им устно. Открыл: ради устроения вечного мира съезд великих послов нужно устроить в Киеве. То была его старая мысль, упрямая. Увы! Словно с глухими говорил.

Бояре спросили:

— Для каких дел быть съезду в Киеве?

Не сдержался, Господи! — запальчиво отвечал:

— Да чтоб украинскому народу было ведомо, какое у великого государя о христианстве попечение имеется! Да чтоб на турка поставить крепкий союз!

Возразили:

— Черкасы о польском имени и слышать не хотят, а не токмо видеть съезды. Ты лучше дай совет, каким образом случать силы великого государя с королевскими.

Он не ответил, замкнула уста обида. Зачем тратить золотые свои слова на сию боярскую умственную немочь?

Карета плюхнулась, ямщик огрел лошадей кнутом. Лошади рванули, раздался треск, и старец Антоний чуть было не выпал в дорожное месиво.

Ямщики сошли с облучков, нещадно матерились.

— Прости, отче! Бревном спицы в колесе повышибало. Менять надо колесо. — И обрадовали: — Постоялый двор на пригорке виднеется. Мы тебя перенесём на сухое, ты и ступай, обогрейся. А мы уж как-нибудь управимся, дотянем карету.

— При мне дороги содержались в порядке! — вырвалось у старца гневное.

Это было правдой. Ордин-Нащокин устроил почтовую гоньбу до Вильны, до Риги. За трактами следили особые головы.

На постоялом дворе старца инока встретили неприветливо. Хозяин заорал:

— Куда грязь тащишь?! Поди протри обувку да дальше порога не суйся. Полы нынче уже мытые.

Старец вышел на крыльцо, отёр полусгнившею подстилкою сапоги. Вернулся в избу, сел на лавку у порога. Спросил:

— Кормишь ли ты, хозяин, своих постояльцев?

— Милостыню не подаю, — отрезал грубиян. — Обед есть, да не про твою честь. Поросёнка зарезали. Щи с мясом, пирог с печёнкой. А вашему брату постное подавай!

— Угости хлебом да водою.

— Вода в ведре, черпай сколько тебе надо! — сказал хозяин, а за каравай ржаного хлеба, да ещё и подгоревшего, цену запросил красную.

Антоний заплатил.

Его объяли смирение и усталость. Не от худой дороги, не от грубости хозяина постоялого двора — от жизни.

Привалясь спиной к стене, старец жевал хлеб и думал, думал о последнем своём, о самом горьком посольском деле.

Ни в чём не сойдясь с Репниным, с Прончищевым, с дьяком Украинцевым, он написал пространное письмо государю, советуя ради дружбы с Речью Посполитой, ради благодатного единства с Европою, не держаться за Малороссию, не потакать казачеству — этому племени перемётов и перелётов, у коих измена в крови. Убеждал: Малороссия больна завистью к великой России, а эта болезнь неизлечимая. Корми Украину, защищай от истребления, сто раз спаси — ответят чёрной неблагодарностью, в спину нож воткнут.

Репнин и Прончищев, прочитав письмо бывшего канцлера, сказали в один голос: «В сторону великого государя — тягостно, а полякам прибыльно». Сами, однако, не осмелились судьбу письма решить, ходили к патриарху Иоакиму. Святейший распорядился отправить письмо царю.

Фёдор Алексеевич был в походе по монастырям. Письмо взялся прочесть князь Юрий Алексеевич Долгорукий. Сказал прямо: «Советы старца мирным договорам противны, а в Киеву съезду быть немочно».

Афанасий Лаврентьевич уповал на личную беседу с великим государем — не допустили. От царя приехал крайний князь Василий Фёдорович Одоевский, объявил Репнину и Прончищеву:

— Самодержец Фёдор Алексеевич указал: старцу Антонию письмами с послами не ссылаться. А до вас, бояр и великих послов, у его царского величества вопрос: «Впредь Антонию с послами видеться пристойно ли или ему впредь с послы видеться не доведётся? Ежели не доведётся, то объявить ему, старцу, при боярах, почему именно его встреча с послами дело лишнее».

Святейший Иоаким, подслащая отставку от посольской службы, призвал к себе инока Антония и выслушал его.

— Я всеми мерами стоял против султана! — От обиды неудачливый посол не сдержал слёз. — Слепы бояре! Слепы! Не видят опаснейшего для России врага. А имя ему — мусульмане. Коли султан пойдёт теснить великого государя, поляки да малороссы будут с тем, у кого сила, у них ведь в тайниках души свои виды на Московское царство. А там поднимутся государевы татары: астраханские, казанские, сибирские, касимовские.

— Поднимались! — сказал патриарх. — Зимой под Кунгур на лыжах приходили. Острог взяли, крестьян по деревням вокруг вырезали. Киргизы Томский уезд поныне пустошат и под Красноярск подступали. Калмыки и татаре на Пензу сделали набег, посад сожгли. Но стоит царство, хранимое Господом Богом. Стоит твердыней пресветлой.

— Святейший, ты понимаешь меня! — воскликнул Антоний, но патриарх головой покачал.

— Ни за какие выгоды и премудрости нельзя отдать святорусский город Киев — ни Магомету, ни папе. — Дал целовать руку огорчённому иноку и сказал на прощанье: — Благословляю тебя, отче Антоний, на труды иноческие, на смирение спасительное. Помолись обо мне.

...Грохнулся на пол, расплескав воду, черпачок — старец выронил. Задремал.

Хозяин заворчал по-медвежьи, двинулся на постояльца, будто сломать его хотел, но тут дверь отворилась, и вошли архиерей и воевода. И оба к иноку. С ласкою, к себе зовут.

У хозяина все косточки мягкими сделались, рухнул на колени, только старец даже и не глянул в его сторону.

Потом уж, помогая менять колесо в карете, напуганный до смерти грубиян спросил кучеров:

— Кто сей инок?

— Ордин-Нащокин, в царстве Алексея Михайловича — правитель.

2

А другой бывший правитель, Артамон Сергеевич Матвеев, криком кричал из Пустозерской холодной страны. Горькие послания его долетали до приятелей, до всесильных недругов, но в ответ — молчание.

Писал Никите Сергеевичу Одоевскому, сыну его Якову Никитичу, Кириллу Полуэктовичу Нарышкину, дважды — Юрию Алексеевичу Долгорукому. Взывал к милосердию всесильного Ивана Михайловича Милославского, искал сочувствия у Богдана Матвеевича Хитрово. Слёзно просил замолвить словечко перед великим государем духовника его протопопа Никиту Васильевича.

Ох, далеко Москва от ненужных ей. Слава Богу, воевода Гаврила Яковлевич Тухачевский не брезговал гонимым вельможей. Как мог, облегчал участь отца и ни в чём не повинного сына. Хлеб в Пустозерске и воевода ел с оглядкою — в такие дали не навозишься, но сладкая сёмушка на столе ссыльных не переводилась.

Ходил Артамон Сергеевич с Аввакумом говорить. Ревнитель старого церковного обряда был умён, учен, но впадал в безудержную ярость, когда речь заходила о Никоне и даже об Алексее Михайловиче. Тридцатый год сидел батька в яме, а смирения не обрёл. Уж такая кровь неспокойная. С товарищами по несчастью не умел жить в мире. Собачился с дьяконом Фёдором, проклинал тихого мудрого человека и проклятия свои рассылал по всей России. С добрейшим Епифанием расплевался. Епифаний в спорах о трёх образах Троицы склонился к Фёдоровой вере о слиянности Отца, Сына и Святого Духа в единое...

Артамон Сергеевич принёс Аввакуму бумагу, перо, чернила. Сынок же его Андрей Артамонович на саночках приволок милостыню для всех четверых сидельцев: по пятку рубин да по туеску морошки.

— Слышал я, замирение у вас? — полюбопытствовал Матвеев-старший.

Аввакум насупился:

— Ради старца Епифания согрешил. Старец прост, а Фёдор и рад чистую душу сетьми своими опутать. Горько мне было Епифания потерять, вот и лазил к Фёдору мириться. Кланяюсь ему, прощения прошу, а сам и не знаю, о чём мои поклоны. Фёдор-то обрадовался — сломил-де Аввакума. Давай блевать на Троицу, а я будто и не слышу. Старец рад, бедный... Но примирение наше внешнее, о внутреннем и подумать боюсь.

— Ах, батька! Плохонький мир Богу угоднее, нежели война. — Артамон Сергеевич изумлялся страстотерпцам. Будто не в ямах — на горных вершинах восседают. Царей судят, патриархов клянут, народы благословляют! О божественных тайнах разговоры у них как о домашнем. Аввакум о Троице вещает, словно еженощно ходит перед Вышним Престолом.

— Артамон, Артамон! Ты говоришь о войне как боязливый и малодушный, о ком заповедано: пусть идёт и возвратится в дом свой, дабы не сделал робкими сердца братьев его, как его сердце.

«Ишь — пророк!» — усмехнулся про себя Артамон Сергеевич, вслух сказал:

— Верно, мне ли о войне лясы точить. Я лет тридцать—тридцать пять всего воевал. И о мире какие у меня понятия? Искал для Московского царства мир всего-то пять-шесть годков.

— Чего серчаешь? — Аввакум перекрестил из ямы Артамона Сергеевича. — Я о мире да о войне духовной. Великие подвижники — не нам чета — и те зевали, мирились с бесами, а потом блевали от того соблазна. Людям надо почаще головы свои щупать, не растут ли рожки? А всё ради покоя, ради мира, смердящего мертвечиной.

— Стражи поглядывают. Пойдём с Андрюшею. Помолись о нас, батюшка.

— Спаси вас Бог!

— Домна, супруга Лазаря, челобитье подавала. Воевода Гаврила Яковлевич бумагу с пятидесятником в Москву отправив.

— Сколько этих челобитных писано! В царском Тереме не токмо нас, горемык, боятся, но и чад наших. Моих детишек по ссылкам да по тюрьмам с самого рождения мыкают. Алексей, друг твой, шепнул бесенятам своим: искоренить Аввакумово племя! По сю пору искореняют. А он, Тишайший-то, безумный лжец Богу, — в смоле ныне сидит.

— Не люблю, батька, когда несёшь несуразное. — Артамон Сергеевич перекрестился. — Пошли, Андрюша.

— Посидишь с моё, иные песни на ум придут! — крикнул Аввакум вдогонку. — Да не серчай на меня, Артамон! Люблю твою немочь!

Охая, полез задвинуть окно-продух, глянул, не идут ли к ямам караульщики.

Артамона с бумагой, с чернилами сам Бог послал. У Аввакума лежал в тайнике недописанный ответ на послание чадушки Сергия Крашенинникова. В игумены избрали. Письмо батька киноварью писал, да иссякла, и лист-то был последний.

Перечитывал, что ранее сочинилось, бестолково, раза по три каждую строку: никак остыть не мог от разговора с Артамоном. Приходит, подкармливает, беседы ведёт. А помнил ли об Аввакуме, когда пироги-то царские лопал? Истина понадобилась, когда пихнули под зад с тёплого места. Истина, она ведь — нищенка.

Аввакум тряхнул головой, отметая досаду. Для письма — любезным чадам сердце нужно в любовь окунуть. Оказалось, киноварь-то иссякла на горячем месте. Не грех вразумить чадушек.

«Ты говоришь, огненный во мне ум, — начертал Аввакум и засопел, вразумлять так вразумлять. — И я сопротив молыл. Прости: облазнился, — реку, — ты, чернец, и в кале тинне помышляешь сокровенну быти злату и сребру. Не ведётся, мол, тово, еже драгое камение полагати в говённый заход, тако и в мой греховный арган непристойно внити благодатному огненному уму. Разве по созданию данному ми разуму отчасти разумеваем и отчасти пророчествуем».

Последней фразой апостола Павла помянул, послание коринфянам. Потеплело в груди. Игумен Сергий с радостью и с надеждою писал о дочери мученицы, княгини Евдокии Урусовой. Княжна Анастасия Петровна подвиг матушки своей почитала за служение Христу и сердцем была с Аввакумом, со всеми страдальцами. На смотринах царь Фёдор Алексеевич приметил красоту княжны. И очень даже приметил. Аввакум за сиротку порадовался.

«И Настасья, хотящая быть ц., пускай молится обо мне. Смешница она, Сергий, хочет некрещенных крестить. Я говорю, вото, реку, какую хлопоту затевает! Их же весь мир трепещет, а девая хощет, яко Июдифь, победу сотворить. Материн большо у неё ум-от. Я её маленьку помню, у тётушки той в одном месте обедывали. Бог её благословит за Беликова и честнова жениха! Девушка красная, княгиня Анастасьюшка Петровна, без матушки сиротинка маленькая, и Евдокеюшка, миленькие светы мои! Ох, мне грешнику!»

Расплакался, вспомнив дочерей княгини — невесты! А он их отроковицами Знал. У обеих глазки-то светили, аки звёздочки. Приписал: «Слушайте-тко, Евдокея и Настасьюшка, где вы ни будете, а живите так, как мать и тётка жили: две сестрицы здесь неразлучно жили и в будущий век купно пошли...»

Сказать нужно было ещё многое. Аввакум спрятал чернила, перо, бумагу, стал на молитву. Просил Господа доброй судьбы Настасье и Евдокии, помянул Андрея-отрока, сына Матвеева, положил поклоны, прося милости Божией низверженному из боярства. Артамон не был своим. Хоть по лбу его тресни, не отступается от Никона.

Вдруг быстрые скрипы и радостный зов:

— Аввакум! Батька!

Аввакум отодвинул продых. Артамон Сергеевич стал коленями в снег, заглядывая в яму.

— От царя милость, от Фёдора Алексеевича! В Мезень нас с сынишкой переводят. Гаврилу Яковлевича на воеводство в Мезень, а нас с Андрюшей на житье.

Дивное было известие, нежданное. Аввакум потянулся, погладил Артамона по щеке:

— Вот и слава Богу! Отвезёшь письмишко моей Анастасии Марковне, робятам моим, внучатам.

— Отвезу, батька! Да ведь не нынче, не завтра в дорогу. Надо ждать, когда новый воевода приедет. Дошла твоя молитва о нас с Андреем.

— От Мезени до Москвы уж рукой подать! — Аввакум даже не улыбнулся.

— И о тебе великий государь вспомнит.

— Как вспомнит, так пуще прежнего запрет. Нас была в избах жить поместили, а царь вспомнил — и обратно в ямы запихал.

— Ох, Аввакум! Мезень — такой же край земли, но, сам знаешь, показало солнышко искорку среди кромешной тьмы, а надежда уж на весь долгий день без заката.

— Спаси тебя Бог! — Аввакум, отирая слезу со щёк, потихоньку запел: — «Услыши, Боже, глас мой, внегда молити ми ся к Тебе, от страха вражия изми душу мою. Покрый мя от сонма лукавнующих, от множества делающих неправду».

3

Насвистал прилетевший на весну скворец дорогих гостей дедушке Малаху. Сначала приехал Егор. Великий государь Фёдор Алексеевич слышал о несчастье мастера, но ему-то и заказал две иконы: святую Агафью да Илью-пророка. Заказ был сделан тайно. Царь не хотел, чтобы святую с именем Агафья писали в Оружейной палате, смотрины невест всё ещё продолжались.

А Егор и рад — в Рыженькой пожить. Мастерскую решил устроить в собственных хоромах, а спать, есть — под кровлей отцовского родного дома, по-крестьянски.

Мученица Агафья послужила Господней славе во времена императора Декия. Была она богата, слыла в родном граде Палермо первой красавицей. Римляне привезли христианку в Катану, сначала прельщали нарядами, пирами, требуя взамен принести жертву идолам, а потом кинули в тюрьму, рвали грудь железными когтями... Бог не оставил святую. Ночью Агафье явился апостол Пётр, укреплял, врачевал, и от жестоких ран не осталось даже малого следа.

Набираясь духовных сил для работы, Егор наложил на себя строжайший трёхдневный пост, первые сутки не ел не пил, и тут приехала Енафа с Малашеком. Ради семейного праздника пост пришлось отложить.

Дед на внука не мог нарадоваться — Егор не коротышка, а Малашек не токмо мать или старика, но и дядю на вершок перерос. Четырнадцать лет. Жених.

— Вовремя тебя Бог привёл, — сказал внуку Малах. — Утром собираюсь в поле.

Повёл на конюшню. Задали овса любимой лошадке. Добрая труженица узнала Малашека, потянулась к его рукам губами. Дед показал приготовленную упряжь, соху, борону.

— Соха-то у тебя новая! — порадовался Малашек.

— Сошники с полицей, с отвалом. Кузнец-молодец вишь как отбил — прямо ножи. Думаю, нынче пустить соха в соху. Крестьянская наука простая: кто ленив с сохой, тому всё год плохой! — Малах погладил рукоятки.

Малашек углядел:

— Вроде старые!

— Старые, — улыбнулся Малах. — Привычные к моим ладоням, да и твои знают. Сошка-сошенька — золотые роженьки. Пораньше нынче ложись — подниму чуть свет. А может, ты уж барчуком заделался?

Малашек насупился:

— Я, дед, твой внук.

Да и выказал свою молодую прыть. Утром Малах поднялся, а Малашека след простыл. Ни лошади, ни сохи с бороной, ни телеги.

А небо-то уж такое румяное, как со стыда.

— Сам ты соня, Малах! — укорил себя старый сеятель.

Подумал-подумал, пошёл харчей пахарю собрать. В поле хлеб после трудов праведных слаще мёда.

Мог на лошадке к полю прикатить, но чего ради парня смущать. Пошёл пешком, да в обход.

Небо как ангел. По зелёной травке золотые россыпи мать-и-мачехи. Весёлые зяблики по стежкам попрыгивают. Новёхонькие — глазам радость.

Зашёл Малах к полю со стороны берёзовой рощицы. И ахнул! Парень-то уж по второму разу, как деду хотелось, проходит борозды. Лицо разрумянилось, рубаха на груди распахнута. Жарко добру молодцу, работа в радость. И лошади в радость, по ходу её видно.

Привалился плечом Малах к молоденькой берёзке, прикрыл глаза, и вот она, вся его жизнь немудрящая. Сеял да жал, а зла не миновал. На казнь волокли, грабили, мордовали. Помянул дурное, но ни одной страшной картины не явилось перед глазами. Радостное шло: весны, лошадки, борозды, а жнивы-то, жнивы — золото Господнее, новый хлебушко.

Малах стал припоминать что-то упущенное им и уж такое важное, без чего жизнь вполовину. Растерялся, глаза зажмурил. И тут звонко, озорно, во всё своё молодое счастье грянул гром. Первенец вешний.

Откуда, когда налетела туча? Да какая там туча — серое, полыхающее краями облако. И услышал:

— Господи, благослови! — кричал небу внучок.

Из облачка сыпануло дождём, словно из горсти брызнули.

Малашек воздел руки к летящему на него серебру, упал на колени. Перед небом, перед миром, и трижды поклонился, целуя землю.

Слёзы всклокотали в груди старого сеятеля. Нельзя было смутить внука. Отпрянул в лес. Сделал ещё один крюк и пошёл к полю обычной дорогой, со стороны Рыженькой.

Малашек просиял, увидев деда.

— А я заканчиваю. Дал лошади передохнуть. Соха в соху прохожу... — Наклонился, поднял с земли железную шапку. — Гляди, чего выпахалось!

Шапка была круглая, а навершие шестью клиньями. Надо лбом проступал лик Спасителя.

— Давняя потеря! — Малах перекрестился.

— Костей не было.

— Ну и слава Богу. — Малах опустился на корточки, положил ладонь на пашню.

— Знать, и здесь лилась русская кровь. Мы-то думаем — поле, а оно поле битвы.

— А кто же тут бился-то?

— Один Бог знает. — Старик улыбнулся. — Утешил ты меня, Малашек. Умеючи поле вспахал. Дай и мне руки-то к делу приложить. Яичек покушай, пирог с мясцом, вкусный. Кваску попей.

— Вместе поедим, — сказал Малашек и пошёл впрягать лошадку в соху.

За неделю управился Малах и с посевом больших полей Егора и Федота, барских полей. Тут уж Малах не пахал, не сеял — за мужиками доглядывал, а у Егора обе иконы уже готовы. Святую Агафью, благословляемую верховным апостолом Петром, он исполнил, как повелось у иконописцев, угождавших Строгановым. Лик Агафьи девичий, нежный, красоты несказанной — тончайшей кистью писан. Линии платья струящиеся, а какого цвета, и не скажешь: весна! Розовое, как вздох, сине-зелёное — волны небесные, коих глаз неймёт, да сердце видит.

Икону Ильи-пророка Егор, наоборот, написал просто. Ни колесниц, ни пустыни с вороном. Обычный поясной образ. Да только цвет фона — яркое пламя. Власы пророка — золото. Во власах строгость, в самом их жаре. Взор мимо грехов — в сердце, не покаешься — тут и есть твоя погибель.

Егор принёс иконы показать отцу и сестре.

— Душа как воробей от твоего Ильи крылышками плещет, — сказал Малах сыну. — А на Агафью и поглядел бы подольше, да слёзы глаза застят. Ты уж прости, Егорушка! Нам ли, деревенщине, царские иконы ценить.

— Коли они, батюшка, по тебе, — возразил Егор, — то и царю хороши будут.

Енафа обняла брата, расплакалась:

— Вернулся к тебе твой дар. Господи! Господи!

Егор смотрел на иконы, разводил руками:

— Сам не знаю, откуда это взялось. Молиться-то на образа можно? Малашек, чего скажешь?

— Можно, — сказал Малашек и вдруг поклонился дядюшке до земли. — Напиши мне Богородицу! Я о брате моём, об Иове, молиться стану.

4

Фёдор Алексеевич пугал нежнейшей трепетною красотою. Так сосновая лучина горит, светло, радостно и уж очень кратко.

Близким людям было видно, как торопится их юный государь. Словно ангел открыл ему срок земного жития.

Имя избранницы объявили в середине мая — Агафья Семёновна Грушецкая.

Приготовляясь к свадьбе, к полной царственной семейной жизни, Фёдор Алексеевич украшал свои покои, свои сады, преображал дворцовую челядь. Вместо старцев, карлов завёл пажей. Набрали две сотни мальчиков, платье для них сам изобрёл. Узкие алые полукафтаны, розовые плащи с опушкой из соболя. По плечам, груди, на рукавах розы из жемчуга. Шапки высокие, узорчатые. Узоры шиты золотом, серебром и — опять-таки жемчугом.

При выездах на ноги царской лошади и на лошадей свиты надевали браслеты, усыпанные драгоценными каменьями.

Солдат дворцовой гвардии Фёдор Алексеевич одел в красное, коней им подобрал белых. По образцу польских гусар, гвардейцы стали крылатыми. Крылья сияли безупречной белизною, на шапках — золотые змеи.

Царь любил езду скорую. Москвичи, взирая на дивное воинство, пылающее белыми крыльями, алыми кафтанами, золотыми змеями, ахало — Архистратиг с небес!

Но Фёдор Алексеевич, советуясь с Юрием Долгоруким, с молодым Василием Голицыным, решился преобразовать и всю военную силу царства.

Провели роспись войску. Солдатских полков оказалось сорок один, солдат — 61 288. Рейтар и копейщиков — в двадцати шести полках — 30 472. В двадцати одном стрелецком полку было записано 20 048 стрельцов, казаков в четырёх полках насчитали 14 865, драгун — 13 436. Сибирские военные силы в роспись не вошли.

Для войны с турками перед боями за Чигирин в 1678 году царь сделал набор рекрутов. С двадцати пяти изб брали одного мужика. После этого призыва армия князя Василия Голицына, стоявшая в Малороссии, имела 129 300 ратников, с украинскими казаками — 180 тысяч.

И выяснилось — служилых дворян всего 16 097 человек, да военных холопов 11 830. Фёдор Алексеевич замахнулся было уничтожить дворянское ополчение. Князь Голицын укреплял его в этой полезной для царства реформе, но за дворян стеною поднялся патриарх Иоаким.

Дабы не вызвать недовольства крутыми указами, Фёдор Алексеевич перед свадьбою в 1680 году исполнил первую часть задуманного преобразования. Всю военную силу расписали на семь корпусов и командиров назвали.

Первый корпус. Боярин Пётр Васильевич Шереметев и боярин Александр Савостьянович Хитрово.

Второй корпус. Боярин князь Михаил Юрьевич Долгорукий и окольничий князь Григорий Афанасьевич Козловский.

Третий корпус. Боярин Иван Богданович Милославский, думный дворянин Венедикт Андреевич Змеев. Генералы Агей Шепелев, Матвей Кравков.

Четвёртый корпус. Боярин князь Никита Семёнович Урусов, окольничий Даниил Афанасьевич Борятинский и думный дворянин Иван Петрович Лихарёв.

Пятый корпус. Боярин князь Иван Андреевич Хованский с войсками Новгорода и Пскова.

Шестой корпус. Князь Яков Семёнович Борятинский и князь Каспулат Муцалович Черкасский с черкасами и калмыками.

Седьмой корпус. Гетман Иван Самойлович и запорожский кошевой Иван Серко. (Славный казак недолго побыл в корпусных командирах. Умер 1 августа 1680 года).

Главнокомандующий над всеми военными силами Московского царства назначался боярин князь Михаил Алегукович Черкасский, а в товарищах у него боярин Борис Петрович Шереметев и окольничий князь Фёдор Юрьевич Борятинский.

Походная церковь во имя Сергия Радонежского.

Переустройство военной силы государства — деяние воистину царское. Фёдор Алексеевич с дотошностью сам просматривал списки, выискивая негодных к службе. Старых, немодных, увечных — уволили. В конце оставили одних дворян, не дворян записали в пехоту.

Любовь к порядку у великого государя была природной, от батюшки Алексея Михайловича. Вот и у царевича тоже в раннем детстве каждая игрушка знала своё место.

Хороший дворник метёт чисто, хороший царь в царстве прибирается. Фёдор Алексеевич начал с дворца. Указал всем чинам вернуть казне долги и деньги за поручательство, а Дементию Миничу Башмакову, судье Печатного приказа, велено было составить ведомость всех дворянских долгов. За неуплату грозила немедленная конфискация животов — имений, имущества.

Общий приход казны в прошлом 1679 году был немалым — 1 220 367 рублей, но шестьдесят два процента из этой суммы ушло на армию.

Милославские пыхали злобой — возвращать надо было много, а Никита Иванович Одоевский радовался, глядя на царские хлопоты: в благополучный, в ухоженный дом собирается ввести хозяйку юный самодержец. Похвально!

Царь по молодости своей был выдумщик. За месяц с небольшим до свадьбы в день памяти Фёдора Стратилата взялся упразднить пустое расточительство подданных.

Расписывал, кому и на скольких лошадях ездить. Карла Тарас, забравшись на стул с ногами, заглядывал через плечо, и Фёдор Алексеевич советовался с ним.

— «На праздники боярам ездить четвёркою», — прочитал государь написанное.

— Так они тебе и поехали четвёркою! — хмыкнул Тарас. — Твои конюха впрягают двенадцать лошадей, и бояре ездят дюжиной.

— А будут четвёркою!

— Хе!

— Четвёркою! — Царь хотел пхнуть карлу локтем, но попал в спинку стула.

— Вот оно, как злиться-то! — хохотал Тараска, но пожалел. — Зашибся.

— А ну тебя! — Фёдор Алексеевич вздохнул и написал: — «На свадьбы, сговоры и во дни великих торжеств ездить боярам в шесть лошадей».

— А окольничим тройкою, что ли? — ехидничал Тарас. — Думным дворянам — парою, дворянам — одной, купцам, знать, — на гусаках, крестьянам — на тараканах.

— Замолчи, дурак! Всякому высокому чиновному народу летом ездить в каретах, зимой в санях — парою. Стольникам, стряпчим, дворянам зимой — на одной лошади, летом — верхом. И чтоб никаких карет.

Пришёл Алексей Тимофеевич Лихачёв:

— Твоё царское дело исполнено, великий государь. В Изюме был нынче размен. У татар выкуплено из плена три тысячи человек. Воистину благолюбивый подарок к твоей свадьбе.

— Василий-то Борисович успеет ли к венчанью? — радостно заволновался Фёдор Алексеевич. — Надо послать гонцов, чтоб везли боярина скорейше!

— Государь! Государь! — У Лихачёва в глазах слёзы стояли. — Горчайшего страстотерпца нашего опять ведь умыкнули!

— Кто? Куда? Господи!

Карла Тараска проскакал по комнате на венике:

— Умыкнули! Умыкнули! За всех Шереметевых боярин Васька отдувается. Уж такие пупы земли Русской!

Воевода Василий Борисович Шереметев, изменнически проданный татарам ясновельможным мерзавцем Потоцким, вот уже двадцать лет томился в плену.

— Мне говорили, Василия Борисовича в Азов доставили для отпуска домой, — сказал государь растерянно.

— Привезли, уже и корабль был готов. Да прискакали из Бахчисарая от хана его люди. Посадили Василия Борисовича на коня и умчали обратно в Крым.

Царь опустил голову. Подбежал Тараска, заглянул снизу в глаза:

— Закручинился?

Фёдор Алексеевич погладил шута по голове:

— Я ждал Василия Борисовича на мою свадьбу... Вижу, вижу крымскую затею. Хан Мурад-Гирей собирается устроить торг. Хочет продать нам мир задорого. Чует моё сердце, запросы за Василия Борисовича пойдут немыслимые, — глянул на Лихачёва. — Запиши-ка, Алексей Тимофеевич, для памяти... В Крым послать надобно стольника нашего Василия Тяпкина. При короле был, Мурад-Гирею такой посол в честь.

Лихачёв, пристроясь на краешке стола, заносил на бумагу царские пожелания.

— А кого бы в дьяки? — спросил его царь. — У старых, сослуживших многие службы, одна спесь. Татар на переговорах надобно не злить, а ласкать. Назови мне грамотного умного человека, да чтоб в летах был молодых.

Алексей Тимофеевич сказал не задумываясь:

— Да хотя бы учителя его высочества Петра Алексеевича!

— Зотова?

— У Никиты ума не одна, а все две палаты. Он вроде бы и по-татарски может.

— Запиши, — согласился царь.

Лихачёв всё, что надо было, доложил, а прощаться медлил. Фёдор Алексеевич уловил это.

— Что-то ты у меня, Алексей Тимофеевич, хитрым стал. Чего томишься?

— Ох, государь! — Постельник покраснел. — Челобитную на Золотом крыльце по сердоболию принял. Юная дева в ноги мне кинулась. Прости, великий государь.

— О чём просит?

— Приказные люди имение расхищают, из дома уносят что дороже, что краше... Батюшка этой девы перед смертью в грехах покаялся, а приказные люди допросили священника про грехи-то и судом грозят.

Царь взял челобитную, начал читать и вдруг вскочил, лист на пол бросил:

— Идолопоклонники!

— Смилуйся, государь! — перепугался Лихачёв. — Ничего не было про истуканов!

Фёдор Алексеевич проворно нагнулся за листком, поднёс к глазам Лихачёва, пальцем указал строку:

— Читай!

— «Чтобы великий государь пожаловал, умилосердился как Бог...»

— Нашли бога!

Лихачёв принялся отбивать поклоны.

— Виноват, государь! Не досмотрел. Многие ведь этак пишут.

— А коли многие, садись за стол и сочиняй указ. Кто впредь будет именовать наше величество Богом, подвергнется опале. Пусть иначе просят.

Ждал, когда Лихачёв запишет.

— Прочитай, что у тебя.

— «И то слово, Бог, в челобитных писать непристойно. Если кто впредь дерзнёт так писать — быть в великой опале. Писать надобно: «Для приключившегося праздника и для его государского многолетнего здравия».

— Так-то лучше, — согласился Фёдор Алексеевич. — А по челобитью: дело прекратить, всё, что растащили, — вернуть. Саму же челобитную отвези святейшему Иоакиму. Тайна исповеди должна быть нерушимой. Пусть патриарх свой указ напишет: священников в приказах допрашивать только о завещаниях, изустно при них сделанных, но уж никак не о грехах. — И вдруг улыбнулся: — А я тебе, Алексей Тимофеевич, славное дело сыскал. Но — молчу. Узнаешь после свадьбы.

Разрумянился, стал как мальчик. Как прежний ласковый Федя, царскими заботами не обременённый.

5

Венчался великий государь самодержец всея России Фёдор Алексеевич с Агафьей Семёновной Грушецкой в день Иоанна Многострадального, 18 июля 1680 года. Венчал святейший патриарх Иоаким.

За неделю до торжества бояре, окольничие и все высокие чины получили царский указ: ради великого государева праздника при венчании и на свадьбе всем быть в золотом платье, а у кого нет — будут сидеть в тёмном углу между Столовой и Сборной палатами.

Золотом сияла свадьба. Однако ж пировали не так, как деды, — сорок дней и ночей кряду. Покушали царских пирогов денёк — и довольно.

— Мочи у меня нет — неделю за столами сидеть, — признался Фёдор Алексеевич старику Одоевскому. — Вон поляки — проели, пропили своё царство, а на деньги столько добрых дел можно устроить.

Долгие пиры отменил, но старого обычая — приёма поздравлений и подарков — нарушить не посмел.

Царское счастье как не позолотить, подарок — лучшее о себе напоминание.

Среди первых дарителей явился пред царские очи боярин Иван Михайлович Милославский. Сиял улыбкою.

— Великий государь, дозволь поднести царице Агафье Семёновне — дивному цвету на земле Русской — от сердца моего!

Тут Фёдор Алексеевич как бровями-то шевельнул, как поднялся с трона тучей да как посошком-то царским об пол вдарил:

— От сердца, говоришь? В твоём сердце черви погибели счастью моему.

Величав был Иван Михайлович, а затрясся будто лист осиновый:

— Смилуйся, самодержец! По глупости моей доверился навету — стыд и срам моим сединам. Возношу имя преславной царицы-государыни к высочайшему престолу...

Фёдор Алексеевич ещё разок посошком стукнул:

— Умолкни, Иван! Ты прежде непотребностью на всю Москву поносил Агафью Семёновну... А вышло не по-твоему, дарами хочешь свои плутни закрыть. Забирай свои дарений. Да поскорее.

При боярах этакое сказано было. Поволокся Иван Михайлович из Грановитой палаты, едва жив. В единый миг здоровьишком оскудел. Царское слово разит как молния. Уже на следующий день из десяти приказов один оставили.

А новым людям ради царского счастья — награды. Ивана Максимовича Языкова самодержец возвёл в чины окольничего и оружейничего. Получил окольничего думный дьяк Иван Васильевич Заборовский — племянница в царицах, родственников Агафьи Семёновны Василия да Михаила Фокиных-Грушецких записали в стольники, а Алексей Тимофеевич Лихачёв был пожалован в постельничьи с ключом. И, как великую милость, указал ему государь составить историю Московского царства. Боярство было сказано любимцу Фёдора Алексеевича крайчему Василию Одоевскому. Новый боярин получил в управление приказ Большой казны, Хлебный, Дворцовый, Судный приказы.

Покончив с кремлёвскими ликованиями, Фёдор Алексеевич уехал с царицею в Измайлово, прочь от суеты и нарочитого славословия.

Агафья Семёновна одарила своего суженого такою нежностью, таким благодарным теплом, что он признался ей:

— Воистину! Без тебя был я половиной, а ныне целый человек. Одно мы с тобой, Агафьюшка. Берег Господь нас друг для друга. Никакими молитвами не отдарить милость Его.

— Отдарим! — всею душой сказалось у Агафьи Семёновны.

— Да чем же?

— Любовью нашей. Бог любящим радуется.

И она касалась височком плеча его, и молчали они, слушая, как счастье перетекает по их жилочкам.

А как гуляли по саду, на цветы глядели, Агафья Семёновна сказала:

— Государь мой, за дарованное нам Господом Богом и Богородицей супружество хотела бы я сделать доброе дело для самых несчастных людей, у коих и надежды даже не осталось никакой.

Поцеловал Фёдор Алексеевич царицыны пальчики и согласился:

— Будь голубицею народу нашему. Принесут тебе самые горестные разбойные дела, а ты уж решай, как сердце тебе скажет.

Вернулись в Москву через неделю, а у Фёдора Алексеевича слово памятливое. В тот же день подали Агафье Семёновне челобитные и всякие доносы и дознания.

Одна крестьянка, Владимирской земли дочь, за злое дело отсекла мужу голову косой. По старому закону бабу окопали: в землю зарыли, одна голова наружу. Смерть долгая, мученическая.

Духовенство града Владимира прислало к царю скорого гонца с челобитьем: злодейку-бабу помиловать бы, достать из земли и постричь в иноческий чин.

От страха Божьего пошли по Агафье Семёновне мурашки ледяные, но одолела душевную немочь, пожаловала владимирское духовенство: пусть возьмут бабу на исправление.

А следующих три дела о том же, о злодейках, прибивших до смерти мужей. Все из московских слобод: купчиха, стрелецкая жена, жена пономаря. И дальше не легче. Кому хотят руку сечь, кому ногу и руку, кому персты.

— Какая страшная жизнь! — Агафья Семёновна, рассказывая супругу о чтении бумаг, слёзок не удержала.

Фёдор Алексеевич просмотрел челобитья и разгневался:

— Что за непослушание! Я в прошлом году отменил казни, плодящие калек!

Позвал к себе на Верх Башмакова. Тотчас были составлены грозные указы, писари заскрипели перьями, гонцы готовили лошадей. Кончай, кончай, Русь, с кровавым дикарством — добрый царь на столе твоём!

В эти же самые дни счастья своего Фёдор Алексеевич представил Думе указ о Золотой палате. Золотая палата должна была заняться расправными делами, навести в них порядок. Главою Золотой палаты царь назначил Никиту Ивановича Одоевского — составителя Уложения — свода законов Московского царства.

На этом же заседании Думы Фёдор Алексеевич произвёл замену старой формулы: «Государь указал, и бояре приговорили» — на новую: «По указу великого государя бояре приговорили». Вроде бы то же самое, а власти у бояр убыло.

6

Ласковым августовским днём Фёдор Алексеевич привёз царицу в Хорошево. Коли две жизни стали одной, так и все радости, все привязанности — другу сердца.

Кони — чудо творения. А в Хорошеве были собраны царские любимцы. В одних стойлах — валашские, золотые. Было видно, как они радуются своему хозяину. Склоняли головы, ожидая ласки.

— Вот они, живые, тёплые, а как сон! — Агафья Семёновна дотрагивалась до лошадей и тихонечко смеялась, счастливая, как дитя.

Фёдор Алексеевич возликовал сердцем, видя, что и эта радость у них одна, повёл и показал чёрных красавцев.

— Все из Польши. Яростное племя! В сражении грызут врагов не хуже собак.

С коней и впрямь будто пламень слетал, трепетали от нетерпения принять на себя хозяина, нести его, пожираящали.

Агафья Семёновна и чёрных коней приласкала. И диво дивное — дозволили касаться себя.

— Для них простор — счастье.

— Ах, верно! Верно! — Фёдору Алексеевичу хотелось взять Агафью Семёновну на руки, нести, целовать, но ведь конюхи смотрят.

В другой конюшне стояли белые как снег арабы. Эти требовали почитания молчаливого. И Агафья Семёновна молчала, но глаза-то, глаза говорили, и всё-то сокровенное, всё-то самое-самое!

В этой же конюшне у Фёдора Алексеевича стояли туркменские кони. Высокие, серебряной масти в чёрную крапинку.

— Ах, хорошо быть царями! — воскликнула Агафья Семёновна, и Фёдор Алексеевич рассмеялся.

— У меня ещё конюшня есть.

В этой стояли кони-громады. Тяжелоглавые, с грудью как два щита, с ногами могучими, волосатыми.

— Я хочу устроить конезавод в Рязани да в Мценске, — сказал Фёдор Алексеевич. — Таких бы коней да каждому бы крестьянину. Гляди, какая силища! Стог увезут. А пашню пахать! Любую дерновину одолеют, лишь только сошку держи! Тысячу бы таких лошадей. А где тысяча, там и две. Я переведу кляч в России. Моё царство будет — конное. По коню на двор — бедность прочь, по два коня — хозяину поклон, по три — вот и богачи. Мы нашим деткам, Агафьюшка, оставим богатую Россию.

— Господи! Услышь слова мужа моего! — Агафья Семёновна перекрестилась.

— Хочешь прокатиться? — Глаза у Фёдора Алексеевича светились по-мальчишески, с озорством. — Ты не бойся, лошадь подберём смирную.

— Ну уж нет! — Агафья Семёновна даже раскраснелась. — Сама укажу, какая по мне.

И подвела к чёрной кобыле, к огню живому.

Тогда и он взял чёрную.

Поле было без краю, по полю колокольчики. И скакали они конь о конь. Ветер, ревнуя к конскому бегу, ударил в седоков, норовя сдёрнуть с седел, оземь вдарить. Порывами нападал, но смирился. А смирясь, ещё и помогал коням пускать зелено-синие версты под копыта.

Унеслись в неведомое. Остановили коней посреди земли и неба, поглядели друг на друга. И сказал Фёдор Алексеевич:

— Царица моя! Роди мне сына.

И ответила Агафья Семёновна:

— Царь — жизнь моя! Я тебе семерых рожу.

— Агафьюшка! Рожай! Коней хватит. Вдесятером скакать будем!

Вернулись в Москву, готовые дарить счастьем первого встречного, а Фёдора Алексеевича монах Заиконоспасского монастыря ожидает.

— Старец Симеон нынче соборовался. Просил у тебя, великий государь, прощения. Иконку вот прислал, благословляет.

Симеон Полоцкий болел уже третью неделю, но Фёдору Алексеевичу не думалось о плохом, учителю всего-то шестьдесят с годом. Тотчас послал впереди себя врачей и сам поехал на Никольскую.

Фёдор Алексеевич любил бывать в Заиконоспасской обители — сё святая крепость книжников. Монастырь основал Борис Годунов в первые, счастливые годы своего правления. Отсюда собирался нести свет науки по градам и весям России.

Ехали ради многолюдья медленно, хотя впереди кареты бежали скороходы. Народ царю радовался. Иные, кланяясь, на колени вставали.

Вдоль Никольской сплошь иконные лавки, в иных — книги.

— А чего ради святейший Иоаким перевёл школу из типографии в Богоявленский монастырь? — спросил Фёдор Алексеевич Симеонова посланца.

Лицо монаха было знакомое, а где его видел — не приходило на ум.

Инок поклонился:

— Прости, великий государь! Не любит святейший нашего старца. Учёности не любит.

Фёдор Алексеевич вздохнул: суровость патриарха была какая-то поперечная. Даже к царским просьбам глух. Трижды просил его вернуть святейшему Никону архиерейство, перевести в Воскресенский монастырь — молчит.

Проехали Святые ворота. За величавым Спасским собором, поставленным батюшкой Алексеем Михайловичем, вдоль Китайгородской стены строили учительский корпус для академии. И вдруг испугалось сердце, защемило. Без отца Симеона патриарх Иоаким всю науку заморозит. Для святейшего латынь и римский папа — одно слово.

Старец Симеон встретил царя благодарной улыбкой. Он был в рясе, лежал поверх одеяла, подушки поставлены горкой. Сделал движение подняться, но Фёдор Алексеевич остановил его, сам уложил ноги учителя на постель.

— Отдыхай, отче! Врачи сказали, лучшее лекарство для тебя — отдохновение. Скорее поправишься.

— Святая ложь — всё-таки ложь. — Симеон прикрыл глаза. — Мало мне осталось, великий государь. Поторопимся... Без учёных людей, без академии — царство как без крыл. Наука возносит человека к горнему миру, наукою прирастает сила царств и народов. Слышишь ли ты меня?

— Слышу, отче. Твои слова мне заповедь.

— Его тебе оставляю, — указал глазами на посланца своего. — Четверо у меня было учеников. Сильвестр Медведев — лучший. Высокого ума человек.

— Медведев! — Царь узнал наконец монаха. — Я же тебя расспрашивал года три тому назад — отчего постригаешься? В клобуке не признал. Помню твоё челобитье: «Ничто в мире лучше, яко глава крепкого тела, егда умна, здрава». Здравые головы — благодеяние царства.

Фёдор Алексеевич сел на стул, рядом с постелью, взял Симеона за руку. Рука была ледяная. Слёзы хлынули в горло.

— Отче! Что ещё сделать — говори.

Губы у Симеона были сухие, разлепил трудно.

— Облегчи участь Артамона Сергеевича. Он — почитатель учёных людей. Сгодился бы... — Умирающий нахмурился, но тотчас снова просветлел лицом. — Знаешь, что перед глазами-то? Батюшки твоего Коломенский дворец. Истинное русское чудо!

До зело красный, прехитро созданный,

Честности царствей депо сготовленный,

Красоту его мощно есть ровняти

Соломоновой прекрасной палате...

Сильвестр тебе стихи отныне станет писать. Научен... У Сильвестра возьми устав академии. Ты вели... допускать его... до себя.

Заснул. Покойно, дышал ровно.

Фёдор Алексеевич уехал, а уже через час доложили:

— Отец Симеон скончался.

— Какой сегодня день? — спросил царь.

— Двадцать пятое августа.

— Приеду на отпевание. Скажите отцу Сильвестру, пусть эпитафию сочинит.

Почитал своего учителя великий государь за человека великого.

Трижды возвращал эпитафию автору. Потом уж сам прошёлся по ней.

Такова была слава от царя первому русскому поэту.

7

Одно из желаний усопшего — облегчить участь Матвеева — царь исполнил раньше подсказки учителя. 30 июля 1680 года Артамон Сергеевич с сыном Андреем отбыли из Пустозерска в поезде воеводы Гаврилы Тухачевского, ехавшего принимать в управление город Мезень.

Приходил Артамон Сергеевич прощаться с Аввакумом, а у того ум досадою повредился.

Передал «Послание чадам церковным о враге Божии Фёдоре». И вся беседа о том же. Сон свой рассказал, помещённый в послании.

— Ужо было мне за покладистость к сатанинской прелести! — говорил Аввакум, посмеиваясь. — Помнишь, рассказывал тебе весной, как мириться ходил к Фёдору, терпел его блевотину на Троицу. Так всё и тянулось ради слёз старца Епифания. Ему мир подавай! А мир миру рознь. Божий — не чета миру тьмы. И вот, неделю тому — повалился я спать, миротворец безмозглый. Вижу себя со старцем возле церкви. Деревянненькая, лепая. А поодаль от нас, на горе, Фёдор. И не один. Немцами окружён, скотами. Боровы с клыками, у козлов рожи, у верблюдов рога. А на тех свиньях, козлах да верблюдах — татаре. Старец меня к горе-то подтолкнул. Плачу, но иду. А Фёдор-то, с горы-то, давай ссать на меня. И всё на ноги. Чую, горят! Уж такое жжение, будто я их в печь, в пламень сунул. Творю молитву — не доходит до Господа. А он, бес, речёт с горы: «Вот тебе за безумие в прибавку». И давай душить меня, ломать. Не до дружка стало — до своего брюшка! Я, пробудясь, с лавки свалился, да лбом в землю, кричу: «Благодарю Тя, Господи! Внемлю гневу Твоему». На том и кончился мир наш с Федькой-злыднем.

Горько было слушать Артамону Сергеевичу о нелепой распре горемык. Спросил:

— Ты, батька, семье-то написал письмо?

Охнул Аввакум, будто в груди у него камень оборвался:

— Не утоляют письма печали, боярин! Погладил бы аз Марковну по головке за все муки её — не дотянуться. Сильны разлучники наши, а сердце, Артамон, уныния не ведает. Не меня ради терпит Марковна — ради Христа... Письмишко-то вот оно. Бумагу отняли, а я на бересте наскрябал. Отвези... Скажи им всем — благословляет батька на терпение. А младшему моему, Афонюшке, передай: Москва по нему исскучалась. Царь невинному волю пожаловал. Ну и с Богом! Пусть Сладчайшему Исусу в Москве послужит, среди людей поживёт, хранимый Богородицей, а то ведь с малых лет — в тюрьмах да в пустынях.

Просто говорил Аввакум. Искушённый в посольских тонкостях Матвеев не только не услышал, не увидел, но и не учуял игры, затеваемой страстотерпцем. А игра была. После Матвеева приходил к яме стрелец, взятый воеводой Тухачевским на службу в Мезень. Повёз этот стрелец для передачи в Москву верным людям туесок, полный берестами. А на тех берестах страстотерпец процарапал лики царя Алексея и ныне царствующего Фёдора, патриархов Паисия, Никона, Макария, митрополита Лигарида. И ко всякой личине была приписка. Самая невинная у Лигарида — сребролюбец, продал Христа, у Никона — лустец баб, стало быть жадный до баб, а на иных берестах и совсем уж матерно. О царе Алексее — «в смоле сидит», о царе здравствующем — потатчик врагам Христовым.

Такое говорить царям — на кнут напроситься. Но что делать? Благоразумие гонимого утверждает гонителя в правоте. Страдание же, как и всё в человеке, стремится к высшей точке своей, за которой — рай.

...Дорога в Мезень из Пустозерска долгая. На пяти кораблях Тухачевский со своими спутниками плыл Печорой, Ижмой до Ижемской слободы, далее рекой Ухтой, переволокся на реки Весляну, Вымь, и опять волоками до реки Мезени, до Глотовой слободы. Город Мезень в семи вёрстах от Мезенской губы, а это уже Белое море — Москвы не видать, но за месяц-другой доехать можно.

Дали в Мезени Матвееву большой двор: дом в два этажа с подклетью, три избы, баня, амбар.

Отдохнув с дороги, понёс Артамон Сергеевич письмо Аввакума супруге его, Анастасии Марковне. Семейство расстриженного протопопа помещалось в добром доме.

Анастасия Марковна одета была в чёрное, но в лице ни скорби, ни измученности. Глаза смотрели приветливо, морщинок всего две, у переносицы. А ведь жизнь протопопицы — скитания. По Сибири, по Даурии, ссылка в Мезень, тюрьма...

— Здоров ли батюшка-то? — спросила.

— Здоров. С Фёдором воюет. — Вместе с письмом передал «Послание о Фёдоре». Не удержался, зачитал конец: — «Любите враги ваша, душеядцов же, еретиков отгребайтеся. Аще спасение ваше вредят, подобает ненавидети их». Вот он как, батька-то, на Фёдора. Но и себя не жалеет. Коли разленюся, говорит, давай и мне кнут на спину. Да не ремённый, каким воевода Пашков потчевал в Братске, но железный, огнём клокочущий.

— Такой уж он, Аввакум Петрович! — Анастасия Марковна поклонилась благодарно, просила гостя за стол, хлеба-соли отведать.

Кушанье было рыбное, приготовлено вкусно. За обедом Артамон Сергеевич спросил:

— От государя вашему семейству дают жалованье?

— Слава Богу, царь милостив. По грошу на человека в день получаем, малые детки по три денежки.

Анастасия Марковна перекрестилась двумя перстами.

Артамон Матвеевич чуть было стол не опрокинул, так его дёрнуло. И не оттого, что протопопица держалась старого обряда. Сам он, и сын его, и челядники получали на житье из казны, как Аввакумовы внучата!

Вернулся к себе в великой досаде. Тотчас сел писать челобитье царю: «Жалованья из мезенских доходов дано мне, Артамошке, сто пятьдесят рублей по три денежки, а на иные дни и не будет по три денежки, а на одежду нам твоего государского милостивого указу нет. А и противникам церковным, которые сосланы на Мезень, Аввакума жена и дети, и тем твоего государева жалованья на день по грошу на человека, а на малых по три денежки, а мы, холопи твои, не противники ни Церкви, ни Вашему Царскому повелению, а хлеб твоего государского жалованья в твоей великого государя грамоте написано — ржи двести четвертей, овса пятьдесят четвертей, ячменя тож, а мерою ныне Вашим великого государя указом медною мерою: всего будет — ржи сто пятнадцать четвертей, овса двадцать восемь и ячменя тож, и того ради Вашего государского жалованья радуем и плачем».

Наябедничал великий человек на малых, но гору новых гонений на семейство Аввакума возвёл, увы, сам Аввакум.

8

Царь с царицею сидели над серебряною братиною с изображением Предтечи Иоанна, крестящего Христа во Иордане, и ждали полночи.

— Я в детстве с царевной Татьяной Михайловной на воду смотрел. — Фёдор Алексеевич дотронулся до бровки Агафьи Семёновны.

— Пушинка?

— Лепота! Глазами глядишь — шёлк, а потрогаешь — колюче.

— Царицам нельзя быть шёлковыми. Вон как Наталье Кирилловне приходится беречься.

— Покуда я на царстве, Наталью Кирилловну, братца моего Петрушу не токмо обидеть — дунуть в их сторону не позволю. Ты не думай, я не забываю о вдове отца моего. Не забывать, помнить — царское дело. Ради праздника послал вчера в Преображенское триста рублей, да пять осётров, да камки наилучшей, да объяри, а Петру коня с седлом, с саадаком, и ружьецо. Вроде бы совсем детское, а стреляет взаправду.

— Ах, что это мы с тобой разговорились... Чудо пропустим.

— Мы с Татьяной Михайловной ничего не углядели.

— Ах, Господи! Колыхнулось бы! На наше счастье! Ради нашего дитяти!

Фёдор Алексеевич приложил перст к царициным устам:

— Не загадывай! Завтрашний день у Господа. Подаст — проживём и возблагодарим.

— Фёдор Алексеевич, ты гляди, гляди, вроде бы рябь?

Государь улыбнулся, положил руку на головку Агафье Семёновне:

— Пошли спать, милая! Утро вечера мудренее. Завтра служба праздничная, Крестный ход на. Иордань...

— А завтра или сегодня небеса разверзаются? О чём ни помолись — сбудется.

— Всякий день, всякую ночь для молитвы, коли сердце чистое, небеса не затворены...

— Фёдор Алексеевич, а о чём бы ты хотел Бога попросить?

— О покое в царстве.

— А я — чтобы сына тебе родить! — приникла к мужнему плечу. — Мне немножко страшно. Рожать — куда денешься! Уж такая доля женская... Я кричать не хочу. Я, когда маленькая ушибалась, — ни за что не плакала.

— Будь покойна. У нас докторов — целая дюжина.

Легли в постель. Задремали, но Агафья Семёновна спросила, и по голосу было понятно — улыбается:

— А в чём завтра будут бояре, твоя царская дворня?

— Богоявление — великий праздник. В золотых ферязях все должны быть.

— А на Масленицу в бархатных или в объярных?

— Масленица — всему народу радость. В бархатных.

Указ носить в разные дни разное платье боярам, окольничим, думным людям, дворцовым чинам Фёдор Алексеевич объявил в конце декабря.

— Ты у меня выдумщик! — Агафья Семёновна сладко потянулась.

— Если есть чем украсить жизнь, укрась её, — сонно сказал Фёдор Алексеевич.

— Отменил бы ты указ носить бабьи охабни провинившимся дворянам.

— Бабьи охабни носят робкие сердцем, кто с поля боя бежал.

— Господь Бог убийц прощает. Зачем позорить людей? Позор отца на всё семейство ложится. Детишек-то небось, как зверят, травят, и ровесники, и взрослые дураки.

— Милость царицы — цветы царства. — Фёдор Алексеевич дотронулся рукой до щёчки Агафьи Семёновны и заснул. Засмеялся во сне, и уж так славно.

...Царь спал, да супротивники его бодрствовали. В полночь в доме Ксении Ивановны, бывшей казначеи боярыни Морозовой, молились о завтрашнем походе верных на царя отступников, на погубителей веры и Святой Руси.

Игумен Симеон Крашенинников после молебна помазал елеем воинство своё, и первым Афанасия, сына Аввакума, принёсшего из Мезени оружие, произведённое и освящённое его батюшкой, протопопом — берестяные грамотки с личинами царей и архиереев, истребивших святость древнего обряда. На Афанасия глядели с горестным умилением: вылитый Аввакум, только шея-то длиннющая — лебедёнок! Дело предстоит страшное, рукастым медведям царёвым только лапой махнуть — слетит головушка.

Глаза у паренька — соколиками, отцовской породы, да ведь и человек северный, в Мезени родился. Шестнадцатый годок. С рыбаками в море хаживал.

Море — страх Божий, но простор, воля, а завтра — зверю в пасть.

Испивши святой воды, заговорщики легли спать. На полу, на тулупы. Через два часа их подняли. Помолились, попросили друг у друга прощения, пошли. По двое, по трое.

Проста была русская жизнь. Хочешь на царя поглядеть, ступай в Кремль, в Успенский собор. Тут тебе и царь, и патриарх, и бояре — краса да гроза Московского царства.

Афанасий шёл вместе с Герасимом Шапочкиным. Герасим нёс узел. В узле большая корчага с дёгтем, в корчаге палка, обмотанная тряпьём. У Афанасия в торбе за плечами лежали отцовские берестяные картинки.

В Кремль вошли через Спасские ворота.

Герасим, показывая на Ивана Великого, сказал:

— Давай-ка поменяемся. Я полезу на колокольню, а ты ступай в Архангельский собор. Там он, медный гроб царя Алексея.

— Зачем меняться? — не понял Афанасий. — Я в соборе не был, не знаю, где чего.

— С Ивана Великого — не уйти от царских слуг. Лесенка узкая, ступеней небось сотни полторы. Схватят.

— А тебя?

— Я рад пострадать ради Христа. А ты — сын батюшки Аввакума. Дознаются — быть беде. Языки страстотерпцам пустозерским резали, персты и руки рубили — чего ещё-то ждать? Сруб?.. Ты и палку-то в руки не бери. Опрокинь на поганца весь горшок — и за дверь, да в толпу. Да шапку-то на голову надвинь, по самые брови — они и не углядят.

— А как царёв гроб распознать?

— Написано: царь Алексей Михайлович. Ходи, кланяйся, а сам смотри.

Богоявление — праздник вдохновенный. Открывается истина: человек, да хоть какой, Богу родня. Служба святейшему Иоакиму удалась, огромный Успенский собор ярче паникадила и свечей светился Духом Святым. Сей свет был на лицах священства, на лицах прихожан.

Царь стоял на клиросе. Его голос и среди хора узнавали. Как рожок берестяной, да со слезою, будто капля сока берёзового: «Явился еси днесь, вселенней, и свет Твой, Господи, знаменася на нас, в разуме поющих Тя; пришёл если и явился еси, Свет неприступный».

И когда пели славу сию Господу, пришедшие в храм с умыслом принялись гасить свечи восковые и ставить вместо них свечи сальные. Люди увидели богохульство, поднялся шум, и тогда заговорщики с безумной яростью, с палками в пакле, коими колеса мажут, кинулись к иконостасу. Мазали хоругви, налой, пол горнего места, иконы. Кричали:

— Будьте вы прокляты, никонияне! Будь ты проклят, царь-отступник!

Злодеев хватали, те отбивались, народ побежал из собора вон.

И на голову людям с Ивана Великого полетели бумажные листы и бересты. На бумажках письмена о злодеяниях царя Алексея и патриарха, замучивших до смерти праведниц-сестёр Морозову, Урусову, рабу Божию Марию, казнённого в Ижме усечением главы блаженного Киприана, мучеников, сожжённых в срубах.

Афанасий Аввакумович отыскал гробницу царя Алексея Михайловича, когда уж переполох начался. Мазал дёгтем ненавистное имя и усыпальницу крест-накрест, крест-накрест и не мог остановиться, покуда приставы руки ему не заломили.

Царь Фёдор Алексеевич, переживши неистовство, не дрогнул, патриарх Иоаким тоже явил твёрдость отческую. Крестный ход из Кремля на Москву-реку двинулся в срок. Во искупление греха бунтовщиков людей окуналось во Иордань втрое против обычного, а мороз был знатный, Кремлёвская стена местами инеем обросла.

Пойманных раскольников, осквернителей праздника, святынь и гробниц, в тот же день употчевали кнутами. Герасим Шапочкин был поднят на дыбы, а юного Афанасия, сына Аввакума, жгли огнём.

И раскрылось: бунт раскольников — затея пустозерская, Аввакум, расстриженный протопоп, дотянулся рукою из своего ледяного далека до бородёнки царя Фёдора, ухватил-таки, пребольно дёрнул.

Сколько унесли с собою пустозерских берест с хульными словами о царях, о Никоне, о патриархах восточных, о владыках — неведомо, а укоризны в них все запретительные. И не токмо от Священного Писания, но и от божественных уст Спасителя.

Господи! Вот ведь как дела сходятся!

В эти самые дни, для Фёдора Алексеевича весьма горестные, — отцу-самодержцу поругание, царству Русскому поругание, — пришла отписка пустозерского воеводы стряпчего Андреяна Тихоновича Хоненева: «В остроге-де тюрьмы, где сидят ссыльные Аввакум с товарищами, все худы и развалились же, а починить тех тюрем нельзя ж, все сгнили, а вновь построить без твоего, великого государя, указу не смею».

Ответ был отправлен без промедления, тотчас: «Тюремный двор построить вновь, буде починить не мочно. А строить велеть тот тюремный двор с великим береженьем, чтоб из тюрьмы колодников кто не ушёл. А строить преж велеть тюремный тын, а избы после с великим же остерегательством».

Другой указ помчали на скорых в Мезень, таможенному голове Денису Язжину: прекратил бы он выдачу семье Аввакума подённого корму из таможенных и кабацких сборов.

Бунтуете, а ложкой в государев котёл лезете?! Так вот вам, ищите пропитания как птицы — что Бог подаст, то и ваше.

9

В Пасхальную неделю 1681 года самодержец Фёдор Алексеевич раздал, христосуясь, тридцать тысяч крашеных яичек! О голубке своей думая: лишних молитв не бывает.

Чрево у царицы Агафьи Семёновны, при её тонкой-то кости, было пугающе велико, а вот личико нет, не подурнело. В личике-то, в глазах, в нежности губ, в жилочках на висках — что ни день, прибывало красоты.

Сердце у Фёдора Алексеевича сжималось от любви и от ужаса: обошлось бы! Обошлось бы, Господи!

Сам просмотрел роспись окладов докторов и аптекарей. Доктора-иноземцы получали по сто тридцать рублей в год да месячного корму на пятьдесят рублей. У казаков да стрельцов жалованье вдесятеро меньше. Прибавил докторам кормовые, общий оклад поднял с семисот тридцати рублей до восьми сотен.

Русские лекари, а их всего-то было четверо, получали по четырнадцать рублей в год, корму по три рубля в месяц, всего, стало быть, — пятьдесят рублей. Прибавил два рубля, но, диктуя указ писарю, сказал четыре. Ещё двум русским, гортанному лекарю Власу Губину да костоправу Луке Исаеву — у них оклады четыре рубля годовых, подённого корму два алтына, — пожаловал ещё по рублю в оклад да по алтыну на день.

В Аптеку государь взял Петра Борисовича Фабрициуса, ему же отдал в ведение лекарственный огород.

Агафья Семёновна добрым указам радовалась, награждала Фёдора Алексеевича благодарной слезинкою. А он, утешения ради, придумал цветы ей дарить. Что ни день — новые. Купавки, ландыши, а то и заморские, из парников измайловских.

Тут приспело устроение великого царского дела. Мудрый Василий Михайлович Тяпкин превозмог все трудности бахчисарайские, претерпел угрозу, даже в яме сидел, но привёз-таки мирный договор сроком на двадцать лет! Статьи были приемлемые. Главное, Киев, с монастырями, городами, местечками, сёлами, со всем старым уездом — останется в стороне царского величества. И все пленники отпускаются на окуп и на размен. И среди них боярин Василий Борисович Шереметев и стольник князь Фёдор Юрьевич Ромодановский — горемыки из горемык. Царь радовался, говорил Агафье Семёновне:

— Страдалец Василий Борисович к свадьбе нашей не поспел, Бог даст, приедет на крестины.

У Агафьи Семёновны опять слёзки.

— Я тобою горда, великий мог государь! Твой батюшка, могучий властелин, не смог освободить боярина Шереметева, а тебе Господь помог.

Фёдор Алексеевич сел с царицею рядышком, шепнул:

— В Царьград послы едут договор с султаном утверждать, а я и к патриархам восточным человека посылаю. Выручить бы нам с тобою, драгоценная государыня, молитвенника нашего, святейшего Никона. Смех и грех: у нас в царстве — в неволе. Мы — самодержцы, а вызволить святого человека из тюрьмы, какую сами же и устроили, — не можем. Хочу добыть для святейшего полного освобождения от соборных статей, полного возвращения достоинства и славы!.. Помяни моё слово, авва Никон — папой будет. Святейшим папой всего православного мира!

— Бог даст, и будет! — Смирение было в голосе Агафьи Семёновны.

Срок родов подступал ближе, ближе, а у царицы голова стала кружиться. Живот рос, но ручки тоньшали, на лице худоба.

Все суровые указы Фёдор Алексеевич откладывал теперь в долгий ящик. Даже грамоту о наказании раскольников-бунтовщиков сунул в ларец с бумагами второстепенными. Зато своею рукою составил указ о мурзах: православию хотел послужить. Вдали от Москвы татарские князьки совсем зазнались, крестьян своих, православных мужиков и баб, принуждением обращали в мусульманство. Указ великого государя гласил: поместья у мурз, где крестьянство православное, отобрать. Дать татарским знатным людям земли, населённые темниковскою и кадомскою мордвой, но коли крестятся, оставить прежние имения. И для языческой мордвы была царская милость: все крестившиеся получали шестилетнее избавление от государевых податей, а от своих помещиков — полную волю.

Делом служил царь Господу — то была его молитва о здравии голубушки царицы.

И день пришёл.

Фёдор Алексеевич после обедни был в Архангельском соборе. Живописец Богдан Салтанов написал на соборном столпе его парсуну, а надпись сочинил Сильвестр Медведев.

Смутился Фёдор Алексеевич, глядя на самого себя, стоящего среди сонма святых отцов. Но то был ответ раскольникам. Царь — помазанник Божий. Царь от Бога. Надпись гласила: «Сей бе престол мудрости, совета сокровище, царских и гражданских устоев охранение и укрепление, прением решение, царству Российскому утверждение».

После такой похвалы глянул на парсуну смелее. Похож. Но каково будет смотреть на сего глазастого молодца лет через двадцать-тридцать, когда телеса огрузнут. Что-то в парсуне было иное, чем в нём, здравствующем. Некое сокровение. Догадался: на столпе — вечность.

И тут прибежали из Терема: царица зовёт. Чуть сердце не выпало из груди.

Прибежал: «Голубушка! Голубушка!» А в глазах у голубушки мольба — спаси! Но сказала Агафья Семёновна спокойно:

— Началось.

Началось, да длилось долго. Младенец явился на свет Божий только утром следующего дня, 11 июля. Сыном одарила. Сама была очень слабенькая, но глазами светила, погладила Фёдора Алексеевича, до губ его перстами дотронулась.

— Как назовём царевича? — спросил государь, глядя на своё дитя.

— Его величеству на царстве быть, сам имя выбери.

— Через семь дней крестить. Илья-пророк скоро...

— Илья? — Агафья Семёновна поглядела с высоких подушек на крошечку свою. — Имя-то какое серьёзное. Царь Илья...

И глазки закатила. Врачи обступили роженицу, отодвинули царя.

— Она очень слаба! — сказал Фёдору Алексеевичу Лаврентий Блюментрост. — Очень слаба.

Царь ухватился за последнее, на что надеялся. Послал Алексея Тимофеевича Лихачёва во Флорищеву пустынь — привезти отца Илариона.

Игумен Иларион приехал в Москву 14 июля, в полдень. Агафья Семёновна в гробу лежала.

Хоронить царицу у Фёдора Алексеевича сил не было. Плакал, затворясь, в спальне государыни своей. Не выплакал горя. Слег. Однако ж поднялся, когда пришло время сына крестить. Крестил Иларион. Нарекли младенца во имя Ильи-пророка. А жития-то царевичу Илье Господь Бог послал десять дней, на одиннадцатый, 21 июля, взял на небо, к матери.

Осиротел Фёдор Алексеевич. Погасла в нём радость жизни. От немочи костыль завёл. К одному Илариону тянулся, часами с ним беседовал. Послал своего духовника отца Никиту Васильевича сказать патриарху: пусть посвятит Илариона во епископа Суздальского и Юрьевского. Святейший Иоаким царской воле не противился. Поменял старец священническую епитрахиль на архиерейский омофор.

Первую святительскую литургию служил в Успенском соборе. Прямо со службы принёс великому государю письмо аввы Никона. Письмо было писано братии Воскресенского Новоиерусалимского монастыря, а монахи в Москву его принесли.

«А милость великого государя была, — писал опальный старец, — что хотел меня из бедности взять по вашему челобитью, и писал, жаловал своею рукою, а ныне то время совершилось, а его милостивого указу нет, умереть мне будет внезапу. Пожалуйте, чада моя, не попомните моей грубости: побейте челом ещё о мне великому государю, не дайте мне напрасною смертию погибнуть. Моего жития конец приходит».

Час был поздний, но Фёдор Алексеевич встревожился и послал к патриарху с письмом Никона и со своей изустной просьбой о помиловании опального старца постельничего Алексея Тимофеевича Лихачёва.

Ответ святейшего Иоакима был уклончивый: «Низвержен Никон с патриаршества, из архиерейского сана не нами — Великим Собором и вселенскими патриархами. Мы не можем возвратить опального старца без ведома святейших. Впрочем, государь, буди твоя воля».

— Буди! — сказал Фёдор Алексеевич, и в слове сем была власть самодержавная.

10

Великий государь ждал святейшего Никона в Москву, в папы, а пришлось решать, где хоронить старца, каким чином. Патриарх Иоаким в который раз явил неуступчивость, прислал наместнику Кирилло-Белозерского монастыря архимандриту Никите грамоту, где и как похоронить старца Никона. Местом упокоения опальному назначалось монастырское кладбище, отпеть и погрести указано было простым иноческим чином.

Никон был плох, лежал в тёмной келейке своей, и мысли его были об одном: противно обрести успокоение в нелюбимой земле, узником.

Не хотели даже в гробу покориться воле Акимки, бывшего своего послушника, но его воля для архимандрита Никиты закон, а от царя письма о помиловании всё нет и нет. Никиту из Москвы по милости государя Фёдора Алексеевича прислали, чтил опального старца за великого пастыря. Никон в духовники его себе избрал. Но ведь и хорошая тюрьма — тюрьма и есть.

Царский гонец думный дьяк Чепелев приехал в монастырь под праздник Преображения Господня. Монастырским властям не доложился, с коня — и в келию святейшего.

Слушал Никон грамоту об освобождении на одре, но тотчас приказал:

— Поднимите меня! Облачите в дорожное платье. Едем без мешканья.

— Струги на реке Шексне готовы! — объявил Чепелев: ему в Москве предписали, как и с каким бережением везти человека, для царя бесценного. — Да вот не знаю, как до воды добраться. Дорога коряжистая, в выбоинах, грязь — лошадям по брюхо.

— Несите меня! — прикрикнул Никон. — В сени, на крыльцо! С братией прощусь. Как везти — ваше дело.

Слух о царской милости полетел по Кириллову монастырю огнём. Кого-то страхом опалило — коли Никон в гору пошёл, так уж на самую высокую. Прежде, до наставника Никиты, обиды старцу творились глупые, злые. Так карлики измываются над падшим великаном.

Чернецы оставляли дела, спешили к Никоновой келии. Старец, благословляя и прощая всех, любивших его и гнавших его — плакал. Многие плакали. На колени становились.

Наконец подали к крыльцу лошадей. Шестёрку! А впряжены в розвальни. Никона уложили на новое, пахнущее цветами сено. Лошади тронулись, и тотчас ударили колокола. Пасхально, с трезвоном.

Струг был устлан коврами. Никон видел это, и что везли шестёркой — тоже видел, но не было в нём радости. К радости примешалось бы злорадство, а на это силы нужны, чувства.

С палубы не велел себя унести. Лежал, почти сидел, опершись на высокие подушки. В шубе, в валенках. Август. Августовские ветерки с ознобинкой.

Ветерки дули, но Никон свободно не мог надышаться. И уж так пахло рекой! Запах большой воды жил в нём с детства, на Волге с отцом рыбачили.

Превозмогая ледяной покой, гасивший все желания и саму жизнь, вызывая в памяти самых близких людей: жену свою, ребятишек, но память была пуста, как лист бумаги, ещё только приготовленный для писания.

— Чему же быть ещё? — спрашивал себя Никон и знал: ничему.

Ему шёл семьдесят седьмой год. Семь — святое число, но он всю жизнь отметал магию цифири. Православному человеку грех играться в гадания. Жив, и слава Богу.

На третий день плавания, за двадцать вёрст до Волги, на борт струга поднялись иноки Воскресенского монастыря. Иеромонах Варлаам, столько лет деливший с господином своим ферапонтовское заточение, а с ним иеродиакон Серафим. Тоже человек верный.

Поплакали. Варлаам и Серафим отслужили молебен. Никон благодарно взял Варлаама за руку, долго не отпускал.

— Плывём той же дорогой, что была нам двадцать девять лет тому назад. — И засмеялся тихонько. — Господи, вы же — поросль, а сё было в пятьдесят втором году... С мощами святителя Филиппа плыл. На патриаршество.

Погода, щадя болящего, после долгих дождей установилась погожая. Солнце днём припекало, как в июле, благоуханные вечера радовали теплом, а старец мёрз.

— Далеко ли до Ярославля? — единственное, что спрашивал у Варлаама, у архимандрита Никиты. Архимандрит не захотел оставить болящего без своего духовного попечительства.

Праздник Успения Богородицы встретили в Романове, но служили на струге, ехать в храмы у Никона не было сил.

Утром 16 августа болящий громко вскрикнул. Варлаам заметался, но увидел: старец манит его наклониться.

— Духовника позови!

Пришёл архимандрит Никита.

— Далеко ли? — спросил святейший.

— Толгский монастырь уж виден!

Никон осторожно, боясь вызвать боли, вздохнул:

— Дожил-таки до Ярославля. А то всё пустыни, пустыни! — и опять замолчал, только глаза ширились. — Всё во мне болит, всякая кровиночка. Останови, Никита, корабль. Тотчас останови!

Причалили где пришлось.

Болящий попросил напутствия в вечную жизнь. Исповедал грехи, причастился запасными дарами из рук духовника. А потом уснул, покойно, глубоко. Пробудился окрепшим, боли унялись.

День перевалил за половину, когда струг Никона подошёл к Толгской обители.

Братия встречала старца, как встречают великих архиереев. Принесли чудотворную икону Толгской Божией Матери, обретённую во времена святителя Петра, московского чудотворца. Никон приложился к иконе. И тут выступил из толпы иноков старец, пал на колени перед одром святейшего, обнял ноги его, поцеловал.

— Кто ты? — спросил Никон.

— Аз бывший наместник Спасоярославского монастыря, архимандрит Сергий, — ответил кающийся. — Злобна тварь, ругатель твой. После суда, когда тебя из сана извергли, радовался твоему несчастью и над именем твоим кочевряжился, пинал тебя, поверженного.

И торопясь, плача, Сергий принялся рассказывать о чудесном явлении святейшего нынешней ночью. Во сне ли, наяву ли, но от Бога.

Никон возложил руку на голову Сергия, сказал:

— Когда возвышает нас Бог, много, много вокруг ищущих счастья. Когда же нас гонят — то опять же сквозь толпу, кричащую посоромины. Прощаю тебя, Сергий. Бога о прощении моли!

Больной стал, и братия Толгской обители, получив благословение великого старца, удалилась.

Ночевать решили у монастырской пристани. Пусть святейший наберётся сил перед завтрашними торжествами.

В Ярославь поплыли утром. На Волге ни морщинки. Катит поток серебро румяное, где-то за далями вливается в небеса. Оттого и небеса розовые, и берега как в цвету.

Зашли в речку Которосль, стали против Спасо-Преображенского монастыря. Древнейшего, основанного в 1216 году. Ярославское княжество на два года моложе сей дивной обители.

Высокий спуск к реке затопило народом. На струг поднялся воевода с властями, архимандрит монастыря с братией. Желали святейшему здравия, целовали руку. Никон благодарил глазами да слабым поднятием ладони.

Народ шёл нескончаемой вереницей. Кто плакал, кто просил молитв.

— Не довольно ли? — спросил Никона думный дьяк Чепелев. — Утомили тебя, света!

Никон глянул с яростью, и дьяк отступил.

Последними подошли к владыке мать с доброй дюжиной детишек. Никон возложил руку на голову трёхлетней девочке, смотрел в синие глазки и знал: вот она — жизнь.

Девочка сказала:

— Дедушка! — и подала крошечный цветок — незабудку.

И вырвалась из груди великого старца последняя хвала Творцу сего мира:

— Господи! Господь наш, яко чудно имя Твоё по всей земли, яко взятся великолепие Твоё превыше небес. Из уст младенец и ссущих совершил еси хвалу...

Струг отвели от берега с поспешанием. Из-за Которосли к судну направлялись лодки с деревенским народом, а болящий совсем уж изнемог.

Возле одра неотлучно стояли архимандрит Никита, иеромонах Варлаам, инок Серафим.

Никите показалось, святейший что-то хочет сказать. Наклонился.

— Господь... Господь указал... Всем... И Москве! Москве! Аз — паст... ты... рь, — разлепляя пересыхающие губы, прошептал Никон.

Он хотел, чтобы поняли и запомнили: Бог даровал ему, святейшему, исполнить пастырскую службу в последние часы жизни. И служба сия, как в лучшие годы, была многолюдна. Народ, отринув запреты церковных властей, любил его, как отца.

Струг поставили на Волге, против Тутовой горы. Святейший смотрел на купола храмов, на синеву небес, необычайную для августа. Такое небо бывает в октябре, когда всё уже отцвело, одарило плодами и когда, замыкая круг года и жизни, надобно ждать снега.

Ударил колокол Соборного храма, звал к вечерне. Никон встрепенулся. Его ждут к службе. Торопливо оправлял бороду, разглаживал складки на одежде. Духовник архимандрит Никита начал читать отходные молитвы. Голос над водою звучал чисто, светло...

Колокол умолк.

— Святейший не дышит, — сказал Варлаам.

Архимандрит закрыл глаза умершему.

Пришёл думный дьяк Чепелев, приказал подьячему:

— Запиши. Нынче, семнадцатого августа 7189 года от Сотворения мира, 1681-го от Рождества Христова в четыре часа по полудни отошёл ко Господу святейший патриарх Никон. Жития его было семьдесят шесть лет, два месяца, двадцать четыре дня.

Иноки хлопотали над покойным. Опрятали тело в схиму, читали заупокойные молитвы. А в Москву, к царю, к патриарху, скакали, не щадя лошадей, скорые гонцы.

Пошла последняя схватка вокруг имени усопшего.

Царь Фёдор Алексеевич просил святейшего Иоакима принять участие в погребении святейшего Никона, местом погребения указывал Воскресенский монастырь.

Иоаким ответил:

— Я готов похоронить инока Никона.

Тогда царь позвал на отпевание митрополита Новогородского и Великолукского Корнилия.

Двадцать пятого августа великий государь Фёдор Алексеевич приехал в монастырь с тётками-царевнами Анной Михайловной да Татьяной Михайловной, с царевнами-сёстрами Марфой, Екатериной, Марией, Софьей, Феодосией, Евдокией, с царицею Натальей Кирилловной и с братом своим царевичем Петром.

Тело усопшего всё ещё было в дороге. Из Ярославля везли сухим путём, останавливаясь в городах, в монастырях, дозволяя народу проститься с великим владыкой. До Троице-Сергиевой обители гроб провожал архимандрит Никита, отсюда в Воскресенский монастырь тело святейшего вёз наставник Троице-Сергиева монастыря архимандрит Викентий.

Фёдор Алексеевич, отдохнув с дороги, принялся расписывать, как кому действовать на похоронах, где чему быть.

В царском поезде прибыло двенадцать отроков ангельского вида. Они должны были, окружив гроб, нести чёрные аршинные свечи.

Полуаршинных свечей, и тоже чёрных, из Москвы доставили два воза, чтобы всем хватило.

Царь осмотрел место упокоения, приготовленное для себя во время жития в Воскресенском монастыре самим Никоном. Могила была в пределе святого Иоанна Предтечи под Голгофою, стены выложены белым камнем.

Фёдор Алексеевич пришёл в собор вместе с Петром.

— А он от старости умер? — спросил царевич.

— От старости.

— А старость, когда борода длинная?

— Когда лет много, — сказал Фёдор Алексеевич. — Когда жизнь была долгой.

— Я девять лет уж прожил. — Пётр выставил перед собой пальцы, большой на левой руке загнул. — Много?!

В глазах ужас.

— Мы с тобою, брат, молодые, — улыбнулся царь.

Гроб с телом покойного привезли в тот же день, 25 августа. Доставили на Мельничный двор. Фёдор Алексеевич пожелал присутствовать при обряжении святейшего, так ли всё будет сделано.

Иноки сняли с усопшего схиму, свитку, власяницу, вириги. Надели белую греческую рубаху, сотканную из верблюжьей шерсти. На рубаху — рясу таусинного[55] бархата, на рясу архиерейскую патриаршью мантию с источниками, со скрижалями, шитыми золотом. И наконец, любимую аввой панагию, яшмовую, с прорезным изображением Богоматери и Предвечного Младенца, омофор, клобук...

Всё это тоже было припасено для себя самим Никоном.

Спать Фёдор Алексеевич лёг сразу после вечерни, не поужинав, но среди ночи проснулся. И понял — от голода. Затеплил от лампады свечу. Открыл шкафчик — книги. Открыл другой — свечи стопками, берестяные туески, коробочки. В коробочках ладан, еловая смола, камешки. В туесках — сушёные ягоды шиповника, малины, черёмухи. Взял черёмухи. И что-то весна сразу вспомнилась, захотелось тополиной сладости в воздухе.

В келию заглянул монах, приставленный к государю на потребы, за перегородкой ночевал.

— Ясти захотелось?

Фёдор Алексеевич виновато улыбнулся:

— Вчера день выдался суетный, забыл о еде.

— Селёдочка у меня есть да сухарики.

Селёдка была жирная, вкусная.

— С Плещеева озера, — сказал монах. — У меня ещё одна есть.

Фёдор Алексеевич съел и вторую селёдку, с молоками. Аржаные сухари пахли русской печью, похрустывали весело.

— Скажи мне, отче! На батюшку моего, на Алексея Михайловича, среди иночества есть обида? Круто ведь обошёлся с новопреставленным.

— Иноческому чину недосуг обижаться — успевай Бога молить.

— И у батюшки, и у святейшего пыхи были яростные, обиды горчайшие. Скажи, отче, правду, велик грех на батюшке моём? Ведь ежели сей грех на батюшке, так он и на мне. Я шестой год на царстве, не при Алексее Михайловиче, а при Фёдоре Алексеевиче святейшем был ввергнут в строгое заточение.

— Всё от Бога! — сказал монах. — Коли допустил тебя святой отец наш погрести останки его, значит — прощён.

Помолились.

Заснул Фёдор Алексеевич после полуденной трапезы быстро и крепко. Пробудился полный сил. Действо предстояло великое и долгое.

В первый час дня раздался благовест большого соборного колокола. Звон подхватили другие колокола, собирая к Крестному ходу братию, всех прибывших и окрестных жителей. Великий государь, митрополит Корнилий, духовенство, бояре, дворяне, крестьяне с пением: «Днесь благодать Святого Духа нас собра» двинулись из монастыря к большому каменному кресту на горе Елеонской.

Здесь с телом святейшего ждал архимандрит Викентий.

Пришедшим ко гробу роздали чёрные свечи. Владыка Корнилий отслужил с архимандритами краткую литию.

Гроб Никона подняли на руки. Начался последний путь. Носильщики менялись. В собор усопшего вносил с боярами сам великий государь.

Собор огромный, как Вселенная. Хоры пели так, будто все Силы Небесные собрались принять душу страстотерпца. Двенадцать отроков, в белоснежных, с золотым шитьём, стихарях, с аршинными свечами, как с мечами, окружили гроб, аки ангелы.

Поминали Никона на ектениях патриархом, кафизму и апостол читал сам Фёдор Алексеевич.

Десять часов продолжалось погребение.

Пришло время последнего прости. Царь вынул из-под мантии руку Никона, поцеловал. Сё был первый его поцелуй святейшего, ибо родился Фёдор Алексеевич три года спустя по оставлении Никоном патриаршества.

Глянул на тёток своих, на сестёр, сказал:

— Подходите!

И все совершили целование.

Было темно, когда сели за поминальную трапезу.

Фёдор Алексеевич подарил митрополиту Корнилию облачение и святые сосуды из ризницы Никона и от себя сто рублей. Монастырю пожаловал тысячу. Самую дорогую митру и самый дорогой саккос святейшего Никона великий государь повёз в Москву, в подарок патриарху Иоакиму. Патриарх сего подарка не принял.

Так закончился земной путь величайшего из патриархов Московских и всея Руси, ибо святейший Никон был ровней царям и удостоился царского титула, подобно святейшему Филарету, но тот был родителем царя Михаила, родоначальником династии Романовых. Никон же — крестьянский сын, родом мордвин, поднятый Господом на вершину духовной власти ради иноческих трудов и дерзновенного стремления возвести на земле Российской — царствие Божие.

С Никоном ушла в прошлое эпоха простодушных надежд. А что величавее простодушия? Увы! Где великое, там и грехи до поднебесья.

Змея оставляет старую сухую кожу, выползая к новой жизни, влажная, молодо сияющая узорами. Так и Россия.

Приходит время, упирается в камень преткновения — и, оставив всё прежнее, великое, святое, нажитое, — уходит в иную жизнь, молодая, бессмертная, от века великая.

Через год после похорон Никона, 9 сентября 1682 года, пришли в Москву разрешительные грамоты восточных патриархов. Вселенские владыки восстанавливали низвергнутого в сане святейшего.

Патриарх Иоаким вознегодовал, выразил сомнение в подлинности грамот — ему сначала прислали перевод их. Тогда показали сами грамоты. Уязвили.

Даже к памяти ревновал! Пятнадцать лет был великий Никон — никто, да отныне становился прежним Никоном, святейшим. Не признать сего — перед всей православной церковью согрешить, признать — покаяться за все гонения на немощного старца. Что стыднее мести великим за великость их, за своё ничтожество?

11

Фёдор Алексеевич пригласил вернувшегося из плена боярина Василия Борисовича Шереметева на вручение знамени новому полку иноземного строя.

Лицо у боярина было золотое от крымского солнца, сам крепкий, остроглазый, величавый. Двадцать один год плена не сломили боярина. В Бахчисарае он и в ямах сиживал, и за ханскими достарханами.

Фёдор Алексеевич чувствовал благодарную тягу к Василию Борисовичу: освобождение боярина — его царское славное деяние, и другое примешивалось, почти необъяснимое.

Подумать только, сей человек двадцать лет жил без России, неведомой жизнью грозных татарских племён. Хотелось прикоснуться к этим сокровенностям. Вот он, человек, вот она, сокровищница, да как из неё почерпнуть?

Знамя, камчатное, с Нерукотворным образом Христа в окружении святых отцов, шитое золотом и серебром, великий государь передал Василию Борисовичу, а тот вручил его полковнику Левистону.

Ударили барабаны, пальнули пушки. Вынесли знамёна, хранящиеся в Оружейной палате, — былую славу русского оружия.

— Какое красивое! — показал царь на знамя из чёрной, глубокого цвета, тафты, с птицей гамаюн, с тафтяной белоснежной опушкой по краям полотнища. — Чьё это знамя?

Князь Василий Васильевич Голицын наклонился к государю, сказал вполголоса:

— Артамона Матвеева.

— Ах, Матвеева! — И щёки Фёдора Алексеевича зардели румянцем.

Солдаты явили царю и боярам военную выучку: оружейные приёмы, прошли молодцевато, с лихостью.

— Благодарю! — сказал царь полковнику. — Всем солдатам по кружке двойного вина, по десять кружек пива и по двадцать алтын. Офицерам по три рубля. Тебе, полковник, тридцать рублей.

Шереметева, Голицына, Языкова, Лихачёва Фёдор Алексеевич пригласил отобедать. Сидел со своими любимцами за одним столом, сам вёл беседу.

— Василий Борисович, ты не был в Москве двадцать одно лето! Изменилась жизнь хоть в чём-то или всё по-прежнему?

— Ах, государь! Куда ни повернись — перемены. Весь Белый город — каменный, улицы камнем вымощены. Кремль иной! Новые дворцы, новые приказы... Одеты не как придётся, а благородно. — Василий Борисович замолчал, набычил голову да и глянул царю в глаза. — А всё равно — татарская страна! Все в татарском платье. Разве что женщины без чадры.

— Василий Борисович! — Царь так и просиял. — Я давно твержу: не ходим, а путаемся в длинных полах. Верно! Верно! Татаре. Волосы и те по-татарски стрижём. Наголо. Я, великий государь, самодержец, отрастил кудри, но пример-то с царя Голицын да Языков переняли, да братья Лихачёвы с моими стольниками. И покуда — всё.

— Государь Василий Борисович! — обратился к Шереметеву Голицын. — Поведай нам о бахчисарайских новостях.

— Большая новость одна. И для всех изменников плачевная. Юрко Хмельницкого в Стамбуле удавили.

— Хмельницкого?! Он же служил султану, как раб. От Христа отвернулся ради службы султану. В монаха постригся, а султан позвал — тотчас и сбросил ряску, будто кожу лягушачью.

— Какой он монах! Себялюбец, жестокий самодур. Что там приключилось, не знаю — приказал содрать кожу с живой жидовки. За это и удавили... Изменники плохо кончают.

— Василий Борисович, князь! — обратился царь к Шереметеву и Голицыну. — Вот вы оба были в Малороссии... Помнят ли господа казаки, что родом они из Киевской Руси? Знают ли, что все мы дети одной матушки?

— Кто в польскую сторону глядит, тот сердце ото всего русского на замке держит. — У Василия Борисовича даже губы потоньшали от досады. — Ради шляхетского звания украинцы готовы отречься не только от батюшки с матушкой, придумывая себе родословную, но и от веры, от православной матери-Церкви.

— Малороссы — племя хозяйственное, — усмехнулся князь Голицын. — Ради сальца да галушек басурманам служат, тёмному князю готовы поклониться... У них там ведьм, колдунов — по чёртовой дюжине на селение. В иных городах, когда вся нечисть на Лысую гору спешит, в полночь на небе тесно, как от галок.

— Неужто?! — вырвалось у великого государя.

Князь засмеялся:

— Сё — басни. Да ведь бают.

— Алексей Тимофеевич. — Царь глянул на Лихачёва. — Ты вот историю-то пишешь. О корнях произведи поиск! О нашем русском древе. Откуда семя залетело, кто нам ближняя родня. Живём и не знаем, откуда есть пошла земля Русская.

Василий Борисович дотронулся до птицы сирин на чаше, из которой пил.

— Государь, степняк и через тысячу лет останется степняком. Русь — страна землепашцев. Сё — жизнь исконная, от века. Где Бог нас создал, там мы и есть... В сокровенное бы заглянуть. Сирин, гамаюн, алконост — на каких деревах сии птицы гнезда вьют? От века ли они наши птицы али всё-таки залётные?.. Ты, Алексей Тимофеевич, не гадай, а произведи подлинный изыск. За это тебе всё потомство русское до земли поклонится.

— Спасибо, боярин, за доброе мудрое слово. — Глаза у Фёдора Алексеевича стали ласковые, поспешил укрыться в серьёзность. — Смотрели мы нынче полк. Солдаты — русаки-богатыри, а офицеры-то, кого ни возьми, — немцы. Иные по-русски трёх слов сказать не умеют. Мы с князем Василием Васильевичем да с Иваном Максимовичем много о том говаривали. Василий Борисович, положа руку на сердце, худо ведь мы воюем?!

— Храбро, великий государь, — твёрдо сказал боярин, — но хреново.

— То-то и оно! Устоим, спрашиваю, перед шведами, перед цесарскими войсками, ежели приведётся?

— Ригу твой батюшка всею силою взять не смог, — напомнил Шереметев. — Взяли бы, да офицеры изменили.

— Вот я тут написал. Прочитать вам хочу. — Фёдор Алексеевич отвёл руку себе за спину, и стольник тотчас подал царю большой лист бумаги.

— Сё — моё послание комиссии. Надобно не мешкая собрать выборных от всех военных сословий и, обговорив наиважнейшие дела, устроить наше царское войско по их приговору. Послушайте и скажите, так ли я замыслил дело, к добру ли?

Прочитал грамоту:

— «Ведомо великому государю учинилось, что в мимошедших воинских бранях, будучи на боях с государевыми ратными людьми, неприятели показали новые в ратных делах вымыслы, которыми желали чинить поиски над государевыми людьми. Для этих-то новомышленных неприятельских хитростей надобно сделать в государских ратях рассмотрение и лучшее устроение, чтобы иметь им в воинские времена против неприятелей пристойную осторожность и охранение и чтоб прежде бывшее воинское устроение, которое показалось на боях неприбыльно, переменить на лучшее, а которые и прежнего устроения дела на боях с неприятелями имеются пристойны, и тем быть без перемены».

— Зело мудро, великий государь! — Радость на лице Шереметева была искренняя: царь совсем ещё юнец, а самодержствует, аки муж. Пояснил своё чересчур восторженное восклицание: — Пригоже, что от доброго, от нажитого дедами, прадедами и нами, грешными, ты, самодержче, не отрекаешься, оставляешь ради пользы дела.

— Председателем комиссии я назначил князя Василия Васильевича, — царь приподнял кубок с вином в сторону Голицына, — а ты, боярин, будь с ним в совете. И без мест! Без мест! От местничества многие наши настроения и убытки.

— Рад пригодиться тебе, великий государь! — В глазах сурового Шереметева блестели слёзы.

Одобрение самого большого воеводы батюшкиного, великого страстотерпца окрылило Фёдора Алексеевича. Со здоровьем было худо. В иные недели врачи укладывали в постель на пять, на шесть дней, но сделать хотелось много. Много работы на Руси, ибо великая.

Приблизил к себе думного дьяка Фёдора Леонтьевича Шакловитого. Затеял с ним собрать комиссию торговых людей. Чтоб со всей России были, ну разве кроме Сибири — ехать будут целый год. Пауки паутину раскидывают, чтоб малую мошку уловить, а казне надо знать счёт каждой денежке. Все токи распылённого по России богатства пора направить в русла прибыльные, для царства первостепенные. Всякий, кто рождён под русским небом, совладелец несметных сокровищ, ибо чего-чего только нет на просторах да на пространствах. Увы, пока что от пространств — одни только бессилие и нищета.

Изыскивая средства и порядка ради Фёдор Алексеевич, по совету Языкова, убавил число приказов. При батюшке было сорок три, оставили тридцать восемь.

Приказов убыло, да подьячих прибыло. На добрую тысячу! В приказной службе числилось теперь 1702 человека. Многолюдней стало в Думе. Царь Михаил сидел в Грановитой палате с двадцатью восемью высшими чинами. С Алексеем Михайловичем думало семьдесят четыре мужа. У Фёдора же Алексеевича за дела государства отвечали девяносто девять родовитых и мудрых.

С Голицыным, с Языковым, с Василием Фёдоровичем Одоевским, дворецким, с Фёдором Долгоруким задумал государь установить порядок в наиважнейшем для государства деле. После многих бесед с молодыми своими советниками и прихворнув в очередной раз, Фёдор Алексеевич, сидя в постели, собственноручно начертал «Проект Устава о служебном старшинстве бояр, окольничих и думных людей по 34 статьям».

Любимое дело — расписывать, кому кем быть.

— Первая степень — боярин, а с ним двадцать человек думных. Звание ему доместик, феметом или дикеофелакс. Глава над судьями Москвы.

Вторая степень — боярин, дворовый воевода. Звание ему — критис ту фусат или севастократор.

Третья степень — боярин, наместник Владимирский.

Четвёртая степень — боярин и воевода Северского разряда. Место ему город Севск.

Пятая степень — боярин и наместник Новгородский.

И далее по городам с убывающим значением.

Тридцатой степени удостаивался крайний. Звание ему — спетер курополат.

Тридцать первая степень — начальник над чашниками.

Тридцать вторая степень — окольничьи и наместники.

Тридцать третья — постельничий. Простовестиарий. Хранитель царской казны и одежд.

Тридцать четвёртая степень — думные и наместники.

Великое к великому.

Составив роспись степеней и очень собой довольный, Фёдор Алексеевич вспомнил о разговоре с Шереметевым о татарщине. Тотчас позвал Лихачёва и продиктовал ему указ о новом платье. Татарского не носить. Всем думным людям, дворянам и приказным пошить себе короткие кафтаны, подобно польскому или древнероссийскому, северному климату свойственные. В длинных охабнях, в однорядках не только ко двору, но и в Кремле не показываться. Ослушников — останавливать, отправлять по домам.

Сей указ был дан Фёдором Алексеевичем в октябре 1681 года, и в октябре же начались заседания Церковного Собора.

Не лежало сердце патриарха Иоакима к молодому окружению царя. Пугало обилие новшеств. А Фёдор Алексеевич и в церковные дела входил столь же рьяно, как и его царственный батюшка.

Предложил Собору духовенства пятнадцать вопросов для исправления церковных дел и для ограждения православия от плодящихся противников. Первым средством укрепления и распространения христианства на просторах Российского царства великий государь видел в увеличении числа митрополитов, архиепископов и епископов.

В октябре 1681 года Московское царство имело семнадцать архиереев: патриарха, девятерых митрополитов, шестерых архиепископов и одного епископа.

Царь Фёдор Алексеевич, вследствие умножения церковных противников и обилия епархиальных нужд, посчитал за необходимость увеличить епископат Русской православной церкви в пять раз.

Архиепископов и епископов должно быть не менее семидесяти, митрополитов — двенадцать.

Святейшему патриарху, отцу отцов, для его великого пастырского дела даётся несколько епископов, митрополиту же в помощь один. Особливо нужны епископы для Сибири. Сибирские просторы столь велики, что из епархиального города до иных мест приходится ехать год и даже полтора.

После месяца рассуждений Собор дал ответ царю. Митрополиты и архиепископы бьют челом назначать архиереев на епархии в дальние места и многонародные города, но упаси Бог подчинять их преосвященства митрополитам. От такого подчинения в архиерейском чине не было бы церковного разногласия и распри.

И однако ж, исполняя царское повеление, патриарх Иоаким учредил четыре новые епархии: Севскую, Устюжскую, Холмогорскую и Енисейскую. И семь епископий: в Галиче, в Арзамасе, в Уфе, в Тамбове, в Воронеже, в Волхове и в Курске.

В Сибири же ради малолюдства Собор новых епархий открывать не решился, но, подчиняясь царской воле, постановил направить в дальние края для научения христианской вере архимандритов и священников.

Среди царских вопросов-пожеланий Священному Собору немаловажным было требование справедливости. Фёдор Алексеевич не столько советовал или спрашивал, сколько указывал: бедных людей принимать в монастыри безвкладно, стало быть не требуя денежных взносов, постригать желающих спасения правильно, но людей свободных, а отнюдь не беглых, от жён, от мужей, от господ.

Приказывалось: одежду настоятелям монастырей иметь общую с братией, пищу есть в трапезной, в келиях же яств и питья не держать.

Поставлен был вопрос о нищих. По указу великого государя в Москве велено было произвести разбор побирушек. Больных и странных держать в особом месте со всяким довольством от государевой казны. Патриарху же и Собору предлагалось устроить нищим богадельни и пристанища в епархиальных городах, а ленивых, здоровых приставить к работе. Собор ответил царю кратко: «Да будет так».

Раскол Фёдор Алексеевич почти обошёл своим вниманием. Предложил: тем, кто станет приносить книги прежних печатей — новоисправленные выдавать даром, и спрашивал, какому наказанию следует подвергнуть церковных бунтовщиков, устроивших непотребства в кремлёвских соборах в день Богоявления, и какому — пустозерских узников за их богомерзкие берестяные грамоты.

О бунтовщиках и об Аввакуме со товарищи Собор сказал: наказывать — дело царя. Менять книги соборные старцы не согласились, сверх того били челом — не давать разрешения строить новые пустыни, ибо в сих дальних пустынях служат по старым книгам. Просил Собор и об уничтожении в Москве амбаров и палаток с иконами, а зовутся они в народе часовнями, и упорствующие священники совершают здесь молебны и литургии старым чином, по старым молитвенникам. Люди идут к ним толпами! В церквях же пустота.

Вспомнили на Соборе о Ризе Господней. Ризу привезли из Персии при патриархе Филарете. И как же с нею обошлись? Порезали на кусочки и в ковчежцах раздали по монастырям и храмам. Собор решил все части Священной Реликвии собрать, сшить и держать в одном ковчеге в Успенском соборе.

Фёдор Алексеевич несколько раз бывал на слушаниях, когда обсуждаемый вопрос казался ему особенно важным. И снова слег. Кашлять стал, пачкал платки кровью.

Доктора переменяли одно лечение на другое, а великий государь худел, бледнел. Снова завёл костыль.

Страшась за жизнь брата и о своей участи памятуя — каково будет, коли на царство воссядет Медведица со своим лупоглазым Петрушкой, царевны Софья, Марфа, Евдокия кинулись братцу в ножки:

— Женись! Жена тебя в постели-то отогреет от немочей, бабье тепло — лучшее лекарство.

— Женись, Фёдор Алексеевич! — прямо-таки требовала напористая Софья. — О царстве подумай. Царству наследник нужен. Твой наследник! Кровиночка твоя.

Фёдор Алексеевич хоть и морщился, но позволил себе уговорить — оставили бы в покое. Но недели не минуло, пришлось смотреть девиц, присланных в Терем для выбора.

Девицы были родовитые, только где им до Агафьи Семёновны.

Сказал в сердцах Ивану Максимовичу Языкову:

— Сыскал раз для меня жену, сыщи и в другой.

— А мне далеко ходить не надобно, — весело откликнулся старый добрый слуга. — Краше Марфы Апраксиной ни в Москве, ни во всём царстве не найдёшь. Да ведь скажут: Языков родственницу царю подсунул.

— Апраксины? Кто они?

Фёдор Алексеевич ради вежливости спросил, а у Ивана Максимовича — огоньки в глазах.

— Дедушка Марфы Матвеевны был воеводой в Севске... А так что сказать? Бедная дворяночка. Сирота. Батюшку её, Матвея Васильевича, калмыки зарезали.

— Сирота, — вяло согласился Фёдор Алексеевич. — Ладно, боярских дочерей погляжу, тогда уж и Марфу свою приводи.

На Языкова глянул недобро: лиса! Хвост бы ему.

Опостылело всё.

В единочасье собрался, поехал, не страшась осенних грязей, во Флорищеву пустынь.

Архиепископ Суздальский Иларион с Собора не в епархию отправился, а в родную пустынь свою, помолиться.

Дорога была упаси Господи, а приехали в пустынь — Илариона нет. В скиту молится.

— Везите меня в скит! — приказал Фёдор Алексеевич.

Монахи — глаза долу:

— Скит-то — берложка. Проезжей дороги туда нет. В чащобе.

Царь не сдался:

— Тогда ведите!

Шли бором, где тропой, где и по снегам.

Нелюдье, да и звериных-то следов не видно. И вдруг запах дыма. Синий столбик из-под снега. Землянка.

— Две ступеньки! — предупредили царя, открывая дверь в кромешную тьму.

— Во имя Отца и Сына и Святого Духа! — окликнул Иларион вошедшего, ослеплённый светом.

— Раб Божий Фёдор, владыка!

— Великий государь?! — изумился Иларион.

— Заскучал по тебе! — В землянке было жарко, но не душно. Боясь взмокнуть, царь сбросил шубу.

Иларион отворил дверцу подтопка, зажёг свечу.

Ложе. На ложе шкура. Должно быть, медвежья. Икона Спаса, икона Богоматери Владимирской.

— А это кто? — спросил Фёдор Алексеевич.

— Святитель Иларион. Мой ангел-хранитель. Первый архиерей русский. По крови.

Иларион прочитал «Отче наш». Положили дюжину земных поклонов.

— Снимай, государь, сапоги, ферязь. Я на лавке, а ты на шкуру залегай. — Кинул пару поленьев в печь. — На огонь поглядим.

Фёдор Алексеевич разделся и будто воз скинул. Лёг, потянулся.

— Какое тепло-то у тебя ласковое!

— Ласковое? — улыбнулся Иларион. — Всё от человека. Значит, человек Господу угодный пожаловал в жилище сие.

— Угодный Господу?! — У Фёдора Алексеевича даже голос сорвался. — Владыка! Милый! Я столько имею в сердце, да простит меня Господь, но ведь ничего не успею... Не жилец аз на белом свете.

— Жизнь Бог даёт. Всё от Бога. В твои годы сверстники за зайцами скачут с соколами, а ты вон сколько сделал для царства. Тот же Собор Церковный. Патриарх перепугался иметь под своей властью семьдесят епископов, а на Россию столько и надобно.

— Отче, знал бы ты, как сие горько — быть мудрым двадцати лет от роду. Я, уезжая к тебе, навестил Ивана, братца моего. Ему пятнадцать, а душой — младенец. Сидит у печи, полено сухое ножом щиплет, а из щепочек крестики делает. И очень доволен. Умом дитя, а телом зрелый человек. Вдруг и говорит мне: «Братец! А я жениться хочу... Сыщи-ка ты мне невесту». От слов его сердце у меня сжалось, и, чую, не пускает в себя кровь, не наполняется. Ах, как страшно было! Умру, а его — на царство! Ивана на царстве многие желают. При царе с умом младенца Россия станет как открытый сундук. Черпай, сколько рука ухватит. А пожалуй что царство-то на части разорвут. Примерить царские венцы охотники найдутся.

Замолчал. Молчал и владыка. Огонь на полешках ходил светлый, да полешки-то на глазах чернели, распадаясь на угли.

— Владыка, отчего Господь Бог не даёт мне сил? Худо живу? Ленюсь молиться? За чью вину лишён аз дара многолетия? Владыка, аввушка, царю ведь многолетие надобно, чтоб царству порадеть!

— Твой прадедушка — святейший патриарх. Дедушка — усердный богомолец. А уж Алексей-то Михайлович церквей за свою жизнь поставил — сотни! А сколько монастырей открыто?! Сколько святых отцов и матерей прославлено?! Государь, ты совесть наша. Всею Русью будем молиться о здравии твоём.

Царь вздохнул:

— Смолкой пахнет... Сёстры ко мне на днях подступились: женись! Наследника роди!.. А во мне такая усталость. Встрепенусь к делам, а сам знаю, чем прыть кончится: постелью, кровяным кашлем.

— А ведь у меня есть на примете голубица! — радостно сказал Иларион.

— Кто же такая?

— Марфа Апраксина. Вот уж кто — солнышко!

— Апраксина? — Царь даже дыхание попридержал. — Языков тебе писем не присылал?

— Иван Максимович? — Иларион засопел с сердитенкой. — Не люблю твоего Языкова. Сребролюбец.

— Сребролюбец! — отчего-то весело согласился царь. — Такой уж вот слуга у меня. К денежкам-то, верно, имеет слабость, но расторопен. Что ни скажи ему, исполнит как велено, без домыслов... Владыко, дремлется что-то. Через такие снега к тебе лезли...

Заснул. Смеялся во сне. Голосочком тоненьким, мальчишьим.

12

Из Флорищевой пустыни Фёдор Алексеевич вернулся загадочный, поздоровевший и счастливый.

Уже на другой день по прибытии в Москву ему представили на смотринах дочь стольника Алексея Петровича Салтыкова. Девица была и лицом чиста, и станом для понимающего мужчины пригожа. Глянулась Фёдору Алексеевичу, но сразу же после этих смотрин он сказал Языкову:

— Завтра в Царициной палате быть Апраксиной.

Пока молился в пустыни, бояре не дремали.

В ответ на разделение служилых людей по тридцати четырём степеням Дума прислала самодержцу на рассмотрение указ о разделении России на семь территорий под властью родовитейших бояр. Затея опасная, но Фёдор Алексеевич не дрогнул.

— Царство, как осётра, хотят слопать! — весело сказал князю Голицыну. — Я на них патриарха напущу.

У Василия Васильевича в умных глазах зайчиками скакали лукавинки.

— Великий государь, сия затейка моя!

— Как твоя?! Они же и впрямь готовы разодрать царство в клочья!

— Фёдор Алексеевич! Примеряя на себя наместнические шубы, они же возненавидят друг друга — смертно! Вся Москва нынче считает своё родство, кто кого выше, кому на каком наместничестве быть. А уж как распалятся вовсю, ты и предложишь им покончить с разрядной цифирью, с местничеством. Разом и навсегда!

Фёдор Алексеевич призадумался, усмехнулся:

— Ох, затея! Однако ж в смешном мера должна быть зело-зело! Когда много лекарства, оно — яд.

Князь Голицын за порог, а на пороге Иван Максимович Языков.

В радостном настроении приник Фёдор Алексеевич к потайному оконцу. Марфу Матвеевну только что ввели в Царицыну палату. Поставили возле окна, просивши не морщиться, не крутиться, стоять спокойно.

Марфа Матвеевна тотчас личико сморщила, спиной поворотилась к стене, откуда можно на неё смотреть, а как дворцовые бабы ушли, поозиралась испуганно: куда себя девать? Глянула на потолок, а он травами расписан, да ещё как мудрено. Глаза у Марфы Матвеевны были чёрные, с алмазными весёлыми брызгами. С потолка перевела взоры на стены, осматривала палату с любопытством: вон как царицы-то живут! Губы розовые, в уголках смешинка. Черты лица тонкие, а личико вроде бы и круглое. Бровки у переносицы как шмели.

Фёдор Алексеевич собирался дать по рублю служанкам, приготовлявшим смотрины, взял да и бросил на пол серебряный ефимок. Монета зазвенела. И Марфа Матвеевна услышала звон. Глянула на дверь, за которой стоял царь, бровки принахмурила, поникла головкой, да тотчас резанула гордо глазами по стенам — где, мол, ты прячешься? — личико-то и порозовело.

Фёдор Алексеевич дёрнул на себя дверь, вошёл в палату.

Марфа Матвеевна смотрела на царя не робко, но уж так беззащитно. «Зачем всё это? — спрашивали её глаза. — Я никому не мешала. Чего ради?»

Он подошёл к девице, подал ей платок, обшитый жемчугом.

Она помедлила, взяла, не понимая, куда его употребить. Ей не объяснили: платок — знак избрания.

Царь поклонился и вышел.

А в палату на коленях вполз потный от радости Иван Максимович. Упал Марфе Матвеевне в ноги:

— Царица! Господи! Царица!

Избранницу тотчас повели в Теремные покои, к докторам.

Здоровья царская невеста оказалась доброго, царским тёткам пришлась по сердцу. Царевны-сёстры выбор брата признали удачным.

И тут выяснилось: Марфа Апраксина — крестница опального Артамона Сергеевича Матвеева!

Царь долго не размышлял. Отправил в Мезень капитана стрелецкого стремянного полка Ивана Сергеевича Лишукова со своим государевым указом о помиловании отца и сына Матвеевых. Царь возвращал Артамону Сергеевичу и Андрею Артамоновичу дворянскую честь и жаловал животами. Местом проживания, однако ж, назначил город Лух в Костромской губернии — явись Матвеев в Москву, большой бы переполох поднялся.

На этом счастливая служба стремянного капитана Лишукова не заканчивалась. Из Мезени он должен был ехать в Пустозерск, учинить сыск о злохульных и злопакостных писаниях Аввакума со товарищи.

Фёдор Алексеевич, как и батюшка его, всякое дело вершил с осторожностью.

Оглашения о выборе невесты не последовало: впереди Рождественский пост, в пост свадьбы не играют. И однако ж царь сделал пожалования. Ивану Максимовичу Языкову было сказано боярство, Алексей Тимофеевич Лихачёв получил окольничего, а его брат Михаил стал царским казначеем.

Только в декабре, за две недели до Рождества, святейший Иоаким дал ответ царю о решении Думы разделить царство на местничества. Благословил единство. О боярах же в патриаршем послании было сказано: «Чтобы от московских царей не отступили и единовластия, многие лета в Российском государстве содержанного, не разорили и себе во особенность не разделили... Ибо князья когда-то принесли войны, беды, разорения...»

Дума с патриархом согласилась, не затевая споров, а на соборе ратных людей, заседавших под председательством князя Василия Васильевича Голицына, слово святейшего Иоакима было встречено благодарно и радостно.

Выборные люди, созванные великим государем думать о переменах в русском войске, склонялись перенять порядки иноземных полков. Стольников, стряпчих, дворян, жильцов, детей боярских расписать не в сотни, а в роты. Вместо сотенных голов назначить ротмистров и поручиков. В стрелецких полках быть полковникам и капитанам. Головами и сотниками впредь не называться. И самое главное: всем назначенным быть без мест, без подбора. Кому в каком чине служить, укажет государь.

Сразу после Рождества собор воинских людей подал во дворец челобитную.

«Для совершенной в ратных, в посольских и всяких делах прибыли и лучшего устроения, — писали военные соборяне, — указал бы ты, великий государь, всем боярам, окольничим, думным и ближним людям и всем чинам быть в Москве, в приказах и полках у ратных, посольских и всяких дел и в городах между собою без мест, где кому великий государь укажет, и случаи и места оставить и искоренить, чтобы впредь от тех случаев в ратных и всяких делах помешки не было».

Челобитчики далее объясняли, почему государевой пользы ради должно отказаться от мест. Ведь если генералы и полковники не напишут в ротмистры и поручики малолетних отпрысков Трубецких, Одоевских, Куракиных, Репниных, Шеиных, Троекуровых, Лобаных-Ростовских, Ромодановских, то сии родовитейшие люди будут преследовать несговорчивых воинских начальников.

Великий государь Фёдор Алексеевич челобитью внял и назначил на 12 января 1682 года Чрезвычайное Сидение. Вместе с царём, патриархом, боярами, окольничими, думными людьми в Грановитую палату для рассмотрения важнейшего государственного дела приглашались военные люди.

У Фёдора Алексеевича на щеках горел румянец — болезнь и великое волнение. Шепнул князю Голицыну, направляясь в палату:

— Если совершим нынешнее дело, оно одно и останется навеки от царствия моего!

Спели «Царю Небесный». Святейший Иоаким благословил Чрезвычайное Сидение, и перед Думой вышел князь Василий Васильевич Голицын. Зачитал челобитную военных людей.

Ответ держать взялся сам царь.

— Злокозненный плевосеятель и супостат общий — дьявол, — голос прозвучал высоковато, но звонкость ободрила государя, слово к слову прикладывал весомо, — видя от такого славного ратоборства христианским народам тишину и мирное устроение, а неприятелям христианским озлобление и искоренение, всеял в незлобивые сердца славных ратоборцев «местные» случаи, от которых в прежние времена в ратных, посольских и всяких делах происходила великая пагуба, а ратным людям от неприятелей великое умаление.

Памятуя о позоре под Конотопом, происшедшем из-за местничества, о чудовской беде. Привёл примеры местничества из времён царя Михаила Фёдоровича.

И умолк. Долгим взглядом обвёл бояр и всех сидящих перед ним. Спросил с хрипотцою в голосе:

— По-нынешнему ли выборных людей челобитью всем разрядам и чинам быть без места? Или по-прежнему быть с местами?

Поднялся патриарх Иоаким:

— Великая правда в золотых словах твоих, самодержче! Из-за местничества, аки от источника горчайшего, вся злая и Богу зело мерзкая и всем нашим царственным делам ко вредительству происходило!

Припомнил святейший много обидного для царства, когда ради мест воеводы покидали поле битвы, близкие победы обращали супротивничаньем друг с другом в кровавые поражения. Заключил свою речь святейший сильно и властно:

— Аз же и со всем освящённым Собором не имеем никоея же достойныя похвалы принести великому царскому намерению за премудрое ваше царское благоволение.

Вслед за патриархом говорил князь Юрий Алексеевич Долгорукий. Убелённый сединами, был он видом суров и величав. Сказал кратко:

— Довольно доброе недобрым пакостить ради бумажного старшинства. Разрядные случаи нужно оставить и совершенно искоренить, дабы впредь те случаи никогда не вспомянулись.

Князь Никита Иванович Одоевский тоже одобрил государево великое дело. Предложил упорствующих в местничестве лишать чести и забирать вотчины на государя бесповоротно.

Другие бояре и думные люди сокрушённо говорили о вражде, какую порождало местничество между родными по крови людьми, на долгие годы, а то ведь и на века!

И, выслушав речи, повелел великий государь Фёдор Алексеевич принесть из его государевой комнаты родословную книгу. А за книгой послал начальника приказа Казанского двора князя Бориса Алексеевича Голицына да стольника Михайлу Васильевича Собакина.

Ожидание, когда молодые ближние царю люди доставят Главную книгу Московского царства, было недолгим, но многое передумалось в той тишине и родовитейшими, и новыми вельможами.

Наконец Голицын и Собакин внесли на руках серебряный ларец. Царь дал ключ боярину Никите Ивановичу Одоевскому, и он открыл ларец.

Фёдор Алексеевич приказал думному разрядному дьяку Василию Семёнову читать указ об уничтожении местничества.

Когда чтение было кончено, поверх книги положили тетрадь с указом и с чистыми листами. Царь, сойдя с трона, подошёл к столу, начертал под указом свою подпись. За государем приложил руку святейший патриарх, за патриархом бояре, окольничие, думные, ближние люди и люди военные, выборные.

После того как все подписи были собраны, Фёдор Алексеевич повелел принять тетрадку боярину князю Василию Васильевичу Голицыну, переплести в книгу и отдать на хранение в Разрядный приказ боярину князю Михаилу Юрьевичу Долгорукому. Того же князя Долгорукого да думного дьяка Василия Семёнова изволил великий государь послать в Разрядную палату за разрядными книгами.

Книги принесли, сложили перед троном, и Фёдор Алексеевич, глядя на них, сказал:

— Для совершенного искоренения и вечного забвения все эти просьбы о случаях и записки о местах изволяем предать огню! Чтобы злоба эта совершенно погибла и впредь не поминалась и соблазна бы и претыкания никто б никакого не имел!

И поднялся, и посошком об пол стукнул.

— Чтоб было доброе дело совершенным, без потаённого зломыслия, все, у кого есть свои разрядные книги, — доставьте к нам на Верх для полного истребления огнём. И, как огонь пожрёт зло, с этих пор быть всем между собою без мест. И впредь никому ни с кем никакими прежними случаями не считаться, и никого не укорять, и никому ни над кем не возноситься!

Старший из боярства князь Никита Иванович Одоевский поклонился государю в ноги и воскликнул:

— Да погибнет в огне оное богоненавистное, враждотворное, братоненавистное и любовь отгоняющее местничество и впредь да не воспомянется вовеки!

На том Чрезвычайное Сидение, уничтожившее застарелую язву Московского царства, завершилось.

Снова все собрались во Дворце 19 января на Макария Великого. Разрядные книги, дворцовые и собранные у бояр и прочих чинов царства, сложили в передней Государевой палаты на железные противни и подожгли. Бояре стояли вокруг бумажного костра и не сдвинулись с места, пока все книги не сгорели.

Фёдор Алексеевич при этом костре не был, болел, но святейший Иоаким глядел на пламень, испепеляющий старую заразу, вместе со всеми.

Когда же огонь погас, святейший поворошил посохом пепел и сказал:

— Начатое и совершённое дело впредь соблюдайте крепко и нерушимо. Если же кто оному делу воспрекословит, тот бойся тяжкого церковного запрещения и государского гнева, как преобидник царского повеления и презиратель нашего благословения.

— Да будет так! — разом ответили бояре, и дети их, и все чины, совершившие благое дело Царству и самим себе, ибо избавились от проклятия гордыней.

Фёдор Алексеевич, слушая в тот день доклад о сожжении разрядных книг, повторил Лихачёву свои слова, сказанные Голицыну:

— Се единственное вечное моё дело! Оно останется в людской памяти от моего царствия.

Алексей Тимофеевич рассмеялся:

— Великий государь, у тебя свадьба впереди, а ты крест на себе ставишь. Гоже ли этак?

— Негоже! — согласился Фёдор Алексеевич, улыбнулся, а губы сложились горько, в глазах обида стояла.

Впереди свадьба, счастье. Но даст ли Бог жизни для жизни?

Глава четырнадцатая

1

Наречение девицы Марфы Матвеевны Апраксиной в царевны и великие княжны и помолвку свою с наречённою царь назначил на день празднования Иверской иконы Божией Матери, на 12 февраля 1682 года.

Перед большим событием в жизни Фёдор Алексеевич занимался делами для царства полезными и зело необходимыми. Указал строить города в Даурской земле: Даурский, Селенгинский, Болбожинский, а дабы покончить с набегами со стороны китайских князьков, повелел воеводе Кириллу Хлопову с Сибирским полком и со всеми людьми сибирских городов, конным и пехоте, выступить на китайцев.

Указал образовать архиепископии в Твери и в Кашине. Назначал в города воевод. В Синбирск[56] Петра Васильевича Шереметева, в Новгород боярина Ивана Васильевича Бутурлина, во Псков Михаила Андреевича Голицына.

На Иверскую, в день радости своей, Фёдор Алексеевич совершил дело великое для государства: основал Гербальную палату, а ведать палатой назначил боярина князя Владимира Дмитриевича Долгорукова да думного дьяка Василия Семёнова. И указал государь боярину и дьяку завести шесть книг: первую — родословных людей, вторую — виежих, третью — московских знатных родов, четвертую — родов дворянских, пятую — гостиных и дьячих, шестую — всяких нижних чинов.

Наречение Марфы Матвеевны во царевны совершено было вечером. Нарекал и благословлял царевну святейших патриарх Иоаким.

По смерти царицы Агафьи Семёновны восьми месяцев не прошло, но ради здоровья великого государя не ждали, как минёт год.

Фёдору Алексеевичу было худо в те дни, пожелал венчаться без свадебного чина.

15 февраля Кремль заперли на весь день, хотя венчание происходило в домашней Верхней церкви Живоносного Воскресения. Венчал молодых царский духовник протопоп Никита Васильевич.

Царь весь обряд стоял с улыбкою.

Вошло в голову: невеста его — кувшинка белая, всплыла и вот открывает свои лепестки. Потихонечку втягивал в себя воздух и сквозь сладость ладана улавливал сей аромат. То ли и впрямь кувшинок, то ли самой юности.

Марфе Матвеевне было пятнадцать, венец, возложенный на её головку, просиял. Фёдор Алексеевич это видел: просиял! Головка-то уж такая милая, ничего-то в ней гордого, царственного, но какое зато устремление ко всем, кто вокруг, к жизни, к ожиданию доброго.

Венец Фёдора Алексеевича над плечом его держали: второбрачие. Что за судьба? В двадцать лет — второбрачие.

Когда священник повёл молодых за собою вокруг аналоя, у Фёдора Алексеевича закружилась голова, он испугался — не упасть бы, и тут же почувствовал тягу воздуха, благодатного, оживляющего. Глянул на Марфу Матвеевну, ибо от неё исходила эта тяга. Она вела его к жизни... К жизни! Он благодарно покорился сей тяге, ни для кого не зримой, открытой им двоим, а пожалуй что только ему.

Когда задували венчальные свечи, чтоб разом, ради дружной совместной жизни, — свеча Фёдора Алексеевича погасла, а свеча Марфы Матвеевны язычком-то от дуновения вверх вскинулась. Никита Васильевич, отгоняя тень с лица государя, сказал, улыбаясь чересчур широко:

— Будет тебе, Фёдор Алексеевич, супруга-то опорой, половиною твоей.

Ночь новобрачным была дарована сладкая, да вот утром с постели Марфа Матвеевна одна поднялась. Фёдор Алексеевич занемог.

Тихо было в те дни у царя на Верху. Бояре же по Москве как мыши шмыгали, проведывая друг дуга, но потаённых разговоров не заводили. По глазам гадали, кто в какую сторону глядит.

Всё обошлось.

Девятнадцатого февраля на действе Страшного Суда Фёдор Алексеевич был собственной персоной. Выглядел хорошо, радуя патриарха и приглашённых сибирского царя Григория Алексеевича, бояр, думных людей.

Двадцать первого февраля в передней государевой палате высокие власти и выборные от посадов целовали руку царице Марфе Матвеевне. Великий государь сидел на другом троне, с правой стороны.

В спальники и стольники Фёдор Алексеевич пожаловал в тот день родственника Марфы Матвеевны Степана Богдановича Ловчикова и родных её братьев: Петра, Фёдора, Андрея. Из малоизвестных дворян Апраксины разом вышли в ближние люди великого царя.

Ещё через день, 23 февраля, утром, Фёдор Алексеевич в Золотой палате отпускал крымских послов, а после отпуска в Столовой палате был у него свадебный пир.

Свой стол имела в этот же день и царица Марфа Матвеевна. Женщины угощались в государевой передней, а у стола стояла крайчая Анна Петровна Хитрово, всем царицам пригодная.

Праздновали в последний день Мясопустной недели. На Масленицу пришлось заняться делом нерадостным.

В новые города и деревеньки на Изюмской оборонительной черте хлынули из России толпы крестьян. Оставляли прежних своих хозяев, нищету дворянскую, но и в изюмских городах не задерживались долго, уходили в Дикое поле. Объяснял царю о причине побегов стольник Григорий Касогов, строитель Изюмской черты. Сказал как есть:

— Люди уходят из новых крепостей от воеводского крохоборства — без милости дерут.

Доложил Касогов и о крестьянах, переловленных воинскими отрядами, спрашивал, что делать с беглецами.

— Возвращать хозяевам, — решил Фёдор Алексеевич. — По двое от каждой толпы повесить. Остальных бить кнутом.

Самого Касогова наградил серебряным кубком, прибавкой к окладу. Новая оборонительная черта от Верхнего Ломова на Сызрань строилась прочно и споро.

— Через год, через полтора — всё будет завершено, — пообещал царю Касогов.

О сих делах Фёдор Алексеевич рассказал Марфе Матвеевне. Царица испугалась:

— Зачем ты, государь, вешать беглецов приказал?! Чай, не разбой! От худых хозяев животы свои спасали.

— По двое всего! — нахмурился Фёдор Алексеевич.

— А двое-то... не люди? Не христиане православные? — Марфа Матвеевна стояла перед мужем, опустив руки, поникнув плечами.

— Милая ты моя! — усадил жену на скамейку, сел рядышком, за плечико потянул, чтоб распрямилось. — Мы — цари! Сё наша доля — казнить злодеев. Никуда от этого не денешься: всё худое в царстве — на царской совести. На моей, на твоей. Попробуй погладь мужиков за дурости — к тебе же и влезут в спаленку с топорами.

— А пожалеть-то хоть кого-то можно? — спросила Марфа Матвеевна.

— Можно, — сказал Фёдор Алексеевич. — Можно! Нас с тобой пожалеть некому.

Через несколько дней порадовал царицу перед сном:

— Сегодня указал две шпильни ставить.

— Шпильни? Что сие? — не поняла Марфа Матвеевна.

— Богодельни. Одну в Знаменском монастыре, на Варварке. Сие место для Романовых родовое. Мой дедушка, царь Михаил Фёдорович, на Варварке родился. Иван Михайлович Милославский братские корпуса нынче там поставил, пусть и богадельне найдёт место. А другую будут строить за Никитскими воротами, на Гранатном дворе.

— А кто станет кормить убогих да немощных?

— Ах ты моя заботливая. На пропитание старцам и старицам я вотчины отписал. Для лечьбы будут приставлены к ним дохтур, аптекарь, лекарей человека три-четыре. Уберу нищих с улиц. Убожество для стольного града — позор.

Марфе Матвеевне этакий указ супруга пришёлся по сердцу. Пообещала:

— Буду наведываться в... шпильни. Пусть насельники их забудут о холоде да о голоде... Хоть в старости хорошо поживут.

Милая жёнушка тоже радовала Фёдора Алексеевича, приметил, сколь она любознательна и к наукам прилежна. Со вниманием разглядывала гравюры, изображающие иноземные города, дворцы, замки. Бралась читать мудреные книги.

Спросила однажды:

— Государь мой, Фёдор Алексеевич! Вчерась мы поспорили с твоей сестрицей, с Софьей. Она говорит: эллины жили в Древней Греции от века, ибо Эллин сын Девкалиона, а Девкалион пережил Потоп. Но Фукидид иное утверждает. Гомер-де не зовёт воинов Агамемнона эллинами, но именует данайцами, аргивянами, ахейцами.

— Знала бы ты, с каким приятствием слушаю твои рассуждения! — Фёдор Алексеевич обнял драгоценную супругу, расцеловал в щёчки. — Я заказал отцу Сильвестру Медведеву составить «Учение историческое». Учёные мужи пусть перечтут книги Геродота, Фукидида, о котором ты говорила, Аристотеля, Платона, Дионисия Галикарнасского да и напишут самую верную историю древности. И Цицерона пусть прибавят, Тацита, Полибала.

— А когда же академия-то откроется? Я ведь читала твой указ. Подобно царю Соломону, устроившему семь училищ, мы, великий государь, устраиваем в Заиконоспасском монастыре храмы чином академии и в оных семена мудрости: науки гражданские и духовные — начиная от грамматики, пиитики, риторики, философии разумительной... ещё чего-то и до богословия...

— Риторики, диалектики! — подхватил Фёдор Алексеевич с жаром. — Учения правосудия, духовного и мирского! Прочие свободные науки... Академию я бы хоть завтра открыл. Увы! К восточным патриархам за учителями давно уж поехали, а никого ещё нет. В училище при типографии набрано тридцать учеников, учителей же нашли токмо двоих, кои знают греческий...

Фёдор Алексеевич подошёл к столу, взял из хрустального кувшинчика изумрудное перо селезня. Подбросил, подул на него и смотрел, как опускается, крутясь.

— Какая красота! — И поцеловал Марфу Матвеевну в височек. — Умница ты моя. Будет у нас академия! В нынешнем уже году ей быть. На содержание учителей и учеников я приписал и сам Заиконоспасский монастырь, и обитель Иоанна Богослова в Рязани... Стромынский Троицкий Московского уезда, Николаевский Песножский, что под Дмитровом, Борисоглебский, Чугуевский. Все монастыри с угодьями, с крестьянскими дворами. Для жилья учёным людям даю Данилов монастырь, сей же братии и Андреевский на Москве-реке. Его для учёных богословов да для регентов Фёдор Михайлович Ртищев на свои деньги поставил. От себя ж, от царского дома нашего, выделяю академии Вышегородскую волость и ещё десять пустошей в разных местах...

Марфа Матвеевна опустила глазки.

— Ко мне уже приезжали, просили за домашних учителей... Чем учителя-то не угодили?

— Все заезжие иноземцы — лютеране, и хуже того — иезуиты. Вместо распространения учёности — ереси расползаются. К хулителям православия милосердия от нас не будет. На костёр!

Марфа Матвеевна поморгала глазами и сказала, сглатывая слёзку:

— Я тебя всякого люблю, но когда ты добрый, сердечко у меня песенки поёт...

Фёдор Алексеевич погладил царицу по шейке:

— Милая ты моя! Любосердая! Ну, что ты? Слава Богу! Никто ещё в моё царствие не сожжён. А чтобы сердечко твоё песенки пело, пригласил я Ивана Васильевича Бутурлина вечерок с нами покоротать.

Боярин Бутурлин, назначенный воеводой Великого Новгорода, недавно прибыл из Парижа. Ездил к французскому королю Людовику XIV сообщить о восшествии на престол Московского царства великого государя Фёдора Алексеевича.

Бутурлин явился в государевы комнаты во французском, шитом золотом камзоле, в парике! Привёз в подарок картину, на которой были изображены французские дамы перед зеркалом. Затянутые в корсеты, в париках, в лицах томность, манящая загадочность.

— Все ихние бабы — великие притворщицы! — объяснил картину боярин. — В зеркале-то, видите, личины у них иные. Будто кошки друг на друга таращатся.

Рассказал Иван Васильевич о Версальском дворце, о фонтанах в огромном парке, о Большом канале. О трёх дорогах, лучами исходящих от королевских палат, яко от солнца. Видел боярин в Париже диво дивное, возили его в обсерваторию, и здесь, через большую трубу со стёклами, называемую телескоп, — взирал он на планиду Венеру. Однако ж более всего Бутурлин хвалил огромные картины в дворцовых залах.

— Сие заведение у них италийское. От тех картин — царям слава, а народам — свет просвещения!

После разговоров с боярином-парижанином и Фёдора Алексеевича потянуло иконы да парсуны глядеть. Сначала подвёл Марфу Матвеевну к Владимирской Богоматери с праздниками.

Мафорий[57] у Богородицы был нежно-вишнёвый, почти прозрачный, с золотыми проблесками.

— Иван-то Васильевич про свет просвещения, а ты, Марфушка, погляди-ка на Пресветлый лик. Умиление, печаль, забота. Перед сей иконой — душа настежь растворяется, а поплакать — так и сладко. Прокопий Чирин писал, устюжец. — Показал на длань Благодатной, тянущуюся к ручке Богомладенца. — Марфушка! Ты гляди, персты-то ведь светятся.

— А пяточка-то у Христа! — растрогалась Марфа Матвеевна. — Пальчики-то, пальчики!

— К такой иконе приложишься — и чист. Всё худое вытряхнется с души, как пыль из мешка... А сия икона двух братьев, Егора да Федота. «Иоанн Предтеча — ангел пустыни с деяниями». Оклад младшего, Федота. Видишь, шестикрылые серафимы, звёзды, луна, солнце. Перья-то на крыльях Иоанна — изумрудом отливают. В клейма вглядись. Вон Рождество Крестителя. Будто солнце в глазах от пелёнок. А какие краски взяты. То ли розовое с алым, то ли золотое с лепестками живыми.

Фёдор Алексеевич взял царицу за руку, быстро повёл в малую комнатку.

— А эта икона — моего писания... Клеймо для большой иконы. — Фёдор Алексеевич вскидывал на Марфу Матвеевну вопрошающие глаза. — Сё — Константинополь, когда князья Аскольд и Дир войной на Византию ходили. В ризах — горожане, в клобуке — патриарх. Со Спасом Нерукотворным Крестный ход идёт вокруг града, дабы спастись от россов.

— Пригоже! — похвалила царица. — Знамёна как кровь!

— Сё — древлерусские.

— Небо золотое, горы зелёные. Крепость с зубцами. Крыши красные. Всё у тебя, государь, цветное, весёлое!

Фёдор Алексеевич согласно закивал.

— Я, знаешь, что сделал? Поглядел роспись сего Егора, каких он красок для иконы запрашивал. А там и бакан венецианский, шижиль, блючиль. Вохра немецкая, кашинский сурик, черлень немецкая, киноварь, зелень, голубец. Кистями-то мастера хорьковыми пишут. Сё тоже секрет. Берёшь в иконописцы?

— Беру! — сказала Марфа Матвеевна, прижалась к мужнему плечу, а с губок-то её розовых и сорвись: — Ах, скорее бы Великий пост проходил!

Фёдор Алексеевич благодатно приобнял супругу. Согласился:

— Скорее бы.

2

Первого января 1682 года Артамон Сергеевич Матвеев пробудился от собственного смеха.

— Батюшка! Батюшка! — Андрей со свечой в руке вглядывался в отцовское лицо.

Артамон Сергеевич открыл глаза, посмотрел на отпрыска здраво, весело.

— Медведем себе приснился. Упёрся башкой в берлогу, налёг и дыру прошиб. А в дыре — солнце, Божий день.

— Учитель мой, Спафарий Николай Гаврилович, говорил: видеть во сне солнце — к хорошему. Кто солнце видит, сидя в тюрьме, тому выйдет — свобода.

— В нашей тюрьме зимой солнца не дождёшься, летом — ноченьки тёмной, звёздной. — Появились слуги, принялись одевать господина, Артамон Сергеевич немножко капризничал, раздавал лёгонькие ласковые оплеухи. Спохватился: — Андрей Артамонович, да ведь нынче у нас первое. Европейское Новолетие. С Януарием на порог наш вступил 1682 год. Что, Андрюша, скажешь?

— Новый год — новая жизнь.

— Смотря какая новая. Для нас что ни новей, то преудивительней. Я, Андрей Артамонович, старой жизни нисколько бы не погнушался. В нынешний-то день к нашему двору резиденты да посланники иноземные в очередь бы скакали. Я им пенную чашу, они мне — подарочек...

В дверь заколотили. Вошёл учитель Андрея Иван Подборский.

— С Новолетием, Артамон Сергеевич! Счастья и радости, Андрей Артамонович! А у меня для ваших милостей подарок! — Снова вышел за дверь и явился с двумя пушистыми зверьками. — Извольте, Адам и Ева.

Это были молоденькие, пятимесячные голубые песцы. Вернее сказать, серебристо-серые. Хотя шёрстка голубизной отливала.

— Зверята совершенно ручные! — ободрил учитель Андрея Артамоновича. — Угостите их рыбкой.

Рыба нашлась. Зверьки полакомились, охотно пошли на руки, и оба к Артамону Сергеевичу. Тот был доволен. Приказал откупорить бочонок заморского крепчайшего питья с голландского зверобойного судна.

Январь ещё только начинался, а с припасами совсем худо. На столе было вволю рыбы, хлеба же ни ломтика.

Не успели рассесться по лавкам — стук в дверь, грохот обмерзших собачьих унтов по сеням. В клубах морозного облака явился служилый человек.

Стряхнул с плеч тулуп, содрал с бороды, с бровей иней, сосульки и, поклонясь иконам, сказал:

— Великий государь самодержец всея России Фёдор Алексеевич явил пресветлую царскую милость, пожаловал тебя, Артамона Сергеевича Матвеева, и сына твоего, Андрея Артамоновича, указал, рассмотри вашу невинность и бывшее на вас ложное оклеветание, от пристава освободить и вернуть тебе, боярину, московский двор, подмосковные вотчины, все пожитки, оставшиеся за раздачею и продажей. А сверх того на корм — в Суздальском уезде село Верхний Ландех с деревнями, восемьсот дворов крестьянских. И повелел великий государь отпустить вас с Мезени в город Лух, где ждать вам нового указа.

Артамон Сергеевич стоял, держа на руках пушистых песцов. Опамятовался, пустил зверушек на пол, подошёл к иконе Спаса, поцеловал. Поворотился к служилому и ахнул:

— Лишуков! Сергей!

— Капитан Лишуков! — Царский посланец поклонился. — Токмо я не Сергей, а Иван сын Сергеев.

— Сын? Сын — пушкаря?

— В молодости батюшка пушкарём был.

— Господи! Я-то что! Твоему отцу нынче за пятьдесят. Как же ты похож, Лишуков, на моего Лишукова! Мы же с твоим батюшкой царю Алексею Михайловичу пушки спасли, брошенные среди поля воеводой Бутурлиным... С Новолетием тебя, Иван Лишуков! Садись за стол.

— Батюшка! — окликнул отца Андрей. — Вот оно, солнце-то! Освобождение.

Дверь снова отворилась, вошли воевода Гаврила Яковлевич Тухачевский, соборный протопоп, голова таможенного двора.

Помолились. Сели за стол. И, поднявши кубок с иноземным пьяным вином, Артамон Сергеевич объяснил:

— Ни единого дня не желаю длить моё тюремное сидение. Отъезжаем нынче же!

Тухачевский только головой покачал:

— Зачем этакая крайняя скорость? Пропитания на твою дорогу, Артамон Сергеевич, за день ну никак не поспею собрать. Лари в амбарах пустые. Всего в Мезени осталось шесть кулей ржи.

— А у меня три сухаря! Ей-ей, не брешу!

— О Господи! Когда же по-человечески станем жить? — вырвалось у воеводы. — Ладно! Три куля тебе с оглядкой хватит до Колмогорской крепости.

Три куля муки на тридцать едоков — не ахти как щедро, но для ледовитой страны — богатство. Призадумался Артамон Сергеевич: в дороге где хлебы будешь печь? Ради хлебов отложил отъезд на следующий день.

Оставшись один на один с сыном, пал перед ним на колени, плакал, будто плотину прорвало:

— Андрей, голубчик, прощения у тебя прошу. Моих ради грехов пережил ты разорение и великие печали. С детских лет познал тюрьму, понукания от рабов. Косточки твои пытаны стужей, ведаешь сызмальства, как дерёт нутро нестерпимый голод. Господи! Господи! Благодарю Тебя за избавление от неволи, от злых и добрых приставов! Обещаю Тебе, Господи, ради сына моего, жить смиренно и тихо. Отрицаются от гордыни! Своею волей не повлекусь добиваться близости царя, ибо знаю, каково падать с золотых палатей в погреб жизни.

Андрей стал на колени рядом с отцом, прижался щекою к его щеке.

— Батюшка! Ты и в тюрьме берег меня. Батюшка! Я от плоти и крови твоей. Я знаю, не стыдно быть гонимым. Пусть сего стыдятся те, кто не отвечал на твои слёзные письма.

Поставили перед иконами двенадцать свечей.

— Лишуков-то в царский Терем не вхож, не ведает, кому мы обязаны царской милостью. — Платок Артамона Сергеевича стал мокрым от обилия слёз, и Андрей дал ему свой. — Мудрость, сын, — знать недоброжелателей и кознестроителей своих, но почитать их всех надобно, как друзей. Не ошибёшься, не оттолкнёшь друга, коли ему опасно явить открыто свою приязнь к тебе.

Выехали Матвеевы из Мезени с великим почётом, воевода Тухачевский приказал из пушек пальнуть, колокола звонили. Уезжали, подгоняемые лютой позёмкой, да ветер-то, был попутный.

Насты уродились в ту зиму аршинные, оленей Тухачевский дал из своего стада, нарты птицами летели.

В Колмогорах[58] воевода князь Никита Семёнович Урусов встретил поезд Матвеева с большим почётом, будто это пожаловал Царский друг, хранитель государевой печати.

Отдохнув с дороги по снежным пустыням, Артамон Сергеевич, его сын, учитель сына, священник и вся дворня уже на лошадях, в удобных кибитках и санках, двинулись к Вологде. В Шенкурске была Матвеевым новая пышная встреча, с Крестным ходом, с подношением хлеба-соли. Расстарался воевода Григорий Стефанович Караулов. Его Артамон Сергеевич знал, когда ещё сам в полковниках служил.

Уже в Колмогорах узнали, откуда они, добрые тёплые ветры: Марфа Апраксина — в царицах, крестница! Не забыла печальников.

Март встретили в Вологде. Здесь воеводствовал стольник князь Пётр Иванович Львов. Князь, провожая, ехал с Артамоном Сергеевичем — уже в карете — добрых десять вёрст.

И вот она наконец Костромская земля, городишко Лух.

Домишко не ахти, этак живут какие-нибудь полковники, у которых во владении пяток изб. Артамона Сергеевича берёзовая роща обрадовала. Роща была частью имения.

Скинув в убогих хоромах тулуп, по ослепительному мартовскому снегу, голубою тропкой кинулся он к берёзам.

— Боже мой! — говорил Андрею, сын от батюшки ни на шаг. — Ты погляди, как белы! Не то что в наших ледовитых землях. Помнишь, там ведь деревца из одних жил, кручены-перекручены. А эти-то — лебеди!

Прикасался ладонями к белым стволам, трогал изумрудные мхи на корнях, в проталинах.

— Андрюша! Что ты на меня-то смотришь?! — вскинул руки в пронзительную мартовскую синеву. — Гляди, как берёзы по небесам гуляют! Весна, Андрюша! Наша милая русская весна!

Замерев, слушали гуды в вершинах. Гуды небесные были, как токи вод, небо текло. Облака текли, но казалось, синева мчит, тянет за собою коричневые от почек берёзовые вершины.

— Ну вот! — сказал Артамон Сергеевич, и лицо у него было счастливое, родное. — Ну вот! Кончилась наша зима. Может, и пустозерским сидельцам убудет наконец зимы-то. Царь наш молод, видно, добрый человек.

Сам же о Марфе Апраксиной думал. Смутно её помнил. Коза-дереза. Жалко, мало сделал для её семьи, когда в силе-то был.

3

Капитан стрелецкого стременного полка Иван Лишуков въехал в Пустозерский острог в день преподобной Марии Египетской. Воевода стряпчий Андриян Тихонович Хоненев, жалуясь на скудость в средствах, повинился: новый тын для тюрьмы, где сидят расколоучителя Аввакум, Лазарь, Фёдор и Епифаний, прошлым летом по указу великого государя устроили, а самих ямных изб переложить не успели, да и запасённых брёвен на четыре ямы никак не хватит.

— Летом уж как-нибудь поднатужимся! — обещал воевода царскому приставу.

— Ещё и не понадобятся избы-то, — сурово покряхтывая, обронил Лишуков.

Расспросы о сидельцах капитан начал со стрельцов, с охраны. Аввакум, узнавши о приезде человека из Москвы по их души, обеспокоился, попросил доброго караульщика добыть чернил и бумаги.

— Как бы сии мои письмы не стали последними.

Пугало батьку: среди верных есть чада неистовые, без благодатного водительства могут бед натворить.

Некий Исидор, батька жития чрезмерно строгого, требовал от своей паствы детства. Аввакум укорял Исидора: «А с жёнами совокуплятися с законными не возбраняй! Благое — по изволу добро, а не по нужде. Аще и без жены живёт, а рукоблудствует и иная малакия творит, сё есть зло. Ты, возбранивший Женитву, ответ дашь Праведному Судии».

Мирянина одного учил, как быть с исповедью: «Пошто идти к никонианину? Исповедуйте друг другу согрешения, по апостолу».

Диакону Игнатию написал о своих спорах с Фёдором, о Святой Троице. Наставлял: «Несекомую секи небось по равенству, едино на три существа или естества. Якоже бо слово от души рождается и паки в человека не возвращается, тако и Сын от Отца родися и во чрево Отчее не возвратися. Якоже Спас рече: Аз во Отце и Отец во Мне — волею, а не существо в существе. Три Царя Небесные, три непостижимые».

Успел батька Аввакум с письмами. Капитан Лишуков сначала вроде бы не спешил со строгостями, да вдруг в единочасье поменял охрану и приказал возить расколоучителей в избу, где стал постоем. Допросы вёл долгие, дотошные. Однако ж без пыток.

Платье на капитане было нового образца, куцее, узкое, руки наружу торчат.

— Узнал я тебя! — сказал Аввакум Лишукову, творя крестное знамение.

— Вроде бы не приходилось нам прежде видеться! — удивлялся капитан.

— Знавал я, знавал куцехвостых! Во снах являлись, грудь давили.

— Уж не за беса ли ты меня принимаешь?

— Ты говоришь!

Лишуков засмеялся:

— Много же в тебе дури, протопоп. Ишь, с Богом себя равняешь.

Аввакум снова перекрестился:

— Аз есмь червь.

— Признавайся, твои мерзопакостные грамотки в Москве с Ивана Великого кидали?

— С Ивана Великого? Экая честь! А что за грамотки?

— Ты не увиливай! Злохульные! Поносящие скверными словами царя, патриархов, святых архиереев.

— Нашёл святых. Те, что писаны о прислужнике антихриста, о Никоне — мои. О восточных приблудных патриархах — мои. О царях, умишком скудных, — так тоже мои.

— Признаешь?! Не под пыткою?! Спроста?! — Капитан даже растерялся.

— Се цари, патриархи, митрополиты — насланы на Святую Русь православному народу во искушение и на погибель. Кто им покланяется — тот Богу враг. Для нас же, чад Христосовых — есть три царя, и все на небесах. Есть и служители, поющие Троице славу, сё тоже на небесах, да в чащобах лесных, где звери живут, да в тюрьмах, гладом убиваемые.

— Не от голода умереть тебе суждено, неистовый человек.

— Что Бог присудит, тому и быть.

— Не Господь, а великий государь Фёдор Алексеевич указал мне сделать сыск о тебе и твоих товарищах и, коли вина откроется, повелел сжечь вас, всех четверых, в срубах.

Аввакум в лице не переменился, но голосом ослабел.

— Вот и венец нашим мукам, — поклонился Лишукову, к лицу его придвинулся. — Гей, горемыка! Велик жёрнов отягчит твою совесть. Да уж открою тебе сокровеннейшее: убивая нас — убьёшь своего царя. Сначала мы, через две недели — он. Сему же месту, где пепел наш развеется, быть пусту, непролазной травой порастёт.

— Не морочь мне голову, распоп! — У капитана от ярости кулаки белыми стали. — Кнута бы тебе. Да ты избрал для себя, для товарищей твоих смерть самую лютую. Скорейшую. Завтра сожгу вас.

— Ну, завтра! — усмехнулся Аввакум. — Как Господь Бог присудит.

Не было смирения в голосе страстотерпца, поклонился на Красный угол.

— Людишки в сей избе — сатане ахти по зубам, так и смолотит, а иконы хорошие.

Капитан махнул рукой, солдаты схватили батьку, волоком дотащили до саней, отвезли в тюрьму.

Лишуков, кипя гневом, тоже на месте не усидел, явился к воеводе, указал тотчас ставить четыре сруба.

— На четыре-то брёвен хватит ли? — побледнел Андреян Тихонович: страшно людей жечь. Будь злодей из злодеев — всё равно человек, образ Божий.

А капитану удержу не было. Поехали выбирать место для срубов, заодно брёвна поглядеть, хватит — не хватит.

— Что за вой! Прекратить! — загораживая варежкой нос, освирепел капитан.

— Сиверко расстонался.

Небо было тёмным. Казалось, городок затягивает в чёрное нутро своё зверь-исполин.

Брёвен было жидковато.

— Четыре избы собрались строить? Тут на одну-то нет! — не пощадил воеводу Лишуков. — Шут с ними! В одном сгорят, не велики персоны.

Андреян Тихонович глянул на капитана с укоризною, но промолчал.

По пустырям, по улицам ветер гнал белые космы.

— Бурана надо ждать, — сказал воевода.

Буран рухнул на Пустозерск, не дождавшись ночи. Наутро не то что сруб строить, из дому не высунешься — унесёт. Лавины снега катили по земле, взмывали в небо, текли над Пустозерском.

И этак целую неделю.

У капитана аж в паху щемило: не шли из головы Аввакумовы бредни — «убивая нас, убьёшь своего царя». В Москву отписать? Долгая история, пожалуй что сам в яму сядешь.

Страстотерпцам буран давал жизнь. Молились. Епифаний резал очередной крест с тайничком.

Диакон Фёдор написал письмо сыну: «И ты, чадо моё животное Максиме, аще знаеши тех мнящихся быти учителей, наставников погибели, во тьме наведения шатающихся, вели им прочести трезвым умом и чистою совестию четыре Христова Евангелия».

Лазарю после поклонов спалось сладко. Калачи во сне видел. Домна, голову потерявши, уж столько напекла, что в избе сделалось тесно. Несколько ночей кряду было то хлебное наваждение.

Аввакум же потерял сон. Жизнь свою ночами в памяти перебирал, искал в ней всё худое, дабы омыть грехи слезами. И встал вдруг колом в голове рассказ батюшки Петра Кондратьевича — Господи, пяти годков, должно быть, не было! — о мужике-утопленнике, коему раки лицо объели. В детстве сей рассказ был зело страшен. Видел себя Аввакум: стоит он, дитя умненькое, на коленочках, затаясь в высокой лебеде, и ручкою-то машет, крестясь, и лобиком-то в землю, в мягонькую — чистой смерти у Господа просил себе. Знать, дошла детская молитва до Вышнего престола: огнекрылые серафимы примут душу. Не поживятся ни раки, ни черви.

Вспомнил, как у дружка своего, у соседского паренька — имени-то уж и не осталось в голове — унёс, не спрося, рожок берёзовый. Уж больно трубил чисто. Воровски обрёл, а пользы никакой, гуднешь — услышат. Так где-то в катухе и сгнил тот светлый берёзовый голосок.

Вызывал в себе Аввакум сибирскую свою жизнь, но видел один только лёд. Как тянули с Марковной нарты. Как падали, оскользаясь. Помнил — всякая-то жилочка в теле дрожала от устали... Другого не шло в голову.

Марковна молоденькой перед глазами вставала, такой в первое лето их жизни была. Вишни они ели с деревьев. Она и срывала: ягодку ему, ягодку себе, в глазах-то озорство.

...Буран улёгся в единочасье. Хлынул с небес золотой свет. Пустозерск принялся откапываться. Шла Страстная неделя.

Капитан Лишуков насел на воеводу. Коли припоздать со срубом — Пасха, а там Пятидесятница, Троица...

Поставили сруб в Святой четвёрок. В тот же день пустили к распопу Лазарю жену его Домну и дочь его.

Принесла Домна рыбки, да луковку с солью, да сухариков аржаных.

Лазарь рыбку не принял:

— Не пригодится...

Луковичку, однако, взял и сухарик.

Поплакали. А когда стали прощаться, Лазарь повеселел:

— Ты, Домнушка, ещё раз челобитную-то подай. Без меня чего им вас в Пустозерске томить? Чай, отпустят.

И крестил их, родненьких, крестил.

К срубу привезли страстотерпцев сразу после обедни, чтоб народа было много — всем упрямцам урок.

Зачитали царский указ.

Аввакум поднял руку, сложив персты, как отцы складывали, крикнул:

— Богу молитесь!.. Вас-то научают мамону славить. Бога хвалите! Бога!

Перекрестился. Благословил народ и первым вошёл в сруб. За ним семенил Епифаний. Да вдруг спохватился, кинулся назад, подбежал к стрельцу, сунул ему свой крестик деревянный.

— Пепельцу нашего положи! Пепельцу! В реку пусти, кому-то во спасение будет! — перекрестил стрельца и юркнул в сруб.

Лазарь, рыща глазами по толпе, возопил:

— Домница! Доченька! Голубушки! Где же вы?

Пошатнулся. Диакон Фёдор подхватил его под руку. Так вдвоём и вошли в последнее своё пристанище.

Сруб был с полом, да без крыши. Сияло солнце. Ледяные искры столбом уходили в небо, в высь немереную.

Стали прощаться. Фёдор подошёл к Аввакуму, обнялись. Аввакум благословил дитятко бешеное.

Пахнуло горящей смолой. Люди закричали.

— Молча умрём? — спросил Фёдор.

— Как бы не так! — Лицо Аввакума озарилось радостью. — Не по-ихнему будет! По-нашему! В Великий пяток жгут нас, простаки! С нами Бог!

Запел: «Иже во всём мире мученик Твоих, яко багряницею и виссом, кровьми Церковь Твоя украсившися, теми вопиет Ти, Христе Боже; людем Твоим щедроты Твоя низпосли, мир жительству Твоему даруй и душам нашим велию милость».

В тот самый час Анастасия Марковна, протопопица, в Мезени у печи стояла. Себя не помня, накидала дровишек сверх меры да и наклонилась огонь оправить. Тут и дохнуло из печи на неё ярым пламенем.

Простоволоса была, платок на плечах лежал. Занялись кудряшки надо лбом, над ушами, будто огненным венцом осенил её невидимый ангел. Волос-то пламень не тронул. И вырвалось из сердца у Марковны:

— Сё батькин огнь! — и обмерла. — Не знай чего язык болтает.

О Господи! Сердце ты наше, сердце! Не ошиблась Анастасия Марковна, прозрела, что за огонь-то сей. То было последнее батькино благословение супруге и дому своему, и то была ей и домочадцам любовь его, Аввакумова, огненная.

4

Весь март царь Фёдор Алексеевич был в немочи, но дела свои государевы, превозмогая слабость, вершил.

Ставил в бояре князя Михаила Яковлевича Черкасского, князя Бориса Ивановича Прозоровского, ближнего своего человека, доброго воина Алексея Семёновича Шеина. В комнатные возвёл боярина Ивана Андреевича Хованского, в окольничьи — князя Якова Васильевича Хилкова.

Давно ли всякое явление царя народу было светлой радостью, ныне же боярин ли, воин, простолюдин — опускали глаза, пугаясь того, что видели в лице самодержца любезного. Великий государь был — о, судьбинушка! — как огарочек от тоненькой, от скоро сгорающей свечи.

Иван Максимович Языков с Алексеем Тимофеевичем Лихачёвым приходили тайно в сии тревожные дни к царице Марфе Матвеевне, просили заступиться за великую государыню Наталью Кирилловну, за Нарышкиных. Говорили, винясь за прямоту, истины жестокие.

— Упаси Господи, коли Фёдор Алексеевич сляжет надолго! Милославские ждать не станут. У них уговорено собрать на Красной площади своих холопов, и те выкликнут в цари Ивана Алексеевича. Иван Алексеевич — душа добрая, но глазками слеповат, а умом святая простота. Своего понятия у него нет, что ему скажут, то и содеет.

О корыстолюбии Милославских Марфа Матвеевна с детства наслышана была. Приняла слова Языкова да Лихачёва к сердцу. Приласкалась к Фёдору Алексеевичу, попросила о Наталье Кириллове, а тот и обрадовался, но уж так грустно:

— Ах, не думаю о тебе, свет ты мой желанный! Верно, верно! Какой из Ивана царь? Петруша — другое дело. Десятый годок, а солдатами потешными командует не хуже немцев. Здоров, слава Богу. Поезжай к Наталье Кирилловне, уговори во Дворец на житье вернуться. В Преображенском покойнее, да к шапке-то Мономаховой ей с Петрушей следует быть поближе.

На Вербное воскресенье Ослятю не водили. Фёдор Алексеевич в постели лежал.

К концу Страстной недели силёнок у великого государя вроде бы прибыло, и в Великую субботу, 15 апреля, он ходил в Успенский собор, перекладывал в новый ковчег заново сшитую из кусочков Ризу Господню.

Был великий государь и на заутрене пасхальной службы. Бояре и все чины явились по указу в золотом платье, святейшему Иоакиму сослужили пятеро митрополитов, два архиепископа, епископ.

То был последний великий выход самодержца Фёдора Алексеевича.

Всю Светлую неделю он опять провёл в постели. На Антипасху у патриарха Иоакима был стол в Крестовой палате. Фёдор Алексеевич поднялся было, велел подать праздничное платье, да голова закружилась.

И были большими гостями за патриаршим столом бояре князь Василий Васильевич Голицын да князь Владимир Дмитриевич Долгорукий, но без царя и праздничный стол сирота.

А покуда в Кремле шёл пир, в Стрелецкой слободе разразилась буря с ружейною пальбой.

Утром два десятка стрелецких полков ударили челом великому государю на полковника Семёна Грибоедова, жаловались на его невыносимое насильство, на своё разорение от лихого начальника.

— Стрелецкого бунта нам только и недоставало. — Фёдор Алексеевич от слабости даже глаза прикрыл веками. — Отберите у Грибоедова вотчины и — в Тотьму его! В Тотьму! Да чтоб стрельцов на злое не подвиг, возьмите под стражу тотчас.

Сё был последний указ царя-юноши.

Волнение не пошло на пользу, Фёдор Алексеевич впал в забытье. И в Кремле шёпоты, будто мыши, зашмурыгали, а уж 27-го, когда узнали: царь в себя не пришёл, — закипели два котла, варя, каждый по-своему, ахти крутую кашу, а имя ей — власть.

Один-то котёл пузырями булькал в покоях царевича Ивана, у него прав на шапку Мономаха было побольше — старший из Романовых, шестнадцатый год. Петру — десяти нет, сын от второго брака.

Царевна Софья Алексеевна тормошила Милославских, Собакиных, Хитрово. Посланы были в стрелецкие полки проворные люди — поить-кормить, рубликами поманивать.

Глава рода Милославских боярин Иван Михайлович, испытавший на себе, сколь велика ненависть к неумеренным властолюбцам, дворцовой суеты остерёгся, но огромную дворню вооружил и тайно передал стрелецкому генералу Матвею Кравкову три тысячи рублей. По пяти рублей на стрельца, остальное начальным людям и ему, Матвею.

Возле Петра Алексеевича и матери его Натальи Кирилловны тоже собирались сильные люди. То были святейший патриарх Иоаким, князья Долгорукие, Одоевские, боярин князь Фёдор Троекуров, окольничий князь Константин Щербатов, печатник Дементий Башмаков...

Царь Фёдор Алексеевич ещё духа не испустил, а Софья, потерявшая терпение и стыд, прислала к патриарху думного дьяка Фёдора Шакловитого.

— Беда, святейший, стрельцы своих начальников грозят перебить! — Шакловитый промокал платком лоб и шею, изображал великое беспокойство. На самом-то деле страшился сказать, с чем царевна прислала, чего сам желал до дрожи в груди. — Святейший! Дабы пресечь смуту, поспешить бы с наречением на Российское государство, в цари, государя Ивана Алексеевича!

— Есть у нас царь! — Патриарх на Шакловитого даже не глянул. — А кто забыл, напомню: имя самодержцу — Фёдор Алексеевич.

— Смотри, мудрец, не прошибись! — Думный дьяк ударил словом, как ножом, но ушёл-таки ни с чем.

В тот горький час о царице, о Марфе Матвеевне, — забыли. Возле неё остались одни её братья, юное племя Апраксиных — род старый, да маломочный, ничего не успевший в свой звёздный час.

Тело Фёдора Алексеевича было ещё тёплым, когда Петра привели в царские хоромы.

Его окружали князья Долгорукие: Яков, Лука, Борис, Григорий, а впереди шествовали дядька князь Борис Алексеевич Голицын и брат его Иван. Собирались посадить царевича хоть с боем, но никто им не перечил.

Посадили, а костяной стул — велик, ноги отрока до пола не достают. Палата огромная, кругом пустота, золотая толпа перед троном, многоглазая, молчит.

Но быть в одиночестве долго не пришлось. Появились слуги с другим троном, а за троном в палату вошли Милославские, Хитрово, Собакины — привели царевича Ивана.

Мерно бил колокол Успенского собора, от его ударов стены палаты вздрагивали.

Первенство скорбного совета была за святейшим Иоакимом, и он, видя искры, пробегающие с тем, кто окружает Петра да Ивана, перекрестился на иконы и сказал боярам:

— Братия! Простимся с великим государем Фёдором Алексеевичем. Потом уж и за дела наши...

Шёл тринадцатый час дня, по теперешнему счету времени — шестой час вечера.

Целование руки усопшего государя совершалось чинно, ужас неумолимой смерти приструнил воинственных.

После прощания все вернулись в Грановитую палату, оба царевича, старший Иван, младший Пётр, опять сели на троны, и началось ещё одно целование. Сначала подходили к руке старшего, потом младшего. Милославские пооттаяли. Однако ж все понимали: при таких двух царях единой России не бывать. Ждали, что скажет святейший.

Патриарх помолился Святому Духу и предложил архиереям и синклиту выйти в переднюю. Сказал:

— Мы перед Богом и перед всею Русскою землёю должны сделать выбор. Сё испытание Господом чистоты наших сердец и нашей мудрости. Даны нам от Всевышнего юноша, скорбный главою, и отрок, превосходный дарованиями, но в летах ещё самых нежных. Кого хотите в цари?

Черкасские, Шереметевы, Куракины, Урусовы были едины: «Петра Алексеевича».

Милославские, Хитрово, Собакины возразили: «Первенство — первородному».

Люди усопшего царя, Языков, Лихачёв, Апраксины, — безучастно молчали.

Святейший Иоаким прочитал «Отче наш» и предложил:

— Все мы видим и слышим — большинство за избрание великим государем царевича Петра, но есть и другое мнение. Право первородства древнейшее. Да не будет распри между нами. Обратимся к народу. Слава Богу, выбранных со всей России в Москве нынче много, усопший государь призвал их для решения военных дел, торговых и иных.

Послали за соборными людьми, чтоб не мешкая явились на площадь перед Красным крыльцом.

Через полчаса к собравшимся вышли святейший патриарх, архиереи, бояре, ближние люди царевичей и царя, лежащего во гробе.

Святейший благословил народ и рёк:

— Изволением Божиим великий государь царь Фёдор Алексеевич всея Великие, Малые и Белые России оставил земное царство ради небесного, суетное ради вечного. Детей великому государю, обретшему вечный покой, Господь не дал. Остались братья его, великие князья Иоанн Алексеевич и Пётр Алексеевич. Думай, народ, кому быть на царстве, — старшему, Иоанну, скорбному главой, младшему Петру, коему десяти лет ещё не исполнилось, или обоим вместе? Объявите единодушное согласие ваше.

— Хотим Петра! — крикнули из толпы: не дурака же посадить себе на шею.

— Петра, младшего! Умного! — веселилась толпа под мерные удары колоколов.

— Да будет единый царь Пётр Алексеевич! — объявили выборные люди общее своё мнение, но тут, рассекая толпу, кинулась к Красному крыльцу решительная ватага.

— Ивана Алексеевича! — кричали что есть мочи эти несогласные.

Святейший Иоаким повторил вопрос:

— Кому быть на престоле Московского государства?

— Петру Алексеевичу! — грянуло тысячеголосо.

— Ивану Алексеевичу! — надрывали глотки сторонники Милославских.

Дворянин Максим Сумбулов пробился вперёд.

— Престол Московского царства по первородству принадлежит царевичу Ивану, — сказал он патриарху. — Сё выбор Всевышнего!

— Петра Алексеевича! Петра Алексеевича! Петра! Петра! — гремела площадь. Весело давить маломочных упрямцев!

Дьяки крикнули тишины, и патриарх объявил:

— По избранию всех чинов московских и многих людей земли Русской быть великим государем и царём Петру Алексеевичу!

Архиереи, синклит вернулись в Грановитую палату, а там уже не два трона — один, трон Иоанна Грозного, белая резная кость.

На трон посадили Петра Алексеевича, святейший Иоаким совершил ритуал наречения в цари и, взявши крест, стал возле престола. Бояре, окольничие, думные люди присягали царю-отроку и покорно целовали крест — Милославские, Хитрово, Собакины, и князь Василий Васильевич Голицын, главный советник царевны Софьи, и князь Иван Андреевич Хованский, не терпевший выскочек Нарышкиных.

Дворцовые люди: стольники, стряпчие, дворяне московские, жильцы целовали крест на верность великому государю Петру Алексеевичу в церкви Спаса Вверху, к присяге приводили их Яков Никитич Одоевский да Щербатов с думным дьяком Василием Семёновым.

В Успенском соборе царю Петру клялась в верности стольная Москва. У присяги были боярин Пётр Салтыков, окольничий князь Григорий Козловский, думный дьяк Емельян Украинцев.

Фёдора Алексеевича во гроб клали, а именем великого государя Петра уже шли жалования: в спальники записали Ивана Кирилловича Нарышкина, его братьев Афанасия, Льва, Мартемьяна, Фёдора да Тимофея Юшкова с Тихоном Стрешневым — бывших стольников царевича.

Тотчас последовал ещё один указ: великий государь пожаловал из опалы, велел быть в Москве Артамону Сергеевичу Матвееву да Ивану Кирилловичу Нарышкину.

Артамону же Сергеевичу вместе с указом о помиловании послали ещё и грамоту: писаться по-прежнему боярином. Стольник Семён Алмазов помчался в Лух. Не мешкая. На ночь глядя.

Роняли медные слёзы колокола.

В Кремле плакать было недосуг, зато Москва горевала. Коли уходит человек в мир иной во цвете лет — всякому сердцу и тошно, и обидно, а коли человек сей царь — тут только головой вскрутнуть да слезами умыться.

Любит народ русский поплакать о судьбине. Ранняя смерть равняет царя с ярыжкою.

Марфа Матвеевна сидела обмерев, как заяц садится перед охотником, когда силы-то уже нет ноги уносить. Изумительная жизнь задалась ей два с половиной месяца тому назад: была сирота без приданого, и на тебе — царица! Великая государыня всея России! А сколько раз с мужем в постели спала, сладкий долг жены исполняя, — на одной руке пальчиков хватит. В день венчания захворал, а потом пост, да ведь Великий, Страшный, а там Пасха — и жизни конец.

На свечу всё смотрела Марфа Матвеевна. Господи! Царские свечи аршинные, горят долго, а хозяева-то их как мотыльки... Пых! Пых!

Уложили царицу сердобольные служанки поспать, а утро уж вот оно.

Рано поутру с митрополитами, с архиепископами, с епископами пришествовал ко гробу царя Фёдора Алексеевича святейший патриарх.

Из хором тело несли спальники: князь Данила Черкасский, Владимир Шереметев, Михайла Собакин, Михайла Ртищев, Иван Матюшкин, Василий Грушецкий. Все молодые, любимцы канувшего в вечность царства.

На Красном крыльце гроб поставили в сани, укрытые золотым бархатом. Сам гроб обернут был аксамитом, тоже золотым, кровля в золотой объяри.

Суета сует. На земле человека по платью принимают, на небе — по красоте души. И однако ж кесарю кесарево.

За гробом Фёдора Алексеевича шёл его брат, царь Пётр, чуть позади царица Наталья Кирилловна и царевна Софья. У распри лик был русскому царству на удивление — женский.

Медведице от роду тридцать с годом, шесть лет страха за жизнь сына, братьев, отца и за свою. Софье — двадцать пятый: десять лет ненависти к мачехе. Беспричинной, а сё язва незаживающая. Вопила Софья страшно, забивала плакальщиц.

За Натальей Кирилловной, за Софьей, своею волей ставшей рядом с великой государыней, — в санях несли Марфу Матвеевну: последний её выход.

Солнце смотрело в тот день стыдливо, с Москвы-реки тумана надуло.

Царь Пётр и царица Наталья Кирилловна простились с Фёдором Алексеевичем целованием. И удалились. Пётр был юн, а царицам стоять обедню со всеми не годится, токмо на царицынском месте, за ширмами. Но Софья в храм вошла. Вошла и Марфа Матвеевна. Отстояли возле гроба и обедню, и отпевание. Софья зверем стенала.

Когда служба кончилась, зачитали эпитафию, сочинённую Сильвестром Медведевым, лучшим учеником Симеона Полоцкого:

Зде лежит Царь Фёдор, в небе стоит цело,

Стоит духом перед Богом, само лежит тело.

Аще лежит, своему лежит Царь Царёве,

Аще стоит, своему стоит Господеве.

Возле гробницы усопшего самодержца день за днём менялись сидячие караулы бояр и синклита. Увы! Москва уже не скорбью жила — возмущением.

Ходили слухи: в Кремле была драка — боярин князь Юрий Михайлович Одоевский влепил пощёчину пожалованному в бояре и в оружейничие Ивану Кирилловичу Нарышкину. Собакой назвал.

— Шкуру нашу делят, — пускали смешки весельчаки, — кому из них драть с нас!

Так оно и было. Старое боярство: Одоевские, Долгорукие, Стрешневы, Голицыны, Шереметевы и Черкасские, Куракины — встали за Петра вместе с Нарышкиными и со всей молодой порослью Языковых, Лихачёвых, Апраксиных оттеснили от престола, от приказов, от царской кормушки Милославских, Хитрово, Собакиных... Единения хватило на одну ночь, когда Петра в цари сажали. Увы! Наутро уже схватились друг с другом.

Нарышкины, имея в родственниках царя и мать-царицу, посчитали себя в Московском государстве людьми первейшими, но для старых родов, для исконных — от Рюрика, от Гедемина, от ордынских ханов — все эти Кирилловичи были ничтожными выскочками, их можно терпеть, но пусть место своё знают.

Наталья Кирилловна Бога молила, чтоб Артамон Сергеевич Матвеев не замешкался — половодье, дороги непролазные.

Страхи царицы-матери были не пустыми. На третий день правления великому государю Петру Алексеевичу ударили челом стрельцы: жаловались на непомерные налоги и на всякое разорение от полковников и пятидесятских.

К стрельцам послали с царским указом думного дьяка Лариона Иванова: пусть служилый народ переменит челобитье, попросит царя, чтоб пожаловал их, оборонил от полковников, от начальных людей.

Стрельцам спешили угодить и ещё как угодили! Пётр Алексеевич велел бить кнутом полковников Карандеева и Грибоедова, бить батогами Колобова, Титова, Борисова, Нелидова, Перхулова, Дохтурова, Воробина, Вешнякова, Глебова, Крома, Танеева, Щепина. Всех битых лишили чинов, на их место поставили людей, стрельцам угодных. Из старых начальников осталось только трое: Матвей Кравков, Иван Полтев, Родион Астафьев.

Стрельцы вроде бы угомонились.

5

За месяц пребывания в Духе Артамон Сергеевич открыл для себя удивительное: можно жить, радуясь каждому дню. Пробудившись, прочитав «Отче наш», шёл он в лес. Лес будто ждал его, и не было дня, чтобы не одарил пусть едва приметным, но открытием. С детства не видел лягушачьей икры, а теперь глядел на живой студень, как на чудо, и чудо было явлено: икринки на его глазах в разогретой солнцем воде росли и наконец обернулись головастиками.

Андрей по молодости спал долго, а Артамон Сергеевич давал сыну насладиться свободою.

Снег ещё и не сошёл как следует, а уже цвела мать-и-мачеха. Пахло тополями, пахло травой, водой и, должно быть, щуками. Щук Артамон Сергеевич видел в ямах. Половодье схлынуло, и рыбы попадали в западню.

Помня, из какой сам западни выскочил, Артамон Сергеевич приказал дворне переловить этих несчастных красавиц и отнести в реку.

Светлая неделя удалась воистину светлой: дни были солнечные, птицы в лесу из песен гнезда вили — уж такое неумолчное щебетание, свисты, оклики.

Сам себе удивляясь, Артамон Сергеевич боялся, что о нём вспомнят, призовут к царёвым делам. За месяц ни гонцов, ни писем — и слава Богу!

В тот день набрёл он в лесу на поляну со строчками. Грибы стояли как кудрявые деревца. От них веяло тайной. И должно быть, тайна сия была близко. Между грибами лежали, греясь, ужи — золотые короны.

— Вот оно, моё царство! — засмеялся Артамон Сергеевич и сел на сухой бугорок — побыть с лесом, с этими кудрявыми грибами, с ужами, коих бабы в молоко кладут, чтоб не скисло.

Вдруг почудилось — зовут. Прикрыл глаза, чтоб лучше было слышно: нет, ветер шалит в вершинах — Артамона Сергеевича кличут. Отозвался.

От царицы Натальи Кирилловны прискакал стольник Карп Сытин: царь Фёдор Алексеевич помер.

Слёзы так и покатились из глаз, а про что сей дождь, и сам себе не объяснил бы.

Закрывшись в спаленке — комнаты для дел у Матвеева в Лухе не было, — не молился, сидел на лавке возле окна, глядел на изумрудную букашку на раме. Нужно было думать, и скорёхонько, но в голове взгудывала пустота, будто ветер в опрастанной бочке.

Наитайнейшее дело — поставление в цари, когда нет прямого наследника, для государства — Божие испытание.

Царевич Иван — козырь Милославских, царевич Пётр — Нарышкиных. Патриарх встанет за Петра, Иван старший, но простота блаженная.

Считать, кто и почему ухватится за Петра, и сколько их, кому дурак на престоле надобен, у Артамона Сергеевича мочи не было. Ясно одно: возьмут верх Милославские Пустозерску обрадуешься. Мстительное племя. Андрея надо за рубеж отправить. В Польшу — нельзя, Матвеев — друг малороссов. В Вену бы...

Артамон Сергеевич угощал Карпа Сытина обедом, когда прискакал стольник Семён Алмазов, гонец великого государя царя и великого князя всея России Петра Алексеевича. Просияло солнце семейству Матвеевых.

Ах, не помчались Артамон Сергеевич с Андреем Артамоновичем в Москву вскачь! По-боярски шествовали. Только 11 мая, на равноапостольских Кирилла и Мефодия, на ночь глядя доехали до Бартошина. Заночевали, чтоб в Москве быть утром, чтоб все увидели и поняли: юный царь не былинка на ветру, но молодой побег, защищённый мудростью и славой царствия Тишайшего Алексея Михайловича.

Артамону Сергеевичу шёл пятьдесят седьмой год, но сердце билось у него молодо. Сошла лухская блажь — быть в стороне от великого царского делания.

В Москве приезд Матвеева стерегли. Самые проворные прискакали в Бартошино отдать поклон первыми. От этих быстрых узнал: в Кремле видят его «великим опекуном» юного Петра.

Совсем уже поздно предстал пред Артамоном Сергеевичем бывший управляющий его имениями, известие привёз горькое: умерла, не дождавшись своего великого мужа, боярыня Авдотья Григорьевна.

Поплакать бы — недосуг. Явились тайно семеро стрельцов, сообщили о заговоре в полках. Постельница царевны Софьи Фёдора Родимцева ездит по стрелецким слободам, дарит сговорчивых деньгами. Князь Иван Андреевич Хованский, таратуй, тоже бывал в полках, говорил: от Нарышкиных стрельцам добра ждать нечего. Стрелецкое войско разгонят, заменят немцами, а за старую веру будут головы рубить.

Артамон Сергеевич, въехав в Москву, направился в Столпы, в свой дом. На улице май, солнце, а в доме зияла стылая пустота. Пахло гнилой сыростью.

— Без хозяев — дом сирота. Знать, зимами-то не топили!.. Люди, люди! — вырвалось у Матвеева.

Прошёл по комнатам. Всё было увезено. Одни картины остались.

— Вот кто нас не предал! — обрадовался Артамон Сергеевич и дотронулся до парсуны покойного Ивана, сынишки своего, сказал Андрею: — Нас дождался, а матушку повидать Бог не судил.

Приказал протопить комнаты, переоделся и вместе с Андреем поспешил в Кремль.

Великий государь сидел в Думе. Большеглазый мальчик с испуганными глазами. Оказалось, всех дел — встреча Матвеевых. Отец и сын были допущены к царской руке. Когда Артамон Сергеевич склонился исполнить целование, Пётр тихонько сказал ему:

— Я тебя помню.

— Спасибо, самодержче! — шепнул в ответ боярин и улыбнулся, не скрывая смешинок в глазах: у царя рука была мальчишеская, в царапинах.

Впрочем, насчёт царского «помню» Артамон Сергеевич усомнился. Когда пришлось отправиться на воеводство в Верхотурье, Петру только-только исполнилось четыре года.

После целования царской руки думный дьяк Василий Семёнов объявил указ: боярину Артамону Сергеевичу велено вернуть вотчины, какие были розданы, и людей, отпущенных из дому кому куда придётся.

Андрея Артамоновича великий государь пожаловал в спальники, а вместе с ним чин спальников был сказан князю Борису Ивановичу Куракину да Михайле Григорьевичу Нарышкину.

Из Грановитой палаты Артамона Сергеевича повели на половину царицы.

Наталья Кирилловна, глядя на воспитателя своего, на благодетеля, разрыдалась.

— Господи, спасены! Спасены!

Тяжкие годы Наталье Кирилловне только стати прибавили. Тело расцвело, да, слава Богу, не расплылось: не раздобреешь, коли живёшь не ради жизни, а для того только, чтобы сына не оставить сиротой. У глаз морщинки легли.

Царицын карла, существо круглое, мягонькое — оттого и прозван Хомяком, — приплясывая, принялся поливать себя из кувшина, загораживаясь ситом. Откуда только взял?

— Уймись! — крикнула ему Наталья Кирилловна. — Весь пол залил.

— Се — дождь из глаз твоих, а сё — солнышко души твоей.

Карла лил на себя воду и улыбался во всё кругленькое своё личико, смеющееся от озорства.

— Ну тебя!

Царица всё-таки засмеялась. Утирая слёзы, показала платок Артамону Сергеевичу:

— Хоть выжимай.

Артамон Сергеевич подал свой.

— Зиму пережили. Теперь не плакать нужно, а думать. И главное, не плодить дуростей.

— Артамон Сергеевич, на что сердишься-то? — встревожилась царица.

— Ивана Кирилловича уйми! Пять дней в боярах, а успел уже нагрубить всему сороку сильнейших людей. Двадцать три года от роду — и боярин. Тише воды, ниже травы нужно бы сидеть...

— Ох, Господи! — вырвалось у Натальи Кирилловны. — Ваня-то заступником нашим себя почитает. Всюду ему враги чудятся.

— Они не чудятся, они есть. Оттого и голову надо иметь на плечах! Друзей надобно по крохам собирать. Ножки-то у трона Петра Алексеевича шатучие... Чего ради поспешили отставить от двора Языковых, Лихачёвых? У них столько друзей среди генералов, полковников...

— Когда Петра Алексеевича избирали, Иван Максимович да Александр Тимофеевич как воды в рот набрали. Наше, мол, дело — сторона.

— Им и нельзя было выпячиваться. Люди не родовитые. Держали бы нашу сторону, а теперь — враги Нарышкиных.

Наталья Кирилловна всплеснула руками, слёзы снова навернулись на чёрных её ресницах.

— Артамон Сергеевич, ты уж постарайся! Не убыли мои страхи. Не убыли.

В комнату почти вбежал Афанасий, царицын брат, второй после Ивана.

— Великая государыня, кто тебя обидел?! — на Матвеева глянул пронзительно, лицо злое.

Наталья Кирилловна показала на лужу:

— Се не мои слёзки — Хомяк лужу налил!

Афанасий ничего не понял, но шагнул к карле, схватил, раскачал и кинул, как куклу, вверх перед собой. Карлик ловко перекрутился в воздухе через голову, но лужа подвела. Ноги поехали, шмякнулся задом о мокрое место да ещё и трыкнул.

Афанасий захохотал, Наталья Кирилловна в кулачок прыснула.

— Штаны лопнули! Штаны! — закричал карла рассерженно. Вскочил, показывая огромную прореху.

Тут уж и Артамон Сергеевич засмеялся, а перед глазами-то свой карла встал — Захарка. Насмешил аж до Пустозерска.

Артамон Сергеевич откланялся:

— Великая государыня, поспешу к делам. Много чего неотложного.

— Артамон Сергеевич! — Царица благодарно прикрыла глаза веками. И тотчас глянула на Афанасия. — Ты, Артамон Сергеевич, с ними построже будь, с братьями. К делу их приставь!

— Государыня, моя наука стара как мир. Внуши братцам: боярство — не сладкий звук, не питие медов, но мёд великой службы.

Ещё раз откланялся, поспешил в Посольский приказ.

Подьячие при виде своего прежнего начальника уж так улыбались, будто по пяти рублей прибавки получили.

Артамон Сергеевич со всеми учинил троекратное целование, каждому, лаская, руку клал на плечо, а то и обнимал, но для дел пригласил одного Лариона Иванова, главного дьяка.

— Кто подначивает стрельцов на бунт — не спрашиваю, но много ли ведомо о заговоре?

Думный дьяк развёл руками:

— Народ в приказе тот же, что был при вас, да служить-то разленились, разучились.

— Неужто и за Иваном Михайловичем Милославским пригляда нет?! — удивился Матвеев.

— Иван Михайлович болеет, из дому ни на шаг, да, знать, здоровье по ночам к нему возвращается. Ездят к боярину стольники Толстые, братья Иван да Пётр Алексеевичи. Из стрельцов замечены подполковники Иван Цыклер, Иван Озеров, от простых стрельцов выборные — Абросим Петров, Борис Одинцов, Кузька Чермный.

— Многих ли царевна Софья успела озолотить?

— Её постельница Фёдора Семёновна во всех полках побывала.

— А сколько теперь полков в Москве?

— Девятнадцать.

— Все против Нарышкиных?

Ларионов не выдержал взгляда Матвеева, опустил глаза:

— Один полк Фёдору Родимицу погнал от себя. Сухаревский. Там полковником Бурмистров.

Артамон Сергеевич призадумался.

— И что же, на избрании всё было спокойно?

— Обошлось. — Ларион оправил волосы на голове. — Вот, обросли теперь все. Фёдор Алексеевич волосатых жаловал... А на избраньи-то дядька царевича Петра князь Борис Алексеевич Голицын и все Долгорукие под платье панцири поддевали.

Артамон Сергеевич взял писчее перо, потрогал пальцем отточенный кончик.

— Верные люди в приказе есть?

— Государю все готовы служить.

— А Милославским?

— Знаю троих.

Артамон Сергеевич подал перо Лариону.

— От нас с тобой зависит, о каком царстве напишут Несторы, о великом али о подлом. — Придвинулся ближе. — Отчего Василий Голицын взял сторону Софьи? Откуда в ней прыть такая?

— Князь Василий в любовниках у царевны, — просто сказал Ларион.

— В любовниках?! — изумился Матвеев.

— При Фёдоре Алексеевиче Терему была большая воля дана. У доброй половины царевен завелись любовники... Царевна Софья себе на уме. Когда царь Фёдор Алексеевич плох стал, днями и ночами при постели его сиживала. На похоронах голосила громче плакальщиц, а гроб-то стали закрывать — вскричала, аки раненая львица... из собора шла, кланялась народу, да с причитаниями: отравили-де брата моего враги зложелательные. Свели со света белого! Люди, братья и сёстры! Умилосердьтесь над нами, сиротами! Нет у нас ни батюшки, ни матушки. Брата старшего в цари не выбрали. Люди! Люди! Ежели мы перед вами виноваты али перед боярами, отпустите нас живых в чужие края, к королям христианским... И всё этак. Народ плакал.

— Ай да Софья! — Матвеев подошёл к Лариону, обнял. — Вот что, друг мой сердечный. Поезжай тотчас к Ивану Михайловичу Милославскому, передай ему нижайшую просьбу мою: хочу видеть его, поклониться ему. Я Ивану Михайловичу из Пустозерска челобитье писал, ответное-то письмо, должно быть, затерялось — край дальний, а спасибо всё равно есть за что сказать — недолго я в Пустозерске жил, в Мезень перевели, в Лух...

Артамон Сергеевич остался ждать думного дьяка в приказе. Ожидая, беседовал с подьячими. И всё с глазу на глаз.

Картина стрелецких беспорядков нарисовалась самая ужасная. Войско было в разброде, вместо сотен сбивалось в разбойные шайки. Над своими ближними начальниками, пятидесятниками, десятниками, стрельцы, мстя за давние обиды, за воинские строгости, прямо-таки глумились. Одних ставили к стене и побивали камнями, кого-то лупили палками, кого-то пороли батогами. Смелых, пытавшихся обуздать своеволие, затаскивали на каланчи, на колокольни и сбрасывали под радостные клики:

— Любо! Любо!

Тут и вспомнилось Артамону Сергеевичу! Сам Алексею Михайловичу присоветовал, как поскорее разинщину искоренить. Астраханских стрельцов, сподвижников Степана Тимофеевича, не на колы попересажали, но перевели на службу в русские города, и многих — в Москву.

Скалит зубы череп Разина!

Ларион Иванов вернулся от Милославского быстро: даже во двор не пустили — боярин болен.

— Далеко дело зашло! — Артамон Сергеевич тотчас поехал к начальнику Стрелецкого приказа, к боярину князю Юрию Алексеевичу Долгорукому.

Юрий Алексеевич Матвееву обрадовался:

— Слава Богу, ты в Москве! Власть, будто шкуру неубитого медведя, делят. Боюсь, Артамон, как бы сей медведь на дыбы не встал. Начнёт лапами махать — посшибает головушки. Я-то, видишь, каков? — показал трясущиеся руки. — Восемьдесят стукнуло!

— Время ли о старом говорить? — Артамон Сергеевич даже привскочил. — Для стрельцов воевода Юрья Алексеевич — орёл!

— Орел, влачащий крылья по земле... Гляди-ка, чего нам с тобой уготовано. — Князь открыл ларец для бумаг, достал замызганный лист.

Это был список имён. Первым в списке стоял Юрий Алексеевич Долгорукий. За ним князь Григорий Григорьевич Ромодановский, сын Юрия Алексеевича Михаил — товарищ по управлению Стрелецким приказом, Кирилла Полуэктович Нарышкин, далее Артамон Сергеевич Матвеев, Иван Максимович Языков, оружейничий Иван Кириллович Нарышкин, постельничий Алексей Тимофеевич Лихачёв, брат его, казначей Михаил, чашник Семён Иванович Языков, думные дьяки Ларион Иванов, Данила Полянский, Григорий Богданов, Алексей Кириллов, спальники царя Афанасий, Лев, Мартемьян, Фёдор, Василий, Пётр Нарышкины.

— На каком ты месте? — спросил Юрий Алексеевич.

— На пятом.

— Занесены мы в сей список не ради служб наших великим государям... Убить нас хотят.

— Князь Михаил Юрьевич Долгорукий своих людей в полки посылал?

— И поит и кормит всю эту сволочь.

— Пусть патриарх в стрелецкие слободы едет, в стрелецких церквях служит.

— Они его в бочку с дёгтем закатают. Гнездо раскола в стрелецких слободах. Там они, приверженцы Аввакума, а пустозерских сидельцев Фёдор Алексеевич к сожалению приговорил.

— Остаётся одно: выпроводить стрельцов из Москвы. Да поскорее. Я в дела-то ещё не вошёл. Что в Малороссии-то у нас?

— В Малороссии, слава Богу, затишье. Башкирцы бунтуют.

— Вот! — обрадовался Артамон Сергеевич. — Всех буянов в Казань, а полки иноземного строя, малыми отрядами, — в Кремль.

— За иноземцами следят неотступно. Если стрельцы увидят, что Кремль к осаде приготовляют, в набат ударят.

Уехал Артамон Сергеевич от Долгоруких в большой тревоге: заговорщики даром время не проводят, а вот начальнику Стрелецкого приказа от беды даже защититься страшно.

На следующий день Дума решила послать в Казань против башкирцев окольничего князя Данилу Афанасьевича Борятинского. Назначили сбор полков для похода.

Остальную часть дня Артамон Сергеевич принимал у себя дома иноземных послов. Дом без Авдотьи Григорьевны был сирота, но жизнь боярину скрашивал сын Андрей: беседы с иноземцами вёл по-учёному.

Послы дарил книги, офорты, картины. Датский резидент привёз часы, установленные на фарфоровом корабле, цесарский посланник — зеркало в бронзовой оправе, со знаками зодиака. Комнаты принимали свой прежний заморский вид.

Четырнадцатого мая Артамон Сергеевич с Андреем Артамоновичем отстояли обедню и панихиду по царю Фёдору Алексеевичу. У гроба великого государя в тот день сидели[59] Михаил Григорьевич Ромодановский, думный дворянин Лев Голохвастов да диак Михаил Воинов.

В Думе пришлось заниматься бунташным делом. В Коломенском, в царской вотчине, — мужики заковали своего приказчика в цепи и посадили в тюрьму. За приказчика вступился думный дворянин Фёдор Нарбеков, но мужики кинулись на солдат с вилами, пришлось ноги уносить.

Мужицкий бунт позволил Артамону Сергеевичу побывать в полках иноземного строя. Боярин знакомился с новыми командирами, ласкал похвалами прежних, с коими бывал в походах. Ради бунташных замашек мужиков — о стрельцах не поминал — просил изготовиться к отпору.

Пятнадцатого мая — день памяти благоверного царевича Димитрия Угличского и Московского.

Думские дела были самые обыденные, бояре скучали, и Артамон Сергеевич, уже в самом конце заседания, сказал с досадою:

— Мы сидим с таким благодушием, будто Москва живёт как встарь: благочинно, покойно. Но ведь это не так! Стрельцы остались без начальников. Одни убиты, другие едва живы от побоев. Я долгие годы был стрелецким головой — знаю сей народ. Безнаказанное попустительство, — а узда совершенно отпущена, — может привести к большой беде. Не видя над собой строгих командиров, стрельцы, подстрекаемые недоброжелателями властей, могут дойти, и очень скоро, до крайнего бесчинства. А ведь у них в руках — оружие.

Бояре слушали и молчали. Артамон Сергеевич заговорил горячей:

— Нельзя нам предаваться спокойствию — бунт удержу не знает!.. Уже со вчерашнего дня пущен слух, будто боярин Иван Кириллович облачился в Большой царский наряд, сел на трон и примеривал шапку Мономаха. И будто бы царица Марфа Матвеевна да царевна Софья стали укорять Ивана Кирилловича за бесстыдство, а он им в ответ: мне сия шапка к лицу. — Артамон Сергеевич обвёл взглядом боярские лица. — Слышали ведь сии бредни. Но коли молчите, я доскажу басню. Будто бы царевич Иван кинулся отнимать венец, а Иван Кириллович стал душить государя и задушил бы, да караульные отбили... Каково?

Бояре молчали. Артамон Сергеевич усмехнулся:

— Время обеденное... Что ж, отложим сей вопрос на вечер. После обеда, когда все мы приляжем отдохнуть, не грех бы обдумать, как быть с людьми, кои распускают подобные слухи. Такие слухи — всё равно что факел, коим поджигают бочки с порохом.

6

«Нужно Андрея отправить из Москвы, хоть в тот же Лух», — думал Артамон Сергеевич, спускаясь с Красного крыльца.

Навстречу поднимался князь Фёдор Семёнович Урусов. Поликовались.

— Прямо беда с этими стрельцами, — сказал князь. — Ладно бы со знамёнами да с барабанами, с пушками сюда идут.

— Как?! — ахнул Артамон Сергеевич. — Сколько их? Далеко ли?

— Я их в Белом городе уже обогнал. Полков пять-шесть.

Матвеев бегом кинулся назад во Дворец, к Наталье Кирилловне.

Послали за патриархом. Юный Фёдор Салтыков поскакал с приказом караульному Стремянному полку закрыть кремлёвские ворота. И еле ноги унёс. Доложил Матвееву:

— В Спасских воротах пальба.

Пальбу и в Тереме было слышно. Насадив упрямых караульных на копья, ревущая, как зверь, толпа покатилась к высокому Красному крыльцу.

Дворцовая стража высыпала на ступени, но заслон был жидковат перед тысячами яростных людей.

К Артамону Сергеевичу подошёл подьячий.

— Я, боярин, от Лариона Иванова к тебе послан. Стрельцов возмутили стольник Александр Иванович Милославский да стольник Пётр Андреевич Толстой. Ездили по стрелецким слободам, кричали: «Нарышкины царевича Ивана задушили! В Кремль! В Кремль!»

— Где ты был час тому назад? — махнул рукою Артамон Сергеевич.

Поспешил к патриарху, пришедшему с монахами, с крестами, с образами.

— Бог милостив! Бог милостив! — говорил патриарх скороговоркой. — Кого к бунтовщикам послали?

— Князя Михаила Алегуковича Черкасского да благовещенского протопопа Никиту, — благословясь, сказал Матвеев.

— Князя любят, у Никиты голос как труба, — одобрил патриарх. — Бог милостив...

Но стрельцы встретили князя и протопопа неистовой словесной грозою.

— Скажите, что вам надо?! — Батька Никита покрыл рёв толпы великим своим басом.

Смолкли. Заводилы крикнули:

— Подайте нам губителя царя Ивана! Подайте нам Нарышкиных! А первым так Ивана Кирилловича! Он, сатана, задушил блаженного государя!

— Царевич Иван Алексеевич жив-здоров! — сказал толпе князь.

— Коли жив, пусть выйдет к нам!

Артамон Сергеевич на решения был скор:

— На Ивана лучший кафтан. Наталья Кирилловна, бери Петра. Все выходим к стрельцам. Все! Все!

Тут-то и совершил промашку мудрый Матвеев. Встал на Красном крыльце, держа за руку не Ивана, но Петра. Рядом с царевичем Иваном стал князь Черкасский.

— Вот он, его высочество Иван Алексеевич! — возгласил князь.

Стрельцы смутились. Бунтовщики при Алексее-то Михайловиче ноздри рвали, а шум-то пустой.

— Да так ли, Иван?! — крикнули люди Милославских.

— Аз — Иван Алексеевич! — закивал головою блаженный. — Аз — жив, здрав.

— Кто изводит тебя? — не сдавались заговорщики.

— Упаси Бог! — всплеснул руками блаженный. — Меня все любят. И я всех люблю. И вас люблю!

Иван Алексеевич прослезился. Стрельцам стало совсем невмоготу — круглые дураки.

С крыльца сошли к бунтарям бояре: князь Михаил Алегукович Черкасский, князь Иван Андреевич Хованский, Пётр Васильевич Шереметев Большой, князь Василий Васильевич Голицын. Стали уговаривать стрельцов разойтись по дворам. Да только двое из четверых, Хованский с Голицыным, были с заговорщиками заодно. Люди Милославских снова закричали, пытаясь озлить притихшую толпу.

— Пусть Пётр отдаст венец Ивану! Царица Наталья, в монастырь ступай!

— Нарышкиных нам выдайте! Нарышкиных! — кричали неистовые. — Изменников под корень истребим!

Крики становились злее, и Артамон Сергеевич, оставя царя Петра, тоже сошёл к стрельцам.

— Неужто забыли, как я с вами ходил в Конотопской битве князя Трубецкого выручать? Не с вами ли, впрягшись в лямку, тянул пушки, брошенные воеводой Бутурлиным? Может, это не вы брали города в Рижском походе? А где я был тогда? За спинами вашими али всё-таки впереди? — озирался улыбчивый, добродушный. — Рожи-то все родные. Вся царская слава — ваш труд. Вру или не вру?

— Твоя правда, боярин! — отвечали стрельцы, опуская глаза.

— Вам ли бунтовать, стене государевой? Не иноземные полки — вы спасали царя в разинскую войну, в Медный бунт, в Соляной. Тишина царства — на ваших бердышах. Так ли?

— Так, боярин! Так! — отвечали стрельцы, веселея. — Ты уж заступись за нас перед Петром Алексеевичем, перед царицей Натальей Кирилловной.

— Заступлюсь. Царица наша милостива — золотое сердце.

Князь Хованский, ужасаясь стрелецкому успокоению, делал знаки своим — в копья Артамона! Но стрельцы помнили — Матвеев свой человек. Таких стрелецких голов, заботливых, как Артамон Сергеевич, нынче нету.

Весёлым вернулся боярин к царице.

— Спасибо тебе, благодетель! — У Натальи Кирилловны слёзы сверкали на глазах.

Бунтари мирные, тихие, кланялись великому государю и ей, царице-матери.

И тут со стороны сеней Грановитой палаты на Красное крыльцо попёрли стрельцы полка Кравкова, купленные царевной Софьей. Орали всё то же:

— Нарышкины изменщики! Дайте нам Ивана Кирилловича! Дайте нам Кириллу Полуэктовича!

В толпе опять пошло движение, и тогда к мятежникам поспешил патриарх Иоаким. Благословлял, просил:

— Да будет мир в сердцах ваших. На Господа уповах, како речёте души моей: превитай по горам, яко птица? Яко сё грешницы налякоша лук, уготоваша стрелы в туле, состреляти во мраце правыя сердцем.

— Не требуем совета твоего! — закричали патриарху озорники, все бывшие астраханцы. — Ты с людьми и говорить-то не умеешь, всё с Богом!

— Пришло время нам самим разобрать, кто нам надобен! — взъярились староверы. — Ты ступай кушать куры рафлёные со своими турками да с блядьми патриархами восточными — с предателями благоверия.

Аввакумовыми словесами ругались, не зная, что батька их стал пламенем, в Серафимовых крыльях пёрышком.

Замахивались на святейшего, говорить не дали. Патриарху пришлось отступить.

Князь Михаил Юрьевич Долгорукий, защищая святейшего, вспомнил наконец, что он начальник над стрелецкими полками, ногами затопал:

— Как вы смеете?! Вон из Кремля! Чтоб духу вашего здесь не было. Не то велю всех — на колы! Всю стену Кремлёвскую колами вашими утыкаю.

Стало тихо. И не как в грозу: сначала молния, а потом гром. Сначала рёв, а просверк бердышей уж потом. Стрельцы, прорвавшиеся со стороны сеней Грановитой палаты, расшвыряв стражу и бояр, кинулись к ненавистному князю Михаилу, схватили, раскачали, кинули с крыльца. Стрельцы, стоявшие внизу, в едином порыве подняли бердыши и приняли на копья глупого своего начальника.

— Любо! — Кровь дождём кропила толпу. — Любо! Любо!

— Матвеева! — Это был уже не крик — визг поросячий.

Стрельцы кинулись к Артамону Сергеевичу. Он отшатнулся, взял царя Петра за руку, но ручка-то была детская.

Боярина потащили, сшибли с ног. Князь Черкасский кинулся на Артамона Сергеевича сверху. Стрельцы драли князя, как волки. Летели лоскуты кафтана, шапка в одну сторону, сапог в другую.

«Господи, зачем Ты меня не оставил в Лухе? — успел подумать Артамон Сергеевич. — Господи! Защити Андрея».

Тело боярина пронзили две дюжины копий. Кровь хлестала, как хлещет вино из бурдюка.

— Любо! — слышал Артамон Сергеевич последнее в своей жизни. Стенька Разин склонился над ним, заслоняя белый свет, кровавый, огромный.

Артамона Сергеевича кололи копьями, секли саблями.

Наталья Кирилловна, видя смерть воспитателя своего, кинулась бежать, увлекая за собою Петра.

— В церковь! В церковь! — кричала она то ли самой себе, то ли сыну.

Стрельцы, как муравьи, облепили крыльцо, обгоняли царя и царицу, изрубили вставших в дверях стрелецких полковников Юреньева и Горюшкина.

Царица и Пётр забежали в церковь Воскресения на Сенях. Рядом с государыней оказался её брат Афанасий.

— Господи! Прячься!

Афанасий потерянно озирался:

— Куда?

К нему подскочил карла Хомяк, потянул за собой в алтарь, показал под престол:

— Полезай!

И уже в следующее мгновение в церковь ввалилась толпа стрельцов.

— Царица, куда братьев подевала?!

Стольник Фёдор Салтыков загородил великую государыню.

— Да это же Афанасий! — обрадовались убийцы.

— Это Салтыков! — завопил Хомяк. — Это Фёдор!

Но копья уже вонзились в несчастного.

— Салтыков? — Убийцы склонились над бездыханным.

Кто-то сказал:

— Надо отослать тело к батюшке его, прощения у него попросить. Боярин Пётр Михайлович добрый человек.

Тело подняли, понесли, но другие убийцы набросились на Хомяка. Загнали в угол, принялись покалывать копьями:

— Где Афанасий?

Хомяк терпел, но беднягу подняли, содрали сапоги и держали над горящими свечами. Карла взвыл — указал на престол.

Афанасия вытащили, выволокли на крыльцо.

— Нарышкин! Любо ли?

— Любо! Любо! — кричали снизу.

Приняли Афанасия Кирилловича на копья, тело четвертовали.

Дворец, Терем — перевернули вверх доном: искали Ивана Кирилловича.

Убитых, растерзанных, кровавя кремлёвскую землю, весело волокли через Спасские ворота, на Лобное место. Встречным объявляли:

— Сё боярин Долгорукий едет!

— Сё боярин Артамон Сергеевич!

— Сё куски Афоньки Нарышкина!

Свечерело, а поиск продолжался. Все палаты, все чуланы обшарили у патриарха. Забрались в алтарь Успенского собора. Наконец попалась рыбка. Возле Чудова монастыря схватили князей Григория Григорьевича Ромодановского и сына его Андрея. Собирались из Кремля уйти.

— Изменник! Изменник! — кричали стрельцы бывшему своему воеводе. — Чигирин туркам ради сына сдал. Помнишь, как голодом нас морил под Чигирином-то? А как турки сказали тебе: не отдашь Чигирина — голову сыночка своего получишь, так и послушным сделался. Басурманов слуга — вот ты кто!

Закололи обоих, отца и сына. И туда же, на Лобное.

Лариона Иванова стрельцы вытянули из печи, в дымоход забрался.

Ларион одно время заведовал Стрелецким приказом, был строг к провинившимся.

— Ты нас вешал, не жалел. И мы тебя не пожалеем.

Исполосовали саблями, дом разграбили. Нашли засушенную каракатицу.

— Вот она, змея! Сей змеёй сатана Ларион отравил царя Фёдора Алексеевича! Расступись! Расступись! — кричали кровавые весельчаки, волоча тело к Лобному месту. — Сё думный едет! Вон какое чело!

Отряды стрельцов рыскали по городу. Стольника Ивана Фомича Нарышкина схватили за Москвой-рекой, у соседа прятался. На бердыши подняли. Отнесли на Красную площадь, оповещая об удачной охоте:

— Ещё одним Нарышкиным меньше.

Кому-то взбрело в голову идти к князю Юрию Алексеевичу Долгорукому, передать тело сына, заодно покаяться: погорячились.

Старик не дрогнул перед осатанелым воинством. Сошёл с крыльца, поцеловал залитый кровью лоб чада милóго. Соединил рассечённый надвое подбородок. И долго потом смотрел на руку, на шматок запёкшейся крови. Сказал стрельцам, показывая ладонь:

— Липко...

Стрельцы стояли кругом, будто волки — кинуться не кинуться? Князь отёр руку о полу кафтана.

— Горе мне горькое... За грехи. Господь дал, Господь взял, — поклонился стрельцам. — Спасибо, что не больно-то уж ругались над боярином.

Братва, стоявшая впереди, опустилась на колени:

— Прости нас, Бога ради, Юрья Алексеевич.

Князь повернулся к слугам:

— Несите покойного в дом! — Стрельцам сказал: — Вас Бог помилует. Помяните Михаила Юрьевича... Приказчик! Василий! Отопри погреб с вином. Ничего не жалей.

Стрельцы, гогоча, кинулись толпою к питию. Бочонки с драгоценным рейнским, с вишнёвкой, с медами, с наливками, с пивом выкатывали наружу, вышибали крышки, черпали шапками, хлебали прямо из бочонков.

Стрелец, заводила мятежа Кузьма Чермный подскочил к Юрию Алексеевичу, всё ещё стоявшему на крыльце:

— Князь! Коли ты вправду простил нам грех, выпей с нами!

Тыкал под нос Долгорукому деревянную колодезную бадью, полную вина.

Юрий Алексеевич снял шапку, перекрестился, сказал Кузьме:

— Ты бадью-то сам держи. Уроню.

Наклонился, выпил сколько мог.

— Ты — молодец, князь! — похвалил Чермный и крикнул стрельцам: — Старик не лукавит!

Одни уже повалились замертво наземь, другие горланили песни. Двор пустел.

Князь вошёл в светлицу.

Покойный лежал уже в гробу, горели свечи, рыдала вдова.

Юрий Алексеевич подошёл к невестке, взял за плечи, поцеловал в затылок.

— Не плачь! Не бабься, княгиня! Щуку они съели, но зубы щучьи остались. Висеть им всем на зубцах Белого да и Земляного города!

Сел на лавку, в изголовье убиенного. К нему подошёл его постельник:

— Поспал бы ты, Юрий Алексеевич!

Стон вывалился из груди старца:

— Господи, зачем я до сего дня дожил? — Дотронулся до руки постельника: — Воды принеси. Мне бы на столе-то лежать, уж так я устал. А лежит Михайла Юрьевич. Где же ты был, Архангел Божий, когда сынишку-то моего копьями, как медведя, пыряли? Куда ты подевался в жестокий час, ангел-хранитель?

Что-то ухнуло, качнулись свечи: на пороге светлицы стоял Чермный. За его спиной товарищи его.

— Ну-ка, покажи свои зубы, Юрья Алексеевич! — Чермный достал из-за пояса нож. Ножом приподнял верхнюю губу князя. — Братцы, а он и впрямь зубастый! Восемьдесят лет, а зубы как орешки.

Стрельцы вваливались и вваливались в светлицу.

— Щуку бы мы тебе простили, великому воеводе. Да на зубцах не хотим висеть, ни в Белом городе, ни в Земляном. Прощай, Юрья Алексеевич! Замолви за нас словечко Господу Богу.

Воткнул нож снизу вверх, под рёбра, чтоб до сердца достал. Но князь был жив, его подхватили под руки, вытащили на крыльцо, с крыльца кинули в толпу. Кололи, секли.

— До площади-то Красной далеко! — заленился кто-то из стрельцов.

— Ему и в навозной куче будет хорошо, — догадался Кузьма Чермный. — Над червями теперь будет начальствовать.

Труп отволокли на скотный двор, подняли на вилы, бросили поверх свежего навоза. Показалось мало: сверху накидали, расколотив бочку, солёной рыбы, приговаривали:

— Ешь, князь Юрья! Чай, вкусно! Это тебе за то, что наше добро заедал.

В ту ночь филины ухали в Москве. Собаки выли. Город провалился в кромешную тьму: жители не смели жечь огни — на человечьи лица смотреть боялись.

7

Мятежники оставили в Кремле караулы, но караульщики все были пьяны, день прожили кровавый, на ногах с утра... По сонному Терему пробралась в комнату царевны Натальи Алексеевны мамка Клуша — постельница великой государыни Марфы. Собрала Клуша своих цыплят, повела в обход стрелецких караулов в царицыны покои. Среди цыпляток были братья Натальи Кирилловны Иван, Лев, Мартемьян, Фёдор, племянник Василий, сынок Артамона Сергеевича Андрей и сам Кирилла Полуэктович — бородатый птенец.

Страшный день просидели Нарышкины и Андрей Артамонович за кроватью восьмилетней царевны, за ковром. Стрельцы в комнату забегали, но уходили, заглянув за печь да под кровать. Царевну жалели — совсем дитя, да и мамки её вой поднимали.

— Здесь вам покойнее будет! — говорила Клуша, заводя несчастных в тесный чулан в спальне Марфы Матвеевны. — Заложу вас подушками да перинами, и дверь на замок.

— Не надо! — вырвалось у Андрея Артамоновича. — Пусть дверь останется открытой.

— Верно, — согласился Иван Кириллович. — Где закрыто, там ищут с пристрастием.

Клуша покормила своих птенцов, напоила и принялась набивать чулан постельной стряпнёй. Про тайник никому знать не надобно, куда ни повернись — измена, предательство.

Нарышкины заняли углы, Андрей же Артамонович оказался возле подслеповатого слюдяного оконца. И был рад — воздуха побольше. Лежал без сна, без единой мысли в голове.

Отца растерзали, найдут — и с ним сделают то же... Помолиться бы — пустота в груди. Всё потом! Слёзы, молитвы, сама жизнь. Одно остаётся — терпеть, и Бог даст — вытерпеть.

Стрельцы пришли в Кремль утром. Со знамёнами, с барабанами, с оружием.

На Красное крыльцо к ним вышел князь Иван Андреевич Хованский.

— Спаси Бог вас, детушки! — Голос у князя был зычный, весёлый. — Спросить хочу. А не пора ли нам царицу Наталью Кирилловну гнать из дворца?

— Любо! Любо! — закричали стрельцы.

— Что любо? Гнать или терпеть?

— Гнать! — хохотали весельчаки.

— А за чьей головой вы сегодня-то пожаловали? — подсказывал стрельцам Хованский, чего им делать.

— За Ивановой! Нарышкина пусть к нам вышлют!.. — Выклики слились в единый рёв: — Нарышкина! Не убил царевича Ивана, так убьёт!

На крыльцо вышли царевны: Татьяна Михайловна, Марфа, Екатерина, Феодосия Алексеевны. Говорила старшая, Татьяна:

— Славное воинство! Неужто вы забыли своё крестное целование брату моему царю Алексею Михайловичу, царям Фёдору Алексеевичу да Петру Алексеевичу?

— Выдай Нарышкина! — крикнули царевне. — Изменника!

— Где Иван Кириллович, мы не знаем. А вам бы, коли крест на вас, Богом молим не ходить в дом государев с невежеством.

— Дайте нам дохтуров! — закричали стрельцы. — Отравителей царя Фёдора Алексеевича! Яна! Дохтура Яна! Даньку! Дохтура Даньку! Веркея Кириллова!

— Мы пойдём ударим челом государю Петру Алексеевичу, — согласилась Татьяна Михайловна. — Будем просить, чтоб выслал вам докторов и думного человека Аверкия. Да смотрите не зверствуйте. Судите честно.

Царевны удалились, и со стрельцами остался князь Хованский.

— Молодцы, детушки! — хвалил он стрелецкую вольницу. — Так и живите: кривцу — на рогатину, правду — за стол. Эх, сколько тут неправды-то перебывало! — махнул рукою в сторону дворца. — Сё — доброе дело, когда простого человека слушают. Может, поумнеют господа пышнозадые!

— Будь нам отцом родным! — кричали в ответ мятежники.

Ждали со смирением. У иных по сердцу кошки скребли когтями: царевич Иван жив, начальники, от коих натерпелись за годы службы, перебиты, чего ещё-то?..

И тут появились подводы. Привезли бочки с вином, с пивом...

Когда из дворца вывели думного дьяка Аверкия Кириллова — был он богатейшим купцом, гостем, да царь Фёдор Алексеевич пожаловал его за мудрость в думные дьяки — воинство Хованского успело осатанеть от вина.

Рядом с Аверкием на крыльце поставили доктора Яна, сына доктора Даниэля фон Гадена Михаила, помощника доктора Гутменьша.

Сыну доктора было уже двадцать два года, принялся объяснять стрельцам:

— Мой отец всякое лекарство, прежде чем дать царю, сам половину выпивал. Бог не дал жизни великому государю Фёдору Алексеевичу. Он года на два раньше бы умер, если бы не принимал лекарства моего отца.

— Твой отец жид! Христопродавец! А ты сам — жидёныш!

Толпа заходила ходуном: так брага бродит в бочках.

На Красное крыльцо через сени Грановитой хлынули нетерпеливые. Аверкия, Яна, Гутменьша, Михаила сбросили на копья, и вся орава снова полезла во Дворец, рыща в чуланах.

Несколько человек забежали в спальню Марфы Матвеевны. Грозная Клуша кричала на них, стыдила:

— Охальники! Царицу, вдову срамите! Сё половина — бабья!

— Где ты прячешь Ваньку-змею? — гаркнул на постельницу Кузьма Чермный, распахивая дверь чулана.

— Тебя бы, дурака, сюда! Чтоб задохся! — отважно отвечала Клуша.

— А ну, ребята! — скомандовал заводила.

Стрельцы принялись пырять в подушки и в перины копья, сабли. Клуша наседкою растопырилась:

— Батюшки! Батюшки! Всю стряпню изодрали!

— Молчи, старая!

Чермный схватил располосованную подушку и натянул на голову отважной постельницы.

Хохоча, стрельцы ушли.

И вдруг крик!

— Иван! Нарышкин! — Стрельцы кинулись за убегающим.

Возле церкви Воскресения, где вчера был схвачен царицын брат Афанасий, толпу пытался остановить бывший стрелецкий полковник Андрей Дохтуров:

— Здесь царь молится! Опомнитесь!

— Полковничек! Здравствуй и прощай! — Стрелец проткнул несчастного копьём.

Ватага ввалилась в церковь.

— Вот он, Ивашка!

— Это Филимонов! — закричала Наталья Кирилловна, сама же загораживала телом сына своего, Петра Алексеевича.

Копья были быстрее. По полу потекли кровяные ручьи.

— Господи! Господи! Господи! — кричала Наталья Кирилловна, словно это её убивали.

Стрелецкие заводилы Борис Одинцов, Абросим Петров, Кузьма Чермный подступили к великой государыне:

— Не отдаёшь братца, батюшку твоего возьмём! А ну, подавай на Кириллу Полуэктовича, коли сама жить хочешь!

Царица, обнимая Петра, опустилась перед стрельцами на колени.

— Что вам бедный старец худого сделал? Он шесть лет в ссылке томился! Оставьте мне батюшку. Хороша ли я, плоха, но ведь царица вам, мать великого государя!

Стрельцы молчали, кровяные ручьи из-под тела невиновного мученика сливались в огромную кровяную лужу.

Чермный сказал:

— Будь по-твоему — пусть живёт раб Божий Кирилла. Но довольно ему в боярах величаться — изменников нарожал. Чтоб завтра же постригся — и в монастырь.

Наталью Кирилловну и Петра увели слуги, а к стрельцам снова вышли царевны.

— Что же вы, господа, кровь-то христианскую льёте, чай, не вода! — смело сказала убийцам Татьяна Михайловна.

— Подай нам Ивана Нарышкина да дохтура Даньку — тотчас уйдём.

— Подать — убьёте. К смерти приготовиться надо, — вырвалось у царевны. — День сроку прошу.

Стрельцы переглянулись.

— По рукам, Татьяна Михайловна, — сказал Чермный и хлопнул царевну ладонью по ладони. — Жди нас завтра.

Ушли.

В тот же день мятежники разорили Холопий и Стрелецкий приказы. Все документы были выброшены вон и сожжены.

Поймали Ивана Максимовича Языкова. Прятался у священника на печке. Кто-то шепнул стрельцам, где искать отставленного от дел любимца Фёдора Алексеевича.

Языкова приволокли на Лобное место.

Со стороны Москвы-реки дул ледяной ветер. Пыль вскручивало змеями до облаков.

Ивана Максимовича кинули на плаху, секирой по шее — и покатилась золотая головушка, застучала, костяная, по камням.

С земли кровь на небо стекает. Утром заря была густая, багряная.

В тот ранний час стрельцы поймали в Немецкой слободе доктора Даниэля фон Гадена. Переодетый нищим, он двое суток прятался в Марьиной Роще. Голод погнал к своим. Опознали.

Снова гудел по Москве набат. В третий раз стрелецкие полки шли на Кремль, где всего воинства — царевны, вдовы царицы, царь-отрок, царевич-дурак...

К стрельцам вышла великая государыня Марфа Матвеевна. Ей тотчас крикнули:

— Выдай нам Ивана Нарышкина да жену дохтура Даньки!

Марфа Матвеевна осенила себя крестным знамением, поклонилась войску. Голосок так и зазвенел, молоденькая совсем:

— Хоть убейте меня, не отдам на смерть невинную докторицу. Это вы мне отдайте доброго Даниэля. Знали бы, как он пёкся о здравии Фёдора Алексеевича. Ночами напролёт у постели великого государя сиживал.

— Данька — чернокнижник! — крикнули в ответ стрельцы. — Мы в его доме змей сушёных нашли, черепах! Погоди, царица, всё про него узнаем и тебе скажем!

Потащили бедного доктора через весь Кремль в Константиновский застенок.

Толпа же не убывала, росла. Все ждали выдачи Ивана Нарышкина.

Царевна Софья, похудевшая за два дня, но всё такая же розовощёкая, явилась к Наталье Кирилловне с боярами:

— Не избыть тебе, царица, чтоб брата Ивана Кирилловича не выдать. Не уйдут стрельцы без него. Али нам всем погибнуть ради Нарышкиной гордыни?

Бояре кланялись царице. Говорили, пряча глаза:

— Ничего не поделаешь... У них сила. Стрельцы все пьяны... Полезут во Дворец — всем нам будет смерть. И тебе, и сыну твоему...

Хорошо в царях пряники медовые кушать, но приходит час — плати за мёд да за яхонты. А плата — горше некуда: жизнями.

Не дрогнул голос у Натальи Кирилловны, сказала постельникам:

— Приведите Ивана Кирилловича в церковь Спаса за Золотой Решёткой.

И сама пошла в ту церковь. Софья и бояре — следом.

Иван Кириллович, выбравшись из чулана, застеснялся — весь в пуху. Переоделся. Пришёл в церковь спокойный, красивый. Поцеловал у Натальи Кирилловны руку.

— Ступай к Никите Васильевичу, причастись.

Иван Кириллович исповедовался, соборовался.

К царице подскочил боярин Яков Никитич Одоевский, руки трясутся, щека дёргается.

— Сколько ни жалей братца, а отдать его нужно! И ты, Иван, не тяни за нас душу. Ступай с Богом, не всем же из-за тебя погибать!

Царевна Софья подала обречённому на гибель образ Богородицы.

— Икона чудотворная, держи перед собой. Может, стрельцы устыдятся...

Наталья Кирилловна пошла первой, с нею Софья, за ними Иван. Вышли из храма к Золотой Решётке.

— Ваня! Родной мой! Прости! — застонала Наталья Кирилловна.

— Ничего! — Иван улыбнулся сестре. — Ничего! Живите!

Царевна Софья быстро-быстро крестила несчастного.

Стольники отперли решётку. Иван Кириллович, загородясь иконою, шагнул через порог.

Его тотчас ударили со всего плеча, ухватили за волосы, поволокли по ступеням.

Икона кувыркалась следом.

Пиная, тыкая кулаками ненавистного боярина — ещё и побоярствовать не успевшего — погнали в тот же Константиновский застенок.

Доктор валялся на лавке без чувств.

Ивана Кирилловича начали пытать крючьями, жечь огнём.

Докторишка на пытке такого о себе порассказал — до слёз насмешил. Просил дать ему три дня сроку, обещал указать всех, кто во много раз достойнее казни, нежели он.

— Долго ждать! — решили палачи.

Иван Кириллович был иной породы, все пытки стерпел. Ни слова от него не услышали.

Доктора Даньку после пыток пришлось волоком тащить. Иван Кириллович сам шёл. Доктора мешком кинули на плаху, Нарышкина поставили рядом.

Кузьма Чермный крикнул народу:

— Всем ли виден боярин? Кому не видно — увидите!

Доброго молодца подняли на копьях, поворотили туда-сюда и шмякнули наземь. И пошло. Рубили все, у кого было чем. На куски, куски на кусочки, кусочки и те надвое. Отойдя от Нарышкина, не пропускали и по доктору махнуть.

Красное месиво от обоих осталось.

8

Тихо пробудилась Москва — унесло бурю.

В единочасье зацвели вишнёвые сады.

Колокола на церквях звенели вполголоса, виновато. Стрельцы, одетые в рубахи, без ружей, без бердышей, без сабель, снова потянулись в Кремль. Встали перед Красным крыльцом. Впереди выборные.

К стрельцам вышли обе сестры Алексея Михайловича, Анна и Татьяна, и все его дочери: Марфа, Софья, Екатерина, Мария, Феодосия.

Большинство бояр бежало из Москвы, и впервые за всю долгую историю Руси и России царством правили царевны. Семь царевен.

Говорила же со стрельцами государыня Софья Алексеевна.

Выборные ударили челом: требовали тотчас постричь в иноческий чин боярина Кириллу Полуэктовича.

Несчастного старика, потерявшего за три дня двух сыновей и племянника, провели меж стрельцами в Чудов монастырь. Великий государь Пётр Алексеевич на пострижении указал быть боярину Семёну Андреевичу Хованскому да окольничему Кирилле Осиповичу Хлопову.

Главу рода Нарышкиных скорёхонько постригли, нарекли Киприаном и не мешкая повезли в ссылку в Кирилло-Белозерский монастырь.

— Нынче всё по-вашему делается, — сказала царевна Софья стрельцам и взяла с них слово, чтоб отныне убийств и грабежей не чинили, а «за верность» наградила каждого десятью рублями сверх жалованья.

Денег в казне не было, но царевна обещала собрать нужные тысячи с крестьян приказных людей и с крестьян, записанных за церквями. Зная, что этого не хватит, повелела чеканить деньги из серебряной посуды.

Обещанной награды стрельцам показалось маловато, тотчас ударили челом: пусть отныне полки называются «приказами», а сами они, служилые, — «надворною пехотой». В начальники над собою попросили боярина князя Ивана Андреевича Хованского.

Пожинал плоды победы над племенем Нарышкиных и главный заговорщик, боярин Иван Михайлович Милославский. Именем царя Петра записал на своё имя приказы Рейтарский, Пушкарский, Иноземного строя, приказ Большой казны, Дворцовый приказ. Он уже видел себя опекуном царя Ивана, великим правителем, но Господь не даёт рог бодливым коровам. Казну у Ивана Михайловича отобрали через два дня, через неделю — Пушкарский приказ, через месяц — Иноземный и Рейтарский. Поехал Иван Михайлович в деревню над мужиками своими власть показывать.

Стрельцам понравилось в Кремль ходить. 19 мая подали царю Петру ещё одну челобитную: о заслуженных деньгах. Считали с 1646 года и насчитали за государевой казной долга — 240 тысяч рублей. Сверх того просили отписать на надворную пехоту имения убитых вельмож.

Царица Наталья Кирилловна, не ожидая ни для себя, ни для сына своего доброго — от стрельцов, от Милославских, Хованских, от шатучего боярства, — перебралась с Петром Алексеевичем в Коломенское.

Царевне Софье пришлось стрелецкие запросы принимать и, затая вздохи, соглашаться со всем, чего бы ни пожелала слободская Москва.

Двадцатого мая стрельцы указали Кремлю отправить в ссылку в дальние города постельничего Алексея Тимофеевича Лихачёва, брата его, казначея Михайлу, окольничего Павла Языкова, чашника Семёна Языкова — сына убитого Ивана Максимовича, думного дворянина Никиту Акинфиева, двух думных дьяков, всех Нарышкиных, сына Артамона Матвеева — Андрея, стольников Лопухина, Бухвостова, Лутохина и всех бывших стрелецких полковников.

Приказано — исполняй.

На царстве сидел десятилетний Пётр, делами царства управляли царевны, но так, как вздумается Софье, а Софья указы получала от стрельцов. Вернее сказать, от стрельца Воробина полка Алёшки Юдина. Алёшка речей не говорил, не высовывался, но все челобитья сочинял он. Крестился Алёшка двумя перстами, почитал писаньица батьки Аввакума за истинную, за Божью правду.

Алёшка рассуждал просто: царь Пётр — сынок Натальи Кирилловны, Наталья Кирилловна — воспитанница Артамона Матвеева, Артамон — друг Алексея Михайловича и друг Никона, а Никон есть смута церковная. Бог не попустил, а то бы ведь водрузилась мордва над Русью православным папою, — а на челе-то у сего папы число «666».

Выходило: Ивана нужно на царство сажать. Дурак — не беда. Блаженных Господь любит. Посадить Ивана на царство — покончить с новыми обрядами, со всею никониянской прелестью.

Недолго размышлял Алёшка Юдин. Уже 23 мая стрельцы прислали выборных к царевне Софье: войско единодушно желает видеть на престоле Московского царства обоих царевичей, Ивана и Петра.

Двадцать пятого мая патриарх Иоаким послушно созвал Собор. И вот уже раскатывал над Кремлем медные звоны большой колокол Успенского собора. Отныне многие лета возглашать в церквях надлежало царям Иоанну и Петру.

Стрельцы потребовали уточнения, указали патриарху, царевнам и боярам: первым царём именовать Ивана, Петра — вторым.

На радостях Софья Алексеевна пожаловала «надворную пехоту»: в Кремле ежедневно кормили по два полка, подавая блюда с царского стола.

Благодарные едоки уже 29 мая ударили челом Боярской думе: по малолетству великих государей правительницей при них быть бы царевне Софье Алексеевне.

Дума, кое-как собранная, не перечила.

Так и сталось: в царях Иван-дурак да Пётр-несмышлёныш, но над ними сама Мудрость — Софья. Успокоением повеяло, а оно-то и было страшным для стрельцов.

Тихоня Алёшка Юдин, однако ж, не прошляпил, накатал ещё одну бумагу: «Бьют челом стрельцы московских приказов, солдаты всех полков, пушкари, затинщики, гости и разных сотен торговые люди, всех слобод посадские люди и ямщики. 15 мая, изволением всемогущего Бога и пречистые Богоматери, в Московском государстве случилось побитье, за дом пречистые Богородицы и за вас, великих государей, за мирное порабощение и неистовство к вам, и от великих к нам налог, обид и неправды боярам князь Юрье и князь Михайле Долгоруким, за многие их неправды и за похвальные слова: без указу многих нашу братью били кнутом, ссылали в дальние города, да князь же Юрий Долгорукий учинил нам денежную и хлебную недодачу. Думного дьяка Лариона Иванова убили за то, что он к ним же, Долгоруким, приличен; да он же похвалялся, хотел нами безвинно обвесить весь Земляной город, да у него же взяты гадины змеиным подобием. Князя Григория Ромодановского убили за его измену и нерадение, что Чигирин турским и крымским людям отдал и с ними письмами ссылался. А Ивана Языкова убили за то, что он, стакавшись с нашими полковниками, налоги нам великие чинил и взятки брал. Боярина Матвеева и доктора Данилу убили за то, что они на ваше царское величество отравное зелье составляли, и с пытки Данила в том винился. Ивана и Афанасья Нарышкиных побили за то, что они применяли к себе вашу царскую порфиру и мыслили всякое зло на государя царя Иоанна Алексеевича, да и прежде они мыслили всякое зло на государя царя Феодора Алексеевича и были за то сосланы. И мы, побив их, ныне просим милости — учинить на Красной площади столп и написать на нём имена всех этих злодеев и вины их, за что побиты; и дать нам во все стрелецкие приказы, в солдатские полки и посадским людям во все слободы жалованные грамоты за красными печатями, чтоб нас нигде бояре, окольничие, думные люди и весь наш синклит и никто никакими поносными словами, бунтовщиками и изменниками не называл, никого бы в ссылки напрасно не ссылали, не били и не казнили, потому что мы служим вам со всякою верностию...»

Правительница Софья опять-таки поклонилась стрельцам: хотите столп — будет столп. Можно бы и золотой, да золота нет. Половиком стлалась царевна-правительница стрельцам в ножки, но Фёдор Леонтьевич Шакловитый, взявшийся служить царевне верой и правдой, уже собирал по её тайному приказанию дворянское ополчение. Уже вам будет — надворная пехота! Ужо!

Ставить столп вызвались полковник Ивам Елисеевич Цыклер да подполковник Иван Озеров.

И воздвигли на Красной площади высокий каменный столб. С четырёх сторон прикрутили к столбу четыре железных листа. На тех листах были вырезаны имена государевых людей, убитых за три майских дня: 15-го, 16-го, 17-го. Под именами сказаны вины убиенных.

На этих же листах золотою чеканкою прописана была царская похвала надворной пехоте за верную службу, а также права воинских людей и все их льготы.

То был первый русский памятник на Русской земле. И судьба его была как у всех русских памятников.

Больно жарко любим, ненавидим — до стона в жилах.

Тот немудрёный стрелецкий памятник был, однако ж, неповторимым. Славил убийц, но он же пригвождал к камню тех, кто грабил народ, кто поливал Русскую землю русской крестьянской кровью, не зная меры. (О князе Долгоруком речь).

Где нам такой-то памятник поставить. А надо бы, пусть на невечные времена, с именами разорителей великой России, с именами убийц прошлых и нынешних. Сто раз повторено: история никого ничему не научила, но память — она ведь лава кипящая! Вулкан молчит, дремлет, но уж ахнет — так огонь и дым до звёзд.

9

Малах ходил на влажные лесные полянки за лютыми кореньями, постегаться в баньке — лютые коренья молодят.

С корзинкой, полною золотых цветов, вышел к полю своему. На лужку паслась лошадь. Увидела хозяина, подошла, положила голову на плечо.

Малах погладил любимицу по доброй, всё понимающей морде.

Пшеничка поднималась густая, изумрудная. Ветерки бежали струями, и Малаха осенило:

— Вот оно, времечко-то! Весело течёт. — Сдвинул с глаз лошади чёлку. — Наше с тобой.

Вспомнил первую свою пахоту. У отца сидя на плечах, «пахал». Прост был батюшка, но ради его простоты к ним в избу мужики приходили из далёких деревень, из других уездов даже. Поговорить приходили. В отца, знать, уродился: о всей жизни беспокойство. Как не беспокоиться? В Москве опять беда. Кровь, грабёж. Был один царь, стало два, а нынче вроде бы уже троица. Баба в Грановитую палату впёрлась, сама на троне, а цари у ног её, на скамеечках — дурак и отрок.

Лошадь вздохнула, и Малах вздохнул.

— Всё ты у меня понимаешь... Бог с ними, с царями! Буря да град не побьют нивушки, засуха не иссушит, огонь не спалит, дождь не замочит — будем с хлебом.

Полез в корзину, достал со дна тряпицу. Блинков с собой в лес прихватил, да позабыл о них.

Дал блин лошади, другой сам ел. И ахнул.

— Видишь в поле-то? Рыжего? Коростель... Дружок мой. На крыльцо по вечерам сядешь, а они, дергуны-то, — дрын-дрын, дрын-дрын... Тут тебе и звёздочка загорится.

Малах разделил последний блин, половину дал лошади, свою половину ещё надвое. Кусочек в рот, остальные по земле раскрошил. Коростелю.

Подошёл к полю, коснулся ладонью вершинок стеблей. Стебли под ветерками пошевеливались.

— Ласковые мои детки, — сказал стебелькам Малах. — Я для вас силёнок не жалел, теперь уж вы сами старайтесь, растите.

Поглядел в небо, а оно немудрёное, синенькое.

— Не оставь нас, Господи! — попросил Малах.

На сердце у него было спокойно: чего-чего в жизни не случалось — не оставил его Иисус Христос одного со злом, все бури — добром кончались. Перетерпи — и Господь Бог наградит тебя подарочком, а подарочку цены нет — жизнь.

10

Малах в поле, Савва на корабле. Сидел, привалясь к корме, рекой дышал. На душе было уж так широко, высоко, как это случается на Волге, под нижегородскими необъятными небесами.

Накупив ярмарочных товаров, Савва пустился в очередное плавание и уже знал, с чем будет обратно. Подружился в Нижнем с текинскими купцами. Обещали привезти в Астрахань ковры. У текинских ковров было дивное свойство набираться с годами таинственного блеска и густоты цвета. Договорились и о большом ковре — три сажени на три. Такой ковёр, если он и вправду хорош, можно бы в Оружейную палату продать, а то и подарить ради царёвых очей, ради целования царской руки. Увы! Великие государи пошли ненадёжные. Фёдор во цвете лет помер. Иван да Пётр на роводках у царевны. Да Бог милостив: у бабьего всевластия век должен быть короткий.

Заложа руки за голову, Савва смотрел на небеса. Неужто вся его жизнь запечатлёна в сей бездне и придётся ответ держать за каждую слабину, а то ведь и за подлость... Много чего было срамного в жизни. И всё ведь по мелочам. Чего-то кому-то не дал, пожалел, на что-то польстился... А уж о гордыне лучше молчать. В столпники себя определял! С Богом собирался разговоры вести...

Во сне не приснится, что сталось. Савва погладил дубовый брус.

— Корабельщик...

А перед глазами уже зияла пустозерская яма, и Аввакум на дне. Сожгли батьку. Возвёл-таки на себя ярый царский гнев. Все писаньица! Правда! За правду только вступись — и пропала жизнь. Будут ломать, пока не согнут в дугу, а то и хребет сломают, не хуже медведя.

Небо синело безвинно. Сердце кровью умылось.

— Господи! Почему за служение Тебе, за Правду-то — нет человеку земных наград? Небесная жизнь, может, и чудо, среди лучей-то, без тверди под ногой, но ведь без материнства, без отцовства, без ласки чад, без того, что ты — ответчик за всякий прожитый день и час...

— Монастырь Макарьевский! — крикнул рулевой.

Савва поднялся.

— Приставать не будем. Ветер попутный. За ночь Васильсурск пройдём.

Солнце клонилось к закату. Монастырь сиял в лучах непорочною белизной.

«Вот преподобный Макарий, — думал Савва. — С отрочества в иноках. Отца не пожелал видеть, руку подал через стену. В иной жизни, мол, встретимся... Всех дел — усердный молитвенник, а какая слава была дана: булгарский хан отпустил из плена благоговейно, да ещё четыре сотни с ним. А это ведь рабы, богатство... Жил преподобный две сотни лет тому назад, но вот оно, его детище, — Желтоводский монастырь, да есть ещё и в галической земле — Унженский».

На себя переводил. Что останется от раба Божьего Саввы? Кораблик быстро сгниёт... Спохватился: грех унывать!

— Господи! Благодарю Тебя за всё, что посылал мне! Много по земле хожено, да и по водам. Не оставь сыновей моих, старшего и младшего. Дай нам жизни с Енафою не больше, не меньше, а сколько у Тебя записано в Книге.

Опять ушёл на корму, смотрел, как отдаляется Макарьевский монастырь, как земля, ставшая своей, кутается в голубую дымку. До Мурашкина отсюда часа два на лошадке.

Совестно стало — жить бы да жить у тёплого жениного бока.

— Зимой слаще! — сказал себе Савва, чувствуя озорство в биении сердца: простору радо, дороге.

У самого борта ухнуло. Брызги в лицо.

— На белугу, что ли, наехали? — крикнул Савва кормщику.

— Слава Богу, не на мель!

— Хозяин, ужинать пора! — позвали работники.

— Ушица?

— Лосятина! — откликнулся кашевар. — Мы же заднюю ногу купили в Нижнем.

— Ладно, — сказал Савва. — Отведаем.

И стоял, смотрел на Лысково, на почти домашние берега. Енафа с Малашеком тоже, должно быть, вечеряют.

11

Милые Саввины люди — сын да жена — рыбку удили на мельнице, возле плотины. День выдался золотой, вечер теплом ласкал. Рыба, разнежась, не спешила кормиться.

— Батюшка-то небось мимо Лыскова проплывает, — сказал Малашек, меняя червя на муху.

— Если в Нижнем управился с делами, так оно и есть, — согласилась Енафа. — Ну, кто из нас первым поймает?

— Везучий.

— Хитрец!

Малашек показал на храм, венчавший взгорье:

— Матушка, а ведь лепый. Купола не ахти велики, но к небу так и тянутся. Люди нас хвалят.

— Дядьям своим скажи спасибо.

Малашек кинул леску под стоящее колесо.

— Матушка, а Господь Бог нас наградит за такой-то храм?

Слёзы так и брызнули из глаз Енафы.

— За что нас награждать? Деньги на храм разбойные пошли.

— Мы же себе могли взять...

— Нет, — сказала Енафа, — не могли.

— А помнишь, как мы с тобой лошадь в лесу бросили, с телегой, с добром?.. Как милостыней кормились?

— Уж такая жизнь. Наплачешься и напляшешься... В те годы горе поверху плыло, вот мы его и хлебали.

— Ты меня отпусти к деду ниву косить. Он обрадуется.

— Отпущу, Малашек. На поплавок-то гляди! — и подсекла своего.

Малашек дёрнул удочку — пескаришка.

Енафа вытягивала рыбку не торопясь, с пониманием. Попался огромный голавль.

— Ух ты! — изумился Малашек.

Енафа осторожно освободили рыбу от крючка.

— Хозяин здешних омутов. Я его два раза ловила. Видишь, на губе-то рубцы? Ступай, паси своё стадо.

Опустила руку в воду, разжала пальцы. Голавль уплыл.

— Матушка, — сказал Малашек, — а ведь лепо, что мы на белом свете живём!

— Лепо! — засмеялась Енафа.

И сын увидел — мать-то у него красавица. В Мурашкине нет её краше.

Последнее

Остаётся рассказать о насельниках этой книги.

Анастасия Марковна, со своими детьми, с внуками, почти тридцать лет прожила в Окладниковой слободе города Мезени. Ссыльный князь Василий Васильевич Голицын помог челобитные написать, и с 1693 года семейство протопопа Аввакума, помилованное царём Петром, поселилось в Москве, в Елохове. Через год капитан Яков Тухачевский продал Анастасии Марковне дом на Шаболовке, в приходе Троицкой церкви. В оградке этой церкви в 1710 году и упокоилась вдова огнепалого Аввакума. От роду было ей восемьдесят шесть лет.

Ближний боярин князь Никита Иванович Одоевский тоже дожил до глубокой старости. Умер он 12 февраля 1689 года, и ему было под девяносто. При Иоанне и Петре управлял приказами Большой казны и Большого прихода. Всего князья Одоевские в годы правления царевны Софьи были судьями в восьми приказах.

Князь Иван Андреевич Хованский, великий воевода царя Алексея, хоть и привёл к власти Софью и царя Ивана, но уж больного горячо брал сторону стрельцов, кричал на бояр в Думе, за просьбишки надворной пехоты стоял крепко. Видя податливость власти, и народ воспрял. Челобитчики, мужичье да холопы, потекли в Кремль рекою. Думный дьяк Украинцев писал в те дни князю Василию Васильевичу Голицыну: «А мы все дни с утра и после обеда за челобитными сидим, и несть нам восклонения: всё государство обратилось в Верх с челобитьями».

Покуда стрельцы в Кремле кормились, а князь Хованский всё тараруйствовал, Голицын с Шакловитым собрали по городам сто тысяч дворянского ополчения. Хитрая Софья перевезла весь свой двор, царевен и братьев-царей в Троице-Сергиев монастырь, чтоб не стать заложниками «надворной пехоты»! Хованского и сына его заманили в ловушку, тотчас и головы долой. Чего успел Тараруй в год восстания и своего торжества, так это жениться на юной красавице, на Ирине Ивановне Михалковой.

Андрей Артамонович Матвеев в царствие Петра исполнял многие посольские службы, получил графство, дочерей нарожал. Блистательный полководец Пётр Александрович Румянцев-Задунайский приходится Артамону Сергеевичу правнуком.

Царица Марфа Матвеевна пережила своего мужа, великого государя Фёдора Алексеевича, на тридцать три года. При царе Петре имела свой дворец.

Другая царица, Прасковья Фёдоровна, супруга царя Иоанна Алексеевича, вдовствовала в Измайлове. От блаженного Ивана родились умные дочери-красавицы. Анна Иоанновна сначала стала герцогиней Курляндской, а много позже десять лет была императрицей России. Екатерина Иоанновна жила в Европе, носила титул герцогини Мекленбургской, а вот их сестрица Прасковья Иоанновна прокоротала век майоршей. Успела до замужества родить от красавца майора Дмитриева-Мамонова.

Жития царя Иоанна было тридцать лет.

Теперь скажем о самом царствии Алексея Михайловича, о кривой нашей памяти.

Очарованные царём с топором в руках, мы замкнули сами от себя допетровскую Россию амбарным замком. Прямо-таки стыдимся заглядывать в старый сарай. Чего рухлядь ворошить?

Не многие понимают: царствие Алексея Михайловича по величию своему, по новизне истинной — не петровской, не обезьяньей — превосходит все устремления средневековья, отечественные и европейские.

Самодержец Алексей Михайлович по природной русской простоте взялся устроить в своём царстве — Христово царство, то, что не от мира сего. Тут без Никона нельзя было обойтись.

Подвижник соловецкой, анзерской аскезы, Никон взялся освободить древние церковные обряды от плевел, самочинства, суеверных фантазий, неверно истолкованных преданий. Алексей Михайлович был с ним в согласии. Служить Богу не так, как служит премудрый Святой Восток, Святая земля — грех, отпадение от истины.

Добрые намерения обернулись бедой. Отправлять церковные службы иначе, нежели святые отцы, вымолившие Россию из Батыева плена, — большинство народа почитало за кощунство. Выходило, преподобный Сергий Радонежский, Нил Сорский, Кирилл Белозерский, подвижники киево-печорские, псково-печорские, соловецкие, новгородские, московские — неучёная деревенщина, знаменовались с изъяном.

Но как осудить за твёрдость в церковных реформах Алексея Михайловича и Никона? Они опору искали в авторитете вселенских патриархов. Да вот патриархи приезжали в Москву с единственной целью — получить богатую милостыню. Поддакнуть самодержцу — послужить своей казне. Само же дело исправления обрядов, обоснования истинности исправления было отдано зело премудрым лигаридам, а подлинное их имя — Чего Изволите?

Гарями заплатил русский народ за троеперстие. А можно и пострашнее сказать — духом своим.

Алексей Михайлович и Никон если не сломали, так надломили русский национальный характер — приготовили народ для петровских новин, для рабства в эпоху Екатерины Алексеевны и Николая Павловича.

А с другой стороны поглядеть — Россия первых Романовых угодна Господу Богу! Тут снова можно сказать — не знает история подобного.

Пережив Смуту, когда сама государственность была утрачена, Россия, без нашествия на другие народы, без чудовищных кровопролитий, обрела при Алексее Михайловиче не только огромные территории, но и судьбу величайшего государства, ответчицы за Правду на земле.

Не на петровских голландских кораблях, на русских кочах отряды в пятнадцать—двадцать человек за годы царствия Тишайшего открыли для России все большие и малые реки Сибири, Приморья, прошли все северные моря, привели под руку Москвы Чукотку, Камчатку, побережье Охотского моря, земли по Амуру. Имена северным морям дали много позже — для землепроходцев царей Михаила и Алексея Ледовитый океан был един, и знали они его как Святое море.

При Алексее Михайловиче свершилось и главное судьбоносное деяние. Три ипостаси православного народа: Россия, Малая Россия и Белая Россия — соединились и явили миру Образ Троицы Единосущной.

Жестокие испытания посылала жизнь Алексею Михайловичу: бунты, разинщину, войны, смерть сыновей... И всё-таки он счастливейший из русских самодержцев.

Недолго, но царствовал с любимым сыном Алексеем, угасшим шестнадцати лет от роду. Царём стал его третий сын Фёдор и пятый — Иоанн. Сын от второго брака Пётр получил прибавку к имени — Великий. Императрицей была внучка Анны Иоанновны. Дочь Софья семь лет стояла у власти и дала России желанный вечный мир с Польшей и мир с Китаем.

Алексей Михайлович — отец четырёх великих государей и царевны-правительницы.

И всё же, всё же, всё же... Крахом кончилось царствие Тишайшего царя и сына его, разумного юноши Фёдора.

Восставшие стрельцы искоренили самых знаменитых, самых деятельных людей государства. Поставили жирную кровавую точку на прошлом.

Конец времени грянул, но Россия, как змея, выползла из старой кожи и, сверкая узорами, резвая от молодости, явилась для иной жизни.

Остался и выползень — былое. Сказочное царствие самодержцев Михаила Фёдоровича, Алексея Михайловича, Фёдора Алексеевича...

Кровавыми руками вбили стрельцы свой каменный кол в царство великих надежд, ибо прежние цари жили, чтобы угодить Богу.

Тот каменный кол — столп проклятый — месяца три простоял на Красной площади, но заноза от него осталась. Мы все эту занозу чувствуем в груди своей, хотя никто о том столпе не помнит да и не ведает.

Много даёт Господь России, нам с вами, но как же Он с нас спрашивает!

Хронологическая таблица

1625 год

В семье дьяка из рода Матвеевых родился сын Артамон.

1947 год

Отдан в царский дворец «на житьё» и, видимо, воспитывался вместе с будущим царём Алексеем.

1653 год

Входил в состав посольства к украинскому гетману Б. М. Хмельницкому.

1656 год

Участие в осаде Риги.

1669 год

Январь. Вместе с князем Г. Г. Ромодановским организовал проведение Глуховской рады.

Апрель. Назначен главой Малороссийского приказа, сменив на этом посту Ордин-Нащокина.

1671 год

Назначен думным дворянином и наместником Серпуховским. Сменил Ордин-Нащокина и в заведовании Посольским приказом.

1672 год

По случаю рождения царевича Петра Алексеевича, возведён в сан окольничего.

1673 год

Ближний окольничий.

1674 год.

Ближний боярин.

1676 год

Смерть царя Алексея. Артамон Матвеев выслан в Пустозерск по обвинению в оскорблении иностранного посла.

1680 год

Переведён в Мезень.

1682 год

Январь. Благодаря заступничеству царской (царя Фёдора) невесты, Марфы Матвеевны Апраксиной, крестницы Матвеева переведён в Лух.

27 апреля. Смерть царя Фёдора и избрание Петра. Артамон Матвеев вызван из ссылки с возвращением ему прежних почестей.

11 мая. Приезд в Москву.

15 мая. Убит во время начавшегося Стрелецкого бунта, пытаясь уговорить стрельцов прекратить бунт.

Об авторе

ВЛАДИСЛАВ АНАТОЛЬЕВИЧ БАХРЕВСКИЙ русский советский писатель, поэт, классик детской литературы. С 1948 по 1975 год жил в Орехово-Зуеве. Учился на литературном факультете Педагогического института (ОЗПИ). В. Бахревский руководил созданным им литературным кружком, а впоследствии возглавлял Орехово-Зуевское литературное объединение.

В 1967 году Бахревский был принят в Союз писателей СССР. За годы литературного труда им создано более ста книг как для взрослых, так и для детей: "Виктор Васнецов», 1989; «Савва Мамонтов». Многие из них переведены на иностранные языки и изданы за рубежом. Наиболее известны его исторические романы: "Василий Шуйский", "Смута", "Свадьбы", "Долгий путь к себе", "Тишайший", "Никон", "Аввакум", "Страстотерпцы".

Роман "Столп" печатается впервые.

1

Отпуск — отъезд; всякое посольство и всякий приезжий из-за рубежа человек без разрешения царя не мог покинуть государства.

2

Канцлер — так иностранцы называли начальника Посольского приказа.

3

Резидент — представитель иностранного государства при московском дворе.

4

Корм — официальное название съестных припасов, отпускаемых посольствам и гостям.

5

Баско — красиво, броско.

6

Гурмыжский — персидский.

7

Этим словом в XVII веке клеймили вероотступников.

8

Василевс — титул византийских императоров.

9

Каламарь — чернильница.

10

Истиннаго — это слово выпушено Никоном из Символа веры.

11

Поне — хотя, только.

12

Крайчий — один из высших придворных чинов при московском дворе.

13

Оцинжать — заболеть цингой.

14

Убо— же.

15

Юзы — оковы.

16

Аще — если, разве, ли.

17

Каштелян — у поляков — гражданский правитель области, второе лицо после воеводы.

18

Ноги спару сошлись — народное выражение, отображающее боль отходящих от мороза ног и рук.

19

Генеральный писарь, судья — у казаков высшие выбранные чиновники при гетмане.

20

Стамед — шерстяная ткань.

21

Конфедерация — временный политический союз шляхты в Польше.

22

Вавель — королевский дворец в Кракове.

23

Архангелы, Ангелы, Серафимы, Престолы — иначе Силы Небесные, Небесное воинство Господа Бога.

24

Престолы — силы небесные.

25

Анзеры — название одного из островов Соловецкого архипелага. В Анзерском скиту начинал свои монашеские подвиги будущий патриарх Никон.

26

Дирхем — 3,12 г; укийя — 25,5 г.

27

Четь — иначе четверть. В старину мера длины, веса, земельных наделов, но это и административная единица; округ, область (Новгородская четь, Устюжская четь и т.д.).

28

Заразить — убить (слово сокольников).

29

Ужа — веревка.

30

Лен — область, платящая дань.

31

Обарный мёд — один из видов хмельного питья.

32

Радные комиссары — государственные польские чиновники (от рада — совет).

33

Жильцы — уездные дворяне, временно жившие при государе.

34

Протектор — государство, осуществляющее протекторат. В данном случае султан Османской империи, которому присягнул гетман Дорошенко.

35

Подскарбий коронный — чин в польской королевской администрации.

36

Сорóк — счёт в XVII веке вёлся на сорока.

37

Клейноды — символы гетманской власти.

38

Амонаты — заложники.

39

Кварцяный — королевский, государственный.

40

Бобровые хвосты — любимое кушанье польских магнатов.

41

Канбалык — Пекин.

42

Пентакль — магический знак для вызова духов.

43

Авва — отец, уважительное обращение к настоятелям православных монастырей, игумнам, архимандритам, особо почитаемым наставникам.

44

Жупел — здесь: горящая сера.

45

Невостягновенно — безудержно.

46

Матица огня — огненная геенна.

47

Ругодив — Нарва.

48

Защитник — стрелок из затинной пищали, большого оборонительного ружья.

49

Санжáки — турецкие и крымские символы власти.

50

Часы ночи считали с заката до восхода. Час дня — семь утра, час ночи — семь вечера.

51

Возможно, это письмо подделка или одна из редакций подлинного послания Аввакума. «Псом и нищим», «врагом окаянным» протопоп себя называл, но нигде «великим» да еще «вторым Павлом».

52

Сакма — пути татарских набегов.

53

Яблоко — символ царской власти.

54

Как раз в сентябре 1678 года Кара-Мустафа, после своих диких запросом согласился взять 12 тысяч дукатов для себя и 60 тысяч для казны, с рассрочкой на два года.

55

Таусинный — тёмно-синий.

56

Прежнее название города Симбирска.

57

Мафорий — плат Богородицы.

58

Прежнее название села Холмогоры.

59

Почётный караул в Архангельском соборе над могилой царя высшие люди государства несли сорок дней.

Content

Столп. Артамон Матвеев

От автора

Глава первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

Глава вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Глава третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Глава четвёртая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава шестая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава седьмая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава восьмая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава девятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава десятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава одиннадцатая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава двенадцатая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава тринадцатая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

Глава четырнадцатая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Последнее

Хронологическая таблица

Об авторе