Виктор Млечин

На передних рубежах радиолокации

Автор выражает благодарность В. К. Бирюкову за ценные замечания, сделанные в процессе подготовки рукописи книги к печати.

© Млечин В. В., 2013

© ООО «Издательство Алгоритм», 2013

Вместо введения

Каждый человек, который когда-либо брал в руки радиоприбор и пользовался им, знаком с понятием «помеха». Помехой может оказаться просто плохой контакт между соединениями схемы, отсутствие надлежащего заземления шасси прибора, фон сети, проникающий из-за недостаточной фильтрации источника питания. Существуют помехи и другого рода, например помехи, связанные с замиранием сигнала на трассе его распространения, попадание в полосу пропускания вашего прибора паразитных излучений соседней станции или находящейся неподалёку промышленной установки. Все эти помехи в основном относятся к классу неорганизованных помех. Но наибольший интерес представляет собой класс организованных помех. Когда возникает межличностный конфликт или конкуренция между деловыми компаниями, а свои разногласия они пытаются разрешить путём создания взаимных радиопомех, то такие действия можно отнести к классу организованных помех внутри гражданского общества данной страны. Значительно опаснее использование арсеналов организованных помех в военных конфликтах между государствами. Опаснее потому, что точность наведения современного оружия всё более возрастает, а средства транспортировки этого оружия обеспечивают незамедлительную доставку его практически в любую точку дислокации. Основным переносчиком информации при наведении оружия на цель являются электромагнитные волны, диапазон использования которых к настоящему времени впечатляюще расширился и простирается от длинноволновой части спектра до области рентгеновского излучения. В связи с этим резко увеличивается роль оборонительных мероприятий по защите объектов от нападения, среди которых важное место занимают средства по искажению или разрушению передаваемой информации, что может привести к существенным помехам или срыву атаки. Учитывая, что основным инструментом получения точных координат поражаемой цели является радиолокационная станция (РЛС), задача противорадиолокационных средств состоит в нарушении работы одного или нескольких каналов наиболее существенно влияющих на точностные характеристики РЛС. Переводя разговор на профессиональный язык, должны быть сформированы помеховые сигналы или их сочетания, нарушающие функционирование каналов РЛС с заданной вероятностью. Но на любое помеховое воздействие другая сторона может ответить нейтрализующими мерами. Так возникает проблема «щита и меча», которую с учётом специфики применения часто именуют радиоэлектронной борьбой (РЭБ). Соперничество в межгосударственных отношениях с использованием радиоэлектронной техники началось почти одновременно с изобретением радио. В тот период времени усилия специалистов были направлены на обеспечение устойчивой радиосвязи, и неудивительно, что в 1905 г. во время русско-японской войны радисты русского флота впервые в мире создали активные помехи сетям радиосвязи японских кораблей.

Дальнейшее совершенствование радиоэлектронной техники привело к созданию новых средств радиосвязи, а также устройств воспрепятствования (блокирования) радиосвязи и к возникновению новых направлений, таких как радиолокация. Этим объясняется то, что в годы Второй мировой войны для повышения эффективности защиты бомбардировочной авиации Англии и США от немецких ПВО, использовавших РЛС управления зенитной артиллерии, широко применялись пассивные и активные средства РЭБ, что значительно снижало потери боевых самолётов.

В те же годы в СССР были созданы специальные радиодивизионы для глушения (подавления) немецких радиостанций, что позволило во время Сталинградской битвы блокировать связь между верховным командованием немцев и окруженной армией Паулюса.

Такова была предыстория. История для меня началась в послевоенный период. Любая разработка, с которой мне приходилось иметь дело, требовала учёта не только действующих помех, но и предвидения наиболее опасных угроз внешнего или внутреннего характера, серьёзно снижающих потенциальные возможности разрабатываемой аппаратуры.

Конечно, я подходил к решению этих проблем постепенно. В 1948 г. я был распределен в Центральный научно-исследовательский институт радиолокации (ЦНИИ-108). Пришел вместе с группой выпускников радиофакультета МАИ для стажировки и подготовки дипломного проекта. Попал в 13 лабораторию, которой руководил А. А. Расплетин, имя которого сейчас хорошо известно. По-видимому, единственный раз в своей богатой производственной деятельности Александр Андреевич взялся за руководство дипломным проектом студента-выпускника. На основе общей практики после успешной защиты и получения диплома инженера в 1949 г. выпускников МАИ зачисляли в штат института. И хотя особой инициативы я не проявлял, т. к. усиленно в это время вникал в суть поставленных задач, по представлению А. А. Расплетина и указанию руководства института я был оформлен в штат 13 лаборатории еще в 1948 г. Поначалу занимался чисто локационными вопросами: мощностями, дальностью, точностью, разрешающей способностью. Но время диктовало, и я смещался в сторону более сложных задач. К 2007 г. вместе с предыдущей работой на кафедре радиолокации МАИ мой трудовой стаж приблизился к 60 годам.

За долгие годы работы мне нередко приходилось встречаться с возникающими вызовами и участвовать в решении многих задач, которые в той или иной степени можно отнести к области РЭБ. Однако рассказать обо всех этих проблемах я, конечно, не смогу по ряду причин. Во-первых, часть этих проблем до сих пор закрыта по соображениям секретности, во-вторых, некоторые подробности, связанные с возникновением самой проблемы, мною изрядно подзабыты, и чтобы их вспомнить, нужно по крайней мере значительное время, и, наконец, в-третьих, объём изложения может существенно превысить ограниченный размер данного повествования. Поэтому коснусь некоторых ключевых вопросов. Одна из таких проблем, которую можно условно назвать проблемой малых высот, связана с действием пассивных и комбинированных (т. е. пассивных и активных) помех. Наименование проблема получила из-за того, что на малых высотах локация малоразмерных целей сильно затруднена фоном подстилающей поверхности в виде неровностей рельефа, складок местности, обильной растительности, искусственных строений или в виде морских волн. Малоразмерная наземная цель или летательный аппарат на малой высоте проходят через систему обороны маскируемые отражениями от местных образований. Эта проблема была первоочередной 60 лет назад и, несмотря на прогресс техники, сохраняет свою актуальность в наши дни. Проблему решают с помощью аппаратуры селекции движущихся целей (СДЦ). Кстати, системы СДЦ используют не только на малых высотах, но и в более широком интервале высот, например, для борьбы с таким видом пассивной помехи, как отстреливаемые с летательных аппаратов пачки дипольных отражателей.

Я начинал разработку систем СДЦ для подвижных наземных РЛС в интересах сухопутных войск во второй половине 50-х годов в связи с заказом на работу «Рейс». В качестве формирователя скоростной характеристики была выбрана цепочка из линий задержки с прямыми и обратными связями. Линий с большим временем задержки, умеренным затуханием и малыми паразитными отражениями никто в институте не брался изготовить, и я обратился к смежникам, которые спустя некоторое время прислали несколько образцов ультразвуковых линий на основе магниевого сплава. Аппаратура на базе этих линий была создана, прошла лабораторные и полигонные испытания и показала возможность регулирования скоростных характеристик для различных тактических ситуаций. Однако теория таких систем была в то время ещё в зачаточном состоянии. Для начала необходимо было определиться с исходным сигналом, в качестве модели которого была выбрана последовательность видеоимпульсов с амплитудной модуляцией (АИМ). Теория дискретных цепей на линиях задержки, выполненная на базе так называемого z-преобразования, показала, что подобные схемные образования действуют по отношению к огибающей импульсов также как обычные непрерывные цепи к мгновенным значениям входного сигнала. Это означает, что возможно, например, формирование резонансных контуров, пропускающих лишь последовательность импульсов, огибающая которых находится в пределах полосы пропускания контура вблизи резонанса. Важным при этом является выделение областей устойчивости таких цепей. Элементы теории были опубликованы в ряде изданий в 60-х годах, привожу лишь две ссылки[1].

Работа велась малым составом. Кроме меня в ней участвовали ещё 1–2 человека, которые помогали в проведении лабораторных и полигонных измерений. Средняя величина подавления сигнала пассивной помехи составляла примерно 25 дБ, что было удовлетворительно по тем временам.

Как выяснилось позже, в те годы (конец 50-х – начало 60-х годов) в КБ-1 была создана сильная группа разработчиков аппаратуры СДЦ для выделения сигналов низколетящих самолётов на фоне мощной пассивной помехи в интересах зенитно-ракетного комплекса (ЗРК).

Ещё одна проблема, которую хочу упомянуть, состоит в правильном выборе средств РЭБ на основе тщательного анализа текущей радиолокационной и помеховой обстановки. Неудачный арсенал выбранных средств, как и недооценка помехового фактора вообще, могут привести к плачевным результатам. Сошлюсь на несколько примеров, часть которых относится к области международных отношений.

Первый эпизод произошёл 1 мая 1960 г. Однако ему предшествовали определённые события. В середине 50-х годов шло строительство оборонительного комплекса ПВО вокруг Москвы. Это сильно будоражило руководство США. Для получения нужной им информации решили использовать авиацию. Попытки прорыва самолётов на средних высотах были пресечены. В срочном порядке был дан заказ фирме «Локхид» на строительство нового высотного разведсамолёта, которому дали шифр «U-2». В связи с возможностями прорыва самолётов-разведчиков на больших высотах (более 20 км) в конце 1954 г. было созвано совещание, в котором приняли участие от КБ-1 Б. В. Бункин, от ракетчиков – главный конструктор П. Д. Грушин. Присутствовали маршалы Г. К. Жуков и Л. А. Говоров. По воспоминаниям Б. В. Бункина в ответ на цифру высоты перехвата целей в 18 км, которую на том этапе могли обеспечить конструкторы, Л. А. Говоров воскликнул: «Этого мало. Нам надо 25 км». И такая высота перехвата была достигнута. Вот почему 1 мая 1960 г. самолёт-разведчик U-2, пилотируемый лётчиком ВВС США Ф. Г. Пауэрсом, проникший со стороны Афганистана, был сбит на высоте 22 км в районе Свердловска ракетой ЗРК С-75. Пауэрсу тогда повезло, т. к. он сумел выбраться из обломков самолёта и опустился на землю на парашюте. Что же выяснилось впоследствии? Оказывается, что U-2 был укомплектован станцией активных помех, настроенной не на борьбу с ЗРК, действие которого они никак не ожидали на таких высотах, а на атаки советской истребительной авиации с применением систем «воздух-воздух». Так была решена проблема «больших высот».

Провальный инцидент с американским самолётом-разведчиком, широко освещавшийся в мировой печати, послужил поводом для анализа потенциальных возможностей существовавших тогда средств РЭБ. В 1961 г. в США вышла книга американского инженера Роберта Шлезингера под названием «Principles of electronic Warfare». Слово «warfare» словари толкуют и как столкновение, и как борьба, и как приёмы ведения войны. Наше издательство, выпустившее эту книгу на русском языке, дало ей предельно жёсткое название – «Радиоэлектронная война». Войны, слава богу, не случилось, но это позволило сопоставить мнение советских специалистов с господствовавшим в то время в США для того, чтобы развивать технику РЭБ в соответствии со складывавшейся международной обстановкой.

Ещё один случай недооценки реальной радиолокационной обстановки произошёл на Кубе, в разгар Карибского кризиса. 27 октября 1962 г. американский высотный самолёт-разведчик U-2 нарушил воздушную границу Кубы и сразу же был обнаружен средствами ПВО. Ввиду отсутствия ответного сигнала госопознавания, находившийся на Кубе расчёт ЗРК С-75 получил команду на уничтожение. Самолёт был сбит двумя ракетами и упал в 12 км от позиции ЗРК. Пилот Р. Андерсон погиб. На следующий день были открыты советско-американские переговоры, завершившиеся урегулированием Карибского кризиса.

Скептическое отношение к помеховой тематике и её возможностям нередко и в среде отечественных разработчиков. «Мы всё можем, никакие помехи нам не страшны» – вот лейтмотив подобных суждений. Характерный эпизод приводит в своих воспоминаниях учёный секретарь НПО «Алмаз» Е. М. Сухарев. На полигоне, на 35-й площадке вблизи Балхаша, проводились в начале 60-х годов испытания РЛС подсвета цели (РПЦ) системы С-200. Для проверки помехозащищенности РЛС с аппаратурой помех приехали сотрудники 108 института во главе с тогдашним директором П. С. Плешаковым. И хотя меня на полигоне тогда не было, ситуацию хорошо помню, т. к. был участником этой разработки. Об обстановке и ходе работ подробно рассказывали приехавшие с полигона Б. Д. Сергиевский и Ю. Н. Беляев. Кроме обследования действия помех на РПЦ конечной целью было исследование возможностей срыва слежения одного из важнейших контуров станции. Производились облёты с установленной на борту носителя аппаратурой помех. И хотя помеха в приёмнике фиксировалась, эффекта поначалу не было. Шли обсуждения. Причин произошедшего могло быть несколько, но, главная, по-видимому, состояла в нестыковке параметров.

Некоторые представители принимающей стороны высказывались в том смысле, что времени на проведение исследования причин у нас нет, ресурсы ограничены, давайте зафиксируем отрицательный результат, а дома проведём доработку. По сути, это была одна из форм неверия в возможности средств противорадиолокации. Неожиданно выступивший А. А. Расплетин предложил настроить аппаратуру помех под параметры РПЦ, объясняя свою позицию тем, что будущий противник всегда сможет этого добиться. Стыковочные работы закончились тем, что срывы слежения за счёт действия помех стали непреложным фактом.

Ещё одна проблема, к которой хотелось бы привлечь внимание, заключается в необходимости теоретического осмысления сложного взаимодействия помехи и системы, работу которой помеха призвана нарушить, с одной стороны, и каковы меры защиты от помех, с другой стороны. Некоторые практики-разработчики аппаратуры порой резко негативно относятся к самой перспективе заниматься теорией, с их точки зрения, неблагодарным делом. «Ещё мне копаться в математике, да я десять раз всё это проверю опытным путём», – рассуждают они. Я, как старый практик, в ряде случаев соглашаюсь с ними. Ибо зачем излишне теоретизировать там, где простейший эксперимент быстро может дать ответ на возникший вопрос. Но современная техника такова, что даже многократно проведённое экспериментальное обследование может завершиться тупиковым результатом. И даже сложное, иногда весьма разветвлённое электронное моделирование не в состоянии учесть некоторые скрытые нюансы, которые сравнительно просто выявляются несложными математическими выкладками. И это тем более справедливо, когда нужен системный подход к задаче и требуются обобщённые результаты.

Существует множество теоретических работ, исследующих воздействие различных помех на те или иные радиотехнические устройства. Но мне не удалось найти в достаточно обширной библиографии обобщённого труда, исследующего с единых позиций результаты воздействия широкого класса типовых помех на типовые радиотехнические системы и устройства. В этом вопросе имеется ряд трудностей, которые, возможно, и явились одним из оснований отсутствия подобных работ. Перечислю некоторые из них. Так как сигнал помехи является в целом случайным процессом, необходим статистический подход к проблеме. Наиболее важным объектом помехового воздействия представляются замкнутые системы, ввиду того, что их функционирование наиболее опасно для обороняющейся стороны. Наконец, ещё одна трудность для теоретического анализа состоит в нелинейности радиотехнических систем.

Я неоднократно обсуждал эту проблематику с наиболее продвинутыми в помеховой тематике специалистами 108 института – А. В. Загорянским и Б. Д. Сергиевским, высказывая пожелание, чтобы они взяли на себя тяжёлую ношу по созданию такой обобщённой теоретической работы. А. В. Загорянский, в принципе не отвергая этой идеи, был перегружен текущими заказами. Кроме того, я знал, что болезнь, которой он давно страдает, подтачивает его силы, что, может быть, и ограничивало его творческие возможности. Б. Д. Сергиевский являлся автором многочисленных статей и отчётов, но когда заходила речь о переходе к этапу обобщения, он отмалчивался, по-видимому, что-то его сдерживало.

В конце 80-х – начале 90-х годов, будучи загруженным сугубо практическими, в том числе полигонными, работами, я заинтересовался регрессионным анализом, который наиболее ярко отражён в трудах нашего крупного учёного в области теории вероятности и матстатистики В. С. Пугачёва. Вообще, регрессия даёт возможность произвести оценку неизвестного случайного процесса Y(t) по результатам наблюдения другого случайного процесса Х(t). В более точном смысле регрессия определяется как условное математическое ожидание М[Y(t,X)] и служит оптимальной оценкой зависимости Y(t) от X(t).

Что может дать использование регрессионных моделей? Предположим, что на вход замкнутой системы автоматического управления, например на вход следящей системы, поступает простейшая помеха в виде аддитивного шума (от слова «add» – добавить, приложить). Случайный процесс, который возникнет в системе под действием помехи, будет зависеть не только от линейных параметров, заложенных в системе, но и от нелинейных её свойств. В результате аддитивный шум преобразуется в мультипликативный, а в контуре системы создаётся нелинейное звено множительного типа, именуемое мультипликативной нелинейностью (МН). Линейная регрессионная модель для МН характеризуется прямой зависимостью от приложенного шума; параметры зависимости, как и погрешность данной оценки, должны быть определены для каждой конкретной схемы.

Анализ одноконтурной системы с МН был обобщён на многоразмерные и многоконтурные системы. Наряду с непрерывными контурами удалось рассмотреть различные модификации дискретных систем, что прокладывает путь к исследованию нелинейной цифровой техники, работающей в помеховом режиме. Немаловажно то, что выбранный метод позволил провести тщательное исследование устойчивости системы и определить условия, при которых под действием помехи происходит срыв слежения. Кроме замкнутых систем анализу подвергались разомкнутые классы систем в режиме действия мультипликативной помехи. Утилитарность выбранного подхода дала возможность исследования статистической динамики типовых радиотехнических систем и устройств. Собранные материалы составили довольно объёмную книгу, выпущенную несколько лет назад одним из московских издательств[2]).

Далее я хотел бы затронуть ряд принципиальных вопросов, касающихся всего цикла разработки новой аппаратуры.

Прежде всего, должна быть чётко поставлена цель разработки и разъяснены обстоятельства, при которых возникла необходимость в создании будущего изделия. Если имеется постановление правительства или государственный заказ, то предполагается, что проведены соответствующие согласования и разработчик может опираться на вполне официальный документ и помощь со стороны курирующих ведомств. Другое дело, когда задание выдаёт головное предприятие или некая фирма и вы находитесь в положении подрядной организации или в лучшем случае соисполнителя. В этой ситуации разработчику приходится иногда проверять заказчика на наличие авторитета и гарантию деловых связей. Разработчик при любом заказчике должен тщательно изучить переданное ему техзадание, выявить в нём слабые стороны, спрогнозировать возможные отклонения, произвести анализ комплектации и требований к ней с учётом её недопоставок. В мои годы мы в основном работали на базе правительственных постановлений. Но вот начались лихие 90-е годы, финансирование внезапно прекращалось; сотрудникам массово не платили зарплату. На фоне такого положения некоторым предлагали заказы, полученные от дальних зарубежных стран. Ввиду безденежья отдельные специалисты соглашались. Я всегда отказывался. Мотивировка простая: я родился в СССР, учился и работал в России, знания и опыт отдавал России и ни на кого другого работать не буду.

После получения техзадания необходимо приступать к решению поставленной задачи. Надо было искать оптимальный вариант, а он, как правило, на поверхности не проглядывался. Значит, нужны были свежие мысли и движения в сторону новых идей. Собственно, этим и приходилось заниматься в промежутках времени между лабораторными работами и полигонными испытаниями. Идеи иногда рождались неожиданно или как результат анализа предыдущего опыта – положительного либо негативного. В редких случаях я шёл от аналогичных решений в смежных областях, но после долгих раздумий приходил к мысли о том, почему именно их невозможно применить к решению поставленной задачи. Обычно я проверял правильность начального посыла новой идеи двумя путями: с помощью выбора аппарата анализа и на его основе – простейших математических выкладок и, второе, с помощью самых простых электронных схем. Конечно, это было только начало, далее следовала серьёзная проработка. Приведу очень кратко несколько примеров решаемых в своё время технических задач.

50 лет назад стала актуальной задача выделения внутренней структуры в целом неизвестного радиосигнала. Известным было лишь то, что несущая сигнала находилась где-то в довольно широком интервале сантиметрового диапазона радиоволн. Нужно было у этого неизвестного радиосигнала определить закон угловой модуляции. Эта задача тогда была решена путём введения СВЧ линии задержки и сдвига несущей приходящего сигнала[3].

В книге вышеупомянутого мной американского автора Р. Шлезингера рассказывается об уводящих помехах по дальности и скорости. Однако ещё раньше, когда эти помехи вошли у нас в оборот, совершенно неясно было, каковы их эффективность, как её усилить и, главное, как от них защититься. Вместе с моими помощниками нам удалось предложить ряд новых идей по усилению действия этого вида помех и способов защиты от них. Применительно к ЗРК группой специалистов КБ-1 были найдены иные пути решения задачи защиты от увода, о чём сообщается в их книге[4].

Ещё один вопрос, возникший на заре создания средств РЭБ, связан был с развитием номенклатуры ретрансляционных передатчиков помех. Дело в том, что входящие в тракт ретрансляции лампы бегущей волны (ЛБВ) имели очень ограниченный индекс фазовой модуляции (ФМ), что не позволяло получать глубокие отклонения частоты ретранслируемого сигнала (т. е. большие девиации) и сдерживало формирование эффективных помех. Нам с В. В. Шишляковым удалось разработать способ, названный способом «псевдочастотной» модуляции, с помощью которого на базе ФМ можно было получать глубокую девиацию частоты (вплоть до сотен тысяч Гц и более). Ныне подобный метод излагается в учебных изданиях[5].

Меня мои молодые коллеги часто спрашивали: «Сколько у вас изобретений?» Раньше я особо не обращал внимания на подобные вопросы, т. к. просто не было времени рыться в архивах. Но вопросы поступали, и, прикинув, я отвечал: «Около 100». Затем уточнял: «Более ста», теперь, думаю, более ста пятнадцати. Много это или мало? Не знаю. Иногда мне казалось, что мог бы больше. Но всегда понимал, что кроме нового, неожиданного решения нужно самому убедиться, что эффект действительно есть, а другим доказать осуществимость по технике если не сегодня, то в ближайшем будущем. Это большая работа, и на неё требуется много времени. С другой стороны, конечно, осознавал, что в истории сохранились имена изобретателей, учёных или простых испытателей, новации которых пережили века. Одно или два изобретения сделал человек и обессмертил себя. С такими тягаться невозможно. Поэтому нет однозначного ответа на подобные вопросы.

Но вот изделие идейно оформилось, схема приняла завершённые черты. Надо воплощать наработанное в конструкцию. Некоторые молодые радиоинженеры полагают, что на отладке схемной части их функции заканчиваются. «Пусть затем работают конструкторы», – рассуждают они. Такая точка зрения на самом деле бьёт по автору изделия, ибо нет схемы без конструкции, но и нет радиоконструкции без схемы. В принципе, радиоспециалист должен владеть основами механики, понимать на надлежащем уровне, какую конструкцию он желает получить. Так вышло, что, будучи выпускником радиофакультета, я на ранних курсах сдавал ряд дисциплин, связанных с механикой, в т. ч. теорию механизмов и машин и детали машин. Помню до сих пор, что ТММ сдавал самому академику И. И. Артоболевскому, учёному с мировым именем. Конечно, многие черты дисциплины изрядно подзабыты, но, как кажется, до той поры, пока не взял учебник в руки.

Теперь о полигонных испытаниях. Чуть свет встаёшь вместе со всей командой, садишься на Уазик и после изрядной тряски прибываешь к месту работы. Сначала устанавливаешь первичную сеть, затем включаешь аппаратуру. После настройки проводишь измерения и, если всё в порядке, начинаешь поддерживать связь со своим корреспондентом, который находится где-то рядом на земле, на вышке, летательном аппарате или на корабле. Поработал, а время бежит, и уже призыв к обеду: если не успеешь, останешься без еды. Затем снова работа. Всегда считал, что именно на стадиях полигонных испытаний находишь скрытые слабости, недостатки того, что вроде бы работает нормально, прикладываешь усилия для устранения дефектов. Я бывал на многих полигонах, участвуя в испытаниях, объездил значительную часть страны: с севера на юг и с запада на восток.

Конечно, во всех поездках были свои приключения. Приходилось приспосабливаться к разным условиям работы и климатическим особенностям. Спал на Севере в мёрзлых кунгах, на Юге – в раскалённых после дневной жары вагончиках. А так обычно – в заводских гостиницах, ведомственных общежитиях, полигонных домиках или коттеджах. Расскажу не о себе, а о том, что часто забавляло сотрудников 13 лаборатории, которую в разные годы возглавляли А. А. Расплетин и Г. Я. Гуськов. Был у нас ведущий инженер С. В. Хейн, безотказный в работе и которому очень доверял А. А. Расплетин. И вот, приехав на полигон с аппаратурой летом в Одесский военный округ, С. В. Хейн сел в тени, под деревом, отдохнуть. Был он в пальто, с надетой на голову шляпой, и к тому же в очках. Проходящие в штаб части офицеры особого внимания на него не обращали. Но вот направлявшийся туда же сотрудник военной контрразведки усмотрел в сидящем подозрительном человеке шпиона и арестовал его. Потом в 13 лаборатории все смеялись, а С. В. Хейн с улыбкой добавлял некоторые подробности своего ареста. Другой случай произошёл с тем же С. В. Хейном, но уже в Закарпатском военном округе. Шли войсковые учения, объяснения по технике давал С. В. Хейн. И вот к нему в кабину вошёл командующий артиллерией Советской армии генерал М. И. Неделин. Он увидел картинку на экране индикатора РЛС, и у него возникли вопросы. Кроме общих вопросов генерала (впоследствии маршала) интересовали конкретные данные о параметрах станции, на что С. В. Хейн старался давать весьма уклончивые ответы. Генерал заходил и с той и с другой стороны, но С. В. Хейна расшевелить не удавалось. Тогда Неделин сказал: «Товарищ Хейн, я же главнокомандующий, мне можно». Потом этот эпизод долго разыгрывался сотрудниками 13 лаборатории.

Глава 1

Детские и юношеские годы

Я родился в Москве, а вырос на Сретенке, в одном из её переулков, примыкающих к Сретенским воротам. Мы жили на втором этаже четырёхэтажного кирпичного дома, каждый этаж которого представлял собой длинный коридор с комнатами-квартирами по обеим сторонам. Окна отдельных комнат выходили в переулок, окна противоположной стороны во двор. В торце третьего этажа была дверь для прохода в соседний дом, стоявший на улице и который по генеральному плану Москвы 1935 г. должен был быть снесён, но до сих пор стоит, правда, реставрированный с заменой перекрытий. Во дворе находилась котельная, работавшая на угле и обслуживавшая несколько соседних домов. Угольная крошка от топлива разносилась бегающими ребятами по всему двору, но на это особого внимания никто не обращал. Переулок был мощён камнем, иногда проезжавшие телеги на конной тяге выворачивали отдельные булыжники, что служило предметом ребячьих игр. Переулок был в основном застроен старыми, одно-, двух – и редко трёхэтажными домами. Несколько пяти-, шестиэтажных домов стояли в верхней части переулка.

Переулок крутой горой спускался вниз к «трубе» – Трубной улице, а наверху, на Сретенке, стоял дом, известный всей ребятне. В этом доме размещался кинотеатр «Искра», показывавший немые кинофильмы. Рядом с кино в этом же доме находился магазин детских игрушек. Сюда меня водили главным образом родственники, приезжавшие к нам и пожелавшие сделать мне подарок.

В мои детские годы переулок был фактически свободен от движения какого-либо транспорта. Я ещё застал время, когда лихие извозчики изредка подвозили своих пассажиров. Но их пора постепенно исчезала. Легковые автомобили, главным образом иностранного происхождения, проезжали через переулок, но это были скорее единичные явления. Иногда в переулке громыхала подвода, набитая грузом, с запряжённой лошадью-тяжеловозом. В дневное время переулок становился площадкой для игр. Весной и летом играли в лапту, зимой – на санках и лыжах. Для футбола подбирали другое поле – в подворотне домов, где не надо было возводить ворот, а вратари занимали положение на входе и выходе. Родители контролировали своих отпрысков прямо из окон или спускались вниз из подъездов. Тем самым предупреждали возможные столкновения или драки, что, впрочем, бывало редко.

В отличие от переулков Сретенка была сравнительно загруженной магистралью. Если не ошибаюсь, по ней одно время ходил даже трамвай, а потом рельсы сняли, и стал курсировать автобус небольшой вместимости с одной дверью, которую приводил в движение водитель с помощью простой механической тяги. Но что было характерно – по Бульварному кольцу следовал трамвай «Аннушка», рейс «А», с остановкой у Сретенских ворот. Сев в трамвай, можно было за короткое время доехать, например, до Арбатской площади, до кинотеатра «Художественный».

Мои родители были занятыми людьми. Отец, если не был в разъездах, пропадал на службе, мама работала секретарём-машинисткой. Надо было зарабатывать деньги, их всегда не хватало. Вместе с тем мама успевала ходить в магазин, готовить обед. Всё домашнее хозяйство было на её плечах. Рано познавшая, что такое тяжкий труд и какова мера ответственности за семейное благополучие, она сохраняла спокойствие и выдержку в самых сложных, а иногда и критических обстоятельствах. Мама была прекрасным, справедливым человеком. В условиях тесного общения с соседями, в том числе и на общей кухне, от неё никто никогда не слышал не только худого слова, но даже признаков какого-либо недовольства. Со своими советами не спешила, но рассуждала по справедливости. Соседи ходили к ней за поддержкой, зная, что она ободрит, скажет своё доброе слово. Вот даже простых людей, рабочих, трудившихся в квартире или на даче, покормит, улыбнётся, поможет, и они относились к ней как-то по-особенному тепло.

Как мама не крутилась, периодически подбрасывая ребёнка бабушке, ей приходилось нанимать няню. По-видимому, нянь было несколько, но я запомнил одну – бабу Таню. Она была старше моих родителей и приехала из голодного края центральной России на заработки. В её обязанности входили стандартные процедуры: накормить, погулять, уложить поспать, подмести квартиру. Но она успевала сбегать в магазин за крупой, которую отправляла посылкой сыну Миките (так она его называла), сходить в церковь и ознакомиться с рекламой нового фильма на входе в кино.

Гуляли мы на Сретенском и Рождественском бульварах. Таскала она меня и по Сретенке. Сретенский бульвар мне кажется сейчас несколько иным, чем в годы моего детства. Конечно, тогда не было памятника Н. К. Крупской. Весь начальный полукруг был забит колясками и гуляющими детьми. Меня водили в левую центральную часть бульвара, где собирались пообщаться и поговорить за жизнь няни и где была песочница для детей. Зимой скатывались на санках с правой гористой части бульвара. Тогда склон горы казался мне более крутым, вроде бы в настоящие времена рельеф кажется выровненным. Но особенно любил я зимой гулять по Рождественскому бульвару. Там людей было меньше, а спуск более крутой. Разбегаешься, а потом по двум рукавам летишь аж до Трубной площади. В первые годы на санках, а затем на лыжах. Крепления лыж были никудышными: ремешок, а то и просто толстая верёвка. Вденешь ботинок и пошёл… Надо сказать, что в самой верхней части Рождественского бульвара стояло сооружение для мужчин и женщин, похожее на то, которое изображено в известном французском кинофильме «Скандал в Клошмерле». Но ребят это не смущало. Катались ни на что не обращая внимания. Помню, как баба Таня повела меня первый раз в Сретенскую церковь. Необычное освещение, купол, множество людей вместе с пением и речитативом батюшки создали впечатление, что я попал в другой мир. Наверное, ребёнок что-то сообщил об этом маме. Максимум того, что мама могла сказать няне: «Что вы его таскаете». Вечером, за обедом, возможно, произошло обсуждение между родителями этого вопроса. Но отец отнёсся к сообщению мамы спокойно. Хорошо образованный, он знал историю православия, впрочем, как и историю других религий. Поэтому воспринимал излишества обрядов в том же уравновешенном ключе, что и изощрённые лозунги, зовущие в далёкое коммунистическое будущее. Ведя речь о Сретенской церкви, я должен сказать, что в годы моего детства она ещё была открыта, потом её закрыли, а затем в ней был размещён Военно-морской музей.

Наступило время, когда меня определили в детский сад. Он был открыт при Жургазобъединении и находился между Петровскими воротами и Страстной площадью. Поднимали рано, но вставать не хотелось, ещё более долгой и нудной была процедура одевания чулок. Шли с няней пешком вдоль Бульварного кольца. В саду познакомился с друзьями – Саввой Пинчуком, впоследствии учившемся в одном классе со Светланой Сталиной, и Мариком Виленским, будущим членом редколлегии журнала «Крокодил». Но, как известно, в детских садах дети болеют. Не обошла эта участь и меня. Однажды заболел скарлатиной. Отправили в больницу. Быть там ребёнку явно не хотелось. Требование отправить обратно домой было, по-видимому, настолько сильным, что верхняя штанга детской кровати сошла с упоров и придавила большой палец руки. Так что отметина существовала довольно долго. В самом начале 30-х годов помещений для средних школ не хватало. Я пошёл в первый класс школы, расположенной на Рождественском бульваре в бывшем казённом учреждении. Высокое, дореволюционной постройки, здание с уходящими вверх потолками, но узкими коридорами – интерьер, малопригодный для организации школьной работы. К началу следующего учебного года возвели четырёхэтажный корпус новой школы в Малом Сухаревском переулке, и меня перевели в эту школу. Преподаватели были молодые, опыта не хватало, но в целом с учебным процессом они как-то справлялись. Чтобы добраться до школы, мне приходилось пройти по переулку, спуститься вниз и проследовать почти через всю Трубную улицу. Если опаздывал, перелезал через забор, огораживающий территорию школы. Сейчас говорят, что алкоголизм сильно тормозит развитие страны. Может, это и так, но я вспоминаю, что утром, когда бежал в школу, перепрыгивал через принявших дозу и спящих мужиков, лежащих поперёк тротуара или прямо на проезжей части улицы, благо движение транспорта было редким явлением. Это было почти 80 лет назад, но, несмотря ни на что, страна развивалась.

Другое, что запомнилось с тех пор, это – работающие в подвалах старых домов китайцы. Стоя по колено в воде, они стирали бельё на досках – оборудовании, распространённом в те годы. Стирали добела, хорошо, и хозяйки из тех, кто мог, предоставляли им эту работу. Пробегая с портфелем в школу, я наблюдал этих работающих людей из старого чанкайшистского Китая.

Учились в две смены. Писать и читать я уже умел, а вот над хитрыми арифметическими задачками приходилось потрудиться. Говорят, что сейчас такие задачки в начальных классах школьникам не дают. Их больше натаскивают на компьютерную грамоту. Очень жаль. Компьютер – это хорошо, но голова смолоду должна работать. Тем более что дальше идёт алгебра, а затем тригонометрия. Алгебру мы учили по стандартному учебнику Киселёва. Конечно, домашние задания отнимали силы, но свободное время всё же оставалось. Чем оно было занято?

Например, ходили в кино. Рядом, на Сретенке, был кинотеатр «Уран», в котором уже показывали звуковые художественные фильмы. Именно там я смотрел «Чапаева», а затем «Джульбарс» и «Мы из Кронштадта». Недалеко, на Сухаревке, был другой кинотеатр, «Форум», который также посещали школьники.

Важной частью внеклассной работы школы были тогда встречи и беседы с героями-лётчиками и героями Гражданской войны – красными командирами, как их в то время называли. Фамилий этих людей я, конечно, не помню, но что это было – сомнению не подлежит. Кстати, о лётчиках. Был знаком с В. П. Чкаловым. Произошло это дважды и оба раза на подступах к Сандуновской бане. Дело в том, что в нашей квартире, как и во многих других квартирах москвичей, ни ванны, ни душа не было. Поэтому ходили в баню. Ближайшая баня – Сандуны. Оказалось, что отец, с которым мы шли в баню, хорошо знаком с Чкаловым. Он был с сыном Игорем, который был тогда, насколько я помню, курсантом авиационной спецшколы. Чкалов был в кожаной куртке, носил кепку. Простое, но волевое лицо. Улыбался. Минут десять поговорили, вспомнили какие-то события и расстались.

Другая встреча, которая запомнилась, связана с папанинцами после их пребывания на Северном полюсе. Мероприятие состоялось в Доме мастеров искусств на Пушкинской улице. Папанинцев бурно чествовали, выступающие отмечали их заслуги. Герои подписывали выпущенные книги, посвящённые их жизни и деятельности. Наш хороший знакомый, спецкор газеты «Известия» Э. С. Виленский, участник экспедиции на корабле, снявшем четвёрку полярников со льдины, подводил отца и меня к каждому из них и они оставляли свой автограф. Книгу Всеволода Вишневского с автографом И. Папанина я подарил ветерану нашего института Б. Д. Сергиевскому в день его восьмидесятилетия. Персонально адресованные мне автографы П. Ширшова, Э. Кренкеля и Е. Фёдорова я храню как память о тех знаменательных днях.

Однажды отец повёл меня в Большой театр. Мы прошли через служебный вход, и я сел где-то на галёрке. Состоялся большой всесоюзный концерт художественной самодеятельности. Отец, как выяснилось, был в числе организаторов или, как теперь говорят, кураторов концерта. Отлаженность номеров свидетельствовала о длительном процессе репетиций. Выступали артисты – представители всех республик. Некоторые номера особенно понравились публике. Бинокля у меня не было, а с большого расстояния отдельные тонкости концерта просматривались с трудом. Как потом сообщили, в правительственной ложе находились Сталин и члены политбюро. Отец рассказал, что Сталин, выйдя из ложи после окончания концерта, ни к кому персонально не обращался, никому руку не пожимал, но, проходя мимо руководителей концерта, сказал: «Хороший концерт!»

В довоенное время, когда уже учился в более старших классах, стал посещать лекции в МГУ. Покупал за копеечные суммы абонементы, ходил на лекции по философии, истории средних веков, советской литературе. Сейчас вспоминаю циклы лекций, которые читали по истории эпохи Возрождения профессора Сказкин, Дживилегов, Аникст и другие. Думал, что займусь искусством великих мастеров Микеланджело, Леонардо, но время рассудило по-иному. Бывал в театрах, в частности, пересмотрел репертуар детских театров. Кроме Центрального детского театра были театр на Тверской и в Мамоновском переулке. Там я впервые увидел Сергея Владимировича Михалкова, который представлял спектакль «Принц и нищий», инсценировку которого по Марку Твену осуществил будущий известный советский поэт. Михалков был тогда совсем молодым человеком, высокий и худой, он стоял в зрительном зале и, несколько заикаясь, отвечал на многочисленные вопросы окружавших его ребят.

В конце 1939 г. началась зимняя кампания советско-финской войны. Кампания была тяжёлой, армия несла потери, много обмороженных. Но границу от Ленинграда удалось отодвинуть. Сразу по окончании боевых действий, ранним летом 1940 г., мои ленинградские родственники пригласили меня приехать на дачу, которую они сняли на Карельском перешейке. Я прибыл в посёлок Куоккала, где совсем недавно прошла война. Мне было тогда всего 13 лет, но следы той, ещё малой, войны запечатлелись в моей памяти. Развороченные доты, по дороге указатели «Мин нет» или среди груды валунов, характерных для всего побережья, вдруг надпись: «Осторожно, возможны мины». Впервые тогда я попал на побережье Балтийского моря, купался, но пологое дно заставляло идти до глубины довольно далеко, так что порой при прохладной погоде даже дрожь пробирала.

День 22 июня 1941 г. я запомнил навсегда. На нас напала не просто армия одного государства – Германии – на нас напала фактически вся Европа, оккупированная Германией, плюс Италия Муссолини. Это был железный кулак отмобилизованных войск, прошедших боевое крещение накануне вторжения в нашу страну. Мы, как всегда, надеялись, что войны не будет, что сия участь обойдёт нас стороной и мы сможем отделаться лишь фильмами «Если завтра война», заполонившими все довоенные экраны кинотеатров. Но суровая действительность оказалась иной. Заполыхали от бомбёжек города, боевые действия перемещались на Восток, потери росли. Объявленная мобилизация вручёнными повестками вторгалась в жизнь практически каждой семьи. Началась эвакуация детей. Для меня военный период 1941–1942 гг. был многоэтапным. Вот начало пути: Подмосковье, сельхозработы на Рязанской земле, Казань, завод под Казанью…

Москва и область стали готовиться к налётам немецкой авиации. Я был в это время в Подмосковье, когда пришли представители местной администрации с указанием: «Надо рыть траншеи». Задав по наивности вопрос: «А что они здесь будут бомбить?», получил ответ: «Не рассуждать! Рой в человеческий рост». И я вместе с местными жителями рыл траншеи. Когда после войны спустя много лет проходил эти места, удивлялся, как это я смог в свои только что стукнувшие мне тогда 15 лет вырыть такой окоп. Потом, конечно, его закидали землёй.

Никогда не забуду, как под Рязанью, сидя на скамейке в вокзальном помещении, я увидел, что напротив меня разместились две женщины с малолетними детьми. Одна держала на коленях одного ребёнка, другая – двоих. Разговорились. Они поведали мне, что бежали из горящего Минска, схватив детей, прямо в ночных рубашках. «У нас больше ничего нет. А мужья – военные, наверное, погибли», – сказали они мне.

Потом был оборонный завод, на котором я проработал больше года. Считался разнорабочим. Разгружал мешки, тогдашний стандарт – 50 кг, работал возчиком торфа, затем на лесопилке. Были морозные зимы, валенок не было, вместо них выдали чуни, нечто похожее на валяные галоши. Руки всё же обморозил. Трудовую книжку не выдали. Вместо неё выписали справку. На мой вопрос кадровик отвечал: директор и я не хотим в тюрьму за использование детского труда.

Не забывал о школе. Она находилась в районном центре, в 15 км от завода. Отпрашивался с работы. Ходил в основном пешком, иногда случалось подъехать на подводе. Своих учебников не было, в школе помогли… Занимался поздними вечерами в здании заводоуправления, где, кроме дежурного, никого не было, зато стояла тишина и было тепло, т. к. топили. Ранней весной заболел малярией, хинина не было, потом фельдшер где-то достал пару таблеток. Так что все экзамены до лета успел сдать.

В 1943 г. по окончании школы я подал документы для поступления в Московский авиационный институт. Через некоторое время меня вызвали в военкомат, где сообщили, что по получении повестки я должен явиться с вещами. Почти одновременно, в начале августа 1943 г., я получил телеграмму следующего содержания, цитирую по памяти: «Вы зачислены студентом Московского авиационного института. Согласно постановлению Государственного комитета обороны номер такой-то за подписью председателя ГКО тов. Сталина вы обязаны явиться на занятия первого сентября 1943 г.». Так, находясь одной ногой в казарме, я вновь испытал переменчивость судьбы, сделавшей меня студентом МАИ.

Глава 2

Мой отец Владимир Млечин

Журналистика

Отец, выходец из рабочей семьи, прошёл школу Гражданской войны, когда он 18–19-летним юношей участвовал в боях Красной армии против войск генерала Врангеля в Крыму на Южном фронте.

После демобилизации в 1920 г. он с направлением командования Южфронта прибыл в Москву для учёбы. Приехал осенью, когда уже было прохладно, если не сказать холодно. Нынешнему москвичу трудно представить жизнь тогдашней Москвы. По словам отца, Москва 1920 года характеризовалась следующими короткими фразами: в большинстве домов не топили, продовольственные магазины фактически не работали, общественный транспорт не действовал. Люди порой выхаживали часами из одного конца Москвы в другой для того, чтобы попасть на работу или место учёбы. Поэтому старались не забираться куда-либо на окраины Москвы, где отапливались с помощью дровяных печей. Надо сказать, что многие квартиры в то время пустовали из-за того, что жители бежали из Москвы, часть людей эмигрировала.

В квартирной части военной комендатуры отцу дали список адресов, где можно было бы остановиться. Отец был в военной форме, поэтому не без труда ему удалось разыскать частного извозчика, который согласился поехать по указанным адресам и в пролётку которого отец погрузил свой нехитрый скарб и, главное, узел с продуктами, включая муку, приобретёнными на железнодорожных станциях юга по дороге в Москву. Было холодно, и первый вопрос, который задавал отец при осмотре квартир, был естественным: «Топят?» – «Нет, здесь не топят». Потом он рассказывал, что некоторые квартиры (конечно, по его меркам) были роскошными, но он говорил себе: зачем мне такие хоромы, не для того ли, чтобы замёрзнуть, а затем сбежать. И он отклонял вроде бы лестные предложения. У всякого человека бывают решения, которые он сиюминутно принимает, а затем о них забывает, считая их мелочными, но которые впоследствии оказываются определяющими. Умеренность отца в выборе жизненных благ, проявившаяся тогда и сохранившаяся в последующие годы, была немаловажным фактором его жизни и работы в сложных условиях того времени.

Наконец, отец приехал на Сретенку, где в одном из переулков стоял четырёхэтажный дом, как ему сказали, дом для приезжих. Это не была гостиница в нынешнем понимании этого слова. Узкий, но длинный коридор, по обе стороны которого размещались комнаты, некоторые совсем малой площади. С большой натяжкой их можно было назвать гостиничными номерами, хотя спальное место в отдельных комнатах выделялось с помощью занавесей. Общий туалет, отдельно для мужчин и женщин, находился в центре коридора рядом с кухней. Большая металлическая плита в кухне отапливалась дровами или углём. Прежний, дореволюционный, люд из дома съехал, и комнаты занимали приехавший в Москву на заработки рабочий народ, мелкие служащие и небольшая часть интеллигенции с периферии. Горничных уже не было, и всем хозяйством распоряжались сидящий при входе привратник и приходящая уборщица.

Когда отец вошёл в дом и предъявил документы, привратник показал ему свободную комнату, стоявшую в глубине коридора на втором этаже. Комната была чисто убрана с двумя окнами. И что было самым важным: в комнате было тепло. «У нас своя котельная», – сказал привратник. Отец, как потомственный строитель, обратил внимание на то, что наружная стена дома имела толщину аж в шесть или семь кирпичей. Мужики, возводившие здание, знали, что такое русская зима. И отец, не ведая, что сулит будущее, дал согласие на проживание. Временное, как ему тогда казалось. «Нет ничего более постоянного, чем временное», – говорят в народе. Это «временное» растянулось… на 37 лет. В дальнейшем комната была разделена перегородками и стала называться квартирой. Но от этого по существу ничего не менялось.

Отец поступил в МВТУ (теперь МГТУ им. Н. Э. Баумана) и с той же осени приступил к занятиям. Было ему 19 лет, и старожилы в доме потом вспоминали, как молодой парень скатывался по перилам лестницы вниз, чтобы бежать учиться. Значительное расстояние до МВТУ в то время приходилось преодолевать пешим образом и при этом не опаздывать. От той поры в стенном шкафу, как я помню, сохранялись чертёжная доска и свёрнутые в рулон листы ватмана с выполненными чертежами и надписями, сделанными каллиграфическим почерком отца. Время стояло голодное, и он вынужден был начать прирабатывать. Но однажды его вызвали в комитет партии, членом которой он состоял с фронтовых времён, и сказали: парень ты грамотный, сотрудничаешь в местной печати, а у нас острая нехватка грамотных людей, особенно в газетах крупных рабочих центров. И его направили в Брянск, в редакцию газеты «Брянский рабочий». Потом он маме рассказывал, что работать приходилось от зари до зари, спать урывками и ввиду отсутствия жилья ложился спать в каком-нибудь редакционном закутке на полу, подложив вместо подушки кулак под голову. Такова была эпоха, и никто не видел в этом ничего особенного. Я по его просьбе потом, много лет спустя, перелистывал подшивки газеты «Брянский рабочий» того периода и обнаружил его статьи и отчёты о поездках на заводы, промышленные объекты, крестьянские хозяйства, выступления по экономическим вопросам. Были репортажи о встречах с иностранными делегациями, посещавшими г. Брянск. Именно там он приобрёл первые навыки работы в советской печати, накапливал журналистский опыт оперативного освещения событий, учился кратко, но точно формулировать в рецензиях свои взгляды на культурные явления того времени. В Брянске отец пробыл несколько лет. Когда родился я, он возвратился в Москву и стал одним из редакторов недавно организованного издательства «Молодая гвардия». Издательство выпускало текущую пропагандистскую литературу, экономические книги для молодёжи, стихи В. Маяковского, молодых поэтов А. Безыменского, А. Жарова, И. Уткина, книги советских прозаиков. По инициативе отца стали издавать приключенческие произведения классиков этого жанра: Жюль Верна, Ф. Купера, других популярных писателей. Наверное, с этих пор велось знакомство отца со многими советскими писателями, а затем и со многими известными деятелями искусств.

Мама любила вспоминать о вечере поэзии, на который отца и её пригласил В. Маяковский. Когда они вошли в вестибюль, билетерша отказалась их пускать, ссылаясь на отсутствие билетов. Они потолкались и собрались уже уходить, когда неожиданно показался Маяковский. «Он был такой высокий и с палкой, – говорила мама, – что услышав наши слова: “не пускают”, тут же с высоты прогремел: “Как это не пускают, если я приглашаю?”», и они вошли в зал.

У нас хранился ряд книг, выпущенных тогда издательством «Молодая гвардия» с дарственными надписями авторов. Куда они делись – не знаю. Помню сборник стихов А. Жарова с надписью, имеющую неприличную концовку:

О, Млечин, Млечин,

Ты будешь вечен

Подобно Млечному пути,

А впрочем, мать твою…

Я оценивал слова о вечности как поэтическую метафору.

Во второй половине двадцатых годов отец перешёл на руководящую работу в газету «Вечерняя Москва». С литературного, издательского дела, где ему приходилось взаимодействовать с писателями разных поколений, он переместился в газету, которая наряду с текущими событиями в городе много внимания уделяла культурной жизни столицы, в том числе деятельности московских и гастролирующих театров. В этот период он знакомится с работой столичных театров, оценивает разнообразие творческих приёмов отдельных режиссёров, критически исследует как спектакли реалистического толка, так и постановки «новаторов», радуется игре актёров-мастеров и театральной молодёжи. Он много пишет, сам содействует публикациям других критиков и прежде всего А. В. Луначарского. Я уже выше говорил, что отец прошёл школу Гражданской войны. Так вот, в мирное время он прошёл школу Луначарского. Её проходили многие, но отец был знаком с семьёй Луначарского и, конечно, с его женой Н. А. Розенель, часто бывал в квартире Луначарского в Денежном переулке. По преданию, меня ребёнком отец и мама возили «показывать» семье Луначарских. Я встречался с Натальей Александровной. Уже после войны, в 50-х годах, она позвонила отцу и предложила встретиться всем вместе. Пришла с последним спутником своей жизни, и мы вчетвером сидели в ресторане гостиницы «Москва», если не ошибаюсь, на восьмом этаже. Н. А. интересовалась моей жизнью, расспрашивала отца о его работе, а затем стала вспоминать прошлое… Частично она его изложила в своей книге «Память сердца», вышедшей, к сожалению, уже после её смерти в 1962 г.

Школа Луначарского

Луначарский был наркомом просвещения в первом правительстве Ленина и проработал в этой должности до 1929 г. Его роль в ликвидации неграмотности в России, в развитии литературы, искусства, музыкального и библиотечного дела, в модернизации образования страны огромна. Это – уникальная фигура, аналог которой в истории подобрать трудно. Я не собираюсь писать биографию Луначарского, тем более что на эту тему написано много книг. Ограничусь отдельными эпизодами. Луначарский вырос на Украине в семье состоятельных родителей, где рано проявились его способности. По его словам, учась в четвёртом классе гимназии, 13 лет, он «проштудировал первый том “Капитала” Маркса вдоль и поперёк». Учился хорошо, но всё свободное время посвящал чтению книг. В старших классах гимназии увлёкся изучением модных тогда философских течений. После окончания гимназии уезжает за границу, где в Цюрихском университете посещает лекции сразу нескольких факультетов. По возвращении в Россию его арестовывают за революционную деятельность. Находясь в Лукьяновской тюрьме Киева, Луначарский изучает по книгам английский язык, читает в подлиннике Шекспира, Бэкона, овладевает трудами немецких философов. После активного участия в революции 1905 г. и последующего ареста Луначарский по приглашению А. М. Горького в 1905 г. приезжает на о. Капри. Живя там, ежедневно отправляется на пароходе в Неаполь, где работает в публичной библиотеке. «Меня жутко укачивало, – говорил А. В. – Сотни раз я проделал этот путь и каждый раз страдал морской болезнью. Но зато как хорошо работалось в библиотеке». Луначарский – один из тех, кто реально готовил революцию октября 1917 г. Он выступает на ежедневных митингах, собирающих массы людей. «Откуда только брались силы», – скажет он позже.

Первыми словами, сказанными Лениным после назначения Луначарского наркомом просвещения, были следующие: «Это вам придётся сломить неграмотность в России». Одним из острейших вопросов того времени был вопрос привлечения интеллигенции на сторону революции. Вл. И. Немирович-Данченко рассказывал, с каким скептицизмом актёры встретили первое выступление Луначарского перед труппой Художественного театра. Многие думали, что большевистский нарком во главе искусств сродни «грибоедовскому фельдфебелю в Вольтерах». А он оказался, говорит Владимир Иванович, образованнее самых образованных людей Художественного театра, вместе взятых. В другой аудитории, приветствуя иностранных гостей по случаю двухсотлетнего юбилея Академии наук в Петрограде, Луначарский начал свою речь по-русски, продолжал по-немецки, затем перешёл на французский и итальянский, а закончил латынью.

Говорили о феноменальной способности Луначарского без подготовки, экспромтом выступить на заданную тему. Комментируя подобные высказывания, Н. А. Розенель рассказала об эпизоде, свидетелем которого была сама. Известный в 20-х и 30-х годах драматург и театральный деятель Серго Амаглобели прибыл в приёмную Луначарского с письмом от президента Академии художественных наук с просьбой выступить на заседании Академии. Луначарский сначала принимал посетителей, затем поехал на заседание Учёного совета, где он председательствовал, после чего направился в издательство. Амаглобели твёрдо решил не расставаться и всюду его сопровождал. Наконец они оба отправились в Академию. В машине Луначарский спросил: что от меня хотят? Какова тема моего доклада? В ответ он услышал, что тема сложная и носит эстетико-философский характер. Остаток пути оба молчали. А по прибытии Луначарский выступил с полуторачасовым докладом перед аудиторией, состоящей из писателей и учёных. За ужином Амаглобели воскликнул: «Я поражён, я не отставал от вас ни на шаг, вы же не готовились к докладу», на что Анатолий Васильевич ответил ему очень серьёзно: «К этому докладу я готовился всю свою жизнь».

Луначарский, не отрицая значения новой культуры, настойчиво призывал к овладению культурным наследием прошлого. В этом же ключе он воспитывал молодые кадры. Говоря о творческом освоении прошлого, он выступал против некритического отношения к полученному наследию, против эпигонства и слепого подражательства. «Учитесь у классиков, – говорил он, – но это не значит идти назад, это значит идти до того пласта, на котором можно строить, а затем превзойти лучшие образцы».

Анатолий Васильевич был большой знаток театра. Ещё до революции он посещал многие театры Москвы и Петрограда. Будучи наркомом, он одновременно является руководителем центрального театрального комитета. Он призывает к активизации театрального дела, помогает театрам в неотложных нуждах, стимулирует появление новых театральных коллективов (театр Революции, театр им. Е. Вахтангова – быв. 3 студия МХАТ, театр им. МГСПС, ныне театр им. Моссовета и др.). Старается посещать нашумевшие премьеры театров. В его квартире собираются писатели, драматурги, критики, актёры. Обсуждают новые театральные постановки, иногда читаются пьесы.

Интересны высказывания Луначарского о некоторых театрах. Вот что он пишет о МХАТе:

«Хочет ли Станиславский действительно жизненной правды в смысле чрезвычайного сходства с действительностью? Да, отчасти… Но он скоро заметил, что жизнь в целом никогда не представишь ни в повести, ни в драме, ни в театре. Её восстанавливают так, как это делал по характеристике Треплёва Тригорин: “У него на плотине горлышко бутылки блестит при луне – и вся лунная ночь перед вами”. Итак, жизненность… вовсе не сводится к непосредственной правдоподобности… Станиславский требовал от литературного материала значительности и выразительности»[6].

Семья Луначарских была близко связана с Московским Малым театром. Н. А. Розенель была актрисой этого театра. Тогдашний директор театра А. И. Южин – крупнейший актёр того времени – ценил помощь Луначарского театру, и они были в дружественных отношениях. Малый театр называли домом А. Н. Островского. В связи с драматургией Островского и поиском Малым театром современных пьес, Луначарский писал: «Островский был типичным разночинцем… Его определили на 4 рубля жалованья… в суд. И вот тут-то этот ясноокий чиновничек… вслушиваясь в кляузы, жалобы, предложения взяток… пожал первую жатву своей гениальной наблюдательности… Вскрылся перед нами этот темный мир, полный свежих сил и богатых, тяжёлых страстей, мир самодуров, жестоких и грубых лицемеров, мошенников и в то же время полных внешней благопристойности и благочестия. …У Островского была таким образом великолепная почва под ногами. У него было что рассказать и было чему поучить». И далее: «Нам нужно искусство, способное усвоить наш нынешний быт, искусство с проповедью нынешних этических ценностей»[7].

И, наконец, небольшая выдержка из доклада Луначарского по поводу театра Мейерхольда: «Я знаю многих интеллигентов и рабочих-коммунистов, советских людей, которые говорили: надо поддержать Мейерхольда, он ступил на путь сотрудничества с революцией, стал членом партии. Но я знаю и других, которые категорически требовали закрыть театр, говорили, что это величайший скандал, что это гаерство, несомненная подделка и т. д., и таких немало. Я мог бы назвать тех и других по фамилиям». Маяковский с места: «Назовите». Луначарский: «Этого я не сделаю, потому что тогда тов. Маяковский страшной местью обрушится на них… Я боюсь назвать их в присутствии такого рыкающего льва».

Я уделил несколько большее внимание взглядам Луначарского в области театральной политики ввиду того, что отец в эти годы много пишет о театре, интересуется театральной жизнью, знакомится с театральными режиссёрами, актёрами, театральными критиками. Работая в газете «Вечерняя Москва», отвечая за выпуск газеты, он находит время для посещения наиболее значимых спектаклей, даёт в газете оценку увиденного, вносит предложения по улучшению художественной ценности постановок. Количество его публикаций растёт (только за первую половину 1930 г. я насчитал около 10 статей и рецензий), его проникновение в театральную специфику углубляется. У него расширяется круг общения, возникают дискуссии, он – один из тех, кто бывает на квартире Луначарского, беседует с ним, выслушивает мнение А. В. и его гостей.

Выше я уже сказал, что отец прошёл школу Луначарского. В чём это выражается? Я вовсе не театровед и могу выразить лишь своё мнение по этому поводу.

Одна из основных посылок Луначарского быть всесторонне образованным человеком. С детских лет, с тех пор, когда я себя помню, я ни разу не видел отца без книги, без газеты или же не склонившимся над рукописью. Сидя или иногда лёжа, он поглощал одну книгу за другой. Будучи тогда молодым и здоровым, он делал это, казалось, без малейшего труда. Привыкнув работать ночами и ложиться спать под утро, он мог за ночь прочитать если не весь том, то значительную часть тома энциклопедии Брокгауза и Эфрона, имевшегося в доме. Я уже не говорю о первом издании Большой советской энциклопедии, выходившей под редакцией (если не ошибаюсь) акад. О. Ю. Шмидта, которую отец выписывал и читал и которую регулярно приносил прямо в квартиру уже пожилой книгоноша. Память у отца была отличной, и полученные знания надолго запоминались. Книги, которые он читал, относились к различным наукам и разделам знания, именно поэтому он находил общий язык при беседах с людьми самых разных профессий. Историю партии (тогда она называлась ВКПб) он, по-видимому, знал неплохо, но сугубо политические книги читал редко, хотя на полках стояли два издания сочинений Ленина, собрание книг Плеханова, изданные тома Маркса и Энгельса. Он ими обычно пользовался, когда нужно было найти необходимую цитату (это относится главным образом к сочинениям Маркса и Энгельса).

Другим направлением воздействия Луначарского я считаю драматургию. А. В. сам был драматургом и знал, насколько тяжёлым было это ремесло. Луначарский говорил (двадцатые годы), что появились новые романы и новая поэзия, а драматургия отстаёт. Луначарский читал поступающие к нему пьесы, анализировал их, а своим гостям демонстрировал наиболее уязвимые места этих пьес. Достойных пьес на современную тематику в те годы явно не хватало.

Луначарский не отделял себя от государства. Он говорил: те, которые думают, что есть какая-то политика Луначарского, просто не знают наших условий. Я, конечно, вёл ту линию, которая проверялась и находила себе опору в наших государственных учреждениях. Это есть политика Советской власти. И нет ничего удивительного в том, что система эстетических воззрений Луначарского, его взгляды на театральное искусство находили понимание у нового поколения театральных деятелей и, в частности, у театральной критики. Конечно, это не означает отсутствие споров и дискуссий. Но в целом методы анализа явлений искусства, выработанные во времена А. В., сохранились и в последующие годы.

Репертком

В 1931 г. по решению Московского горкома партии отца направили работать в Комитет по контролю за зрелищами и репертуаром (Мосрепертком). Начальником данного учреждения был старый большевик Петров. Отец стал его заместителем, а с 1934 г., после ухода Петрова на пенсию, был назначен начальником. Комитет располагался на Маросейке, вблизи Ильинских ворот, на втором этаже недействовавшей тогда церкви (Николая святителя храм в Кленниках). Я до сих пор помню это помещение, т. к. сначала меня приводили, а потом самостоятельно пешком я приходил к отцу, если в этом была необходимость. Внизу со стороны двора обычно стояли посетители, я проходил мимо них, поднимался по лестнице и входил в центральную комнату, где стоял телефон и сидела секретарь. В левой комнате находились сотрудники, справа был небольшой кабинет отца.

Существует мнение, что реперткомы были организованы во времена советской власти для того, чтобы проводить политику в области искусства, выгодную руководящим кругам того периода, быть, так сказать, приводным ремнём для реализации указаний ЦК партии. Это не совсем так. Конечно, антисоветские выпады отдельных коллективов или исполнителей пресекались, пресс идеологии порой давил и на реперткомы, но в целом реперткомы боролись за высокое качество театральных постановок, эстрадных и цирковых представлений, за использование полноценных драматургических и иных литературных произведений.

Мосрепертком курировал Московские театры (за исключением Большого театра). Сотрудники комитета приходили на прогон спектакля, высказывали своё мнение, обращали внимание на недостатки. При положительном отношении к спектаклю он принимался реперткомом. В спорных случаях устраивались повторные просмотры, после чего принималось решение. Относительно редко, но бывали обстоятельства, приводившие к запрету спектакля для показа зрителям. Большей частью спектакли дорабатывались.

Что касается эстрадной деятельности, то исполнители должны были согласовывать с реперткомом литературную и музыкальную основу своих выступлений.

Конечно, всё это можно рассматривать как зажим свободы творчества деятелей культуры, но можно трактовать и как защиту интересов зрителей, которым совершенно не нужны тусклые бесцветные театральные постановки или пошлые эстрадные номера.

Развитие советского театрального искусства было невозможно без взлёта современной драматургии. Некоторые критики считают, что советскую драматургию следует отсчитывать с момента появления пьесы В. Н. Билль-Белоцерковского «Шторм». После этой пьесы драматург написал ещё несколько пьес, поставленных театрами. Отец хорошо знал Владимира Наумовича и писал о его творчестве (статья «Прощание с героем»[8]). Драматургическое мастерство прогрессировало, и в 30-х годах прошлого века появилась целая группа молодых драматургов, пьесы которых ставились в театрах (А. Афиногенов, Вс. Вишневский, Б. Ромашов, Н. Погодин и др.). Писать пьесы стало модным: отцу в Репертком авторы приносили свои пьесы, другие присылали по почте на домашний адрес, так что квартира была заполнена пьесами. Отец внимательно, с карандашом в руке, читал пьесы, оставляя на полях свои замечания и ставя вопросы.

Работа была ответственной. Жаловаться у нас привыкли. Кто-то был недоволен тем, что певец А. спел на бис блатную песню, кто-то сетовал, что творчество певицы Б. страдает «цыганщиной», другим не понравился спектакль известного театра. И кто должен отвечать за всё это? Конечно, Репертком. Но вот я приведу эпизод, который свидетельствовал не о жалобах простых зрителей, а о недовольстве именитых гостей. Было это в середине тридцатых годов. Вечером, часов в шесть-семь, отец приехал домой пообедать. Только снял пиджак, телефонный звонок. Звонил директор Московской Консерватории: «Владимир Михайлович, срочно приезжайте. Здесь вас ждут». «Что случилось?» – спрашивает отец. Абонент мнётся: «Приезжайте». Когда отец приехал, он увидел пришедших на концерт А. М. Горького и наркома иностранных дел М. М. Литвинова. Горький выглядел крайне недовольным и спросил: «Почему Репертком дал разрешение на выступление этого джаз-бэнда в святая святых Москвы – Большом зале консерватории?» Речь шла о джаз-оркестре под управлением Л. Утёсова. Отец отвечал, что репертком никакого отношения к этому не имеет, по-видимому, Филармония или Москонцерт арендовали помещение. Но Горький продолжал: «Вы понимаете, что это искусство жёлтого дьявола и им не место в Москве?» Литвинов поддакивал. Переубедить Горького было трудно. По указанию властей Утёсову разрешили гастролировать в провинции.

Кроме основной работы отца нагружали различными общественными делами. В середине тридцатых годов он регулярно выезжал в деревню центральных районов для проведения агитационной работы среди крестьян. Последний раз, как я помню, он отправился в такую поездку на машине вместе с известным революционным деятелем польского происхождения Феликсом Коном, жившим в Москве. По указанию горкома партии читал лекции об искусстве и литературе в различных аудиториях, готовил культурные программы для конференций и съездов, в частности 17 съезда ВКПб. С начала 1935 г. он по совместительству работает заведующим отдела культуры газеты «Известия». Публикует целый ряд статей в этой газете, в том числе такие, как «Монолог со слезой», «Качалов». Отец проходил также объявленные в партии так называемые партчистки, причём без серьёзных замечаний. С середины тридцатых годов в стране сгущается атмосфера будущей военной грозы. Проводятся оборонные мероприятия. Повышается давление на идеологическом фронте. В 1936–1937 гг. в области театрального искусства проходит несколько кампаний, в которые непосредственно оказался вовлечённым среди других и отец.

Первая кампания связана с появлением в газете «Правда» двух редакционных статей. Статья «Сумбур вместо музыки» посвящена критике оперы Шостаковича «Леди Макбет Мценского уезда». Там говорится о том, что способность хорошей музыки захватывать массу приносится в жертву мелкобуржуазным формалистическим потугам, что это игра в заумные вещи. Критикуется и постановка, где центральное место в оформлении занимает «купеческая двуспальная кровать».

Во второй статье «Балетная фальшь» говорится о балете Большого театра «Светлый ручей» с музыкой Шостаковича. В Москве и Ленинграде прошли совещания по вопросу о формализме в театральном искусстве. Присутствовал и отец. По итогам дискуссии он опубликовал в «Известиях» статью «За полноценное советское искусство».

В октябре 1936 г. режиссёр А. Я. Таиров возвестил в печати о том, что Камерный театр поставил музыкальный спектакль «Богатыри» (с музыкой Бородина), либретто которого вместо дореволюционной версии Крылова заново написал поэт Д. Бедный. Таиров назвал этот спектакль «народной комической оперой».

Примерно через месяц после просмотра спектакля в центральной печати появилась разгромная статья тогда председателя Комитета по делам искусств П. М. Керженцева о фальсификации народного прошлого в спектакле Камерного театра. Особенно много претензий предъявлялось Д. Бедному: возвеличил «разбойничков», богатырей очернил, крещение Киевской Руси изобразил в виде пьяного шабаша. Под «горячую руку» попал и председатель Гравреперткома О. С. Литовский, опубликовавший до этого статью с положительной оценкой спектакля. Так что быть в то время одним из руководителей идеологического фронта было нелегко: надо было иметь остро развитое политическое чутьё. Спектакль сняли. Отец о «Богатырях» не писал, но я помню его мнение: ничего там особенного не было, кроме бесконечных кувырканий и кульбитов опытных актёров. Я вспоминаю историю с «Богатырями» в связи с двумя фактами. Сразу же после запрета пришёл к отцу домой наш сосед Лев Александрович Фенин и взволнованно говорил: я давно работаю в театре, вы знаете, Таиров, конечно, мастер, но никакой критики не допускает. Я привёл на собрании его слова: ваше дело играть, а мы уж будем за вас думать!

Второй факт имел место весной 1937 г. Мы с отцом пошли в магазин за продуктами. Времени было в обрез: отец должен был уехать. Только вышли на Сретенку, как столкнулись с Д. Бедным (он жил на Рождественском бульваре). Наверное, полчаса Д. Бедный рассказывал о перипетиях с «Богатырями», жаловался, что его перестали печатать, подвергают остракизму, денег не платят. Отец всё это слушал, сочувствовал. Что он мог ещё сказать?

Ранней осенью 1937 г. был закрыт в Москве Реалистический театр под руководством режиссёра Н. П. Охлопкова. Перед этим известный театральный критик Я. Варшавский в журнале «Театр» (1937, № 5) подробно анализирует деятельность театра и режиссёра Охлопкова. Он утверждает, что Охлопков взял у Мейерхольда идею режиссёрского театра, по которой режиссёр, а не актёр, не ансамбль, является субъектом творческого процесса. На примере спектаклей «Разбег», «Железный поток», «Аристократы», «Отелло» он критикует Охлопкова и делает вывод, что бесцельное, лишённое больших идей «новаторство» Охлопкова завело его в тупик.

Охлопкова и часть коллектива театра перевели в Камерный театр, откуда Охлопков ушёл год спустя. После статьи П. М. Керженцева «Чужой театр», опубликованной в «Правде» в декабре 1937 г., был закрыт и театр им. Мейерхольда.

Конечно, Репертком боролся против формализма в театральном искусстве. Отец значительно раньше всех этих событий писал о формалистических приёмах некоторых наших режиссёров (в т. ч. Охлопкова), что превалирование формы над содержанием, гипертрофия режиссёрских амбиций, принижение роли актёра к добру не приведут. Но Репертком, насколько я знаю, никогда не ставил вопрос о закрытии того или иного театра. Это было сделано сверху, силовым методом.

Литературный прообраз «Волги-Волги». Театр Революции. Союз писателей

Отец практически не пользовался отпусками. В те ограниченные периоды времени, когда представлялся отпуск, он работал, если не на службе, то в соответствии со своими творческими замыслами. Так, в середине тридцатых годов создалось своеобразное литературное трио, в которое кроме отца вошли спецкор газеты «Известия» Э. С. Виленский и поэт Арго. Они заключили договор с киностудией на сценарий комедийного фильма о современной действительности. Потребность в таких фильмах, как я понимаю, была. Отец взял отпуск, и они поехали в Киев, а затем перебрались в Канев, к Днепру. Там они сидели и писали сценарий. Главными героями сценария были самодеятельные артисты, путешествующие на пароходе по широкой реке и дающие концерты местным жителям. Там были и музыка, и стихи, и песни. Сценарий отражал характерные приметы того времени. Я не могу судить о качестве проделанной работы, но сценарий был сдан заказчику в срок. Далее, по-видимому, следовал этап обсуждения и поиска режиссёров, желающих снять такой фильм. Безусловно, заинтересованные режиссёры ознакомились со сценарием, но затем наступила длительная пауза… Через год или полтора года вышел фильм «Волга-Волга» режиссёра Г. В. Александрова на эту же тему, но с другими сценаристами. В новом сценарии был развит женский образ, позволявший оттенить и выгодно представить мастерство Л. Орловой, исполнявшей эту роль. Но, как говорили отцу киноспециалисты, параллели между сценариями явно просматривались во многих сценах. Развернулась публичная дискуссия, нашедшая отражение и в периодической печати. Г. В. Александров отстаивал свою позицию. Отец не стал педалировать этот вопрос, который постепенно затух.

В 1938–1939 гг. отец писал киносценарий, посвящённый известному русскому путешественнику Н. Н. Миклухо-Маклаю. Известно, что в 70-х и 80-х годах 19 в. Н. Н. Миклухо-Маклай жил в странах Юго-Восточной Азии, включая остров Новая Гвинея и Австралию. На о. Новая Гвинея он прожил примерно 2,5 года, где вёл антропологические и этнографические исследования. Он вошёл в тесный контакт с местным населением – меланезийцами, называвшимися тогда папуасами. Более того, он завоевал их любовь и доверие и предлагал правительству России организовать там «вольную русскую колонию». С тех пор в северо-восточной части о. Н. Гвинея есть полоса суши, называемая Берегом Миклухо-Маклая.

Я уже говорил, что в 1936–1938 гг. прошли кампании по «идеологической зачистке» духовного пространства. Они сопровождались увольнениями, а также репрессиями части руководителей в сфере искусств. Отец был в самой гуще событий, он вынужден был присутствовать на всех этих собраниях и совещаниях. Но все попытки опорочить или ошельмовать отца закончились полным провалом. «Зацепиться» попросту было не за что. Чем можно объяснить его умение выдержать испытания временем в условиях той сложной эпохи? Я могу только высказать свою точку зрения. Думаю, что главное заключалось в политической интуиции отца. Он был реалист и предвидел возможные повороты событий. Конечно, он не был волшебником, но его свойство «предвосхищать» сохранялось в нём. Он оказался почти единственным руководителем в области идеологии, который за многие годы своей работы не получил даже взыскания, хотя поводов было предостаточно. И это при том, что он вовсе не был «соглашателем», и бывало, что он резко критиковал по принципиальным вопросам некоторых руководителей, в том числе и в самом здании ЦК ВКПб.

В середине 1938 г., видя обстановку, отец написал заявление об уходе по собственному желанию с мотивировкой перехода на творческую работу. Но быть «в резерве» ему удалось очень недолго. В 1939 г. группа ведущих актёров и режиссёров обратилась в Комитет по делам искусств с предложением усилить художественное руководство некоторых московских театров. В соответствии с этим обращением отца назначили директором театра Революции. Секретарь Московского обкома и горкома ВКПб А. С. Щербаков поддержал это назначение. Театр обладал мощным актёрским коллективом. В театре работали М. И. Бабанова, М. М. Штраух, Ю. С. Глизер, М. Ф. Астангов, С. А. Мартинсон, А. И. Лукьянов, Е. В. Самойлов, Т. Карпова, А. Ханов, Б. Толмазов, Г. Кириллов, Тер-Осипян и др. Репертуар театра насчитывал целый ряд названий, но его надо было подкреплять современной драматургией. При отце был поставлен спектакль по пьесе в стихах Виктора Гусева «Весна в Москве». В нём были заняты Т. Карпова, Б. Толмазов, А. Ханов и другие актёры. Музыку написал Н. Богословский, тогда совсем молодой композитор. Перед самой войной театр осуществил успешную гастрольную поездку на юг, в Сочи и Пятигорск. С началом войны некоторых актёров призвали в армию, судьба других в связи с семейными обстоятельствами менялась. Но коллектив сохранился. С налётами немецкой авиации на Москву театру Революции пришлось создать оборонительное подразделение для защиты здания театра, зрителей и имущества. Сбрасывали зажигательные бомбы с крыши театра, осуществляли ночные дежурства. Нужно сказать, что генералу Громадину, который руководил ПВО Московского оборонительного района, постепенно удалось серьёзно укрепить защиту Москвы с воздуха, что содействовало уменьшению жертв бомбардировок и снижению числа поражаемых объектов. Важное значение имело введение в состав средств ПВО РЛС «земля – воздух». Я это знал и из рассказов сына генерала, подполковника Фёдора Громадина, который одно время у нас работал.

В 1943 г. отец ушёл из театра Революции и перешёл на другую работу. Этому предшествовали некоторые события, связанные с именем Н. П. Охлопкова. Доподлинно эти события мне неизвестны, но некие версии просочились тогда в коллектив театра. После закрытия Реалистического театра Н. П. Охлопков перешёл в Камерный театр и, немного проработав, ушёл в театр им. Вахтангова. Там он поставил спектакль «Фельдмаршал Кутузов» по пьесе в стихах Владимира Соловьёва. Но было совершенно очевидно, что работать с А. Таировым, как и с Р. Симоновым, корифеями советского театра, ему было явно не с руки. И он стал писать письма, в том числе И. В. Сталину, что он не занят в работе, что как режиссёр он простаивает. В качестве плюса для Н. П. Охлопкова было то, что к этому времени он удачно сыграл роль большевика Василия в кинофильме М. Ромма «Ленин в Октябре». Комитету по делам искусств было дано указание найти для Н. П. Охлопкова площадку для работы. Шли переговоры. Когда ему предложили театр Революции, он поставил два условия. Первое: он не будет работать с директором В. М. Млечиным, бывшим начальником Реперткома, и второе: название театр Революции слишком многообещающее, и его надо сменить. Так появился театр драмы, а затем театр им. Маяковского.

А. А. Фадеев, автор «Разгрома», давно знавший отца, предложил перейти к нему заместителем. Произошёл ещё один поворот в жизни отца, и он стал заместителем Генерального секретаря Союза писателей СССР. Сам А. А. Фадеев работал тогда над романом «Молодая гвардия», и ему нужен был опытный человек, способный его заменить на административном поприще. Отцу пришлось заниматься разнообразным хозяйством Союза писателей. Он принимал писателей, решал литературные и бытовые вопросы. В нашей квартире кроме пьес появилось множество литературных журналов, книг. Приходили и сами писатели.

Приходили, конечно, не только писатели, но и люди самых разных профессий. За прошедшие годы накопилось множество знакомств, и гости навещали старых друзей, чтобы побыть вместе или обсудить важные для них вопросы. Мои родители были коммуникабельными людьми, но особым гостеприимством отличалась мама. Она умудрялась в стесненных условиях небольшой нашей квартиры разместить несметное число гостей, накормить их и обстоятельно поговорить с ними. Иногда гости засиживались допоздна, спать было негде, и мама укладывала их на стульях, подложив какой-нибудь старый матрац. Утром, уходя на занятия, я с любопытством наблюдал, как вся комната была забита спящими людьми.

Но не только гостями жила семья. Время стояло трудное, нужно было добывать пищу, карточки еще действовали, но отоварить их было непросто, и мама носилась по магазинам, чтобы успеть сварить обед. За время войны мама сильно обносилась, старая одежда в семье пришла в упадок, и, видя это, я решил принять экстренные меры. Собрав воедино несколько своих стипендий и одолжив у друзей дополнительную сумму, я поехал в известный промтоварный магазин на Серпуховке и записался в очередь. После ряда ночных перекличек я попал в магазин и привез домой несколько отрезов ткани на платье и пальто. Нужно вообще сказать, что родители меня сильно не опекали, и уже с 12–13 лет я был довольно свободен в своих действиях. Учился неплохо, иногда даже прилично, так что особых забот я им не доставлял. Однако всегда чувствовал поддержку родителей и помощь, особенно отца, в переломные моменты жизни.

Во второй половине 40-х годов отец принял решение освободиться от административных забот и заняться литературным трудом. Сказывался, конечно, возраст и дававшие о себе знать проблемы со здоровьем. Как член Союза писателей он продолжал оставаться консультантом, ездил по стране с лекциями, составлял для разных изданий литературные обозрения.

Однако невзгоды не покидали семью. Стала болеть мама. Лечилась в разных лечебных учреждениях, но однажды вместе с уколом ей занесли инфекцию гепатита. Подняли на ноги лучших врачей, но спасти маму не удалось. Она умерла, не дожив до 50 лет. Для меня это была вселенская трагедия. Некоторое время я находился в трансе, с трудом осознавая, что потерял лучшего друга и любимого человека.

Глава 3

Зеленоградская

Первые годы

Впервые я ступил на Зеленоградскую землю поздней осенью или ранней зимой 1936 г. Мы с отцом сошли с железнодорожной платформы с надписью «Зеленоградская» и двинулись вдоль насыпи в сторону от Москвы. Справа был сплошной лес, слева внизу рельсы, и мы искали, где же находится поворот. Поворотом оказалась просека. Свернув на неё, мы стали искать колышки, которые забивали землемеры и которые обозначали номера участков и их границы. Шёл мелкий снежок, он покрывал не успевшие потускнеть опавшие листья, небо было затянуто тучами, стояла холодная погода. Разглядеть в густом лесу малозаметные колышки, да ещё и при такой погоде, представлялось безнадёжным делом. Постепенно темнело, а мы продолжали бродить по лесу в поисках каких-либо отметин. И вот наконец мы наткнулись на вылезший из-под снега столбик. Пройдя далее параллельно просеке, мы увидели колышек с номером 2, а затем и то, что мы искали, – рядом с раскидистой елью был вбит столбик с номером 3, определявший границу третьего участка будущего посёлка. Продолжая движение параллельно просеке, мы нашли дальнюю граничную точку, за которой намечался участок с номером четыре. Это была не просто местность, покрытая деревьями, а, можно сказать, непролазный дремучий лес. Конца-края этому лесу не было видно. Постояв немного в этом месте, мы не решились идти дальше. Я понял, что отец принял решение, в котором ранее сомневался. Уже было довольно темно, когда, перейдя полотно железной дороги, мы подошли к платформе.

Хочу отметить, что ещё до той первой, так запомнившейся мне поездки, отец внимательно вглядывался в полученную им синекопию кальки всего будущего посёлка, по-видимому, выполненной геодезической районной службой. В представленном плане посёлка были нанесены не только граничные линии участков, но и внутрипоселковые дороги, крупные лесные массивы и окаймляющие посёлок объекты: пойма реки Скалба, железнодорожная полоса отчуждения, ставшая впоследствии Вокзальной улицей, и линия границы с посёлком «Земледелие». Родители советовались между собой: какой участок выбрать. Сошлись на том, что желателен участок внутри посёлка, подальше от путей движения местных жителей на вокзал и с него. Такими участками были третий и четвёртый. Территория последнего превышала площадь третьего участка в полтора раза. Но, увидев на местности невообразимые просторы более дальнего участка, в котором предстоит прокладка коммуникаций и общее обустройство, отец дал согласие на участок под номером 3. Однако высказанные пожелания и предпочтения отдельных сотрудников стали тогда лишь предварительной ориентировкой состава будущего проекта и не более того. Учредителям нового поселения предстояла кропотливая работа по проведению довольно сложного цикла мероприятий. Для этого была создана инициативная группа, в которую вошли К. И. Алиев, Н. М. Новик и некоторые другие. Предстояло прежде всего разработать устав кооператива «Работники искусств», довести его до членов, желающих вступить в кооператив, и утвердить его. При этом документ должен был быть основан на примерном уставе, утверждённом властными структурами. Далее следовало собрать членов будущего кооператива и получить с них паевые взносы. На эти деньги заказывались проекты типовых дач, производилось заключение договоров с дачно-строительным трестом и оплачивались выполненные работы. Всего к лету 1937 г. таким образом было возведено 8 дач.

Но прежде чем рассказывать о первых поселенцах, о начальных шагах вновь созданного кооператива, о его руководителях, хочу поразмышлять о тех трудностях и ограничениях, возникавших в тот период перед людьми, выразившими желание вступить в кооператив.

Начну со сроков появления ДСК. Я не историк этой проблемы, но, насколько мне известно, первые ДСК появились в первой половине тридцатых годов прошлого столетия. В двадцатых годах даже более или менее обеспеченные люди или большие семьи, жившие в городах, могли рассчитывать в летний период лишь на аренду части дачи у хозяев, расположившихся в другой её части. Снять дачу, чтобы вывезти детей на свежий воздух, было одной из первых семейных забот весной или ранним летом. По всей видимости, эта проблема стала предметом рассмотрения на Политбюро ЦК. Памятуя о статьях Ленина о кооперативах, политбюро и И. В. Сталин приняли решение о создании для отдельных ведомств и общественных организаций возможностей формирования дачных кооперативов на основе самоокупаемости. Насколько я помню, отец говорил, что, по слухам, примерный устав ДСК, подготовленный помощниками, Сталин правил лично. Один из первых ДСК (если не первый) был организован под Москвой, в пос. Быково для сотрудников Совконтроля (ранее ведомство называлось Рабоче-крестьянская инспекция – Рабкрин, где первым руководителем был Сталин). Я короткое время летом жил в этом кооперативе и помню, что каждая дача состояла из двух одинаковых половин (для двух членов ДСК) и представляла каркасное сооружение, обитое тёсом с незначительным утеплением площадью порядка 30 м^2 (для одной семьи) с пристроенной остеклённой террасой.

Устав ДСК, выработанный в те годы, содержал целый ряд ограничений, которые оговаривались при вступлении в ДСК. Во-первых, жилая площадь не могла превышать 60 м^2. Это была норма по уставу. На самом деле дачи строились из расчёта не более 35–40 м^2, ибо в противном случае мог быть наложен запрет комиссией при районном архитекторе. Так, первые восемь дач в ДСК «Работники искусств» были срублены из брёвен стандартной длины 6,5 м, что давало по внутреннему обмеру площадь порядка 35 м^2. Во-вторых, в члены кооператива мог вступать лишь один член семьи. Если он выбывал из кооператива (по причине смерти, длительного отъезда, развода и т. д.), его место в ДСК мог занять только один член семьи. Это создавало определённые трудности для больших семей, включающих несколько наследников. В-третьих, член ДСК не имел права обладать другими дачами на правах личной собственности. Так как право частной собственности вообще исключалось, последнее ограничение умеряло аппетиты лиц, имеющих высокие доходы.

Главное, однако, было в двух других обстоятельствах. Первое заключалось в том, что возведенные дачи принадлежали кооперативу на правах кооперативной собственности. Это означало, что, согласно уставу ДСК того времени, дачи, в которых постоянно проживали члены ДСК и их семьи, не могли быть проданы или переданы как в целом, так и частями ни организациям, ни отдельным лицам. При этом члену кооператива, пожелавшему выйти из него, возвращался пай по балансовой стоимости. Второе обстоятельство состояло в том, что требовалось внести денежные средства в размере пая полностью до начала строительства. Это были весьма большие деньги, превышающие зарплату в десятки и более раз, что было непосильной ношей для многих семей. Мой отец, получавший партмаксимум, позволявший семье едва сводить концы с концами, вынужден был обращаться к друзьям и одалживать у них деньги, которые затем возвращались в течение ряда лет. Таково было положение к моменту создания ДСК «Работники искусств». Возвращаясь к сказанному выше, отмечу, что просека, вдоль которой мы шли зимой 1936 г., превратилась в улицу, через несколько лет названную улицей Станиславского. Другая внутренняя улица, на которой производилось строительство, получила впоследствии название улицы Волкова. Наконец, третья улица, сформированная существенно позже, названа в честь известной оперной певицы улицей Неждановой.

Как я уже сказал, первоначально были построены восемь дач. Перечислю членов ДСК, поселившихся на этих дачах. В первой из этих дач (нынешний адрес: ул. Станиславского, д. 2) жил артист театра Сатиры Поль Павел Николаевич, во второй даче (ул. Станиславского д. 4) поселился Нивельсон, директор сада «Эрмитаж», в третьей даче (ул. Станиславского, д. 6) – мой отец Млечин Владимир Михайлович (о его должности пишу отдельно), в четвёртой даче (ул. Станиславского, д. 8) Зубцов Иван Сергеевич – ответственный сотрудник Управления искусств, в прошлом директор театра Революции, в пятой даче (ул. Волкова, д. 6) Новик Наум Моисеевич, бухгалтер ДСК, в шестой даче (ул. Волкова, д. 8) Алиев Константин Иванович, ответственный работник Управления искусств, в седьмой даче (ул. Волкова, д. 10) – Шагаев Геннадий Иванович – гл. режиссёр Детского театра (его жена Фурсова – известная актриса того же театра), наконец, восьмую дачу, по другой стороне ул. Волкова, занимала известная актриса театра Революции Бабанова Мария Ивановна.

Первым председателем правления ДСК стал Алиев Константин Иванович. Это был небольшого роста человек, уже тогда с проседью, припадающий на одну ногу и ходивший, опираясь на палку. Улыбчивый, благожелательный к собеседнику, в разговоре с ним чувствовалось, что он хорошо ориентируется в создавшейся обстановке. Другим членом правления был бухгалтер Н. М. Новик. Им обоим предстояло провести большую работу по формированию первичной документации – смет, общих видов дач, финансовой отчётности. Всё это надо было утвердить как на районном, так и московском уровне. Между тем кругом шумел лес, воздух был напоён сосновым ароматом, никаких заборов тогда ещё не было, знакомые люди ходили друг к другу в гости. Первый визит мы с отцом, как я помню, нанесли нашему соседу К. И. Алиеву. Кооператив вообще находился в низине и разливающаяся речка заливала весной и ранним летом некоторые участки. Когда мы подошли к даче К. И. Алиева, прямо перед домом стояла вода и мы шли по тёсовому настилу, проложенному членами его семьи. Семья была большая, и кроме хозяина, его супруги, двух дочерей Ии и Эллы в доме жила домработница и друг семьи Николай. К нам на дачу также приходили гости: П. Н. Поль с супругой, И. С. Зубцов, тогда холостой человек. Но особенно запомнились Г. И. Шагаев и его супруга – актриса с редким амплуа, игравшая в театре мальчиков-подростков. Они кроме кур держали утиное племя, и утка-мама с выводком утят гордо прошагивали через наш участок к речке на водопой.

Надо сказать, что список претендентов на вступление в ДСК был шире сформировавшегося к 1937 г. Но по разным обстоятельствам некоторые отказывались от исполнения своих желаний. У одних не набиралась требуемая сумма паевых взносов, у других менялась линия жизни. Наконец, третьи вынуждены были отказываться по веской причине: будущий член ДСК был репрессирован. Так, говорили, что один из участков был подготовлен к строительству для Н. А. Сац, но, как известно, она была репрессирована. Вся площадь, отведённая под будущий посёлок, насколько мне известно, равнялась примерно 13 га. Определённая часть этой площади по левой стороне ул. Волкова (считая от развилки с ул. Станиславского) предназначалась для строительства дома отдыха для коллектива театра Сатиры. Такое строительство вскоре было выполнено, по-видимому, на средства самого театра. Это был длинный каркасный дом, разделённый перегородками на отдельные номера. По всей длине была пристроена открытая терраса. Дом стоял перпендикулярно улице Волкова, так что отдыхающие могли прогуливаться на значительной территории по дорожкам, вдоль которых высаживались цветы. Насколько я помню, в доме отдыха побывали многие артисты из труппы театра того времени, включая Р. Корфа, Я. Рудина, Холодова, Токарскую, Зенина и др. Вместе с группой молодых дачников я несколько раз бывал в этом доме по приглашению сверстников – членов семей отдыхающих актёров. К сожалению, судьба некоторых артистов театра Сатиры, побывавших в этом доме, оказалась трагической, а участь самого дома – незавидной. Так, актёры театра Сатиры Р. Корф и Я. Рудин в составе концертной бригады, обслуживающей подразделения Красной Армии в начале войны, напоролись на немецкий разъезд и были расстреляны, другие (Токарская) оказались в немецком плену. Сам дом отдыха во время войны не функционировал, а впоследствии был сожжён неизвестными лицами, опознание которых результата не дало. От возобновления строительства, насколько я знаю, администрация театра отказалась. Но мы не замыкались только в границах посёлка. Пройдя ещё небольшую часть дороги внутри ДСК «Земледелие», мы попадали в живописный край нетронутой цивилизацией настоящей среднерусской природы. Впереди колосилось ржаное поле, ширь необъятная, только вдалеке виднелась кромка леса. Чтобы обогнуть поле, вам необходимо было пройти значительный путь, который постепенно выводил вас к берегам речки Скалбы. Сама речка, во многих местах мелкая и узкая, с болотцами в пойме, здесь расширялась до размеров, достаточных для вполне пристойного купания. Тогда ещё, в тридцатых годах, плотины не было, но люди с удовольствием плескались в воде. Было несколько мостков и мостов через реку Скалба. Один из мостов, капитальный, построен был при прокладке Московско-Ярославской железной дороги, действовавшей с дореволюционных времён. Интересно, что один из моих соседей, весьма пожилой человек, Пётр Иванович Пастухов, постоянно проживавший в г. Туле, рассказывал мне, что он побывал в этих местах ещё до Первой мировой войны. Будучи новобранцем, он стоял в цепи солдат, растянувшихся на насыпи вдоль всего железнодорожного пути, охраняя проезжавшего в поезде царя. «Позади был дремучий лес», – добавлял Пётр Иванович. Другой мост был построен для проезда автомобильного транспорта с Ярославского шоссе до станции Зеленоградская. Первоначально мост был временным сооружением, и я помню времена, когда на этом мосту застревали даже малотоннажные грузовики. Для прохода жителей в нескольких местах, где речка сужалась, были построены мостки. За речкой и посёлком, имевшим экзотическое название Горелая роща, относительно широкой полосой вдоль Ярославского шоссе стоял лес, куда все местные жители ходили за грибами. Осенью за полдня можно было набрать добротную корзину грибов: белых, подосиновиков и др. Особо ретивые грибники удалялись в лесу вплоть до Софрино, несмотря на болота, которые приходилось преодолевать.

Для любителей пеших маршрутов, для туристических компаний широкий простор открывался по другую сторону железнодорожного полотна. Там тогда стоял одинокий дом под названием «Дом отдыха Турист», за которым шли леса и поля. Путь был долгим, но в конце концов вы выходили к берегам образованного водохранилища вблизи посёлка Тишково и получившего впоследствии название Тишковского водохранилища. Там можно было купаться, стояла лодочная станция, и даже были пришвартованы похожие на яхты судна.

Дачное строительство в ранний период

По положению о кооперативе первые 8 дач возводились дачным трестом. Проекты были составлены таким образом, чтобы сильно не удорожать строительство. Вроде бы разумный подход привел, однако, к целому ряду проблем, которые дачники ощутили в основном уже после окончания работ. Дачи ставились на полянах, более или менее свободных от лесного массива, и притом поздней зимой, когда глубокая снежная пелена еще покрывала весь участок. Пробиться к дачам приехавшим было тогда весьма трудно. Мы с отцом подошли к участку ранней весной: сруб уже стоял под крышей. В результате к лету отец подготовил для приемной комиссии список недоделок, однако исправить что-либо было уже невозможно. Завезенный стройматериал был такой, что требовалось при рубке тщательная подгонка бревен и заполнение пустот паклей. Строили же на свободный манер, не очень заботясь о теплоизоляции. Ставили сруб на кирпичные столбы очень низко к земле, вследствие чего нижние венцы и лаги в условиях влажного залесенного участка быстро гнили и выходили из строя. В целях экономии покрыли сруб по обрешетке напиленной древесной щепой, что давало частые протечки. Печь дымила, но не грела. Все эти огрехи выявлялись постепенно, но устранялись, конечно, собственными силами. Однако в целом семья была далека от строительных волнений.

Воздух был напоен лесным ароматом, заборов не было: ходи и бегай куда хочешь, прячась, строили шалаши, быстро обнаружили созревшую землянику, вдали зеленели черничные кусты, в зарослях ближе к осени стали вылезать грибы. В жаркие дни шли купаться к реке Скалба, в широкую ее часть, и хотя берега не очень к этому располагали, все же можно было понырять и поплавать.

Но надо было обустраиваться. Прежде всего вымели разбросанный повсюду строительный мусор, переложили печь, т. к. чувствовалась сырость и надо было подтапливать. Обзавелись простейшей мебелью: на Сретенке в те годы работал мебельный магазин, купили, как помню, кровать и диван, соседка подарила комод. Было лето, бытовых холодильников не существовало. Для сохранения продуктов решили вырыть яму как эрзац погреба. Сделали это в сарае под крышей, но без пола на небольшую глубину. Перекапывали несколько раз, тем не менее постепенно углубление заполнялось водой, и с тех пор я твердо усвоил, что погреб должен доходить до первого уровня грунтовых вод (1,5–2 м). Следовало обухаживать и участок. Надо было проложить дорожки, сформировать какие-никакие грядки, украсить места цветами. Но лесная природа не желала никаких изменений. Упавший сухостой мы, конечно, распиливали и убирали, но отдельные деревья стояли вплотную к дому, затеняя строение и создавая влажную микрофлору. Даже окна порой было трудно открывать для проветривания. Сносить деревья уже в те времена было категорически запрещено законом. Правление писало письма, но ответа не было. Председатель несколько раз ездил в район, пробивался к начальству. Наконец была образована комиссия. По дачам прошла группа лесничих, осмотрела все и удалилась. Потом сообщили, что придут лесничие и будут выборочно по своим инструкциям клеймить деревья для последующего сноса. Лес был смешанным, но метили в основном осину. Клеймили специальным молотком и заносили в журнал. Читатель может удивиться: как это сносить деревья? Но стоял вопрос: либо закрыть поселок ввиду неизбежного гниения и уничтожения возведенных строений, либо разрешить прореживание, выборочный снос отдельных деревьев с заменой их на ценные садовые породы, что и было сделано.

Вообще, валка деревьев в лесу ручным способом производилась двуручной пилой путем подпилов с разных сторон дерева на сдвинутых по высоте уровнях. Но это в лесу, где нет поблизости жилых строений, людей и коммуникаций. В нашем случае такой подход был исключен. Во-первых, должно было быть гарантированным направление падения дерева строго в сторону от дома и электросетей, во-вторых, надо было обеспечить вместе со сносом дерева и удаление большей части его корневой системы, что на бытовом языке означало отсутствие пня, который затем приходилось бы корчевать. Отец придумал специальную технологию. Я тщательно со всех сторон раскапывал корень меченого дерева, освобождая корень от земли. И так все корни, один за другим. Затем отец острым топором перерубал корни, начиная с направления, противоположного падению. Иногда, правда, приходилось применять усилия, в том числе с помощью подпорок, но дерево падало туда, куда намечалось.

В связи со сказанным вспоминаю забавный эпизод, произошедший в те времена. Родители вдруг вспомнили, что грядет юбилей их бракосочетания. Пригласили гостей. Приехали Н. П. Смирнов-Сокольский с женой Софьей Близниковской, актрисой театра Сатиры, главный дирижер оркестра кинематографии Д. С. Блок и несколько эстрадных артистов, фамилии которых уже сейчас не помню. Сначала Николай Павлович читал свои фельетоны, подготовленные им для публики. Советовался с отцом по острым моментам, содержащимся в написанном. Затем перешли на общий разговор. На террасе сели за стол, провозгласили здравицы, выпили, поели. Когда все расслабились, Н. П. обратил внимание на стоявший в углу топор. Кто-то из домочадцев его там оставил. Н. П. поднялся, взял в руки топор, спустился с крыльца и подошел к стоящему рядом с террасой дереву. «Оно здесь мешает», – сказал Н. П. Снял пиджак, засучил рукава рубашки и сделал несколько взмахов. Все хохотали. Понимая пикантность ситуации и опасаясь последствий, отец, смеясь, подошел к Н. П., остановил движение его рук и мягко перехватил топорище, после чего топор был убран. Н. П. было тогда немногим более 40 лет, а его исполнительское мастерство, репутация книжника и библиофила удивительным образом сочетались в нем с тем, что можно было бы назвать молодецкой удалью.

Теперь я хочу остановиться на некоторых бытовых проблемах, возникающих при обустройстве новых посёлков. Прежде всего вопрос о транспорте. Ходили электрички, расписание выдерживалось, платформы стояли на деревянных столбах с тёсовым покрытием, которое из-за износа приходилось часто ремонтировать. Составы были короткими, длина платформ вдвое меньше. Я застал время, когда на пассажирской линии ещё ходили паровозы, один из маршрутов шёл до ст. «Правда» без остановок.

Питьевая вода была необходимым элементом быта. Колодцы были предусмотрены сметой. Они были вырыты с использованием деревянных срубов, но некоторые из них, в том числе наш, сильно отдавали болотным вкусом и были признаны пригодными только для бытовых нужд. Помню, что пацаном таскал стандартные вёдра воды (12 л) без коромысла издалека, с так называемой «красной» дачи. Вместе с тем наличие воды в нашем колодце для полива помогло родителям развести неплохой огород, сад и цветник. Выращивали овощи, приличную клубнику. Посадили яблоневые и грушевые деревья, кустарник.

Вопрос о безопасности. Будучи школьником, я возвращался осенью со второй смены в сравнительном пустом вагоне электрички, шёл тёмным вечером по лесной дорожке без освещения, но я не припомню каких-либо трудностей в этом деле. Впоследствии, уже взрослым человеком, я приезжал в Зеленоградскую с работы ночами, под утро, но не испытывал каких-либо инцидентов. Правда, в конце войны и сразу после войны в лесу иногда постреливали, но ведь некоторые солдаты возвращались с войны с оружием. Но вот случай в мирный период, период расцвета ельцинского капитализма. Моя покойная жена шла из магазина в середине дня лесной тропкой. Внезапно из-за кустов появился человек с порезами на лице и синяком под глазом. Он схватил сумку и стал тянуть. Моя жена была не из тех, которые теряются перед такими типами. «Чего тебе?» – спросила она. «Выкладывай деньги». Жена открыла сумку, вынула кошелёк и отдала нападавшему. Он открыл его и увидел на дне кошелька 2 рубля. Мужик отдал жене обратно кошелёк и сказал: «Извините, милая, я думал, что вы – новая русская».

Второе пришествие

Слухи о создании нового подмосковного посёлка быстро распространились среди деятелей культуры. Приехав на место и увидев красоты природы, некоторые из них, обладавшие денежными средствами или другими возможностями, подавали заявления о вступлении в ДСК.

Одним из первых, кто начал строительство в 1938–1939 гг. был Дмитрий Лазаревич Кара-Дмитриев. Актёр театра Сатиры, он в отличие от других драматических актёров, имевших слух и даже способных что-то напевать, обладал ярко выраженным музыкальным дарованием, играл на нескольких музыкальных инструментах, в том числе на трубе. Выступал с успешными концертами, выезжал на гастроли. В те годы это был жгучий брюнет, невысокого роста коренастый человек. Он учёл некоторые недостатки прежних типовых проектов дач, расширил кухню и, оставаясь примерно в тех же габаритах, пристроил не очень большую, но прекрасно отделанную террасу. Участок он выбрал на периферии посёлка, по левой стороне ул. Станиславского, вблизи знаменитой «красной» дачи. У него была дочь, Елена Дмитриевна, красивая девушка, тогда ей было 18 лет. Д. Л. постоянно проживал летом на даче вместе с женой, автомашины у него не было, и я помню, как, уже будучи пожилым, он таскал со станции сумки с продуктами и, перевязав их, перебрасывал через плечо.

Елена Дмитриевна окончила театральное училище им. Щукина и осталась там преподавать. Имела дочь. После смерти родителей Е. Д. проживала на даче вместе с новым мужем, известным эстрадным актёром Николаем Рыкуниным. Новый хозяин решил построить сарай, которого не было, и расширить террасу. Мешали рядом стоящие деревья. Он нанял рабочих, которые снесли деревья. Это категорически запрещалось. Кто-то сообщил в Поссовет, куда его вызвали. Последовала тяжба с различного рода угрозами. В результате многомесячного конфликта народный артист Н. Н. Рыкунин отделался внушительным штрафом. Когда волна спала, он произвёл перестройку террасы. Очередная инспекция БТИ Пушкинского района, проходившая по целому ряду дач, обнаружила нарушение в виде незаконного строительства и заштриховала террасу. Штрихованные объекты по правилам должны были быть снесены. С этим Е. Д. с супругом пришли ко мне. Я давно был знаком с Е. Д. и, посочувствовав ей и её мужу, предложил срочно выполнить проект перестроенной террасы. С планом я поехал в Пушкино и, ссылаясь на статус владельцев и большую семью (у Е. Д. были внуки), уговорил снять штриховку.

Невдалеке от Кара-Дмитриева в те же годы начал строительство Владимир Васильевич Андреяшин, один из руководителей постановочной части Большого театра. Это был потомственный рабочий, его отец был опытным плотником с большим стажем работы. Поэтому в отличие от большинства членов ДСК В. В. самостоятельно тесал брёвна и ставил сруб. Я не помню, но, возможно, кто-то ему помогал (может быть, его отец). Во всяком случае, делал он это профессионально, с большим знанием дела, из отборного материала. Поставил двухэтажный дом, несколько превышающий по габаритам дачи-первенцы. Тем не менее уставные нормы он не превысил и особых проблем с оформлением документации на выстроенную дачу у него тогда вроде бы не было. Когда он строил, а это было до войны, В. В. был холостым человеком. Он женился во время войны на медсестре Клавдии Константиновне Камзоловой. Она была рассудительным человеком, любознательным по природе, быстро освоилась с положением дел в ДСК и часто сообщала о подробностях, о которых многие окружающие просто не ведали. У Клавдии Константиновны была дочь от первого брака Людмила. В. В. был деятельным человеком, принимал участие в работе правления ДСК. К нему обращались многие за советом как к специалисту-строителю и опытному человеку. Когда Людмила вышла замуж за журналиста Бориса Ивановича Чехонина и у неё появились дети, встал вопрос о расширении жилой площади. Ставить второй дом по уставу категорически запрещалось. Решили построить кухню. Как она мне рассказывала, материал (довольно добротный) она приобрела в Москве при разборке старой гостиницы. Кухню выстроили, но в тех условиях она не была легализована. Между тем сам Б. И. Чехонин был известным и довольно плодотворным журналистом, работал в газете «Известия» и даже стал руководителем пресс-бюро в нескольких азиатских странах. В конце жизни ветеран дачного строительства В. В. Андреяшин тяжело болел, а его супруга пережила мужа и достигла (без нескольких лет) столетнего рубежа.

Владимир Сергеевич Володин являлся в то время, если не ошибаюсь, актёром театра Оперетты. Это была известная личность. Он запомнился всем по песенке, которая тогда была популярной и которую он исполнил в комедии Г. В. Александрова «Волга-Волга». «А без воды мы не туды и не сюды». Позже в спортивном кинофильме всем запомнились слова спетой им песни: «При каждой неудаче уметь давайте сдачи, иначе вам удачи не видать». В. С. Володин стал членом ДСК «Работники искусств» и осуществил строительство дачи на лесном участке, примыкающем к участку члена ДСК И. С. Зубцова (ул. Станиславского, 10). Он редко появлялся на даче, потом стал болеть и передал свой пай дочери, которая была замужем за фото – и кинооператором Б. Макасеевым. В пятидесятые или шестидесятые годы этой дачей стал пользоваться известный художник Суворов, после смерти которого наследницей стала его супруга. Жила она на даче до поздней осени в одиночестве, детей и родственников не было. Я знал чету Суворовых, после смерти художника иногда навещал весьма пожилую женщину, подбадривал её, но видно было, что она страдает и тяготится жизнью. Позже она передала свои права на дачу проф. М. Марову.

Впервые я увидел Георга Иосифовича Гояна (Тер-Никогосяна) в 1938 или 1939 г. Он пришёл к моему отцу на дачу поговорить о проблемах национальных театров, сообщить о том, что он работает в этой сфере и приехал из Армении в аспирантуру или докторантуру (сейчас не помню) в ГИТИС, а заодно обсудить перспективы его вступления в ДСК «Работники искусств». Это был грузный мужчина средних лет с крупным лицом и явно выраженной лысиной, прихрамывающий на одну ногу. В ДСК он вступил, зарезервировал участок (ул. Станиславского, 5), поросший молодым осинником, где все дачники собирали грибы (главным образом подосиновики), но до войны строительства не начинал. Проблема была со строительным материалом. Узнав, что в соседней области можно его приобрести, он на нескольких автомашинах вывез кругляк и складировал его на участке. По слухам, во время войны он познакомился в местном госпитале с женщиной, врачом госпиталя, и женился на ней. По-видимому, в этом же госпитале он нанял солдат, вылечившихся после ранения и имевших профессию плотника, и они возвели ему двухэтажный сруб. Говорю «по-видимому» потому, что, по словам жившего в то время в посёлке бывшего коменданта Шишова, к 1943–1944 гг. дача Г. И. Гояна уже стояла. Г. И. был работоспособным человеком и рачительным хозяином на дачном участке. Он написал капитальный труд «История армянского театра», стал заведующим кафедрой национальных театров в ГИТИСе. Г. И. выстроил и произвёл внутреннюю отделку дачи по своему проекту, проложил дорожки и посадил цветы и фруктовые деревья, поставил сарай для хозяйственных нужд. Ему вырыли глубокий колодец с хорошей водой, которой одно время пользовались и соседи дачники. Когда в пятидесятых годах стали продавать отечественную автотехнику, он купил себе «Москвич», построил гараж на участке. Более того, он произвёл на свои средства капитальный ремонт участка дороги по ул. Станиславского до развилки с ул. Неждановой, что служило благом и для других дачников. Длительное время он был членом правления ДСК, а в течение короткого периода (конец шестидесятых годов) был председателем правления. Вместе с тем надо признать, что отношение членов ДСК к Г. И. было неоднозначным. Некоторые полагали, что его действия порой были на грани предела допустимого или, как теперь говорят, на грани фола. Несмотря на это, у меня были с Г. И. нормальные отношения. Я считал его вклад и труды в проблематику и историю национальных театров превосходящими существовавшие у него недостатки.

Не знаю, по какой причине, но семья Нивельсона прожила на даче всего один год. Весной 1938 г. там появились новые жильцы. Это был Владимир Яковлевич Хенкин и его супруга. Забора меду участками тогда ещё не было, погода была прекрасная, и я хорошо помню, как улыбающийся Владимир Яковлевич в трусах, без рубашки, с довольно округлыми формами в области живота и явно выраженной лысиной на голове приветствовал моего отца, тоже не страдавшего тогда худобой. В. Я. хорошо знал отца не только по театру Сатиры, где он работал, но и по тому, что незадолго до появления В. Я. в Зеленоградской отец опубликовал в «Известиях» статью о творчестве В. Я. Хенкина. Как я понимаю, В. Я. был актёром с большой буквы. Он был не только известным драматическим актёром с характерной индивидуальностью, но и популярным концертным исполнителем. На его концерты публика ломилась, он читал произведения Зощенко, Аверченко, рассказы Чехова с таким мастерством, что в зале был слышен непрерывный хохот. Когда он появлялся на сцене, в рядах уже смеялись. «Я же ещё ничего не сказал, а вы смеётесь», – говорил он, после чего следовали аплодисменты и новый взрыв смеха, вызванные как манерой говорить, так и самой фигурой актёра. В. Я. сыграл в театре много ролей. Одной из более поздних его ролей был персонаж лифтёра-заики Акима. В борьбе с заиканием тому посоветовали петь. Роль напевающего Заики была блестяще исполнена В. Я.

В. Я. произвёл перестройку дачи, сделал её более удобной для проживания, отделал второй этаж с лестницей в задней части дачи. Поставил рубленую сторожку для охраны в зимнее время года. В. Я. был неисправимым грибником. В свободное от работы время он брал корзину, направлялся в лес, бродил там часами, возвращался с полной корзиной, демонстрируя соседям наиболее зрелищные экземпляры. В. Я. много работал, участвовал в концертной деятельности и, естественно, зарабатывал приличные деньги. В конце сороковых годов прошла очередная идеологическая кампания под предлогом борьбы с концертным «рвачеством». В неё среди других попали наиболее популярные исполнители В. Я. Хенкин и оперный певец И. Козловский. По этому поводу появился ряд публикаций в прессе. Козловский был уникальным певцом и, как мне казалось, на эти выпады особого внимания не обращал. В. Я. Хенкин же переживал, считая их несправедливыми. Помню разговор с В. Я. в электричке, когда он эмоционально вопрошал: «Я – колхозник, почему я не имею права после работы честным трудом зарабатывать деньги?» После смерти В. Я. в 1953 г. его супруга передала права на дачу семье доктора биологических наук В. Красильникова.

Правление ДСК «Работники искусств»

Правление ДСК являлось органом управления кооператива в период между общими собраниями членов ДСК и решало важнейшие вопросы жизни кооператива. Правление ДСК избиралось на два года. Я уже упоминал, что первым председателем правления был К. И. Алиев. Затем следовало несколько составов правления как в довоенные годы, так и во время войны и после неё. Назову лишь тех председателей правления, которые запомнились и которых хорошо знал. Длительное время в послевоенные годы председателем правления был наш сосед И. С. Зубцов. Затем его сменил полковник в отставке, бывший сотрудник Управления кадров Минобороны Иван Яковлевич Румянцев. Запомнился бывший директор завода Зиновий Моисеевич Лазарь. В 1971 г. председателем правления ДСК был избран Георгий Максимович Белогуров, полковник пограничных войск, активный участник войны, работавший тогда в системе погрануправления. Чем конкретно приходилось заниматься правлению ДСК? Согласно уставу, прежде всего приёмом и исключением членов ДСК, распределением дачных помещений, управлением дачным хозяйством, отчётами о хозяйственной деятельности и, что греха таить, разрешением конфликтных ситуаций. Я проработал на общественных началах в правлении ДСК, начиная с 1973 г., 16 лет, из них 13 лет был председателем строительной комиссии. Моими партнёрами по правлению были доктор экономических наук Викентий Николаевич Сергиевский, архитектор Леонид Александрович Муромцев, химик Марина Сергеевна Ульянова, инженер Виталий Борисович Куров. Бухгалтером кооператива работала Евгения Ивановна Горбунова.

Хочу рассказать о некоторых общественно значимых делах, которыми занималось правление ДСК и участником или свидетелем которых мне привелось быть. Чем руководствовалось правление при решении тех или иных вопросов? Прежде всего законом. Это и гражданский кодекс и, конечно, устав ДСК. Принимались во внимание запросы и нужды людей. Безусловно, старались работать по справедливости. Но иногда вносились предложения, которые казались их инициаторам легко реализуемыми, но которые при внимательном рассмотрении противоречили нормам закона или интересам кооперативного сообщества. Я осознаю, что, повествуя о давно прошедших делах, можно вольно или невольно скатиться на предвзятый тон изложения. Так вот, заявляю, что я не хочу никого не обвинять, не оправдывать, а веду свой рассказ только для того, чтобы показать, какие непростые задачи приходилось решать правлению ДСК.

Первое дело было связано со сгоревшим домом отдыха театра Сатиры. На следующий день после случившегося правление ДСК информировало милицию, был, наверное, составлен протокол, но регулярные наезды коменданта ДСК в Правдинский о/м результата не давало.

У меня нет сведений о ходе расследования по данному случаю, но, имея солидный опыт общения с этим о/м, могу предположить, что сначала (полгода-год) ответом служило стандартное: новых данных нет, а затем заявление кого-то из начальников: «Что вы так волнуетесь из-за сгоревшего сарая (т. е. здания д/о), таких сараев у нас по району знаете сколько горит?» Я это к тому, что поджигателей не нашли, но следует иметь в виду, что доказать причастность к пожару каких-либо бомжей или мигрирующих зэков было бы чрезвычайно трудно.

О судьбе сгоревшего д/о сообщили в дирекцию театра Сатиры. Прежнее здание д/о строили при директоре А. Я. Никитине. Новые руководители театра вынуждены были отвечать на внезапно возникшие вопросы: нужен ли вообще этот д/о театру и коллективу? Как отнесётся к этому управление культуры и первый секретарь горкома? Ответа от театра долго не было, а необходимо было иметь официальное мнение от театра как важнейшего кооперативного собственника земельного участка. Наконец во второй половине шестидесятых годов стало известно, что театр Сатиры отказывается от нового строительства и дальнейшей эксплуатации земельного участка. Сложилась беспрецедентная ситуация: с одной стороны, бывший участок театра Сатиры входил в генеральный план ДСК, с другой стороны, театр Сатиры был государственным учреждением, подчинённым по крайней мере городским властям. Наконец, с третьей стороны, земельными угодьями в Московской области распоряжался Мособлисполком. Этим всем я хочу сказать, что освобождающийся участок не был в прямой компетенции ДСК, и поэтому правление не могло свободно использовать его для распределения среди нуждающихся членов ДСК. Вместе с тем власти отдавали себе отчёт в том, что голосовать за приём или отказ в приёме будут члены ДСК и предсказать исход голосования довольно трудно. При таком раскладе дела власти действовали по известной русской поговорке: чтобы были сыты волки, но и овцы целы. Была предложена кандидатура Георгия Леонидовича Котова. Г. Л. Котов был многим известен, он являлся в те годы начальником Управления внешних связей Государственного комитета по науке и технике. Через это управление, а значит, и с согласия Г. Л., получали разрешение на выезд за границу не только деятели науки, но и представители сферы искусства и культуры вообще. Выяснилось, что кандидатуру Г. Л. поддерживают на разных ступенях власти, включая районное звено. Сведения о предложенной кандидатуре быстро распространялись по ДСК. Началось низовое обсуждение. Вспомнили, что ещё несколько лет назад предлагалось отдать участки на бывшей территории д/о активным участникам войны, офицерам Министерства обороны. Но тогда некоторые члены ДСК, включая Г. И. Гояна, возражали, утверждая, что участки должны распределяться среди деятелей искусств или передаваться нуждающимся членам ДСК. Узнав о предложенной кандидатуре, некоторые члены ДСК восприняли свершившееся как руководство к действию. Они собирали все необходимые для этого документы, но им была необходима поддержка правления ДСК. В этой ситуации правлению нужно было сохранить нейтральный статус, и председатель правления санкции не давал. Заручившись поддержкой председателя ревизионной комиссии, член ДСК Г. И. Миценко поехала в Мособлисполком и, предъявив на приёме свои документы, включая планы дома и участка, где проживала, доказала, что, проживая на четвертушке дачного строения с полоской участка (полученные после развода родителей), имеет право на улучшение жилищных условий. Мособлисполком принял её доводы во внимание. Так сложился дуэт: Г. Л. Котова и Г. И. Миценко. Но было ещё одно обстоятельство, тормозившее принятие решения по выдвинутым кандидатурам. В эти годы районное БТИ стало работать активнее, и оно предъявило кооперативу целый ряд претензий, связанных с перестройками отдельных дач и возведением незаконных с их точки зрения строений. Всё это легло в мою папку, и я стал усиленно собирать материалы, чтобы предупредить довольно опасные санкции против ДСК. Я регулярно ездил в Пушкинское управление архитектуры и сумел доказать, что примерно у десятка членов ДСК отступлений от утверждённого проекта не было. Однако сохранялись разногласия ещё по значительному числу строений членов ДСК, и необходимо было принимать меры по снятию штриховок. Я в контактах с сотрудниками, ведущими в Пушкине наше дело, сохранял ровные, нормальные и, я бы сказал, добрые дружеские отношения. Но вот незадолго до описываемых мной событий председатель правления Г. М. Белогуров сказал мне: «Что-то они тянут с нашими делами. Пожалуй, я поеду с тобой, чтобы ускорить». Я знал Г. М. как ветерана, как человека, принявшего бой с немцами на пограничной заставе 22 июня 1941 г. и отступавшего затем вместе с нашими войсками, прошедшего всю войну, человека рассудительного и хладнокровного. Он надел свою чекистскую форму, повесил регалии, и мы поехали.

Сначала разговор в Пушкино шёл в умеренных тонах, но общего языка находить не удавалось, это возбуждало Г. М., и он начал повышать голос, закончив обвинениями в необъективности и бюрократизме. Он вошёл в раж, покраснел, и я его долго потом успокаивал.

Перед рассмотрением поступившего заявления о вступлении в члены ДСК и началом всей процедуры распределения участков мы в правлении поняли, что это благоприятный момент для погашения если не всех, то большинства штриховок. Когда Г. М. Белогурова вызвали в Пушкино, и председатель горисполкома давал указания по Г. Л. Котову, был затронут вопрос о штриховках. «Вы там понастроили, мы разберёмся, постараемся решить в положительном ключе». Это обещание начальства было затем в определённой степени исполнено.

Помню первое появление Г. Л. Котова на правлении, которое происходило на квартире Е. И. Горбуновой около гостиницы «Украина». Г. Л. снял в прихожей обувь и сидел на правлении в носках. Ходили слухи, что жена Г. Л. являлась дочерью М. Яснова, председателя СМ РСФСР; для правления этот факт (истинный или ложный) значения не имел. Документы были в полном порядке, ответы на вопросы были краткими, но ясными. Манера поведения скромная и достойная. Г. Л. был принят на правлении в члены ДСК. Довольно быстро был разработан и утверждён проект дачи Г. Л. Котова, строение было возведено, и мы с В. Н. Сергиевским с рулеткой в руках замерили площади построенного дома, но особых отклонений от проекта не нашли. Внешний участок освободившейся территории был предоставлен для строительства Г. И. Миценко. Оставалось ещё два участка. Как попал Е. Р. Симонов в список претендентов? Точно этого тогда никто из нас не знал. Но были предположения. Одно из них сводилось к следующему. Как известно, в 1968 г. умер выдающийся советский режиссёр и актёр, главный режиссёр театра им. Вахтангова Рубен Николаевич Симонов. Его сын Евгений Рубенович Симонов работал режиссёром в театре им. Вахтангова и Малом театре и в 1968 г., после смерти отца, был назначен гл. режиссёром театра им. Вахтангова. Е. Р. и при жизни отца, и после его смерти поставил целый ряд спектаклей, в т. ч. известную «Филумену Мартурано» Де Филиппо, где играл его отец. Популярность театра им. Вахтангова была всегда высокой. По-видимому, на одном из спектаклей побывал кто-то из членов Президиума ЦК КПСС (возможно, Л. И. Брежнев), и на стандартный вопрос «есть ли просьбы?» Е. Р. ответил: «Дачный участок в ближнем Подмосковье», что было, конечно, обусловлено сложившимися тогда у него семейными обстоятельствами. Просьба была занесена в реестр, и с ним были ознакомлены в аппарате ЦК КПСС. Там, наверное, были свои очередники. Вот почему вместе с известным именем Е. Р. Симонова в списке претендентов на два освободившихся участка в ДСК «Работники искусств» появилось имя помощника Генсека, остепенённого сотрудника аппарата ЦК Кузмина. Е. Р. (впрочем, как и Кузмин) побывал на территории и пришёл в правление ДСК. Он высказал свои предпочтения, но ему ответили, что в данном случае правление не определяет приоритеты и ему надо договариваться там, наверху. Спросил он и о процедуре вступления. Я ему сказал, что он может не сомневаться, что его примут в ДСК. Вопрос в другом, добавил я, что вы построите и как это утвердить. Обоих приняли в члены ДСК. Спустя какое-то время Е. Р. показал мне где-то добытые им планы, но затем привёз стандартный маленький домик и поселил в нём актрису Рязанову. Она жила в нём, по-моему, и зимой, была коммуникабельным и весёлым человеком, но вскоре заболела раком и умерла. Избушка стояла сначала пустой, а затем её снесли. Е. Р. нанял архитектора, который создал ему проект кирпичной дачи, больше похожей на дворец. Рабочие на основе этого проекта заложили фундамент и начали вести кладку. Приехавшие сотрудники районного БТИ, посмотрев на всё это, сказали, что они не примут такой дворец ни на каких условиях. Рабочие ушли, стройку заморозили, и помню, как мы с В. Б. Куровым лазали по кладке, вымеряя внутренние размеры этого недостроя.

Я несколько раз встречался с Е. Р., стараясь доказать, что не нужен ему такой дворец и следует умерить аппетиты. Я ему говорил, что его высокие качества известного режиссёра, драматурга и просто талантливого человека входят в противоречие с любыми проявлениями гигантомании или излишнего потребительства. В ответ он ругал не меня, а тех, кто, по его мнению, мешает ему работать и жить. В состоянии недостроя кладка простояла довольно длительное время, затем проект был переделан, и строительство завершено. К этому моменту Е. Р., по-видимому, потерял интерес к дачной проблеме, редко появлялся, а затем передал строение и участок дочери. Насколько мне известно, в новых экономических условиях, после смерти Е. Р. она продала дачу.

Второе дело было связано с распределением земельного участка Г. И. Гояна. В начале 70-х годов Г. И. был вполне работоспособным человеком, интересовался работой правления, и мы, встречаясь, обсуждали с ним эти и другие проблемы. Затем он заболел, болезнь прогрессировала, возраст усугублял положение и, как мне рассказывала соседка, имевшая связи в ГИТИСе, где работал Г. И., ректорат предложил ему освободить должность завкафедрой, на что Г. И. угрожал обращениями наверх вплоть до Генсека. В 1980 г. Г. И. Гояна не стало, квартира и дача перешли по наследству его жене. Она долго на даче не появлялась, и когда я её увидел, обратился к ней с просьбой поискать в архивах мужа старый генплан посёлка с геоподосновой, образца 1936–1937 гг., что тогда нам было крайне необходимо. Через некоторое время она сообщила, что ничего не нашла, в разговоре посетовала на плохое самочувствие. Передо мной стояла пожилая женщина, страдавшая от одиночества. В 1985 г. мы узнали, что она умерла. По просочившимся слухам, квартиру вскрыли, богатую библиотеку Г. И. вывезли и распродали, а имущество расхитили. Сразу же на даче появился крепкий молодой человек, а с ним женщина с малолетним ребёнком. У них, очевидно, были ключи от дома, где они спали. Вначале никаких подозрений это не вызвало. Некоторые же сдавали помещения дачникам. Еду не готовили, а привозили из ресторана на автомашине. Из разговоров с новым жильцом стало очевидным, что он хорошо знал супругу Г. И. Гояна. Потом он стал представляться её родственником, племянником. Документы, затребованные у него правлением, ни о чём не говорили, ибо племянник мог иметь любую фамилию. Так новые жильцы прожили несколько месяцев. Ближе к зиме они исчезли, а через некоторое время, когда в посёлке уже почти никого не было, неизвестные люди сожгли дачу Г. И. Гояна. Подозрение сразу же пало на уехавшего жильца, но доказать что-то никому не удалось.

К этому времени у нас появился новый председатель правления ДСК. Им стала художница Елена Александровна Симонова. Она попыталась расширить состав членов ДСК за счёт привлечения новых деятелей искусства и культуры. Пользуясь её приглашением, к нам приехала Алла Борисовна Пугачёва. Её сопровождал эскорт мужчин во главе с директором труппы и поэтом Ильёй Резником. Они походили по посёлку, посмотрели участки, место им понравилось. Собрались для обсуждения в правлении. Помню, что задал ей вопрос: предположим, что вы построитесь, заселитесь, всё будет у вас хорошо, но вы в фаворе и как мы будем спасаться от толп ваших поклонников и фанатов? Недолго думая, она ответила: «Давайте построим забор вокруг посёлка». Какой забор, подумал я и, вспомнив борьбу Масленниковой, жены С. Лемешева, с лемешихами, вопросов больше не задавал. Правление ДСК со своей стороны снабдило заявление А. Пугачёвой всей необходимой положительной документацией, но должен, к сожалению, сказать, что, несмотря на выдающийся талант, проявленный А. Б. именно в те годы, власти отказали ей в приёме в ДСК: зам. председателя СМ РСФСР (фамилии не помню) наложил вето на её заявление.

Другим претендентом была директор музея на Волхонке И. А. Антонова. Она приехала к нам, всё ей вроде бы понравилось, но, как я понял, сложные семейные обстоятельства не позволили ей принять положительное решение. Были и свои кандидаты на освободившийся участок бывшей дачи Г. И. Гояна. Среди них на первом плане были члены семьи Никитиных. История эта тянется к довоенному времени, когда строился дом отдыха театра Сатиры. Бывший тогда директором театра Сатиры Алексей Яковлевич Никитин сообщил руководству кооператива о своей многочисленной семье, состоящей из родителей, нескольких братьев и сестёр, жены и детей. Учитывая положение А. Я. Никитина, тогдашнее правление ДСК выделило периферийный участок вблизи поймы р. Скалба на строительство дачи для его семьи. Строительство осуществлял отец семейства Я. Никитин. Сам А. Я. относился к строительству, я бы сказал, с прохладцей. Он мне неоднократно говорил, а я знал его давно, примерно следующее: мне эта собственность не нужна (говорил он грубее), с собой я её не утащу. Но время шло, семьи детей разрастались, и на узком плацдарме дачных помещений возникали разногласия. После смерти отца семейства, когда были приняты в члены ДСК его наследники, градус разногласий порой повышался до такого уровня, что правление вынуждено было думать о принятии профилактических мер. Одной из таких мер было расселение семей на освободившиеся дачные участки. При этом участки находились внутри кооператива, и сам ДСК мог решать, кого туда заселить. Власти должны были только одобрить это решение. Таким образом удалось расселить на освободившиеся участки (быв. Гояна) семьи двух братьев – Сергея Яковлевича и Александра Яковлевича Никитиных. Дачные помещения, которые они ранее занимали, были переданы оставшимся представителям этого обширного семейства.

Теперь я хочу рассказать о деле, которым занималось правление и которое возникло в связи с перераспределением членства в даче номер один по ул. Станиславского. Большой дом на этом участке заложил оперный бас Поляев, работавший то ли в Большом театре, то ли в театре Станиславского-Немировича. Было это в самом конце войны или сразу по окончании войны. Строительство шло ни шатко, ни валко, денег на это у Поляева не хватало, и чтобы сохранить складированный стройматериал, он поселил в своём недострое железнодорожного рабочего по фамилии Пушкин с женой и дочерью. Днём рабочий старался промышлять по найму, а дочь его вскоре после войны принесла ребёночка. Семья рабочего нищенствовала, и что это такое, я увидел воочию, когда приходил в дом к Поляеву. Финансовый крах у Поляева в конце концов наступил, семья рабочего своё временное местожительство покинула, а пай и права на участок и дачу перешли к руководителю оркестра и известному музыканту Леониду Григорьевичу Пятигорскому. Л. Г. рьяно взялся за дело, достроил дом, провёл отделочные работы. Как музыкант и педагог он стал обучать некоторых соседских детей музыке и в этом преуспел. Я был мало знаком с Л. Г., но соседи подчёркивали его высокие человеческие качества. Надо сказать, что жил он не один, а вместе с женой, как говорили, когда-то успешно практиковавшей балериной. Но вот он начал болеть, у него обнаружили диабет, который прогрессировал, – во второй половине шестидесятых годов у него отняли ступню. После его смерти права на дачу по наследству перешли его супруге. Но что поразительно: прожив на даче вместе с мужем столько лет, она ничему у него не научилась. Дачное хозяйство для неё было каким-то потусторонним явлением, она просто растерялась от навалившихся забот, связанных с необходимостью поддержания элементарного порядка на даче. Конечно, соседи ей помогали, но надо было учиться брать ответственность и на себя. Она обратилась к родственникам. Был у неё двоюродный брат, который в прошлые годы работал в органах и был начальником горотдела КГБ в Крыму. Пробыв в таком беспомощном состоянии несколько лет, эта женщина пришла в правление ДСК и заявила, что хочет передать права на дачу своему родственнику. Естественно, что там спросили о серьёзности её намерений. Уговаривать или отговаривать её в правлении никто права не имел. Документы оформили и передали пай на дачу новому члену ДСК А. А. Татаринцеву. Он начал проводить ремонтные работы и устранять возникшие за эти годы прорехи. Через какое-то время бывшая балерина снова явилась в правление, заявив, что она была в неадекватном состоянии в момент оформления документов и просит вернуть ей права на дачу. Мы усомнились: нет ли тут каких-то денежных претензий. Вызвали А. А. Татаринцева. Он сказал, что предупредил сестру перед оформлением, что денег у него нет. Через месяц бывшая супруга явилась ко мне на дачу вместе с братом Пятигорского, известным юристом. Разговор продолжался часа два. Его основной аргумент – её недееспособность в момент оформления. «Вы можете это документально подтвердить?» – спросил я. Ответа не последовало. Но мы на этом в правлении не успокоились. Мы договорились с А. А. Татаринцевым, что он предоставит сестре для проживания кухню-сторожку. В какой-то момент она согласилась, а потом отказалась. Но Зеленоградская её манила. Проходя на станцию, я неоднократно видел её сидящей на пенёчке, а глаза её были устремлены в небо.

Через некоторое время в правление пришло известие, что супруга Пятигорского выбросилась из окна своей квартиры на Бережковской набережной, покончив свою жизнь таким путём. А в моей памяти остаётся пожилая женщина на пенёчке, и солнце светит ей в глаза.

Хочу рассказать ещё одну давнюю историю, характерную для того времени. История эта относится к послевоенному периоду, а началась она незадолго до войны. В 1938 г., как сейчас помню, в посёлке появилась большая семья Алексея Петровича Остроумова. До этого семья А. П. Остроумова крестьянствовала в центральной полосе России, сравнительно недалеко от Москвы, и, как тогда случалось, в поисках лучшей доли решила перебраться ближе к крупному городу. Побудительной причиной переезда, возможно, послужило то, что в Пушкинском районе успешно работал родственник семьи плотник-профессионал Прокопий. В семье было пятеро детей и корова. Гнали они корову из родных мест или купили здесь – не знаю, но то, что её молоко было источником жизни – это точно. По прибытии в Зеленоградскую, в посёлок ДСК, А. П. сразу же стал работать по найму: одному забор поставит, другому крыльцо соорудит. Он не являлся мастером плотничного дела как Прокоп, но был смекалистым, а руки были привычными к ежедневному труду.

Появившийся в том же году В. Я. Хенкин с его богатой концертной деятельностью решил поставить на участке кухню-сторожку с печкой, чтобы пользоваться во время зимних наездов. А. П. срубил небольшое по размерам строение и заселился в него с семьёй в качестве сторожа. Помню, что в трескучие морозы 1939–1940 гг. мы с приятелем, пробежав на лыжах с десяток километров по Зеленоградской лыжне и всё-таки изрядно промёрзнув, не находили другого места для обогрева, кроме сторожки на участке В. Я. Хенкина. От печки исходила теплынь, а над кроватью в несколько этажей возвышались нары, на которых лежали дети. Старшей, Марии, было тогда около 15 лет. Ещё до войны А. П. Остроумова назначили комендантом посёлка, но в 1942 г. его призвали в армию. Позже мобилизовали и дочь Марию, которая вместе с другими девушками ухаживала за стадом, гонимым на запад вслед за наступавшей армией и обеспечивающим питание для сражавшихся бойцов. Вернувшись после войны, А. П. по указанию правления ДСК срубил ещё одну сторожку на развилке ул. Станиславского и Неждановой, вообще говоря, для работы правления, но ввиду отсутствия другого жилья поселился в сторожке вместе с семьёй. Надо сказать, что по Уставу тогдашнее правление не могло принять А. П. Остроумова в члены ДСК, так как он не был работником искусств.

К концу сороковых годов правление всё чаще стало напоминать А. П., чтобы он решал свою жилищную проблему и освободил сторожку для заседаний правления. Положение становилось абсолютно безвыходным, особенно с учётом сложившихся в те годы социально-экономических условий. И тогда А. П. вспомнил, что у него есть именитый земляк и работает он не где-нибудь, а в самом политбюро ЦК КПСС. Вспомнил он о члене Политбюро Андрее Андреевиче Андрееве, ранее работавшем председателем РКИ, наркомом путей сообщения и наркомом земледелия. А. А. Андреев был выходцем из Сычёвского района Смоленской области, откуда был родом и А. П. Остроумов. Районный центр Сычёвка расположен у границы Московской области и отстоит от столицы каких-то 300–400 км. Что там написал в своём послании А. П., мне, конечно, неизвестно. Но я думаю, что А. П. сослался на то, что они оба из одной деревни, что положение у А. П. безвыходное, что ему, только что вернувшемуся с войны, отцу многодетной семьи, отказывают в клочке земли для дома, и заканчивал чем-то вроде: помогите ради Бога. Безусловно, А. П. не надеялся получить ответ. Написал для страховки и всё. А. А. Андреев, бывший членом политбюро до 19 съезда КПСС (1952 г.), получив в числе многих писем жалобное послание от земляка, наверное, вспомнил свою малую родину и осознал, что как-то он должен поддержать просителя.

Однако, чтобы там, наверху, в резолюции А. А. Андреев не написал: учесть, рассмотреть или помочь, этого было достаточно для решения вопроса. Власти Московской области и г. Пушкино, получив письмо с резолюцией А. А. Андреева, зашевелились. Вызвали председателя правления ДСК, тогда им был И. С. Зубцов. Ивана Сергеевича Зубцова провести на мякине было трудно. Член КПСС с 1918 или 1919 г. от Тверской организации РКПб, он наверняка заявил, что нарушать устав ДСК он не может, а любая структура, представившая А. П. Остроумова работником искусств, будет разоблачена. И добавил: у вас есть большой жилищный фонд, вот и выделите ему жильё. Тем самым наступил на больную мозоль. Стали искать альтернативу. Я давно наблюдал, что в таких случаях номенклатура старается и рыбку съесть, и в лужу не сесть. Предложили формулу: давно проживает в посёлке, комендант, фронтовик, многодетная семья. И. С. Зубцов, знавший возможности проверяющих органов, ответил: пожалуйста, напишите от своего имени такое письмо, но согласуйте с московской городской организацией, контролирующей ДСК. Такое письмо было получено. А. П. Остроумова приняли в ДСК и выделили участок рядом с участком, который занимала в то время прима театра Оперетты Регина Фёдоровна Лазарева. По популярности она была предшественницей знаменитой Т. И. Шмыги. Получив участок, А. П. Остроумов быстро поставил на нём сруб и освободил сторожку.

Не могу не сказать несколько слов о Марии Ивановне Бабановой, бывшей членом ДСК более 40 лет. При постройке дачи она несколько отступила от типового проекта 1937 г. и возвела небольшой рубленый второй этаж. Насколько я знаю, никаких замечаний по этому поводу она не имела. В жизни кооператива особого участия не принимала, предпочитая направлять на общие собрания своих представителей, но жила на даче довольно часто. Здесь её посещали актёры, критики, театроведы. Здесь я видел направлявшихся к ней актёров А. Лукьянова, Тер-Осипян, критика В. Вульфа. На даче во время войны жили её родители, вывезенные из родных мест в связи с немецкой оккупацией. Мария Ивановна была человеком скромным, сдержанным, что я мог наблюдать во время её посещений по приглашению отца, когда они вместе работали в театре Революции. Я смотрел ряд спектаклей с участием М. И. Видел «Ромео и Джульетту», «Иркутскую историю», «Собаку на сене». Остались в памяти незабываемый голос, грация, очарование образа. Воистину народная артистка. В начале 80-х годов М. И. Бабанова умерла. Прямых наследников у неё не было, и она завещала дачу театроведу Берновской. Некоторые члены ДСК пытались оспорить волю артистки на том основании, что дача является кооперативной собственностью. Но суд не принял этих доводов и передал дачу согласно завещанию актрисы.

Глава 4

«РТ», «Лес» и прочая «Тайга»

Придя в ЦНИИ-108 через несколько лет после окончания войны, я на первых порах не ощущал признаков прошедшего лихолетья. Звуки, оповещающие о воздушной тревоге, канули в прошлое, людей на костылях было мало, и они практически были незаметны, вовсе отсутствовали инвалиды без ног, всё ещё передвигавшиеся по Москве на самодельных тележках с подшипниковым ходом. Встречались сотрудники с приправленным в карман рукавом, но некоторые уже приобрели протезы, что внешне маскировало их инвалидность. Не было непрерывной поголовной двух – или трёхсменной работы; ночью институт в основном пустел, хотя некоторые задерживались допоздна, а то и трудились всю ночь. Карточная система была отменена, «талонная» жизнь закончилась, в столовой, которая размещалась на втором этаже во втором корпусе, работали официантки, но наплыв сотрудников в обеденное время был велик, и избежать очередей в кассу не удавалось.

И всё-таки после нескольких дней или недель пребывания в стенах института «дух» прошедшей войны чувствовался во всём. Первые дни в лаборатории, где я «прописался», ушли на создание рабочего места, беседы с моим руководителем А. А. Расплетиным и на знакомство с имевшейся под рукой литературой довольно общего характера. Затем я решил «проветриться» и посмотреть, где же я нахожусь. Первое, что бросалось в глаза, когда я входил в соседние комнаты, разбросанные по углам свалки из немецких радиоламп, деталей, включая дефицитные тогда малогабаритные конденсаторы 0,1 мкф, и других импортных компонент. На это никто не обращал внимания, каждый, кому это было нужно, подходил к развалу, брал нужное сопротивление или конденсатор и впаивал в схему. Рабочие столы также немецкого происхождения были недавно получены и пользовались успехом, т. к. имели большую, прочную и удобную столешницу и множество выдвигающихся ящиков. Измерительные радиоприборы, главное «оружие» инженера-радиста, стояли частью в металлических шкафах, частью – на рабочих столах. Английские осциллографы «Коссор» соседствовали с отечественными генераторами стандартных сигналов и немецкими авометрами, имевшими защиту от «дурака».

В мастерской, куда я пришёл, стоял гул работающих станков, частично также полученных по репарациям, хотя и старых годов выпуска.

Постепенно осваиваясь, я обнаружил, что большинство инженерного состава лаборатории – фронтовики, кончившие вуз до войны или в первые её годы. Ранения и контузии, случавшиеся с ними ещё совсем недавно, до сих пор дают о себе знать. Некоторые даже лежали в госпитале, который размещался в одном из соседних корпусов. Были, правда, инженеры и техники, ранее работавшие на оборонных заводах, но и они прошли через все атрибуты военного времени, включая авиационные налёты с бомбёжками, голод и чувство страха за родных и близких.

Объект, над которым тогда трудился коллектив лаборатории, назывался «РТ». На мой вопрос, как расшифровывается это сочетание букв, однозначного ответа не получил. Одни предположили, что это радиолокатор танковый, другие – что это есть сокращение от слова «радиотехника». Ввиду того, что в коллективе я был в то время один из немногих, если не единственный, кто имел квалификацию радиоинженера с чёткой направленностью радиолокационщика, мысленно стал перебирать получившие развитие типы РЛС. Одними из первых были созданы РЛС дальнего обнаружения самолётов. Тем самым они работали в системе «земля-воздух». В той же системе функционировали станции, защищавшие гражданские и военные объекты от авиационных налётов противника. Они разрабатывались до и во время войны в интересах повышения боевой мощи войск ПВО. В системе «воздух-воздух» действовали первые РЛС, установленные на истребителях и бомбардировщиках, и, наконец, всем известные радиолокационные бомбоприцелы размещались в основном на фронтовых бомбардировщиках и относились к системам «воздух-земля».

К какой же категории можно отнести станцию «РТ»? Я пока этого не знал. Чтобы понять, надо было обратиться к истории вопроса. Инженеры не очень любили вникать в историю. «Есть задание, значит, будем выполнять. Всего делов». Расплетин был сильно занят, и настроить его на исторические экскурсы я не решался. Помог Гуськов, рассказ которого вместе с воспоминаниями ветеранов и последующим ознакомлением с документами позволил воссоздать некую картину прошедших событий. Я не военный, далеко не стратег, но и я понимал, что к концу отгремевшей войны новое радиолокационное оружие в каком-то количестве имелось на вооружении Военно-воздушных сил, войск ПВО. А самая боевая, самая мощная составляющая нашей армии – наземные танковые войска, артиллерия такой современной техникой не владели. И это при том, что одним из главных инициаторов и сторонников развития радиолокации в СССР было Главное артиллерийское управление. Вот почему представители ГАУ доказывали на всех уровнях, включая Совет по радиолокации, что необходима разработка станции, которая смогла бы резко повысить эффективность стрельбы артиллерии как в наступательных, так и оборонительных операциях сухопутных войск. Кроме того, говорили они, такой тип РЛС помог бы укрепить береговую оборону нашей страны, омываемой многими морями. Понятно, что создание такой РЛС означало бы появление новых систем вооружения, а именно систем «земля-земля»» и «земля-море». Возникали, однако, два главных вопроса: возможно ли создание подобной РЛС и кто за это возьмётся. Расплетин, когда при нём говорили на эту тему, отмалчивался, мнение других ведущих конструкторов сводилось к мысли, что всё это – фантазия. Мировой опыт вроде бы подтверждал такие заключения.

И вот в один из дней на рубеже 1945–1946 гг. Зам. председателя Совета по радиолокации вице-адмирал А. И. Берг собрал совещание, на которое были приглашены представители военных и наиболее крупные специалисты в области радиолокационной техники. В своём кратком вступительном слове А. И. Берг обосновал назревшую проблему, сказав, что необходимость создания новой станции очевидна. По имеющимся данным аналогов такой станции в мировой практике действительно нет, но ввиду важности задачи нужно определить, кому поручить разработку новой станции. Протокольные записи заседания не обнаружены, однако, по свидетельству очевидцев, выступавшие в основном разделились на две группы. Военные инженеры, опираясь на опыт недавних сражений, доказывали, что разработка станций такого типа не только серьёзно усилит боевую мощь войск в наземных операциях, но и вполне возможна при существующем уровне развития радиолокационной техники. Для подкрепления своей позиции некоторые из выступавших представителей военного ведомства изложили своё видение основных параметров будущего технического задания, включая требования по дальности обнаружения, точностным характеристикам засечки целей, разрешающей способности и т. д. По-иному смотрели на сложившееся положение те из выступавших, кто имел уже немалый опыт разработки самих станций. Ведущие конструкторы, учёные, инженеры-испытатели, соглашаясь в принципе с идеей необходимости иметь в войсках подобную станцию поля боя, говорили о том, что до сих пор РЛС в основном функционировали в свободном пространстве, где велось обнаружение и определялись координаты тех или иных объектов противника. Но как можно обнаруживать цели в лесу или даже на местности, обильно поросшей растительностью. Можно ли отличить стоящий танк от стационарной постройки, дома, сарая и подобных предметов. Пока это невозможно, повторяли они, и, следовательно, мы не можем брать на себя решение невыполнимых задач. Сидевший в зале Расплетин пока молчал и внимательно слушал выступавших. У него к этому времени был уже накоплен определённый опыт разработки станций, но он касался самолётных РЛС. Совещание клонилось к тупиковой фазе. Расплетин напряжённо думал. Но вот, обратившись к рядом сидящему Г. Я. Гуськову, произнёс: «Возьмёмся?» Тот согласно кивнул. С этого момента, как говорят биографы А. А. Расплетина, 13 лаборатория спустилась «с небес на землю». Нам неизвестны аргументы, которыми оперировал на совещании А. А. Расплетин, когда давал согласие на проведение разработки станции. Но беру на себя смелость предположить, что это были как субъективные, так и объективные факторы. Назову лишь некоторые из них. Вся жизнь А. А. Расплетина сложилась так, что ему приходилось решать неподъёмные задачи. Не говорю уже о трудном детстве, хотя и в зрелые годы, когда перспективы приёма телевизионных сигналов были весьма туманными, Расплетин взялся за эти проблемы и, преодолевая множество препятствий, довёл дело до успешного финиша. Но вот война, блокадный Ленинград. Личные несчастья следуют одно за другим, но в своём твёрдом намерении помочь фронту он придумывает, как из сданных населением радиоприёмников сделать так нужные армии радиостанции.

Постепенно у А. А. Расплетина формируются жизненные установки. Одна из них гласит: «безвыходных положений не бывает». И в данном случае, когда перед ним возникла новая проблема, он субъективно почувствовал, что не так страшен чёрт, как его малюют, решение будет найдено. Но были, так сказать, и объективные предпосылки для надежд на положительный исход. Расплетин понимал, что для борьбы с помехой в виде местных предметов необходимо, во-первых, сформировать узкий луч, сканирующий в пространстве с возможно большей скоростью, а во-вторых, уменьшить длительность излучаемых высокочастотных импульсов до минимума. Позитивный настрой конструктора и объективные возможности реализации создали основу для разработки концепции нового типа РЛС, которая вскоре была утверждена заказчиком. И хотя работа над станцией «РТ» началась фактически с чистого листа, она велась невиданными даже по тем временам темпами, и уже во второй половине следующего 1947 г. образцы станции были подготовлены к сдаче. Головным исполнителем стал коллектив 13 лаборатории, участвовали и смежные лаборатории 11 (источники питания), 12 (антенная система), 22 (передатчик). Главным конструктором станции «РТ» был назначен А. А. Расплетин, заместителями Г. Я. Гуськов, Е. Н. Майзельс, Г. В. Кияковский, М. Т. Цукерман. Успешно завершившиеся осенью 1947 г. госиспытания станции и последующее за ними внедрение в серию ещё раз подтвердили выдающуюся роль А. А. Расплетина и творческие возможности коллектива 13 лаборатории.

Формальным завершением работ явилось переименование станции, промышленные образцы которой стали называться СНАР-1. Значительная часть аппаратуры станции была переправлена на серийный завод в качестве эталона, но и оставшиеся в институте дубликаты блоков, узлов, механизмов были вполне работоспособны и использовались для проведения всевозможных экспериментов. Одним из таких наиболее затребованных элементов был передатчик, выполненный в виде отдельного, довольно громоздкого блока, который и явился предметом моих первоначальных исследований в институте.

Передатчик для станции «РТ» разрабатывался в смежной лаборатории № 22, которой руководил Б. Ф. Высоцкий, один из ведущих сотрудников института и главный конструктор изделий ПСБН, в которые и входили передатчики такого типа. Высоцкого я хорошо знал, слушал его лекции, но передатчиками занимались его сотрудниками Ивашкевич и Соловейчик, с которыми я вскоре и познакомился. Передатчик работал в импульсном режиме и использовал многорезонаторный магнетрон сантиметрового диапазона волн отечественного производства. Для запитки магнетрона применялся модулятор с активным коммутатором. Модуляторная лампа находилась под напряжением 20 кВ и вместе с накопительным конденсатором обеспечивала необходимый ток для магнетрона, выдававшего примерно 100 кВт импульсной мощности. Передатчик испытывался при длительности пусковых импульсов 0,5 мкс. Согласно заданию мне предстояло исследовать возможности передатчика в режиме укороченных импульсов, обеспечив путём переработки схемы снижение длительности на порядок или хотя бы на полпорядка. Поначалу было вообще неясно, на какой схемной базе формировать такие узкие импульсы. Проанализировав имевшиеся возможности, я остановился на схеме блокинг-генератора, теория и техника выполнения которого были тогда в стадии зарождения. Заказали узкую гиперсиловую ленту, затем навивали её на заранее подготовленные шпули. Получали магнитные сердечники диаметром 10–15 мм, на которые наматывали катушки трансформатора. Технология отрабатывалась на ходу. В процессе настройки блокингов малой длительности пришлось испытать множество трансформаторов, но схему запитывающего подмодулятора всё же удалось создать. Чтобы рассмотреть полученные импульсы, перепробовали разные типы осциллографов, большинство которых имели низкоскоростные развёртки. Остановились на «Cossor», который на предельной по скорости развёртке в ждущем режиме дал ожидаемый результат. Но это был лишь начальный этап работы. Запуск передатчика производился короткими импульсами от нового подмодулятора. Однако передатчик не выдавал выходной мощности. Сменили несколько магнетронов, но эффекта не было. Пошёл обсудить сложившееся положение с «отцами-основателями». Андрей Борисович Ивашкевич, человек невысокого роста, с хорошо поставленным голосом, начав издалека, ссылался на теорию. «Эта схема модулятора наиболее универсальная и должна работать в большом интервале длительностей импульсов. Почитайте теорию, есть отдельный том Массачусетской серии». Соловейчик, радиоинженер довоенной закалки, загадочно помотав седой головой, удалился и, вернувшись, передал мне высоковольтную цепочку, состоящую из дросселя и сопротивления, и коротко сказал: «Попробуйте поменять». Я поблагодарил и удалился. Проще всего было полистать книгу, с которой ранее уже знакомился. Сложнее что-либо поменять в передатчике – высоковольтном устройстве с несколькими степенями защиты и многократной изоляцией от возможных пробоев. Конструкция была сложная, и на разборку и смену поначалу уходило несколько дней. Этот опыт мне пригодился в дальнейшем, когда пришлось эксплуатировать станцию в реальных условиях и, в частности, нередко ремонтировать сам передатчик.

Углубившись тогда в изучение схемы передатчика, я постепенно пришёл к выводу, что необходимо освободить её от паразитных ёмкостей, препятствующих работе на коротких импульсах. Съездил на завод-изготовитель и попросил испытать магнетроны в режиме укороченных импульсов. Поменял накопительный конденсатор и трансформатор запитки накала магнетрона. Отключил те элементы схемы, которые ранее использовались для компенсации спада импульсов. Несколько месяцев работы, и передатчик стал выдавать сверхкороткие высокочастотные импульсы. После окончания практики в 1948 г. я официально влился в коллектив института. Что представляло собой тогда одно из ведущих научных учреждений страны – ЦНИИ-108? Руководил институтом академик А. И. Берг, выдающийся учёный и крупный организатор науки. Человек с широким кругозором, обладавший большим авторитетом в научных кругах, он сумел в короткие сроки укомплектовать высококвалифицированными специалистами того времени практически все направления в области радиолокации, радиофизики и радиотехники. При этом умело пополнял зрелый кадровый корпус молодыми инженерами и техниками, недавно окончившими вузы и техникумы. Чтобы не быть голословным, приведу некоторые данные об расположении научных школ и направлений, разместившихся тогда в стенах института. На четвёртом этаже правого крыла первого корпуса находились радиофизики – специалисты в области распространения радиоволн и электродинамики. На том же этаже, чуть поодаль, располагалась лаборатория теоретической радиотехники, руководимая профессором И. С. Гоноровским. В левой части того же здания при отдельном входе находилась лаборатория СВЧ приборов профессора М. С. Неймана.

В левом крыле первого корпуса, на втором и частично третьем этажах располагалась антенная лаборатория, которой в первые годы руководил Е. Н. Майзельс, а затем профессор Я. Н. Фельд.

Несколько в стороне, на том же третьем этаже, работала лаборатория полупроводниковых приборов профессора С. Г. Калашникова.

Во втором корпусе, который во время войны использовался под госпиталь, размещались лаборатория приёмных устройство под руководством Л. Ю. Блюмберга и лаборатория Н. И. Оганова с многопрофильным характером деятельности, разрабатывавшая среди прочего передатчики для РЛС. Третий этаж корпуса занимало бюро новой техники (БНТ), выполнявшее важную роль по информации специалистов с новинками технической литературы, включая, конечно, периодику. На последнем этаже этого же корпуса находился зал, наполненный кульманами: здесь работало одно из важнейших подразделений института – конструкторское бюро. КБ во главе с Г. С. Ханевским объединяло механиков, т. е. конструкторов различных механизмов и машин (В. Е. Нечувилин, Н. Чичеров, Н. Г. Щедрин, Е. А. Власов и др.), радистов, т. е. конструкторов, переводящих электрические схемы в блоки, линейки, узлы и т. д. (С. И. Добромыслова, М. С. Почталина, Ф. Ф. Зенько, С. П. Зензеров и др.) и комплексников, создававших конструкции станций (М. Т. Цукерман, Л. М. Табачников, М. З. Свиридов и др.). Вместе с конструкторами работали технологи, которыми руководил П. М. Бушминский.

В институте было также несколько комплексных лабораторий, работавших в основном по государственным заказам. Эти лаборатории отвечали за идеологию станции, разрабатывали наиболее ответственные блоки и узлы, выдавали технические задания смежникам, проводили текущие испытания, сдавали станцию госкомиссии. Среди комплексных лабораторий была уже упомянутая мной лаборатория, руководимая Б. Ф. Высоцким, и лаборатория № 13 во главе с А. А. Расплетиным, которая и стала для меня своеобразной alma mater. К моменту моего прихода лаборатория состояла из высокочастотной группы (Г. Я. Гуськов, П. П. Михайлов, М. А. Дмитриева), дальномерной группы (Г. В. Кияковский, К. П. Гаврилов, М. И. Попов), группы приёмных устройств (В. Ф. Илюхин, И. М. Евтеев), разработчиков индикаторных устройств и НЧ техники (С. В. Хейн, Е. Г. Разницын, Л. И. Буняк, А. И. Ширман) и мастерской (И. В. Кабанов).

Летом 1949 г. после моего короткого отпуска меня вызвал Расплетин и сказал: «Приступайте к разработке нового индикатора “В”. Он должен иметь скоростную развёртку по дальности, существенно более высокую линейность и по строкам, и по кадрам. Выберите трубку со средним послесвечением, чтобы не было хвостов на отметках. Не забудьте про маркеры. Наработайте материал, сейчас идёт НИР, и через несколько месяцев выпустим отчёт». Более подробные технические требования Расплетин обещал выдать позднее.

Выполняя задание, начал знакомство с литературой. Отечественных книг было ещё мало, но стали появляться переводы с английского. Делали переводы профессиональные переводчики, но под руководством опытных радиоспециалистов. Я к тому времени окончил городские трёхгодичные курсы иностранных языков, но без регулярной практики знал английский всё-таки посредственно. Тем не менее обратился к оригиналам, т. е. текстам книг, которые закупались БНТ за валюту и которые хранились в институтской научно-технической библиотеке. Помню, был специальный том Массачусетской серии, посвящённый электронно-лучевым трубкам и устройствам на их основе. Он давал довольно развёрнутое представление о предмете, который меня интересовал, но чувствовался отрыв от тех задач, которые решались в нашей стране. В частности, магнитные системы отклонения луча (развёртки) сильно зависели от параметров электронно-лучевых трубок, выпускаемых промышленностью, а они были, конечно, различными у нас и за рубежом. Ознакомившись с номенклатурой электровакуумных изделий (ламп, трубок и др.), освоенных в послевоенные годы нашими заводами, я ещё раз убедился, что напряжённая работа Совета, а затем Комитета по радиолокации совместно с промышленностью давала зримые плоды. Конечно, были и аналоги зарубежных вакуумных изделий (немецких, английских), но появились и новые, оригинальные образцы этого вида техники. Разработка должна была вестись с использованием отечественной комплектации. Наличие данных о главных параметрах вакуумной базы облегчало мою задачу, и я смог сделать прикидочные расчёты по основным схемным узлам. Предстояло также дать намётки на изготовление оправок для будущей намотки магнитной системы отклонения луча, чем я и занялся. Собрав исходные материалы, я смог приступить к написанию отчёта по заказу, который условно назывался «Импульс». Названия давались спонтанно, поэтому на протяжении моей деятельности мне неоднократно приходилось участвовать в заказах, зашифрованных словом «Импульс». Но это было потом, а в 1949 г. я впервые принялся за написание отчёта по научно-исследовательской работе (НИР), заданной к тому же постановлением правительства СССР. Времени на написание было крайне мало, работали и по ночам. В таком положении был не только я, но и многие мои коллеги-разработчики будущей станции. Об отсрочке представления отчёта не могло быть и речи. Отчёт, подписанный главным конструктором А. А. Расплетиным, был сдан точно в срок. Там есть и моя глава «Индикатор точного пеленга».

В конце того же года (1949) произошло несколько событий, повлиявших на мою дальнейшую жизнь.

Во-первых, я женился. Моя жена Энгельсина Николаевна, урождённая Кузнецова, окончила статистический институт и к тому времени работала в Управлении по статистике РСФСР. Специализировалась в мало изученной тогда области семейных бюджетов. Высшим органам страны нужна была информация о том, как складывается средний бюджет семьи на разных территориях, что, по-видимому, служило основой их представления о благосостоянии народа. В пределах Российской Федерации жена объездила всю страну, знакомилась с семьями разных достатков и с деятельностью статорганов, возглавлявших эту работу на местах.

Вторым событием стало вовлечение меня в общественную деятельность. На общем комсомольском собрании института неожиданно прозвучала моя фамилия, хотя в то время меня почти никто в институте не знал. Тайным голосованием я был избран в комитет комсомола. Возглавил комитет бывший фронтовик Александр Батраков, имевший, насколько я помню, опыт политработы в армии. Невысокого роста, с бледным лицом, он ходил даже в помещении в шинели, говорил негромко и сравнительно быстро, прямо по списку избранных распределил обязанности для каждого. При этом начальном распределении я должен был осуществлять контроль за соцсоревнованием комсомольцев. Практически это выражалось в необходимости получения от комсомольца написанного им собственноручно соцобязательства на текущий период времени. Когда я сейчас вспоминаю о тех годах при нынешних молодых людях, они смеются, выказывая своё скептическое отношение к различным мероприятиям того времени. Но вот мнение человека дела, далёкого от бюрократии и знавшего цену своим словам и своим действиям; привожу фрагмент из письма А. А. Расплетина, написанного им в больнице своему заместителю: «Меня немного беспокоит, что вы, закрутившись с РД (одна из ранних работ), забудете о необходимости выполнить два пункта соцобязательств лаборатории. Первый из них предусматривает систематическое еженедельное проведение обзоров международного положения, второй – проведение двух семинаров… По вопросу о семинаре первый доклад пусть сделает Гуськов (о ТОН-2), а второй – Виктор о результатах испытаний РД. Это полезно знать всем работникам лаборатории». Я недолго был в производственном секторе комитета комсомола. Затем Батраков перебросил меня совсем в другую сферу – налаживать работу институтских общежитий. Там проживало большое число молодых сотрудников. Положение с жильём было тяжёлое. В институте работало много иногородних, среди них группа ленинградцев, бывших сотрудников НИИ-9. С разрешения руководства некоторые из них ночевали прямо в институте, другие проживали под Москвой, в сельских домах, которые значились как институтские общежития. Были общежития и барачного типа. Побывав в общежитиях, я убедился, что не только комсомол интересуется состоянием дел, но и руководство института, включая А. И. Берга, решает на местах назревшие проблемы.

По результатам проведённых исследований в нировском плане было принято решение о создании новой станции. Заданная постановлением правительства опытно-конструкторская работа получила шифр «Лес». Станция должна была работать в новом диапазоне волн, иметь существенно более высокие показатели по точности определения угловых координат и дальности. Серьёзно ужесточались требования по различению отметок от отдельных объектов, движущихся группой или колонной. Устанавливались конструкторские нормативы. В 13 лаборатории начался напряжённый этап разработки новых блоков и узлов и формирования облика станции. В антенной лаборатории продолжился поиск оптимальной конструкции новой антенны, налаживалась расчётная база, усовершенствовались экспериментальные установки.

Я получил габаритный блок по размеру электронно-лучевой трубки с поддоном, в котором должна была быть смонтирована схема. Было испытано несколько конструкций магнитных систем отклонения луча совместно с выходными токовыми каскадами, в результате чего была получена довольно высокая степень линейности растра. Вместо системы сканирования я применил при настройке упрощённый механизм формирования азимутальных напряжений, что создавало определённые трудности из-за перескока маркеров на соседние строки.

Ритм работы в лаборатории был достаточно высоким. Под руководством Г. В. Кияковского была создана оригинальная система дальнометрии на базе кварцевого генератора повышенной стабильности и управляемого фазовращателя новой разработки. Над конструкцией секторного индикатора трудился Е. Г. Разницын, угловой датчик начал разрабатывать Л. И. Буняк. Высокочастотная часть создавалась под руководством Г. Я. Гуськова, монтажные работы велись П. П. Михайловым, И. Я. Эмдиным, В. Г. Шараповым. О сотрудниках 13 лаборатории в тот период рассказываю в разделе «А. А. Расплетин и его команда».

Расплетин пристально следил за тем, как идёт разработка новой станции. Утром он обходил всех ведущих, садился на их место, включалась аппаратура, и он, регулируя её с помощью ручек настройки и наблюдая за экраном трубки или осциллографа, старался добиться нужного результата. Если увиденное его не устраивало, он довольно спокойно, но настойчиво излагал ведущему методику его дальнейших действий в течение ближайших часов и уже после обеда вновь являлся, проверяя, выполнены ли его указания. Атмосфера требовательности в сочетании с мягкими советами и помощью разработчикам были характерны для его стиля работы. Позже, обдумывая причины его поразительных успехов в деле создания новой техники, взлёта его карьеры как главного конструктора, я пришёл к выводу, что они (причины) состоят не только в правильности выдвинутых им идей, но и в ежедневной черновой работе по устранению узких мест, кропотливом руководстве и понимании той, довольно известной, истины, что «дьявол кроется в нюансах».

В один из дней ко мне пришёл Г. Я. Гуськов и сказал, что получил указание главного вывезти меня на полигон. На мой вопрос, далеко ли ехать, Гуськов ответил: «Да нет, близко, в Измайлово». Мы проехали через КПП, и в стороне, вблизи границы аэродрома, стояла автомашина ГАЗ-51 с установленным на ней фургоном. Фургон был запечатан. П. П. Михайлов снял печать, приподнял брезент и открыл дверь. Внутри было довольно пусто: установлен лишь аппаратный шкаф, но без блоков, антенны не было. Гуськов и Михайлов принялись снимать размеры для установки в будущем волноводного тракта. Я вышел из кабины и огляделся: поле аэродрома мне показалось достаточно большим, вдалеке виднелись отдельно стоящие самолёты. Испытательные полёты совершались там по заказам института для проверки бортовой аппаратуры. Это было первое моё знакомство с испытательной площадкой как местом полигонной отработки аппаратуры и реализации условий, приближенных к реальным. В дальнейшем полигонная работа стала неотъемлемым атрибутом жизни не только меня, но и многих моих коллег. Измайловский аэродром просуществовал недолго: вместе с расширением Москвы он был ликвидирован, сейчас, если не ошибаюсь, на его месте расположены Сиреневый бульвар и близлежащие улицы с построенными на них домами.

Наряду с заказом «Лес» 13-й лаборатории была поручена разработка малогабаритного танкового дальномера (шифр «Тайга»). Главным конструктором дальномера стал А. А. Расплетин. Система определения дальности до цели, разработанная под руководством Г. В. Кияковского, обладала повышенной точностью (порядка нескольких метров) и строилась на базе оригинальной схемы деления частоты высокостабильных колебаний задающего генератора. Высокочастотная часть станции, имевшая миниатюрные размеры, была выполнена под руководством В. В. Огиевского. В станции для упрощения работы оператора был применён индикатор типа А на основе электростатической трубки малого диаметра. Трубка при фокусировке обладала весьма малым размером пятна, что обеспечивало повышенное разрешение по дальности. Переход в более коротковолновую часть диапазона волн явился предпосылкой для точного наведения станции по углу.

К концу лета 1950 г. произошли серьёзные изменения в судьбе 13 лаборатории. По решению высших органов страны А. А. Расплетин был переведён в КБ-1. Уход Расплетина явился не только ударом по техническому потенциалу 13 лаборатории, но и по престижу всего института в целом. Об этом говорил и А. И. Берг, но предотвратить такие события он, конечно, не мог. По согласованию, никого из коллектива 13 лаборатории Расплетин с собой не взял. И. о. начальника лаборатории был назначен Г. Я. Гуськов. Началась новая эра в работе 13 лаборатории.

Поначалу, после ухода Расплетина, обстановка в лаборатории, казалось, не изменилась. Продолжались текущие работы, но уже через некоторое время смена лидера стала ощущаться как объективное явление. Вместо в целом либеральной, я бы сказал, отеческой, политики Расплетина по отношению к сотрудникам, начали появляться иные, в некоторых случаях довольно критические оценки Гуськова по поводу различных аспектов состояния дел в лаборатории. Ранее эпизодически случавшиеся столкновения мнений постепенно перерастали в недовольство работой отдельных сотрудников. Гуськов ссылался на отставания в разработке некоторых узлов и блоков и даже срыв графика работ. Он сообщил, что предстоят ответственные испытания аппаратуры в совершенно новом для нас диапазоне волн и нет никакой ясности в вопросе о том, можно ли в нём вообще работать и какие характеристики удастся получить. Некоторые возражали Гуськову, считая положение на этом этапе нормальным, но большинство позицию Гуськова поддерживало.

Макет станции «Лес» был подготовлен к осени 1950 г. Смонтированный на шасси автомашины ГАЗ-51, он содержал первые варианты узлов и блоков и, главное, только что разработанные опытные образцы магнетрона и клистрона нового диапазона волн. По указанию заказчика макет станции был переправлен на полигон Ленинградской области, куда выехал Г. Я. Гуськов с группой сотрудников. Мне было сказано прибыть следом. Купив билет, я решил пойти на Ленинградский вокзал прямо с работы. Началась дождливая погода, и я, предвидя длительную командировку, захватил из дома плащ. Завертевшись на работе, я спохватился, что забыл там плащ, уже пройдя значительное расстояние. До поезда ещё было время, и я решил вернуться за плащом. Когда пришёл за плащом, двери лаборатории были уже опечатаны. Направился в охрану. Разводящий переадресовал к начальнику. Я не был знаком с начальником охраны, но кто-то мне раньше говорил, что основное место его работы – комендатура и что именно он, боевой офицер, как начальник караула, отдаёт рапорт при приезде и отъезде именитых гостей. Открыв дверь, я увидел за письменным столом седеющего, но ещё крепкого человека в расстёгнутом кителе с внушительной орденской колодкой. Я объяснил ситуацию. Далее разговор шёл в виде коротких вопросов и ответов. «Лаборатория опечатана?» – «Опечатана». – «Принял разводящий?» – «Принял». – «Печать от лаборатории у вас есть?» – «Нет». – «Ничего сделать не могу. Не имею права». – «Как же мне быть?» После паузы, помявшись, он сказала: «Идите к хозяину». Кто это хозяин, я понял, но, направляясь в этом же корпусе к заместителю директора по безопасности И. Е. Орлову (тогда эта должность называлась по-другому), я сильно усомнился в перспективности моих хождений. По сути, начальник охраны был прав. Ожидая разноса, открыл дверь и вместо кабинета увидел просто отгороженную часть коридора и стол, за которым сидел «хозяин». Он повернул ко мне лицо и молча выслушал мои объяснения. В оправдание я показал командировку и билет на поезд. «В охране были?» – спросил он. «Майор Гуркин мне отказал». На его лице прочёл удивление тем, что я назвал эту фамилию. Немного подумав, Орлов спросил: «А собственная печать у вас есть?» Накануне я получил печать, и Орлов, сняв трубку телефона и никого не называя, сказал: «Открой ему. Пусть запечатает своей печатью. Запиши номер в журнале». Инцидент был исчерпан. Слово «хозяин» недаром прилипло к Орлову. Впоследствии мне рассказывали некоторые сослуживцы, что после окончания военной академии, когда их отправляли в Управление кадров, там говорили: «Пойдёшь в хозяйство Орлова». Они думали, что Орлов – это командир воинской части, генерал, а придя в институт, узнавали, что Орлов был капитаном госбезопасности. Это было военное время, в мои годы он уже был майором ГБ, но хозяйство у него было действительно большое и беспокойное. Перед моими глазами проходили разные судьбы. Работал в 13 лаборатории опытный инженер Алексей Ш. Внезапно он исчез. Жена его, продолжавшая работать в институте, сообщила, что её супруг устроился на другое предприятие, расположенное неподалёку. Много лет спустя я неожиданно его встретил, он был уже на пенсии. Поздоровались, и я его спросил: «Лёша, а что с тобой тогда произошло?» «А, – протяжно, словно вспоминая, сказал он, – у меня отец был репрессирован, а в анкете я этого не указал. Вот они и вычислили». Понятно, что такие люди, как Орлов, призваны были защищать интересы безопасности страны, что они и делали. Вместе с тем по представлению Орлова увольняли сотрудников и порой несправедливо. Ведь уходили талантливые специалисты. Орлов пользовался авторитетом и проработал в институте около 10 лет. Дальнейшая судьба его мне неизвестна.

По приезде на полигон начали разворачивать станцию. Это был нулевой цикл работы: предстояло налаживать все системы. Особые трудности возникали при настройке высокочастотного тракта, многие комплектующие не проходили вообще экспериментальной проверки, волноводные узлы не состыкованы, в части диапазона выходная мощность отсутствовала. Низкочастотные блоки также были разбалансированы: система измерения дальности не работала, да и растры индикаторных устройств не выдерживали никакой критики.

Несмотря на напряжённый ритм работы, пессимизма ни у кого не было. Помогали чем могли прикреплённые сотрудники радиотехнического отдела, который возглавлял Борис Иванович Наварный. На плечи Гуськова как главного конструктора впервые легло бремя многочисленных забот по оживлению работы станции, но главная мысль, которая его постоянно беспокоила, состояла в том, будет ли станция надёжно работать в совершенно новом, ещё неизведанном диапазоне волн. Гуськову было в то время около 30 лет. Молодой, здоровый, ещё абсолютно не затронутый симптомами деформации властью, уверенный в себе и своих способностях преодолевать трудности, Гуськов излучал жизнерадостность, оптимизм, бодрое состояние духа, легко воспринимал и поддерживал шуточные высказывания сотрудников. Несколько раз мы были с ним в вечерних ленинградских ресторанах, он веселился, забывая о трудовых буднях, танцевал с дамами, выказывая себя галантным кавалером. Таким я его запомнил в первую мою командировку. После черновой настройки станции выехали на местность. Появился сигнал, увидели картинку. Это было первое включение, но представитель заказчика А. Игнатов был доволен. Впереди была большая работа.

Вернувшись в Москву, окунулся в работу. Надо было устранить замечания, сделанные заказчиком, составить техническое задание конструкторам. Было также высказано общее мнение, сводящееся к необходимости полной переработки схемы датчика азимутальных напряжений. Гуськов возложил и эту работу на меня. Вновь оживилась комсомольская организация. Кроме избираемого парткома появилась новая штатная единица – политотдел во главе с полковником Дурневым. Инструктором политотдела по работе с комсомолом стал И. Маковский. Он знакомился и давал задания всем членам комитета.

С датчиком угловых напряжений пришлось возиться больше, чем предполагалось. Перед выдачей задания на изготовление документации требовалась тщательная отработка узлов и блоков, ибо допущенные ошибки на этой стадии затем могли тиражироваться в готовой продукции. Процесс изготовления аппаратуры предусматривал определённые этапы отработки документации, включающей этапы эскизного и технического проектирования. На каждом из этапов разработчик обязан был выдать принципиальную схему блока вместе со спецификацией входящих комплектующих изделий отечественного производства. Полученные схемы затем проверялись в специализированной схемной группе при конструкторском отделе и во многих случаях перевыпускались с учётом всех требований ГОСТа и технических условий. Разработанная схема вместе с техническим заданием поступала конструктору радийного направления, который изучал первичные документы, а также знакомился с материальной базой в виде макета блока, узла и т. д. Если в блок входил механизм, в работу подключался конструктор-механик. Набрасывались контуры будущей конструкции, которые обсуждались с разработчиком, а иногда и коллегиально с участием главного конструктора. Работа над конструкцией занимала довольно много времени и выполнялась опытными конструкторами. Так, на этапе эскизного проекта блок индикатора вела М. С. Почталина, а блок датчика угловых напряжений Ф. Ф. Зинько, тем не менее критерием правильности конструкторского решения была, как всегда, практика, и нередки были случаи доработки или даже переработки конструкции. Например, при работе над датчиком угловых напряжений не была учтена высокооборотность оси датчика, что приводило к повышенным вибрациям, вследствие чего консольная конструкция была заменена подвеской на все четыре опоры. Конструкторский отдел при этом настаивал на улучшении прежней конструкции, но Гуськов занял твёрдую позицию и отказался подписать чертежи. В этой ситуации был выделен другой конструктор (Б. Н. Рыдз), который переработал документацию.

По выполненным чертежам опытное производство института изготавливало блоки. Само производство имело несколько цехов и размещалось в отдельном корпусе. Руководил производством сначала Куперман, а затем П. П. Нечаев. Наиболее сложные с точки зрения изготовления узлы передавались в экспериментальный цех (Б. С. Хайкин, В. Гинч). Организация довольно мощного и, главное, мобильного опытного производства была, безусловно, заслугой главного инженера А. М. Кугушева, который действовал под пристальным вниманием А. И. Берга.

Изготовленные блоки настраивались в лаборатории-разработчике и после корректировки документации передавались в испытательную лабораторию (Г. Г. Каспаров). Период испытаний разработанной аппаратуры – один из самых напряжённых. Бывало, что команда испытателей сутками не выходила за пределы испытательной площадки.

Мы в те годы были первыми, кто столкнулся с необходимостью испытывать аппаратуру в лабораторных условиях. Ранее разработки устанавливались непосредственно на объекте, а их оценка производилась по результатам эксплуатации самого объекта. Когда появилось и было завезено в институт стендовое оборудование, проведение лабораторных испытаний стало частью производственного процесса. Особенно неожиданными были на первых порах механические испытания. Однажды наш стенд оказался рядом со стендом, за которым работала группа, испытывавшая блок станции «Альфа». На наших глазах при включении стенда блок пошёл в разнос, что казалось подобно малому землетрясению. По лаборатории стали летать отвалившиеся детали и даже целые узлы. Спустя некоторое время я встретил главного конструктора станции Т. Р. Брахмана, который объяснил случившееся тем, что конструкторы исходили из ошибочного представления о многоступенчатой амортизации. Подвесив не только блок, но и входящие узлы на амортизаторы, они превратили блок в систему со многими степенями свободы, теоретически неустойчивую при определённой частоте воздействия.

По результатам механических и климатических испытаний блок дорабатывался и вновь проверялся. Испытанные блоки составили основу первого производственного варианта станции «Лес», предъявленного заказчику на стадии эскизного проектирования. Станция размещалась на шасси автомобиля ГАЗ-63. Антенна станции ещё была далека от совершенства, но и в таком виде станция стала объектом многочисленных экспериментов, проводимых летом и осенью 1951 г. Натурные испытания проводились в центральной части страны, где фиксировались наиболее подходящие позиции с точки зрения локации движущихся объектов. Руководил испытаниями Г. Я. Гуськов, при настроечных работах ему обычно ассистировал П. П. Михайлов, но и я, присутствуя на этих экспериментах, постепенно вовлекался в решение комплексных вопросов. Заказчики Маслаков и Игнатов по результатам этих первых испытаний делали замечания, из которых главным был недостаток энергетического потенциала станции. Эскизный проект был принят в том же 1951 г.

Доработка станции велась на этапе технического проектирования в 1952 г. Параметры блоков уточнялись, предлагались улучшенные варианты построения схем, корректировалась техническая документация. Техпроект был принят в конце 1952 г. Гуськов, почувствовав необходимость более углублённого изучения возникающих проблем, стал всё чаще интересоваться вопросами теории. Читал литературу, проводил расчёты, привлёк меня к обоснованию основных характеристик, определяющих функционирование станции. Взял в штат лаборатории двух студентов МФТИ, проходящих стажировку в институте. Один из них, А. Косарев, стал изучать теорию случайных процессов, тогда ещё только зарождающуюся. На одном из семинаров в 13 лаборатории, которые проводились по инициативе Г. Я. Гуськова, куда был приглашён Л. А. Вайнштейн, Косарев ознакомил с результатами своих исследований. Вайнштейн внимательно слушал и потом сообщил, что он также стал заниматься этими вопросами по указанию А. И. Берга, который потребовал ознакомления его, Л. А. Вайнштейна, с корреляционной теорией ввиду прикладной значимости этой теории. Через несколько лет А. Косарев подготовил диссертацию, на которую лаборатория дала положительный отзыв. Всё это послужило толчком к моему изучению в дальнейшем основополагающих работ в этой области Яглома, Хинчина, Колмогорова и появившейся позже книги Н. Винера.

Среди проблем, стоящих тогда перед лабораторией, была проблема выбора плана расчёта, грамотного проектирования и, главное, поиска путей изготовления антенны нового типа – линзового апланата. Переход на новую антенну был связан с существенным укорочением длины волны, что неизбежно приводило к появлению волновых систем – аналогов оптических линз. О путях преодоления трудностей, возникших вследствие освоения ранее практически малоизученного диапазона миллиметровых волн, я расскажу в следующем разделе.

А сейчас – о другой проблеме, возникшей в связи с проектированием станции в целом. Занимался общей компоновкой станции ведущий конструктор М. З. Свиридов. Михаил Зосимович прошёл большую жизненную школу, в молодости был участником Гражданской войны, рассказывал, что сражался на бронепоезде, затем, окончив вуз, стал конструктором. Опыта, как говорится, ему было не занимать. По техническому заданию питание станции должно было осуществляться от двух электродвижков, входящих в комплект станции. Весовые характеристики движков Свиридову были, по-видимому, известны, и он при компоновке поместил их в задний отсек станции. Их долго не поставлял разработчик. Когда опытные образцы станции были уже установлены на гусеничных шасси тягачей, пришли движки новой модификации. Перебазирование их в отсек питания привело к изменению центра тяжести всей конструкции, в результате чего передняя часть станции приподнялась с опор. Естественно, что это было расценено как ЧП.

Первым запаниковал заказчик. Доложили руководству института. Последовали оргвыводы. А. И. Берг уже находился в Министерстве обороны. Сначала пострадал М. З. Свиридов. Вспомнив о дисциплинарном нарушении, взялись за Гуськова, понизив его в должности. Некоторыми это было расценено как срыв работы. Я должен был в это время ехать в командировку, где уже находился Гуськов с командой. Новый начальник лаборатории, присланный сверху, потребовал, чтобы я по приезде сообщил о происшедшем Гуськову. Я знал, что быть посланником недобрых вестей опасно, но, с другой стороны, понимал, что Гуськов умеет держать удар и действовать в соответствии с когда-то модной песенкой: «При каждой неудаче уметь давайте сдачи, иначе вам удачи не видать». Так и произошло. Гуськов выругал прежде всего меня, затем сказал пару «ласковых» слов по адресу начальства. В тот раз мы выполнили большой объём работы, объездив с доработанным макетом станции почти весь Северо-Запад.

Когда мы приехали в Москву, сложилась парадоксальная ситуация. Гуськов был главным конструктором ведущей разработки института, а начальником, которому формально он подчинялся, был человек, не знавший, как я подозревал, и основ радиотехники. Знакомясь с сотрудниками, он не спрашивал о роде выполняемой ими работы, но всегда с улыбкой представлялся: «Меня зовут Александр Илларионович». Это был невысокого роста, но плотный мужчина средних лет, носивший очки, по-видимому, для придания себе более солидного вида. В кабинете, где сидел Гуськов, представлявшем выгородку из общей комнаты, второй стол не вмещался. Это вынудило нового начальника примоститься тут же. Входящий в кабинет сотрудник наблюдал любопытную картину. За столом продолжал сидеть и работать Гуськов, а сбоку разбирал некие бумаги руководитель лаборатории. Оба при этом молчали и делали вид, что другого как бы не существует. И хотя Гуськов был в частых командировках, такая «совместная» жизнь продолжалась больше года. О том, чем она, эта жизнь, закончилась, я расскажу ниже.

Глава 5

Волны и капли дождя

Решение о расширении диапазона волн разрабатываемых РЛС, принятое совместно Министерством обороны СССР и главным конструктором станции в 1945–1949 гг., было безусловно смелым решением. Переход от более или менее изученного к тому времени диапазона сантиметровых волн в область миллиметров являлся не только «прыжком в неизвестность», но грозил неоправданными потерями времени, провалами в работе из-за отсутствия результата, не говоря уже о больших финансовых вложениях, затраченных без получения отдачи. Область миллиметровых волн, особенно в применении к радиолокации, была экспериментально мало обследованной, данные о распространении волн этого диапазона достаточно скудные. Вызывала сомнения возможность создания генерирующих приборов требуемой мощности. Пути разработки недорогих антенн, обеспечивающих качание луча в секторе и способных к изготовлению на имеющейся производственной базе, вообще плохо просматривались. Что же привлекало разработчиков в их стремлении переходить на более короткие волны, ради чего мог быть оправдан результат, несмотря на многочисленные риски? Таким фактором, служащим продвижением вперёд, являлось повышенное разрешение целей, т. е. возможность различения отдельных деталей в полученной картинке или, другими словами, способность раздельного выделения объектов, составляющих так называемую групповую цель.

Теперь о тех событиях по миллиметровому диапазону волн, которыми мы располагали к началу работ станций «Лес». Было известно, что поглощение радиоволн в диапазоне частот 10–60 Ггц вызвано действием водяного пара и кислорода. Наибольшее поглощение водяным паром было отмечено на волне 1,35 см (около 22 Ггц), а линии поглощения кислородом лежат вблизи волны 0,5 см (60 Ггц). Поэтому выбор рабочей волны станции был обусловлен областями, в которых общая кривая потерь на поглощение при распространении радиоволн имела минимумы. Мы также знали, что получить большие выходные мощности генерирующих приборов не удастся, а уровень входных шумов приёмников будет увеличенным. Считалось, что получить большие дальности действия станции мы не сможем, но ответить на вопрос, какова мера снижения дальности, никто не мог. Было ясно, что для увеличения разрешения по дальности необходимо расширение полосы излучаемых сигналов, но вопрос о том, как снизить шум-фактор приёмника таких сигналов до приемлемой величины повисал в воздухе. Для того чтобы реализовать высокое разрешение по углу, следовало не только сократить в разы ширину луча, но и обеспечить узкую диаграмму антенны и малые боковые лепестки во всём секторе качания луча и в заданном диапазоне частот. Но всё-таки большинство вопросов, возникших в начале проектирования станции, было связано с распространением радиоволн этого диапазона. Будет ли станция работоспособна при моросящем, среднем дожде или ливне, а при грозе? Что ожидать во время снегопадов? Можно ли рассчитывать на рефракцию? Отсутствовали сведения об эффективной поверхности рассеяния реальных наземных объектов в новом диапазоне частот. Не было данных о роли поляризации излучаемого сигнала и насколько он деполяризуется при отражении. В условиях подобной неопределённости работа шла, как говорят теоретики, методом последовательных приближений. Причём такой подход прослеживался как при рассмотрении теоретических проблем, так и при проведении экспериментов. На начальном этапе работы с макетом станции сканирование выключалось, луч антенны устанавливался вручную в направлении дороги, по которой передвигалась автомашина с уголковым отражателем, а сигнал с выхода приёмника рассматривался с помощью индикатора типа «А», т. е. попросту говоря, осциллографа в ждущем режиме. Если сигнал плохо просматривался, меняли смесительные диоды в кольцевых мостах или переключатель «приём – передача». Отсутствие сигнала часто было связано с отказом генерирующего прибора. Приходилось снимать с опор передатчик, перемещать его вдвоем (70 кг) на монтажный стол, вскрывать и заменять магнетрон. На это уходило добрые час-два. Когда сигнал восстанавливался, делали попытку рассмотреть изображение в режиме сканирования. На малых расстояниях отметка наблюдалась, но потенциала явно не хватало. После этого станция выключалась и начиналось обсуждение. Все понимали, что результаты, полученные на натуре при ясной и сухой погоде, свидетельствовали о нехватке энергетики, что связано с пониженным уровнем выходной мощности передатчика, потерями в высокочастотном тракте, недоработкой УПЧ, но главное кроется в недоиспользованных возможностях антенны. Присутствовавший на испытаниях конструктор антенн и радиоспециалист с большим стажем Е. Н. Майзельс молчал, обдумывая увиденное. Он не торопился высказать своё мнение. Но многоопытный Евгений Николаевич на каждом этапе умел вырабатывать адекватное решение. Обсуждая сложившееся положение, он предложил Гуськову подумать о замене зеркала рефлектора, что, с одной стороны, позволило бы поднять энергопотенциал, а с другой стороны, оттянуть луч от земли. Кроме того, следовало быть более внимательным при выборе позиции для станции.

Модернизацию станции, как я уже сказал, вели во всех возможных направлениях. На следующем этапе испытаний, осенью, зарядили дожди, условия ухудшились: порой сплошная пелена закрывала картинку, отметки, только что просматриваемые, заплывали и переставали различаться. Вспомнили о структуре дождя при радиооблучении. Капля при слабом дожде могла быть представлена в виде сферы, а облучение такой идеальной сферы, заполненной водой, на радиочастотах изучалось ещё в начале ХХ века, вскоре после изобретения радио. Если говорить о радиолокационном обратном рассеянии, его величина зависит от отношения длины окружности сферы к длине волны. Различают три области: низкочастотная или релеевская, где длина окружности сферы меньше длины волны, резонансная или область Ми, где указанное отношение лежит между 1 и 10, и оптическая область (>10). Мы работали в основном в области, которую называли областью Ми, по имени немецкой учёной G. Mie, которая впервые провела анализ рассеяния атмосферы[9]. Из-за интерференции волн указанная выше зависимость имеет в этой области характер затухающего колебательного процесса. Рассеяние идеально проводящей сферы изотропно, т. е. не зависит от угла облучения и стремится (на высоких частотах) к площади проекции сферы. Однако наиболее важно то, что сфера является изотропной и в поляризационном смысле, что означает отсутствие деполяризации при отражении. Например, при облучении сферических капель дождя волной с круговой поляризацией отраженная волна будет также иметь круговую поляризацию, при этом она приобретает для антенны обратное направление вращения.

Эти факты послужили для Е. Н. Майзельса толчком к проведению большой экспериментальной работы по измерению диаграмм рассеяния тел вращения, а затем и тел произвольной формы (конечных размеров). Примерно в те же годы в связи с запросами разработчиков РЛС крупный специалист в области электродинамики Л. А. Вайнштейн принял решение открыть серию работ по теории дифракции на телах сложной формы. Эта работа в дальнейшем была поручена тогда молодому инженеру, а впоследствии соавтору технологии Стелс П. Я. Уфимцеву. Он проводил расчёты на выпуклых металлических телах, поверхность которых имеет изломы (рёбра), а размеры – превышающими длину волны.

Свои эксперименты Е. Н. Майзельс имел возможность проводить при различных поляризациях облучающей волны, в связи с чем у него накапливались обширные экспериментальные материалы не только по отражениям от различных объектов, но и по поляризационной их структуре. Вопросы деполяризации отражённых сигналов изучал и П. Я. Уфимцев.

Выводы из своих экспериментов Е. Н. Майзельс неоднократно обсуждал с Г. Я. Гуськовым, в результате чего было принято решение о новых технических подходах к проектированию антенной системы и о доработке станции «Лес». Всё это позволило существенно повысить энергетический потенциал станции и вложиться в технические нормы, оговорённые заказчиком, а в некоторых случаях даже их превзойти. Новаторский подход к возникшим проблемам и принятые решения уверенно продвигали станцию «Лес» к успешному финалу. Суть проведённых тогда нововведений состояла в следующем.

Выше было сказано, что при отражении волны от идеально проводящей сферы деполяризация отсутствует (о поляризации см. гл. 7). Следовательно, при облучении сферических капель дождя волнами круговой поляризации, скажем, с правым вращением, отражённая волна также будет иметь круговую поляризацию с правым вращением, при этом относительно антенны как источника первичного излучения направления вращения отраженной и падающей волн оказываются противоположными. Вместе с тем известно, что антенны РЛС удовлетворяют принципу взаимности и в поляризационном смысле, т. е. антенна принимает волну той же поляризации, что и излучаемая волна. Поэтому волна, отражённая от сферической капли дождя, в идеальном случае в приёмник РЛС не попадает. Степень отклонения капли дождя от сферической формы определяется интенсивностью осадков[10]. В реальных условиях вместо круговой поляризации принимается эллиптически-поляризованная волна, а ослабление отражений от дождя в антенне, зависящее от параметров эллиптичности волны, лежит в пределах 15–30 дб.

Как же Е. Н. Майзельс решил задачи преобразования линейно-поляризованной волны специализированной антенны в волну с круговой поляризацией?

Он установил в раскрыве антенны поляризационную решетку. Решетка состоит из набора параллельных металлических пластин, а вектор поля исходной линейно-поляризованной волны расположен под углом 45° к набору пластин. Раскладывая вектор поля на две ортогональные составляющие, отметим, что составляющая, нормальная к пластинам, проходит практически без изменений, а составляющая, параллельная пластинам, опережает по фазе другую составляющую за счёт увеличенной фазовой скорости в образовавшемся волноводе. Подбором ширины пластин при соответствующем расстоянии между пластинами добиваются 90° сдвига фаз, что и создаёт на выходе решетки поле круговой поляризации. Вводя диэлектрические вставки между пластинами, расширяют диапазонность поляризационной решетки.

Проведённые Е. Н. Майзельсом доработки кажутся сейчас очевидными, но тогда, почти 60 лет назад, тщательная и кропотливая исследовательская работа, выполненная Е. Н. Майзельсом, являлась по существу новаторской. Важно то, что экспериментальные результаты были подтверждены теорией. Совместная статья Е. Н. Майзельса и П. Я. Уфимцева, опубликованная позднее[11], свидетельствовала о том, что измеренная и теоретическая диаграммы рассеяния, полученные на модели с характеристикой ka = 5 (k = 2π/λ, где λ – длина волны, а – радиус модели), достаточно близки друг к другу.

Выше мы говорили о том, что в станции «Лес» впервые в мировой практике в начале 50-х годов 20 века были воплощены в жизнь технические средства борьбы с отражениями от гидрометеоров. А как при этом решалась основная задача РЛС по засечке отметок от полезных целей? Здесь следует остановиться на теоретической и экспериментальной стороне дела. Сначала о теории. Как показал П. Я. Уфимцев в своей книге[12], на каждом элементе освещённой поверхности идеально проводящего тела, на которое падает плоская электромагнитная волна, возбуждается такой же ток, как на касательной к этому элементу идеально проводящей плоскости бесконечных размеров. Рассеянное поле, создаваемое таким током, определяется с помощью уравнений Максвелла. Сам возбуждаемый на плоскости ток распределён на ней равномерно и поэтому может быть отнесён к «равномерной» части поверхностного тока. Кроме «равномерной» составляющей в суммарный ток входит компонента, обусловленная искривлением поверхности тела. Дополнительный ток, вызванный искривлением, по терминологии П. Я. Уфимцева является «неравномерной» частью суммарного тока. «Неравномерная» компонента тока возникает вблизи границы между освещённой и теневой частями поверхности тела, а также вблизи краёв, изломов, острий и т. д. Если размеры тела существенно превышают длину волны, дополнительные токи обычно занимают сравнительно небольшую часть его поверхности. При облучении тел волнами круговой поляризации именно неравномерная составляющая рассеянного поля подавляется поляризатором наиболее сильно. Уфимцев доказывает, что деполяризация отражённого сигнала вызвана только неравномерной частью тока. Что касается «равномерной» части поля, то она также ослабляется поляризатором, но существенно меньше (6–8 дб). Экспериментально показывается, что общий выигрыш в наблюдаемости полезных целей на фоне дождя имеет порядок 15–18 дб.

Доработанные станции «Лес» проходили испытания в 1953 г. Выбирались различные позиции для оценки возможностей и основных показателей работы станций. Станции действовали в открытой местности, поросшей кустарником, залесенной, где в качестве целей использовались одиночные автомашины или колонны грузовиков, на берегу крупных водоёмов при работе по морским целям. Для съёма координат объектов одновременно работали две станции, в головной находился Гуськов и команда, на станции-дублёре в качестве оператора работал я. Кроме того, применялись оптические средства наведения (теодолиты).

Станции уверенно засекали движущие цели в радиусе прямой видимости, особенно впечатляла возможность различения отметок от автомашин, движущихся колонной. Если дорога позволяла и машины могли передвигаться «фронтом», определялся угол разрешения. Нужно сказать, что понятие «высокое разрешение целей» мы тогда почувствовали на практике. Система дальнометрии также показала все свои качества. Когда машины двигались с интервалом 7–8 м, а отметки от них различались на экране индикатора, точность определения дальности отдельных машин определялась единицами метров. Угловая точность во много зависела от натренированности операторов. Опытный оператор был способен засечь цель с точностью до 5′. При работе станции на берегу озера или моря нередкими были случаи обнаружения морских целей далеко за пределами прямой видимости, что, по-видимому, было связано с явлением рефракции радиоволн.

К началу государственной приёмки станции «Лес» (1954 г.) для опытных образцов РЛС были изготовлены доработанные антенны, которые после заводских испытаний были установлены на посадочные места кабины и закрыты радиопрозрачным колпаком.

Что же представляла собой антенна станции «Лес»? Это была антенна, относящаяся к группе линзовых антенн и формировавшая в диапазоне миллиметровых волн остронаправленную диаграмму. Антенна обеспечивала качание главного лепестка диаграммы направленности в сравнительно широком рабочем секторе. При этом принципиально важным было то, что качание осуществлялось не путём возвратно-поступательного движения облучателя, а с помощью его вращения по замкнутой кривой, что облегчало использование антенны и её стыковку с другими элементами станции. Правильный выбор основ построения антенны позволил создать хотя и сложную, но размещённую в небольших габаритах подвижного носителя конструкцию, отвечавшую всем требованиям, предъявляемым к станции «Лес». Разработчик антенны И. Б. Абрамов фактически создал новый тип устройства – металловоздушную линзовую антенну с качанием луча – и притом в новом диапазоне волн. Попробую объяснить на простейших примерах принцип действия подобных антенн. Начну с фокусировки. Задачей фокусирующей линзы является преобразование сферических волн, радиально расходящихся из источника, в плоскую волну – параллельный пучок. Применительно к антеннам это означает, что для формирования остронаправленных диаграмм необходимо иметь в излучающем раскрыве антенны синфазное поле с почти постоянной амплитудой[13]. Поперечные размеры линз много больше длины волны, и к ним применимы законы геометрической оптики. Рассматривая однопреломляющие линзы, отметим, что у поверхности линзы как на границе раздела двух сред лучи будут преломляться, причём действует закон синусов: отношение синуса угла падения к синусу угла преломления обратно пропорционально отношению коэффициентов преломления сред. В свою очередь, коэффициент преломления среды есть отношение скорости света к фазовой скорости в этой среде. Итак, преобразование расходящегося пучка лучей в параллельный может производиться с помощью ускоряющей линзы (тогда отношение коэффициентов преломления меньше единицы) или с помощью замедляющей линзы (указанное отношение > 1).

Существует большое разнообразие линзовых антенн с фиксированным облучателем, переводящих радиальный пучок лучей в параллельный. К ним относятся ускоряющие металлопластинчатые (волноводные) линзы, замедляющие линзы из искусственного диэлектрика и ряд других.

Другая большая категория линзовых антенн способна работать при переменном положении облучателя и предназначена для качания луча в пространстве. Аналогами таких антенн в оптике являются, например, двухпреломляющие линзы, устраняющие искажения при воспроизведении протяженных предметов (апланаты). В однопреломляющей линзовой антенне при выносе облучателя из фокуса преломленные лучи уже не образуют параллельный пучок, вследствие чего возникают искажения диаграммы (несимметрия главного лепестка, возрастание боковых лепестков, снижение КПД и пр.). Для апланатической линзовой антенны можно достичь условия идеального фокусирования как в самом фокусе, так и в двух других точках, симметрично расположенных относительно фокуса. Смещая облучатель из фокуса по нормали к оси линзы в пределах указанных точек, правильно выполненный апланат обеспечивает поворот луча антенны на соответствующий угол без существенных искажений. Двухпреломляющие линзовые антенны для качания луча могут быть реализованы с помощью металлопластинчатой конструкции. Кроме того, для качания луча используются линзы с переменным коэффициентом преломления (сферическая и цилиндрическая линзы Люнеберга, линзы Максвелла и др.). Однако изготовление диэлектрических линз с большим диаметром представляется трудно разрешимой задачей.

В металловоздушных линзах энергия распространяется между двумя параллельными металлическими поверхностями. Эти поверхности изгибаются таким образом, чтобы лучи на выходе оказались параллельными. Поэтому в таких линзах можно обойтись без диэлектрика. Если расстояние между поверхностями меньше длины волны и существенно меньше их радиусов кривизны, применима лучевая трактовка, когда волны распространяются вдоль лучей по кривым минимальной длины (согласно принципу Ферма). Обычно используется поперечная ТЕМ-волна, распространяющаяся с фазовой скоростью, зависящей от коэффициента преломления образовавшегося волновода. Для обеспечения вращательного движения облучателя часть поверхности линзы, на которой расположена дуга качания, сворачивают, превращая её в замкнутую кривую. Устранение искажений диаграммы направленности при качании луча и реализация принципа апланата, компенсирующего искажения, осуществляется в данном типе линзовых антенн путём двойного изгиба поверхностей линзы с разными радиусами кривизны.

Создателем нового типа антенны можно смело назвать Исаака Борисовича Абрамова. Когда в начале 50-х годов Абрамов впервые высказывал свои идеи по разработке квазиоптических антенн, многие сомневались в их реализуемости, ибо, говорили скептики, даже если признать факты, положенные в основу построения, правильными, изготовить такую свёрнутую громадину невозможно из-за отсутствия соответствующего оборудования. Но Абрамов упорно шёл к своей цели. Надо сказать, что среди последователей известного математика Г. Е. Шилова Абрамов выделялся своей прилежностью, тщательно записывал его лекции, а затем и издал их, помогая будущим поколениям. Абрамов был вполне подготовлен к тому, чтобы не только разработать теорию металловоздушных линзовых антенн, но и провести кропотливые расчёты конкретных конструкций в различных вариантах. В частности, его беспокоило прохождение высших типов волн в образовавшемся волноводе, и он вывел так называемое уравнение Эйконала, ссылку на которое сделал в своём учебнике Я. Н. Фельд.

Абрамов не был «сухарём», как некоторые его называли, но разговоры на бытовые темы, чем грешили его сослуживцы, обычно пресекал, переводя собеседников на обсуждение деловых вопросов. Его нацеленность на решение возникающих задач, повседневная работа с конструкторами и технологами, регулярная связь с производством дали положительный результат: за десятилетие (1950–1960) он создал целую серию антенн, обеспечивших успешную сдачу новых объектов и получивших всеобщее признание. Абрамов умер внезапно в 1982 г., едва достигнув 60-летнего возраста.

Теперь я хочу рассказать об одном из последних этапов разработки станции «Лес» – государственных испытаниях, которые имели место в 1954 г. и в которых я принимал участие. Мы выехали в Оренбург в мае, станции «Лес» были направлены эшелоном непосредственно на полигон. На Южном Урале был разгар весны, зеленела трава, ещё чувствовалась свежесть. Вскоре началась жаркая погода. В начале станции были развёрнуты в условиях степного ландшафта, целями служили движущиеся по степи колонны армейских автомашин. Члены госкомиссии в основном располагались в головной станции, размещённой на гусеничном тягаче. Там же находился Гуськов. Гуськову с Михайловым нередко приходилось заниматься настроечными работами, сменой выходивших из строя высокочастотных приборов-разрядников, смесительных диодов и т. п. Я сидел в дублирующей машине, станция действовала в параллель с головной, и, как говорят локационщики, станция «приработалась», отказов практически не было. Члены комиссии и Гуськов, едва возникали сомнительные ситуации, связанные с обнаружением отметок от целей, приходили на дублирующую станцию, где и разрешали все сомнения. В условиях степной местности, на различных позициях в течение мая—июня был выполнен большой объём работ, позволивший определить степень соответствия измеренных параметров станции пунктам технического задания. Мы жили в гостиничном домике полигона и уже стали привыкать к теснившей нас жаре, когда прозвучал отбой, и мы переехали в другое место вблизи железнодорожной платформы под названием Тоцкое, где проходили учения наземных войск с участием танков, артиллерии и т. д. На головную станцию пришли опытные операторы из воинских расчётов. Был назначен и офицер – начальник станции. Характер местности тоже изменился. Это была лесостепь, но с большими массивами лесных угодий. Позиции для станции выбирали военные, но с Гуськовым они советовались.

Учения прошли успешно, станция «Лес» ещё раз продемонстрировала на фоне лесистой местности все свои возможности по обнаружению, различению, оценке текущих координат селектируемых целей в условиях боевого взаимодействия войск. На этом основная наземная часть госиспытаний закончилась. Мы, гражданский персонал и члены госкомиссии, после длительной и напряжённой работы впервые расслабились, почувствовалась определённая усталость, но предложение остаться на несколько дней и отдохнуть единодушно отвергли. Решили лететь самолётом до Москвы. В поезде до Оренбурга некоторые из нас забрались на верхние полки и тут же заснули. Другим, в том числе мне, сон не шёл, и мы стояли в проходе, наблюдая за менявшимся пейзажем. Ехавшие в вагоне из Москвы офицеры, увидев, что мы сели в Тоцком, обратились к нам с вопросом: «Ну что там? Чувствуется ажиотаж?» – «Ничего не происходит», – отвечали мы, но существо вопроса было для нас скрыто. Только через много лет стало известно, что буквально сразу после нашего отъезда маршал Г. К. Жуков провёл там же учение войск с применением современного оружия. По прибытии в аэропорт мы узнали, что рейс на Москву будет только утром. Нас разместили в гостинице, и, придя в номер, я сразу заснул. Проснувшись ночью, вышел в холл, где увидел Гуськова. Он бодрствовал и, показав на стул рядом с собой, сказал: «Присядь», а затем выложил новость: «Поедешь на завод ответственным представителем института. Будешь внедрять станцию. Ты её хорошо знаешь, у тебя большой полигонный опыт. Я уже договорился с руководством».

Через несколько дней после приезда в Москву мы снова выехали в командировку, теперь на юг, чтобы провести последний этап госиспытаний – морской. Ехали берегом Чёрного, потом Азовского морей, где на одной из морских баз были установлены станции «Лес». Предстояло работать по кораблям. На этих испытаниях я впервые наблюдал явление рефракции. Отметки от кораблей были видны далеко за пределами прямой видимости. Это означало, что радиолуч в тропосфере искривляется из-за непостоянства коэффициента преломления, причём искривляется вогнутостью к земле. На радиоязыке подобный факт свидетельствует об образовании над землёй радиоволновода, в котором и распространяется волна. Это же явление наблюдалось воочию (в оптическом диапазоне). Едешь на уазике вдоль берега, а горизонт всё отступает и отступает. После окончания испытания станция «Лес» была официально принята госкомиссией с рекомендацией серийного производства.

В декабре 1954 г. я выехал на завод. Стоял жестокий мороз. В городской гостинице мест не было. Я позвонил в обком партии и сообщил о цели визита. После этого номер нашёлся, но в нём не закрывались окна. Дежурная дала мне запасной матрац и два одеяла, но и это не спасло положения: радикулит я тогда приобрёл на многие годы. На заводе я решал возникшие вопросы без вызова разработчиков, хотя привлечение последних раньше всегда практиковалось. Когда документация на узлы и блоки ушла в цеха, а на сборку стали поступать готовые изделия, я позвонил в институт и доложил о текущем положении. В этом же месяце приказом по институту Гуськов был восстановлен в должности начальника лаборатории. Такова была цена вопроса: бывший начальник полковник Сараев исчез так же внезапно, как и появился.

Глава 6

Первые работы 108 института по космической тематике (1953–1960)

В 1953 г. в план 13 лаборатории была включена поисковая работа «Галактика» по исследованию возможностей создания наземного пеленгационного устройства для определения угловых координат движущегося космического аппарата. Как я уже говорил выше, 13 лаборатория занималась разработкой радиолокационной аппаратуры и готовила к сдаче госкомиссии станцию «Лес». Непосредственно с радиопеленгаторами никто в коллективе ранее не соприкасался. Ввиду того, что поначалу движение нового заказа было окутано завесой секретности, а сведения о разработках в области космоса практически отсутствовали, было непонятно, кто инициировал новую работу и для чего вообще нужен этот пеленгатор. Постепенно туман рассеивался, но всё же много вопросов оставалось без ответа. Говорили, что заказ возник после беседы главного конструктора С. П. Королёва с академиком А. И. Бергом, а пеленгатор должен войти в систему управления новым изделием С. П. Королёва.

Согласно изданному приказу по институту, научным руководителем заказа «Галактики» был назначен к.т.н. А. Е. Безменов, заместителем от лаб. 13 к.т.н. Г. В. Кияковский. Попробуем ответить на ряд возникающих вопросов.

Почему именно на ЦИНИИ-108 была возложена эта работа? Ведь разработкой пеленгационных устройств занимались в то время в стране ряд специализированных организаций. Это было, на мой взгляд, следствием нескольких факторов.

Во-первых, высоким авторитетом института. Его в то время возглавлял А. И. Берг, который был не только старейшим и крупнейшим радиоспециалистом, но и инициатором постановки наиболее актуальных работ в области радиоэлектроники.

Во-вторых, заказчику нужна была аппаратура в определённом СВЧ-диапазоне волн, который в то время был успешно освоен в институте.

Было, однако, ещё одно обстоятельство, предопределявшее выбор. Требовалась весьма высокая точность пеленгации объекта, которая могла быть обеспечена не только самой антенной, но и особенностями построения аппаратуры пеленгатора. Возможностями создания такой высокоточной наземной аппаратуры обладал ЦНИИ-108. И, наконец, в-четвёртых, может быть, самое главное: институт накопил опыт успешно и в короткие сроки выполнять опытно-конструкторские работы, сдавать их заказчику и внедрять в производство. В начале 50-х гг. наибольшим опытом обладала в институте лаборатория 13, которой и было поручено вести заказ.

Руководителем заказа, как я уже говорил, был назначен полковник А. Е. Безменов, недавно перешедший из военного ведомства. Руководство института, конечно, учитывало его довоенный научный опыт, связи в военных кругах страны, а также творческие интересы в области создания современных антенно-фидерных устройств. Он и работал в антенной лаборатории. Я познакомился с Александром Евгеньевичем почти сразу после его прихода в институт. Это был бравый офицер, широко образованный, и я бы сказал, с аристократическим стилем поведения. Но он был не только офицер, но и учёный, автор ряда статей, опубликованных до войны в академических журналах. О чём бы он ни говорил – о военной стратегии, о стрелковом оружии, о роли техники, об общественных явлениях – а эрудиции было ему не занимать, – создавалось впечатление, что он не только давно всё это изучил, но именно он, Безменов, принимал участие в решении вопросов, о которых он рассказывал. Однажды, встретив меня, он сообщил, что в последнее время был занят в судебных заседаниях. И далее продолжал: «Я написал около 10 заявок на изобретения по стрелковому оружию…» «Это что, ваше хобби?» – спросил я. «Нет, я давно этим занимаюсь. Мне выдали авторские свидетельства, но нашлись ниспровергатели, которые подали на меня в суд. Но я доказал свой приоритет».

А. Е. Безменов недолго занимался заказом «Галактика». Антенну для пеленгатора стал разрабатывать сотрудник той же лаборатории И. Б. Абрамов, а к аппаратуре, составлявшей значительный объём работы, А. Е. Безменов практически отношения не имел. Георгий Викторович Кияковский был, пожалуй, наиболее подготовленным сотрудником 13 лаборатории для руководства поисковой работой. После окончания аспирантуры имел приличный теоретический багаж, слыл мастером постановки тонких экспериментальных исследований. Но наиболее сильной стороной была самобытность его мышления. Неповторимыми, а иногда и удивляющими окружающую инженерную братию, были некоторые его технические решения. Внешне это был привлекательный человек, доброжелательный, с сильным чувством юмора, склонный временами к розыгрышам. Вместе с тем он прошёл войну, которая нанесла ему свои отметины. Контузии, ранения часто напоминали о себе, подрывали здоровье. Мне думается, что, приступая к новому заказу, Кияковский ещё не представлял масштабы будущих работ, возможного их разворота, но даже те скудные данные, которыми он владел, свидетельствовали о начале новой эры – космической. В кругу разработчиков он нередко вспоминал о Циолковском, который 50 лет назад предсказал то, что тогда казалось фантастикой, а теперь могло стать явью. Вдохновлённый упоминаниями о Циолковском, я решил в один из выходных дней съездить в Калугу. Много лет прошло с тех пор, но я помню двухэтажный дом-музей Циолковского, скрипучую лестницу на второй этаж, рабочий кабинет и остеклённую террасу, рассказ краеведа о наводнении и о другой беде Циолковского – гибели сына. Но поражало другое: догадки и достижения Циолковского-творца контрастировали с душащей его всю жизнь бедностью. Вот как он сам в автобиографической рукописи характеризовал прошедшее: «На последний план я ставил благо семьи и близких. Всё для высокого. Я не пил, не курил, не тратил ни одной лишней копейки на себя, например, на одежду. Я был всегда почти впроголодь, плохо одет. Умерял себя во всём до последней степени. Терпела со мной и семья…» Не будем забывать о том, что Циолковский в определённой степени предопределил развитие авиации, в домашних условиях соорудил аэродинамическую трубу, а уж о его революционных статьях 1903, 1911 гг., посвящённых ракетной тематике, и говорить не приходится. Сейчас, в связи с нашими работами 50-х годов, я хотел бы напомнить о двух важных фактах творческой биографии Циолковского. В 1897 г. была выведена знаменитая формула Циолковского, вошедшая в учебники по космонавтике. Она определяет конечную (идеальную) скорость одноступенчатой ракеты и звучит так: отношение скорости ракеты после прекращения работы двигателя к скорости истечения газов из сопла двигателя равно натуральному логарифму отношения суммы массы ракеты и сгоревшего топлива к массе ракеты.

Второй факт связан с открытой Циолковским необходимостью иметь в полёте автоматическое управление движением летательного аппарата. Фактически он предсказал появление автопилота на гироскопической основе. Также он предвидел, что будущие реактивные приборы (ракеты) потребуют введения устройств автоматического регулирования.

Было несколько важных направлений в ходе работ по заказу «Галактика». Одно из них было связано с созданием новой антенны. Г. В. Кияковский взял за основу неоднократно и успешно апробированный принцип сканирования пространства в заданном секторе углов. Создать антенну для такой аппаратуры было непростой задачей. Чтобы выполнить эту задачу, нужно было подготовить теоретические предпосылки, осуществить большой объём расчётных работ, провести эксперименты и разработать техническую документацию. Я здесь не говорю о производстве, так как всё это было впереди. Работой руководил И. Б. Абрамов. В ней также участвовали Е. Н. Майзельс, Н. Г. Пономарёв и др. Над теорией антенн работали Я. Н. Фельд, И. Б. Абрамов и др. На первых порах, когда образцов новой антенны ещё не существовало даже в проекте, использовалась антенна типа «сыр» – параболический отражатель с волноводным облучателем.

Другое направление было связано с разработкой приёмной аппаратуры. К работам по созданию СВЧ-устройств были привлечены сотрудники лаборатории П. П. Михайлов, Б. И. Шестопалов, В. И. Грачёв и др. Приходилось учитывать и особенности излучаемого с борта СВЧ-сигнала. Так как этот сигнал был кодированным, необходимо было заниматься разработкой дешифратора сигнала. Эту работу выполнял ведущий инженер Е. Г. Разницын.

Измеренные координаты объекта предполагалось направлять по линии связи в блоки счётно-решающих устройств, тем самым замыкалась система автоматического управления объектом. Так реализовывалось одно из предвидений К. Э. Циолковского.

Заказ «Галактика» был успешно завершён, а отчёт по этой теме сдан заказчику. Однако это был поисковый, предварительный этап, попытка найти подходящий вариант решения вопроса, а вовсе не технический проект будущей аппаратуры. Поэтому участники работы, как и сотрудники 13 лаборатории в целом, совершенно не предполагали дальнейшего продолжения этой тематики, а тем более разворота событий в направлении, которого никто не ожидал. Могу засвидетельствовать, что Г. Я. Гуськов после успешной сдачи станции «Лес» заказчику и начала работ по серийному внедрению на заводе стал усиленно готовиться к разработке новой станции с внутренней когерентностью и системой селекции движущихся целей, что и предполагалось ранее. Была получена карточка на работу «Рейс», о чём сообщил Гуськов и поручил мне начать эксперименты. Но об этом я расскажу далее.

События тем временем стали развиваться совсем по другому сценарию. В самом начале 1956 г. в институт поступило предписание на работу по созданию образцов аппаратуры радиоэлектронной поддержки средств выведения космических летательных аппаратов. Эта работа был возложена на 13 лабораторию. Объём работы, требуемые технические характеристики, а также весьма сжатые сроки исполнения поражали даже видавших виды руководителей института. В чём же была причина столь бурного всплеска энергии конструкторов космической техники и заказчиков военного ведомства, потребовавших разработать сложнейшую аппаратуру в невиданно короткие сроки? Мы в институте этого, конечно, не знали. Разъяснения дал в недавно опубликованной книге известный специалист в области космической техники и систем управления летательными аппаратами Б. Е. Черток[14]. Причина неожиданного для нас «подключения» 108-го (тогда в/ч 51011) к космической проблематике середины 50-х годов была, оказывается, связана с фигурой Б. М. Коноплёва. Я был знаком с Коноплёвым, слушал его лекции по радионавигации в 1947 г. Он приходил на лекции в пиджаке, на котором была прикреплена медаль лауреата Сталинской премии. Тогда говорили, что он получил её за создание системы навигации для самолётов. Сам он на эту тему не распространялся, держался на лекциях уверенно, рассказывая о методах навигации, прямо говорил о преимуществах и недостатках, и складывалось впечатление, что это человек со своей, независимой точкой зрения. Как сказано в цитируемой книге, в 1950 г. Коноплёв перешёл из НИИ-20 в НИИ-885, где принял на себя руководство всеми разработками в области систем радиоуправления ракетами большой дальности. Основные положения принятых им решений: импульсная радиолокация для траекторных измерений, разностно-дальномерный метод боковой радиокоррекции, кодирование команд. Коноплёв развернулся настолько, что «опытный завод НИИ-885 был полностью загружен заказами Коноплёва».

С другой стороны, бортовыми системами управления занимался большой коллектив под руководством Н. М. Пилюгина. Возникшие между Коноплёвым и Пилюгиным (которого поддержало руководство НИИ-885) разногласия привели к уходу Б. М. Коноплёва из НИИ-885. Произошло это в конце 1955 г. и грозило срывом текущих работ по ракетной и космической тематике. И тогда в НИИ-885 «вспомнили» о работах 108-го, сообщили об этом «наверх» и стали лихорадочно налаживать связи. Так вслед за пришедшими «бумагами» о начале работ появились в 108-м первые посланцы Е. Богуславского – основного разработчика НИИ-885.

Надо сказать, что, упомянув в своей книге об уходе Коноплёва из НИИ-885, Б. Е. Черток ни словом не обмолвился о подключении к работам 108-го института. Было ли это следствием отсутствия у него информации или Б. Е. Черток считал этот факт проходным эпизодом, не заслуживающим внимания, трудно сказать. Но я обязан восполнить пробелы истории и выразить своё личное мнение о том, что без участия 108-го института в целом и коллектива 13 лаборатории в частности в работах по космической тематике не было бы успехов 4 октября 1957 г. (день запуска первого спутника Земли) и 12 апреля 1961 г. (день выведения человека в космос). Если коротко говорить, то именно благодаря достигнутым в разработанной аппаратуре 108-го угловой и дальномерной точностей при траекторных измерениях удалось получить указанные положительные результаты.

Итак, в самом начале 1956 г. 108-му поручили исполнить опытно-конструкторскую работу по созданию образцов аппаратуры, которая должна была войти в комплекс системы управления движением на восходящем участке траектории ракеты Р-7 (гл. конструктор ракеты С. П. Королёв). В дальнейшем работа получила шифр «Днестр».

Будоражили прежде всего сроки. Меньше чем за год нужно было поставить первые макеты аппаратуры, способные работать в полигонных условиях. Уровень технических задач возрос настолько, что речь шла фактически о создании аппаратуры нового класса. Но даже при всём этом задаваемые параметры казались завышенными и недостижимыми. Появились требования по организации полигонной базы для натурных испытаний. Создавалась специальная приёмка.

Встал вопрос о руководителе работы. Только что сменилось техническое руководство в институте. Новым главным инженером стал Т. Р. Брахман. Он вызвал к себе руководителя заказа «Галактика» Г. В. Кияковского и дал ему пришедшую в институт пачку «руководящих указаний». Кияковский несколько раз прочёл текст, и далее состоялось обсуждение. Я, конечно, не присутствовал при разговоре, но позднее слушал интерпретацию Кияковского и рассказ Брахмана на одном из совещаний. У меня сложилось впечатление, что обсуждение затронуло три темы: кто всё это будет выполнять, реальны ли сроки и достижимы ли выставленные требования. На первый вопрос Брахман отвечал, что работу должны делать те, кто выполнял заказ «Галактика», т. е. 13 лаборатория. Что касается сроков и параметров, то Брахман согласен, что имеются определённые трудности. В ответ на мнение Кияковского, что наличными силами в указанные сроки выполнить всё это невозможно, Брахман сказал, что в работе «Галактика» был сделан вывод о возможности создания аппаратуры и сейчас нет никаких объективных оснований для отклонения присланной заявки. Тем временем, пока шёл этот длинный разговор, Кияковскому становилось всё хуже и хуже, он слабел, голова раскалывалась, и Брахман вынужден был отправить Кияковского отдыхать.

Прекрасному специалисту Г. В. Кияковскому из-за последствий войны становилось всё труднее выдерживать нарастающую жизненную нагрузку, и он часто болел. Для решения новых задач нужен был не только специалист, но и организатор, имеющий опыт в проведении ОКР, способный быстро и оперативно решать возникающие вопросы. Нужен был человек, способный к тяжелейшей полигонной работе. Наконец, это должен был быть человек, который по своим физическим и духовным данным не отступится перед неизбежными и многочисленными трудностями и доведёт дело до конца. После определённых размышлений руководство назначило главным конструктором Г. Я. Гуськова. Разобравшись с основными требованиями к работе, Г. Я. Гуськов собрал инженерный состав лаборатории и рассказал о предстоящих задачах. Проблемы в то время казались неразрешимыми, ясно было одно: наличными силами работу не поднять. Дирекция начала поиск резервов. Главный инженер Т. Р. Брахман направил в лабораторию почти всех молодых инженеров из офицерского состава, накануне распределённых в институт из высших военно-технических училищ и академий. Для разработки аппаратуры к лаборатории были прикомандированы освободившиеся к этому времени специалисты из других подразделений, были серьёзно укреплены смежные отделы и лаборатории, призванные работать по данной тематике (особенно антенный и конструкторский отделы).

Первоначально Г. Я. Гуськов набросал основные направления работы и назначил ответственных исполнителей этих направлений. На первых порах обозначились следующие главные направления: угломерный канал и связанные с этим узлы и блоки, дальномерный канал с измерительным прибором (датчиком дальности), антенна, СВЧ узлы и приемная часть, дешифратор и сервисная (в т. ч. измерительная) схемотехника. Ответственным за разработку аппаратуры угломерного канала Гуськов назначил Ю. М. Круглова, недавно пришедшего в лабораторию и склонного к работам в области автоматического регулирования. Разработка антенны нового типа была закреплена за И. Б. Абрамовым. Весь блок вопросов, связанных с созданием СВЧ тракта, сохранялся за О. С. Индисовым. Мне Гуськов поручил заниматься измерением дальности, сказал, что надо рассмотреть возможные варианты построения датчика. В дальнейшем круг вопросов был расширен.

Мы в то время были далеки от вопросов управления космическими объектами, во всяком случае, большинство разработчиков, привлечённых к созданию аппаратуры этого класса. Необходимо было понять, что конкретно лежит в основе требований заказчика, какова платформа, на которую нам предстояло возвести будущую надстройку. Как известно, я не ракетчик и не принадлежу к славной плеяде управленцев космическими аппаратами, но я знал, что первые межконтинентальные баллистические ракеты (МБР) в США «Атлас» и «Титан-1» использовали на начальном участке радиосистемы наведения. То же самое предполагалось и в нашем ракетостроении. Основными показателями для МБР являются максимальная дальность, величина боевого заряда и точность стрельбы. Масса заряда вместе с массой топливного бака определяют по формуле Циолковского для заданной ракеты её начальную скорость (в конце активного участка). Именно от этой скорости при оптимальном угле бросания ракеты (оптимальном угле тангажа) зависит максимальная дальность действия МБР. Итак, при заданном заряде и типе ракеты первые два основных показателя являются как бы заданными. Остаётся третий показатель – точность стрельбы. И здесь подходим к вопросам – чем мы управляем и как мы управляем. Управление по дальности производится отсечкой (выключением) двигателя последней ступени ракеты. Для того чтобы правильно управлять, надо свести к минимуму ошибки по дальности, начальной скорости и углу тангажа, а вот две первых компоненты ошибки стараются снизить путём надлежащего выбора метода траекторных измерений. В нашем случае НИИ-885 использовал разностно-дальномерный метод, при котором измеряется разность расстояний от изделия до двух измерительных пунктов – главного и зеркального, находившихся в сотнях километров друг от друга. Прямая, соединяющая оба пункта, была перпендикулярна директрисе стрельбы (см. цит. кн., с. 128). Измерение дальности осуществлялось датчиком дальности, после обработки данных в счётно-решающем устройстве вырабатывалась команда на отсечку двигателя ракеты. Кроме дальности необходимо управление ракетой по курсу (боковая радиокоррекция). Здесь основными составляющими бокового рассеяния являются отклонение от плоскости прицеливания и боковая компонента скорости ракеты в момент выключения двигателя. Как показывают расчёты, последняя (скоростная) компонента обычно является превалирующей. Так как её величина определяется начальной скоростью ракеты в конце активного участка, разностно-дальномерный метод использовался и для боковой коррекции. Разработанный в 13 лаборатории пеленгатор как раз и призван был дать информацию по углу и угловой скорости с высокой точностью. Автономная система в то время не в состоянии была обеспечить такие точности. И несмотря на громадный объём работы, отказаться от радиоуправления ракетчики тогда не могли. Характерна реакция С. П. Королёва. На замечание Б. Е. Чертока, что при таком объёме работ по радиосредствам «некогда будет заниматься собственно ракетой», Королёв ответил: «Если радисты будут “крайними”, начнём летать без них, у нас своих проблем хватит. Но не вздумай об этом говорить. Мы везде будем выступать с требованием готовности “точно по графику” (для радистов)». Отсюда и такие жёсткие сроки.

Отличительной особенностью пусков МБР является то, что скорость ракеты в конце активного участка траектории оказывается несколько меньше первой космической скорости, равной у Земли 7910 м/сек. При росте скорости ракеты выше первой космической скорости траектория преобразуется в эллипс с перигеем в точке старта, а в случае превышения второй космической скорости (11190 м/сек) – в гиперболу. При выводе космических аппаратов на околоземную орбиту точность системы управления в основном определяется допустимыми ошибками в величине таких элементов эллиптической орбиты, как большая полуось эллипса и его эксцентриситет. В некоторых случаях (при встрече в космосе) необходимо также выдерживать пространственное положение плоскости орбиты. Однако расчёты показывают, что указанные ошибки в определении элементов эллиптической орбиты тесно связаны с ошибками по дальности и скорости аппарата в момент окончания активного участка траектории. Поэтому система радиоуправления была способна к точному выведению как МБР, так и космических аппаратов.

В те годы, о которых я пишу, наши ракетчики готовились не только вывести человека на околоземную орбиту, но и старались проложить путь к Луне. Мне всё это время казалось, что проживи Королёв ещё несколько лет, и новое чудо явит он: на луне высадится советская экспедиция. Но этого не случилось. Произошло другое. 21 декабря 1968 г. началась компания по высадке американцев на Луну, после чего экипаж Нила Армстронга ступил на её поверхность.

В этой связи я хочу рассказать об эпизоде, происшедшем сравнительно недавно, спустя десятилетия после описываемых мной событий. Мы сидели тесной компанией сотрудников бывшего 108-го по поводу очередного юбилейного торжества. Кто-то заговорил о космосе. И тут один из ветеранов института сказал: «Это мой дядя проторил дорожку американцам». «Какой дядя?», «кто это?» – посыпались вопросы. Ветеран продолжал: «Вы не поверите, но это двоюродный брат моего отца, который был значительно его старше, Юрий Васильевич Кондратюк в двадцатых годах прошлого века предложил построение и траекторию полёта космического аппарата к Луне, которыми впоследствии воспользовались американцы. Вот книги, которые свидетельствуют об этом». Я взял эти книги и стал читать. В одной из них, в предисловии, лётчик-космонавт В. И. Севастьянов, недавно ушедший из жизни, написал[15]: «Схема, по которой осуществлялись американские лунные экспедиции, упоминается в научном блокноте нашего соотечественника Юрия Васильевича Кондратюка, и его записи датированы 1917 г. …Учёный вошёл в историю космонавтики, опубликовав в 1929 г. книгу «Завоевание межпланетных пространств». В. И. Севастьянов в том же предисловии сообщил, что американский сотрудник НАСА, предложивший схему полёта «Аполлона», Джон Хуболт, недавно прочёл историю Юрия Кондратюка, рассчитавшего примерно 50 лет назад, что встреча на лунной орбите – наилучший способ для посадки на Луну. «Мой бог, он шел тем же путём, что и я… Думая об этом, я не мог сдержать своих эмоций». Истинное имя Ю. Кондратюка – Александр Игнатьевич Шаргей. Жизненный путь Шаргея-Кондратюка весьма извилистый, и я бы сказал, драматический и даже трагический. Рано лишился родителей, окончил Полтавскую гимназию, в 1916 г. призван в армию. С началом Гражданской войны служил по принуждению в войсках Деникина, в 1921 г. сменил фамилию. Строил элеваторы, шахты, ветроэлектростанцию. В 1931–1932 находился в ссылке. Вывел основную форму ракетодинамики, первым предложил делать космический аппарат многоэтапным или многоступенчатым. По отрывочным данным, будучи командиром отделения связи, был убит в феврале 1942 г. на Орловском направлении.

Возвращаясь к событиям 1956 г., вспоминаю, что усиленно искал подходящий тип датчика, который мог бы быть использованным для передачи дальномерной информации. Остановился на потенциометрическом датчике. Пересмотрел имевшиеся в институте варианты, но ничего сколь-нибудь стоящего не нашёл. Из НИИ-885 передали чертежи трехсекционного малогабаритного датчика со схемой переключения номера секции. Этот датчик, как и многие другие, не обладал главным свойством – повышенной точностью выдерживания требуемой функциональной зависимости от угла поворота движка. Засел за расчёты и убедился, что точность намотки провода должна быть весьма высокой. На нашем производстве отказали сразу: нет намоточного оборудования. Пошёл по другим заводам. Везде был отказ. Наконец на одном из заводов, где делали потенциометрические датчики для зенитных установок, мне показали сами изделия и станки для намотки. Линейность намотки оказалась на порядок ниже того, что нам требовалось. Я показал свои данные. «Выполнить это невозможно», – ответили мне. Возвратившись, сообщил Гуськову. Он пошёл по иерархической лестнице, после чего от генерального конструктора последовал императив: «Что значит невозможно? Составить подробные требования и включить в постановление Правительства». Я составил ТТЗ и без особой надежды отправил по инстанциям. Неожиданно примерно через полгода сообщили, что пришёл груз. Это были первые образцы датчиков, существенно превышающие по размерам те изделия, которые показали мне. Присланные образцы были установлены в аппаратные кабины и проработали на полигоне много лет, давая информацию о дальности и скорости измеряемого объекта.

«Лётные испытания показали, что основной параметр, определяющий дальность полёта, – скорость в конце активного участка – измеряется радиосистемой на порядок точнее, чем тогдашними автономными приборами», – отметил в цитируемой книге Б. Е. Черток. Меня эта оценка радует.

Тем временем шла работа по созданию и настройке входящих в аппаратуру блоков и СВЧ-узлов. Развернулась разработка и изготовление антенн нового типа. Шло проектирование и изготовление документации на электрические блоки и механические узлы. Одновременно производилась экспериментальная отработка важнейших схемных решений. Работа шла непросто. Были серьёзные отставания от графика, но постепенно макет аппаратуры стал формироваться.

Начались работы по созданию экспериментальной базы на полигоне. Здесь я особенно хотел бы отметить тех сотрудников, которые первыми прибыли на полигон и стали подготавливать будущие работы.

Что из себя представлял полустанок Тюратам до 50-х годов прошлого века? Те, кто ездил в поезде Москва-Ташкент и спрыгивал после торможения поезда из вагона на этом полустанке, видел грязноватый пристанционный посёлок в степи и отдельные облупленные мазанки. Строительство полигона вели военные строители. Поначалу приехавшие командировочные жили в вагонах поставленного на прикол железнодорожного состава. Летом вагоны накалялись, и существовать в них было довольно трудно. Затем на площадке № 2 построили домики для главных конструкторов и гостиничные бараки для специалистов. Постепенно строительство набирало обороты. Был возведён пусковой комплекс (площадка № 1), а в десятках километров от него сформировался новый город Ленинск (бывшая 10 площадка). Ныне это – Байконур.

Система управления на полигоне создавалась совместными усилиями сотрудников нашего института и НИИ-885. Обстановку для работы без преувеличения можно было назвать сложной. Достаточно сказать, что наземная аппаратура размещалась в кузовах 15 автомашин. Впоследствии для аппаратуры были построены кирпичные здания. Тяжелейшие климатические условия, неустроенность быта, опасность эпидемий, трудности организации работы фактически на пустом месте – в таких условиях работали люди, которых смело можно назвать первопроходцами. А вот как характеризует обстановку Б. Е. Черток: «В сотнях километрах от стартовой позиции в голой степи пришлось строить не только здания для аппаратуры, но и казармы, столовые, электростанции и создавать условия жизнеобеспечения воинскому контингенту и радиоспециалистам промышленности»[16].

Теперь об измерении угловых координат стартующих ракет. Для этого надо вспомнить о том уровне техники, которого мы добились к середине 50-х гг. прошлого столетия. В области наземной радиолокации удалось получить угловые точности определения координат движущихся целей около 20’. Это была высокая по тем временам точность визирования целей, тем более что она достигалась оператором в ручном режиме.

В работе «Днестр» предусматривалось достижение угловых точностей, по крайней мере на порядок выше, причём в более длинноволновом диапазоне частот. Согласно ТТХ требовалось получить точность определения угловых координат не менее единиц минут. На эту фантастическую точность накладывались и другие особенности работы. Из-за недостаточно точного положения наземного комплекса относительно позиции пусковых установок ракет приходилось в процессе слежения менять ориентировку плоскости визирования, что усложняло задачу. Требованию относительно высокой угловой скорости визирования препятствовала инерционность поворотного механизма антенной системы. Чтобы реализовать необходимые угловые точности, требовалось введение автоматического слежения с очень высокой крутизной пеленгационной характеристики в равносигнальном направлении и возможностью отстройки от неизбежных флуктуационных помех.

В процессе работы удалось решить эти и множество других проблем. Был разработан специальный механизм слежения по углу, включавший устройство программного управления и средства для автоматического ввода текущих угловых ошибок. Это была фактически система оптимального управления, в которой ошибки отсчитывались от прогнозируемого значения, что обеспечивало и необходимое быстродействие системы. Был спроектирован и создан уникальный датчик углового положения равносигнальной зоны на потенциометрической основе (с использованием ранее изготовленных образцов). Было разработано также счётно-решающее устройство, выдававшее проекции угловых координат и угловую скорость визирования цели.

Важнейшей частью комплекса являлась антенна, автором разработки которой был И. Б. Абрамов. Антенна строилась на базе одного из вариантов металловоздушной линзы (апланата), свёрнутой в улитку и запитываемой с помощью двух облучателей (для создания равносигнальной зоны). Размер раскрыва около 4 м. Облучатели антенны вращались с частотой обзора пространства. Сигналы в приёмное устройство поступали через вращающееся волноводное сочленение. Поворотный механизм антенны укреплялся на специальном основании, а облучающее зеркало сопрягалось с раскрывом антенны.

Для отработки аппаратуры и устройств связи с системой управления был организован полигон, на котором построена башня высотой более 80 м для установки маяка-передатчика. Рядом с пеленгационным комплексом в пределах до 100 м устанавливались кабины управления, связь осуществлялась с помощью кабелей.

Кроме настройки аппаратуры в условиях внешнего подсвета основной проблемой при полигонных испытаниях была юстировка антенной системы, которая должна была быть произведена с ювелирной точностью. Юстировка по требованию представителей приёмки выполнялась в статическом и динамическом режимах. Для статики использовался передатчик маяка (на башне). Сложнее было с динамической юстировкой. Пришли к выводу, что наиболее подходящим для этого является аэростат с передатчиком на борту. С помощью троса, управляемого лебёдкой, поднимали аэростат на высоту до 1000 м. Юстировка прошла успешно. В результате полигонных испытаний была достигнута необходимая динамическая точность аппаратуры, определён оптимальный состав и расстановка всех средств управления. В 1957 г. в соответствии с постановленными сроками был готов первый образец аппаратуры, который направлен к месту дислокации и установлен на заранее обозначенной позиции. Туда же выехала большая бригада разработчиков во главе с Г. Я. Гуськовым. Первые пуски ракет осуществлены с использованием аппаратуры, разработанной в институте. В целом были подтверждены высокие технические и эксплуатационные качества всего комплекса, что позволяло с большой вероятностью при приемлемой точности выдавать команды в систему управления (в том числе важнейшую команду на отсечку двигателя ракеты). Были ли отказы? Да, были, и о них скажем ниже.

Пуски ракет на полигоне Тюратам начались в мае 1957 г. Всё лето отказы ракет следовали друг за другом. Наконец 4 октября 1957 г. состоялось историческое событие: впервые достигнута первая космическая скорость и произведён запуск искусственного спутника Земли. По заданию спутник должен был иметь массу до 100 кг. Спутник в виде шара нёс два радиопередатчика на частоте 20 и 40 мГц. Орбита спутника имела вытянутую форму с максимальным удалением от Земли 947 км, время витка 96 мин 10 с.

Слово «спутник» стало общепринятым на языках всего мира. Это было триумфом СССР, громадным достижением народа и прежде всего – многотысячных коллективов, работающих по космической тематике. Но был человек, для которого 4 октября 1957 г. стал не только днём осуществления мечты его многотрудной жизни, но и свидетельством возможностей концентрации всех духовных и физических сил на пути поставленной им великой цели. Этот человек – Сергей Павлович Королёв.

В молодости Королёв строил и испытывал планеры. В 1929 г. закончил МВТУ. Увлекшись работами Циолковского, в 1932 г. вошёл в Группу изучения реактивного движения (ГИРД). Когда ГИРД влили во вновь созданную организацию – реактивный научно-исследовательский институт (РНИИ), Королёв короткое время работал заместителем начальника РНИИ, а затем был переведён на должность начальника отдела летательных аппаратов с ЖРД. Как показала история, этот переход в дальнейшем спас ему жизнь. Нужно сказать, что Королёв нередко балансировал на грани жизни и смерти. При испытаниях первого в стране ракетоплана с ЖРД – РП-318 – случилась авария, когда вырвавшийся при взрыве кусок трубы ударил Королёва в висок. Спасли от смерти несколько мм пролёта. Летом 1938 г. Королёв был незаконно репрессирован, а затем отправлен на Колыму. В письмах в вышестоящие инстанции он просил дать ему возможность работать по специальности, о свободе в письмах ничего не говорилось. С оказией отправил письмо матери в Москву, где в иносказательной форме просил её сходить к дяде Мише (М. М. Громову) и Вале (В. С. Гризодубовой). Благодаря упорству матери визиты эти состоялись, что сказалось на дальнейшей судьбе её сына. От изнурительного труда в карьере и голода Королёв заболел цингой и слабел с каждым днём. Неожиданно пришла команда из центра отправить Королёва на большую землю. Прибыв в Магадан в декабре 1939 г., он узнал, что опоздал на последнее судно, отправившееся в Приморье. Впоследствии выяснилось, что это судно с заключёнными на борту во время шторма затонуло. В очередной раз судьба спасла Королёва от гибели. Появившийся в Хабаровской пересыльной тюрьме Королёв был настолько слаб, что его сочли смертником. Тюремный врач приняла в его судьбе живое участие, отправила ему в тюрьму, несмотря на зиму, несколько тазов со свежими овощами, и Королёв выжил. Далее его перевели в небезызвестные «шарашки», а в 50-е годы прошлого века назначили генеральным конструктором ракет на жидкостных двигателях. То, что ему удалось – первым в мире выйти в межпланетное пространство – останется за ним навсегда.

Я сознательно коснулся некоторых фактов из биографии отцов космонавтики – Циолковского, Кондратюка (Шаргея), Королёва, чтобы показать, с каким трудом продвигаются новые идеи и какой ценой заплачено за их осуществление. Кажется справедливым, когда события оцениваются по перипетиям судьбы данного учёного, конкретной личности. Но если мерить историческим масштабом, то 50–60 лет, прошедшие с момента рождения дерзкой мысли прорыва в космос до момента её реализации – промежуток времени ничтожный.

Успех, вызванный запуском первого спутника Земли, породил волну наград и присвоения званий. В первую очередь это касалось ОКБ Королёва и его соратников из смежных организаций. И это было правильно, т. к. они были основными «виновниками» торжества. До 108-го института эта волна докатилась в сильно ослабленном виде. Вспомним, что говаривал Королёв: если радисты вовремя не сдадут аппаратуру, обойдёмся без них. Не обошлись. Но наград в тот момент (октябрь 1957 г.), насколько мне известно, никто из разработчиков аппаратуры в институте не получил. Зато было другое. В институт пришёл приказ министра обороны СССР маршала Г. К. Жукова об установлении персональных окладов. В списке было ограниченное число фамилий. Помню Гуськова, Абрамова. Был в списке и я. Ряд руководителей института вообще не знал о существовании приказа, другие скрывали его от сотрудников, чтобы не вызывать социального напряжения. Дело в том, что в тот период уровень зарплаты сотрудников был относительно невысоким, а основатель института академик А. И. Берг любил напоминать, что учёные должны работать не ради денег, а во имя науки. Выписка из приказа Г. К. Жукова долгое время у меня хранилась, напоминая о том эпохальном событии и о том, что волею судьбы я оказался причастным к нему.

Теперь об отказах радиоаппаратуры при пусках ракет. В самом начале 1959 г. пришёл взволнованный Гуськов и сообщил, что при пуске лунной ракеты аппаратура в процессе слежения зацепилась за «боковик» вместо основного лепестка. Я как раз присутствовал в этот момент в комнате. Стали обсуждать происшедшее. Пришли к выводу, что наиболее просто исправить ситуацию схемным путём, т. е. «отсечь» наибольший «боковик». Была намечена схема, которую быстро реализовали, после чего вопрос оказался закрытым. Добавлю, что подобная «накладка» возникла, по-видимому, потому, что в лаборатории издавна установился стереотип ручного режима (в отличие от автоматики), когда оператор безошибочно отслеживал отметку по основному лепестку. Сведения о других отказах разработанной в 13 лаборатории радиоаппаратуры до меня не доходили, хотя она эксплуатировалась, как говорят, почти 10 лет. Но вот я прочёл в книге Б. Е. Чертока (2002 г., с. 131), что был зафиксирован отказ системы управления выдать команду в 1961 г. якобы из-за «неустойчивой работы преобразователя питания». Это, откровенно говоря, меня настораживает, т. к. преобразователи (постоянного тока в переменный) разрабатывают, как правило, не радисты, а специалисты так называемой службы электропитания, блоки эти многократно тестируются, подвергаются на испытаниях всевозможным воздействиям, в т. ч. на долговечность работы. Но даже если такой случай произошёл (в жизни всякое бывает, отказывают и ракеты, и люди), следовало заменить один блок на другой, работоспособный, но при этом не делать далеко идущих выводов.

В 1958 г. Гуськов попросил меня взять на себя представительские функции и направиться на завод, которому предстояло изготовить и сдать специально созданной приёмке два комплекта аппаратуры для будущих работ на полигоне Тюратам. Я немедленно выехал на завод, прошёл по цехам, отвечал на возникающие вопросы и в течение ближайших месяцев старался ускорить ход работ. В этом мне активно помогал в то время начальник сборочного цеха П. М. Бурлак. Без его содействия трудно было бы организовать продвижение блоков и узлов по заводу в короткие сроки. Образцы аппаратуры сдавались по полной программе. Комплексы размещались в большегрузных фургонах и включали множество блоков и узлов. После сдачи машины были направлены на полигон. Именно эта аппаратура была включена в систему управления и обеспечивала выведение на орбиту первых космических кораблей с космонавтами на борту. Ю. А. Гагарин открыл эру пилотируемых полётов 12 апреля 1961 г.

Следует иметь в виду, что в тот исторический период без создания подобных комплексов радиоаппаратуры были бы невозможны высокоточные пуски ракет и выведение на орбиту космических аппаратов. В дальнейшем по мере совершенствования автономных систем наведения потребность в наземных комплексах управления этого вида постепенно снижалась.

Напомню, что уникальную аппаратуру создал, в общем-то, небольшой коллектив разработчиков во главе с главным конструктором Г. Я. Гуськовым и руководителями направлений Ю. М. Кругловым и О. С. Индисовым.

Глава 7

Кибернетика, радиолокация, помехи (научно-популярный очерк)

108 институту исполняется 70 лет. Отечественная радиолокация – на 10 лет старше. С тех пор, когда производились первые опыты и дальность действия созданных приборов едва достигала нескольких сотен метров (Ю. К. Коровин,1933 г.) или единиц километров (Б. К. Шембель, 1934 г.), радиолокация прошла огромный путь развития. Если судить только по дальности действия, то современная аппаратура способна принимать сигналы, отражённые от целей, расположенных на расстояниях от единиц метров до нескольких тысяч километров. Сейчас практически нет таких областей в жизни страны, где бы не использовались в том или ином виде средства получения радиолокационной информации.

В гражданской сфере РЛС применяются для нужд авиации, на море – для кораблевождения, при запуске и посадке космических аппаратов, в интересах разведки и поиска природных ресурсов, в геологии и геодезии, для регулирования транспортных потоков, при астрофизических исследованиях. Вот что, например, используется в гражданской авиации[17]. Для управления воздушным движением основным средством являются импульсные РЛС с дальностью действия 300–400 км, кроме этого, в районах крупных аэропортов наблюдение ведут РЛС с дальностью 100–200 км. Эти РЛС, как правило, двухкоординатные (дальность, азимут), третья координата (угол места или высота) определяется путём запроса РЛС и активного ответа с лоцируемого объекта. Навигация по трассе может производиться теми же РЛС, но возможна и автономная навигация. Для выполнения посадки применяются специализированные РЛС, следящие за отклонением от курса и глиссады спуска. Посадочные РЛС имеют дальность в несколько десятков км, но обладают высокой точностью. Современные аэропорты обеспечены также РЛС обзора летного поля с дальностью в несколько километров, работающие в миллиметровом диапазоне волн. Высокая разрешающая способность этих РЛС обеспечивает распознавание самолётов, автомашин, движущегося персонала. Особое место занимают бортовые средства, определяющие препятствия и предотвращающие столкновения. Среди навигационных бортовых приборов, работающих на радиолокационных принципах, отметим радиовысотомер, а также доплеровский измеритель путевой скорости и угла сноса. Важное значение в авиации имеют метеорологические РЛС, обеспечивающие информацией о гидрометеорах (осадки, облака) и других метеопараметрах. Намечаются пути внедрения в повседневную практику автоматизированных систем на базе цифровых ЭВМ.

В военной области РЛС применяются для обнаружения и измерения координат пилотируемых и беспилотных летательных аппаратов, на морских просторах – ордеров и отдельных кораблей, на сухопутном ТВД – танков, автомашин, артиллерийских орудий, миномётов, движущихся колонн пехоты. Важной задачей РЛС является управление стрельбой в моторизованных, танковых, артиллерийских частях, на кораблях и подводных лодках ВМФ, в авиации во время воздушного боя, а также при прицельном бомбометании. РЛС используются для наблюдения за полем боя и координации действий отдельных воинских соединений. Решающую роль играют РЛС при пуске и наведении ракет разных классов на выбранные цели. Так, невозможен прицельный пуск зенитных ракет в ЗРК без высокоточных РЛС. Локаторы обеспечивают следование по заданной траектории крылатых ракет, радиолокационные методы в сочетании с управлением существенно повышают прицельность попадания баллистических ракет в цель, и наконец, действие РЛС дальнего обнаружения и измерения координат БЧ ракет вместе с коррекцией движения поражающего средства при помощи ЭВМ создают условия для успешной работы всей системы ПРО.

Ввиду разнообразия радиолокационных методов и средств классификация РЛС довольно сложна. Однако на некоторые критерии можно указать. Одним из таких критериев является диапазон используемых волн. В целом этот диапазон достаточно широк: от длинноволновой части радиодиапазона вплоть до области рентгеновского излучения. Большинство РЛС всё же работает в диапазоне от метровых до миллиметровых волн. Другой критерий проистекает от связки РЛС—цель. Так, наиболее распространены РЛС с активным излучением и приёмом отражённого сигнала от пассивной цели. Но могут быть системы с активным ответом (т. н. «запросные» системы). В этом случае на цели устанавливается ответчик, который по запросу РЛС излучает сигнал. Имеются пассивные РЛС с приёмным устройством, предназначенным для приёма, например, теплового излучения объекта или излучения небесных тел. Возможны и беззапросные системы, когда в РЛС имеется приемно-измерительное устройство, а передатчик находится на цели. Различают также одно – или многопозиционные РЛС. В последнем случае единый приемопередающий центр обслуживает приёмные устройства, находящиеся на удалении от него (т. н. «разнесенные» системы). Существуют и многопунктные системы навигации для самоопределения собственного положения объекта относительно опорных маяков или наземных РЛС.

Как видим, радиолокация прошла солидный путь развития. Но уже с началом эксплуатации первых РЛС наряду с полезными колебаниями от лоцируемых целей на входе РЛС стали появляться сигналы, затруднявшие или даже делавшие невозможным нормальное функционирование РЛС. Источниками этих сигналов служили мешающие отражения от местных предметов, таких как лес, кусты, постройки в зоне действия РЛС, а также морских отражений от волн, обильных дождей, снега и т. п. Но природа нарушающих сигналов могла быть и иной. Паразитными для данной РЛС являлись некоторые излучения промышленных предприятий, соседних РЛС, космических объектов.

Сигналы подобного рода получили название неорганизованных помех. В разгар Второй мировой войны появились средства борьбы с РЛС противника, включающие передатчики активных помех и дипольные отражатели. Они составили класс организованных помех. В дальнейшем вместе с развитием радиолокационной техники наблюдался и ощутимый прогресс в области противорадиолокации. От отдельных передатчиков перешли к станциям помех с анализом принимаемых сигналов и управляемым излучением, а затем к комплексам обороны объектов, включающим как радиолокационные, так и противорадиолокационные – активные и пассивные – средства защиты. Представляется, что процесс развития щита и меча следует рассматривать в совокупности или в соответствии с одной из основных философских категорий – в единстве и борьбе противоположностей. Противоположные интересы сторон, конфликтность ситуации обобщены в таком широко используемом у нас понятии как «радиоэлектронная борьба» (РЭБ). Но в чём существо этой борьбы? Есть ли единая точка зрения противоборствующих сторон на перспективы дальнейшего развития? В чём заключаются конкретные действия сторон? Вот вопросы, которые, наверное, может задать читатель, никак не связанный с проблематикой. На эти вопросы трудно ответить с помощью единых формулировок. Трудно потому, что необходимо владение понятиями общей радиотехники и смежных дисциплин, определённым математическим багажом, а это, по-видимому, недоступно для малоподготовленного читателя. И всё же автор попробует разъяснить интересы и действия сторон с помощью более общих подходов, правда, без особых надежд на успех такого рассмотрения. Общую позицию при исследовании процессов, происходящих в технике, экономике, биологии, обществе устанавливает такая наука, как кибернетика[18]. Под системой в кибернетике понимается связное объединение любых элементов. Характерными признаками кибернетической системы являются организованность и управляемость. Системы, основанные на хаотическом броуновском движении элементов, обладают нулевой организованностью, высокоразвитые живые организмы – повышенной организованностью. Управляемые системы предполагают возможность изменения своих движений под влиянием управляющих воздействий, при этом обеспечивается выбор предпочтительного движения. Что такое движение? В кибернетике это любое изменение объекта во времени или по Гегелю: движение есть изменение вообще. Состояние системы может характеризоваться набором значений величин, определяющих её поведение. Так, состояние больных простудой часто характеризуют двумя величинами: температурой и артериальным давлением, а для больных сахарным диабетом сюда прибавляют показания глюкометра. Если отложить измеренные в данный момент времени, и притом независимые, величины по осям координат, то получим пространство состояний. Для вышеуказанного примера число координат в первом случае равно двум, для второго – трём. В общем случае число измеряемых параметров обозначается n, при этом образуется n-мерное пространство состояний. При изменении состояния системы, т. е. при её движении, изображающая точка перемещается в пространстве состояний. Если система при движении может принимать в некоторой ограниченной области пространства любые значения, то такая система называется непрерывной, при фиксированных конечных значениях координат изображающей точки система превращается в дискретную. Относительно любой системы можно сказать, что на неё воздействует множество факторов. При решении каждой задачи, выполняемой системой, одни воздействия являются существенными, другие – малосущественными. Наиболее существенные внешние воздействия образуют класс входных величин или входных переменных. Точки их приложения к системе называются её входами. Различают управляющие и возмущающие воздействия. Реакция системы на входные воздействия создаёт выходные величины или переменные, точки съёма которых являются выходами системы. Обычно приводят пример, связанный с движением самолёта. Входными воздействиями на самолёт в его полёте являются положение рулей, тяговые усилия двигателей, сила и направление ветра, плотность атмосферы, из них первые два фактора – управляющие воздействия, два последних – возмущающие воздействия. Выходными величинами при транспортировке самолётом груза в заданном направлении служат курс и скорость движения, при этом цель управления – доставка груза в заданное место за оговорённое время. Другой пример – это электронный усилитель или вообще безынерционный преобразователь, выходное и входное напряжения которых связаны между собой так называемой амплитудной характеристикой. Крутизна этой характеристики в усилителе при малом напряжении входа называется коэффициентом усиления или коэффициентом передачи. Если в рабочей области входных напряжений коэффициент усиления практически не меняется, оставаясь постоянным, говорят, что усилитель работает в линейном режиме. Однако при бо́льших напряжениях входа часто наблюдается явление насыщения, и амплитудная характеристика становится нелинейной, что свидетельствует о переходе усилителя в нелинейный режим. Амплитудная характеристика безынерционного преобразователя в принципе может быть любой – линейной или нелинейной. Кроме входного напряжения на усилитель действуют внешние и внутренние возмущения в виде фона источников питания или собственных, т. е. внутренних, шумов. Влияние этих возмущений на выходное напряжение усилителя стараются уменьшить. Если усилитель состоит из набора параллельно работающих линейных усилительных каналов, имеющих в общем случае m входов и n выходов, то пространство выхода системы зависит как от пространства входа системы, так и от пространства состояний самой системы, т. е. от коэффициентов усиления с каждого входа к каждому выходу.

Кибернетика изучает поведение системы на моделях, отражающих с той или иной полнотой черты сходства с оригиналом. Подобие оригинала и модели обозначается обычно волнистой линией А – В. Существует ряд понятий, связанных с построением моделей. Так, если внутреннее содержание системы недоступно, а определяются лишь входные и выходные величины, говорят о системе как о чёрном ящике. Несмотря на отсутствие сведений о таких системах, встречаются объекты, одинаково реагирующие на внешние воздействия при одинаковом наборе входных и выходных величин. Такие системы называются изоморфными. При моделировании важно сохранение основных черт и свойств системы с одновременным упрощением в интересах проведения её анализа. Именно упрощённые или гомоморфные модели систем наиболее часто являются объектами исследований. Динамические системы, т. е. системы, переходящие из одного состояния в другое, могут находиться в одном из трёх режимов: равновесном, переходном или периодическом. Равновесный режим отличается постоянством координат системы и представляется в пространстве состояний неподвижными особыми точками или их совокупностью. Возможен также периодический (циклический) режим, когда система приходит в одно и то же состояние через одинаковые интервалы времени. Режим перехода из одного состояния в другое является переходным. По истечении переходного режима система может перейти в установившийся режим – равновесный или периодический.

Кардинальным понятием в кибернетике является устойчивость системы. Устойчивость определяет постоянство состояния системы или постоянство последовательности состояний в процессе движения. Возможен как аналитический, так и геометрический подход к проблеме устойчивости. Аналитический подход базируется на математических критериях устойчивости, среди которых фундаментальным является критерий, развитый А. М. Ляпуновым. В простейшем пересказе этот критерий звучит так: равновесное состояние устойчиво, если, начавшись вблизи него, движение никогда не достигнет границ заранее оговорённой, достаточно малой, области, окружающей точку равновесия. Геометрический метод определения устойчивых и неустойчивых особых точек равновесия, а также устойчивых и неустойчивых движений основан на построении фазового пространства. В простейшем случае фазовое пространство представляется в виде фазовой плоскости, по одной из осей которой отложена координата системы, а по другой скорость её изменения. Через каждую точку фазового пространства проходит фазовая траектория, по которой движется изображающая точка. Направление движения ориентировано к устойчивой точке равновесия или от неё – в случае неустойчивости. При периодическом движении изображающая точка движется по замкнутой кривой, называемой предельным циклом. Предельный цикл устойчив, если траектория из начального состояния направлена к нему (циклу), и неустойчив, если изображающая точка сходит с него.

Большой круг задач, исследуемых в кибернетике, связан с управлением объектами. Управление действует на объект таким образом, что улучшается его функционирование или развитие. Управляемый объект вместе с управляющим устройством образует систему управления. Управление обычно производится через исполнительные органы. Различают четыре основных типа задач управления: стабилизация, программное управление, слежение, оптимизация. При стабилизации поддерживается значение некоторой управляемой величины X вблизи неизменного параметра Х_0 в условиях негативного воздействия возмущений на указанную величину. Так, в системах энергоснабжения поддерживается величина напряжения и частота тока в сети при изменяемом потреблении энергии. Программное управление имеет место при изменении параметра Х_0 по заранее известному закону (по программе). В качестве примеров можно назвать вывод ракеты на заданную траекторию полёта, перемещение трубы телескопа по программе с учётом вращения Земли. Если зависимость Х_0 от времени заранее неизвестна и требуется возможно более точное соответствие состояния системы Х(t) изменяющемуся параметру Х_0(t), необходим процесс слежения за этим параметром. Например, управление производством товара при непредвидимых изменениях спроса, в живых организмах изменение ритма и глубины дыхания при вариациях физической нагрузки и т. д. Задача оптимизации состоит в установлении наилучшего по определённому критерию режима работы управляемого объекта. К этим задачам в экономике относятся, например, задачи максимизации прибыли, минимизации потерь сырья и другие подобные задачи.

Различают разомкнутые и замкнутые системы управления. В разомкнутых системах информация о состоянии управляемого объекта не используется в управляющем воздействии. Если эта информация закладывается в устройстве управления объектом, система называется замкнутой. В соответствии со сказанным зависимость выходной координаты Yjj-го элемента системы от входной координаты Xii-го элемента определяется как прямая связь от i-го элемента (вход) к j-му (выход). И наоборот, зависимость координат входного элемента от координат выходного элемента определяется в замкнутых системах как обратная связь. Различают положительную и отрицательную обратную связь в зависимости от знака её приложения в управляющем устройстве. Кроме того, возможна мгновенно действующая связь и связь с запаздыванием. В последнем случае запаздывание может обусловливаться как инерционными свойствами связи, так и наличием элементов памяти в цепи передачи. Важное значение имеют системы, созданные человеком, но работающие без его непосредственного участия, так называемые системы автоматического управления. Они состоят из объекта управления, измерителя его состояния, управляющего и исполнительного звеньев. Точность работы таких систем определяется их добротностью, т. е. произведением коэффициентов передачи прямой и обратной связи в режиме разомкнутой обратной связи. Однако повышение добротности системы может привести к уменьшению запаса её устойчивости.

Мы говорим о системе автоматического управления как о системе с установившейся структурой и предсказуемой формой поведения. Реакция таких систем определяется характером внешних воздействий и свойствами возможных возмущений. Однако в условиях изменяющихся факторов существования самой системы, в условиях частичной неопределённости среды, при которых механизмы действия системы неспособны подобрать нужную реакцию, возникает необходимость изменения структуры системы и форм её поведения. Процесс изменения свойств системы, позволяющий ей достигнуть приемлемого или даже оптимального состояния в условиях изменяющихся внешних или внутренних факторов, называется адаптацией. Яркий пример адаптации состоит в приспосабливаемости живых организмов к изменениям внешней среды или условий существования. Для технических или экономических систем адаптация выражается в виде изменения режима работы, вариаций структуры построения, смены управляющих воздействий. Одним из наиболее часто используемых приёмов при адаптации является поиск опасных воздействий или объектов, а также поиск оптимальных режимов работы.

Поиск, как правило, выполняется при определённых ограничениях. В живых организмах температура тела, артериальное давление, содержание глюкозы в крови должны находиться в заданных пределах. В технике, как и в экономике, основные параметры также ограничены по величине. В пространстве режимных параметров выделяется область, внутри которой должна находиться точка, изображающая текущий режим работы системы. Однако не все точки этой области адекватны по эффективности. Каждая система управления должна обеспечивать наибольшую эффективность по одному или нескольким критериям. Такими критериями, например, могут быть наибольшее быстродействие, минимальный расход топлива, минимальные потери сырья и т. п. В связи с этим перед системой ставится задача обеспечить наилучшее приближение к такой точке режимного пространства, в которой имеет место наибольшая эффективность по заданным критериям. Эта задача становится особенно актуальной в условиях непредсказуемого изменения значения максимальной эффективности, но при сохранении области режимных предпочтений. При поиске параметров, отвечающих наибольшей эффективности, самым простым является метод последовательного прохождения всех параметров в заданных границах. При этом вся область поиска разбивается на N ячеек, размер которых определяется точностью измерения параметров. Расчёт времени, необходимого для анализа и нахождения оптимальных значений параметров, должен проводиться с учётом того, что для установления режима следует предусматривать выдержку, конкретную для каждого параметра, Опыт показывает, что при анализе многоразмерной области параметров на последовательный поиск уходит слишком много времени, порой превышающего весь цикл работы системы. Несмотря на это, при малом числе параметров в условиях ускоренного прохождения области ввиду простоты метод последовательного анализа находит широкое применение. Для сокращения времени поиска используются многоходовые процедуры, основанные на измерении эффективности по заданному критерию и переходе к поиску по следующему параметру в критический момент начала снижения эффективности действия системы. Существуют и другие методы поиска, известные как метод градиента, метод наискорейшего спуска и т. д. Все эти методы уменьшают общее время поиска за счёт усложнения процедуры, а следовательно, и схемной реализации поиска.

Говоря о системах автоматического управления, нельзя не сказать о всё более расширяющемся классе автоматов. Автоматы выполняют целый ряд функций, но без непосредственного участия человека. Существует большая номенклатура разработанных автоматов, к которой относятся станки-автоматы, фасовочные автоматы, торговые автоматы, банкоматы и др. К автоматам можно причислить и образцы робототехники, беспилотных летательных аппаратов, самодвижущихся танков и т. д. Автоматы в своём большинстве основаны на использовании дискретной, в том числе цифровой, техники и отличаются следующими свойствами: на входах и выходах данные X и Y поступают в дискретные моменты времени и квантуются по величине, причём конечное число её фиксированных значений выбирается из входного и выходного алфавитов; промежуточные значения модели Z фиксированы и конечны, при этом они определяются как входной величиной Х в тот же момент времени, так и предыдущими значениями Z. Различают автоматы с конечной памятью и автоматы с бесконечной памятью. В основе действий автоматов лежит использование логических функций из арсенала математической логики. В последнее время получили развитие адаптирующиеся автоматы. Промежуточные состояния модели таких автоматов Z зависят от случайной среды и меняются с изменением выхода. С появлением ошибок назначаются штрафные санкции, подаваемые на вход. Вследствие этого вероятность наказания снижается, а модель как бы «приспосабливается» к изменениям среды. С началом развития моделирования стали создаваться модели автоматов, отражающих функционирование живых организмов. Моделирование нейронов, объединённых в нервные сети, основано на использовании дискретной техники, логических функций, реализующих взаимодействие отдельных нейронов и пороговых элементов, моделирующих процесс возбуждения нервных клеток. Наиболее удачными считаются вероятностные (стохастические) модели и среди них модели, называемые персептронами. Они обладают памятью и имеют случайную структуру связи между элементами. Персептрон оказался одним из первых автоматов, способных учиться распознаванию образов.

Обучение как вероятностный процесс обычно рассматривается в параллель с процессом адаптации[19]. Известны автоматы для обучения распознаванию образов, автоматы для обучения целесообразному поведению путём введения «оценок» при поощрении или наказании. В общем случае учитель (обучающий) передаёт знания ученику (обучаемому) в виде алгоритма решения задачи или сообщает эти знания при помощи примеров. Второй метод считается более эффективным. Мы им будем пользоваться в дальнейшем.

Когда на автоматическую систему воздействуют случайные нежелательные возмущения и она борется с ними, предполагается, что других влияющих на это систем нет. Нередки, однако, случаи функционирования двух систем, «интересы» которых противоположны. При этом управляющие воздействия, вырабатываемые каждой из систем, могут оказаться вредными для другой стороны. Это представляет собой пример так называемой конфликтной ситуации. Конфликты возникают в живой природе, в военной области, при экономической конкуренции. В этих условиях, при наличии признаков борьбы, управляемая система на основе выбранной стратегии вырабатывает реакцию наибольшего благоприятствования при самых неблагоприятных действиях оппонента. В теоретическом плане исследованиями возможных стратегий занимается теория игр. Наиболее продвинутой является теория парных игр с нулевой суммой, где выигрыш одного игрока равен проигрышу другого. Возможные выигрыши при такой игре определяются платёжной матрицей m x n, где m действиям игрока А (m строк матрицы) противопоставляются n действий игрока В (n столбцов матрицы). Оптимальная стратегия, называемая стратегией минимакса, для игрока А состоит в выборе максимального элемента матрицы по строкам из минимальных по столбцам, а для игрока В – минимального по столбцам из максимальных по строкам. Если в матрице имеется элемент, который является одновременно максимальным для игрока А и минимальным для игрока В, то говорят, что матрица содержит седловую точку, соответствующую чистой стратегии. При отсутствии седловой точки возможно случайное применение с заданными вероятностями тех или иных чистых стратегий. В этом случае имеет место смешанная стратегия. При такой стратегии возможно доминирование одного из игроков.

Перейдём теперь от обобщающих задач кибернетики к проблемам радиолокации и противорадиолокации. Здесь я должен заметить, что весь приведённый ниже материал имеется в открытых публикациях, и все непростые усилия автора были направлены на поиск и компоновку добытых сведений и представлении их в возможно более доступном виде для широкого читателя.

Начнём со свойств радиолокационных сигналов, в том числе сигналов, отражённых от радиолокационных целей. Вообще, сигнал является средством передачи информации от одного объекта к другому. Сигнал передаёт сообщения по каналу связи. Мера количества информации, передаваемых сигналом, зависит от вероятностей поступления сообщений. Если одно из n поступающих сообщений достоверно (с вероятностью единица), а вероятности поступления других (n – 1) сообщений соответственно равны 0 (т. к. р_1 + р_2 + … + рn = 1), то среднее количество информации равно нулю. Численно количество информации определяется суммой произведений вероятности сообщения на её логарифм. Основанием логарифма является число два, в физике часто используются натуральные логарифмы. При двух равновероятных событиях р_1 = р_2 = р = 0,5, количество информации

Н = – р_1log_2p_1 – р_2log_2p_2 = 1 бит.

Генерируемый передатчиком РЛС сигнал в простейшей форме (известной нам из основ тригонометрии) может быть представлен с помощью одной из гармонических функций (Sin или Cos) в виде u(t) = ACos(ωt + φ), где А – амплитуда сигнала, ω – частота, t – время, φ – фаза. В написанном виде сигнал относится к непрерывным сигналам, ибо время t пока ничем не ограничено, а параметры сигнала постоянны. Однако параметры гармонического сигнала могут со временем меняться по тому или иному закону или, как говорят в радиотехнике, модулироваться. Например, амплитуда А может быть промодулирована около некоей постоянной величины А_0, т. е. А(t) = А_0 + AmSinΩt, где обычно Ω < ω, а глубина модуляции Am << А_0. Но модуляция амплитуды может иметь и 100 % глубину. Так, если произвести амплитудную модуляцию исходного сигнала периодической последовательностью импульсов длительностью τ и частотой повторения F, получим вместо непрерывного импульсный радиосигнал, состоящий из набора высокочастотных импульсов с указанными длительностью и частотой следования. Аналогичным образом может модулироваться частота сигнала ω = ω(t_0) или его фаза φ = φ(t). Могут быть и смешанные модуляции, например по амплитуде и частоте.

Радиолокационным сигналам и методам их модуляции посвящена большая литература[20], с которой пытливый читатель может ознакомиться. Мы здесь скажем о другом. Модуляция, которой наделён радиолокационный сигнал на передающем конце канала связи, может быть извлечена на приёмном его конце с помощью детектирования. Амплитудный детектор позволяет получать информацию, заложенную при амплитудной модуляции. Так, на его выходе образуется импульсное или постоянное напряжение в зависимости от того, какой сигнал принят: импульсный или непрерывный. Для выделения из принятого сигнала частотной модуляции (ЧМ) используются частотные детекторы, называемые также частотными дискриминаторами. Если сигнал имеет фазовую модуляцию (ФМ), то для его детектирования необходим фазовый детектор, обладающий двумя входами. На первый вход подаётся принятый ФМ сигнал, а на другой вход опорный сигнал с той же несущей частотой ω, но с постоянной фазой φ = φ_0.

Но вот передатчик РЛС сформировал высокочастотный сигнал, который поступает в антенну. Задача антенны состоит в создании узкого луча, с помощью которого производится поиск и обнаружение цели, а затем определение её угловых координат. Чем более острый луч направлен на цель или, как говорят специалисты, чем меньше ширина диаграммы направленности антенны (ДНА), тем точнее измеряются координаты цели. Максимум ДНА определяет коэффициент усиления антенны. Однако антенна характеризуется и другими параметрами, такими как уровень боковых лепестков, секторы медленного поворота и быстрого качания луча, поляризация излучаемой волны.

Создаваемая антенной волна, падая на цель, рассеивается во всех направлениях, в том числе и в направлении на РЛС. Возникающее вторичное поле зависит от размеров и формы отражающего объекта – цели, от длины волны и её поляризации.

Остановимся сначала на понятии поляризации волны. Волна электромагнитного поля, распространяющаяся в той или иной среде, имеет определённым образом ориентированный вектор напряжённости электрического поля. В ряде случаев созданное поле имеет вертикально ориентированный вектор напряжённости Ā(t). Это означает, что в каждой точке распространения волны вектор Е(t) направлен по вертикали, а модуль (величина) вектора меняется во времени от положительного до отрицательного значения, и в обратном направлении со сверхвысокой частотой задающего колебания. Поле с такой ориентацией вектора Ā(t) называется вертикально-поляризованным. Аналогично, при горизонтально-ориентированном векторе напряжённости электрического поля имеем случай горизонтальной поляризации. Когда же вектор Ā(t) наклонён по отношению к осям координат, т. е. имеет составляющие по обеим осям, а фазы этих составляющих одинаковы, говорят, что поле линейно-поляризовано. При этом угол наклона результирующего вектора определяется соотношением амплитуд составляющих векторов. Наконец, если фазы и амплитуды ортогональных векторов различны, конец результирующего вектора описывает эллипс. Период возврата в любой фиксированной точке этого эллипса обратно пропорционален частоте задающего колебания. Компоненты эллиптически-поляризованной волны обычно записываются в виде вектор-столбца. При отражении волны от объекта (цели) энергия вертикально поляризованной компоненты переходит в энергию как вертикально-поляризованной, так и горизонтально-поляризованной составляющей поля. То же самое происходит и с энергией горизонтально-поляризованной компоненты падающего поля, при этом также появляются перекрёстные составляющие. Следовательно, в общем случае при отражении от объекта имеет место деполяризация падающей волны. Комплексные коэффициенты отражения составляют поляризационную матрицу рассеяния. Её произведение на вектор-столбец падающей волны позволяет получить компоненты отражённого поля.

Пусть РЛС излучает и принимает сигналы одной и той же поляризации. Отражающие свойства объекта в этом случае характеризуются отношением плотностей потока мощности отражённой волны (на входе РЛС) и падающей волны (у цели). Если умножить это отношение на 4πR^2, где R – расстояние РЛС-цель, то получим эффективную площадь рассеяния цели σц, сокращённо называемую ЭПР. В качестве простейшего объекта, моделирующего процесс отражения, возьмём шар с диаметром Дш = 2rш. Если rш << λ, то волна огибает шар и преобладают дифракционные явления. При этом σц пропорциональна отношению Д^6ш/λ^4. С увеличением диаметра шара ЭПР изменяется сначала по затухающему колебательному закону (резонансная область), а затем когда rш >> λ, σц становится равной видимой площади шара, т. е. σц = πr^2ш. Линейная поляризация подающего поля сохраняется у волны, отражённой от сферы. При круговой поляризации волна, отражённая от объекта идеальной сферической формы, меняет направление вращения на противоположное. Представляют интерес значения σц для сложных целей. Так, малый самолёт имеет до 5 м^2, большой самолёт – до 50 м^2, крупный корабль до 10 000 м^2, человек ~ 1 м^2. Для дальней радиолокации цели имеют в основном точечный характер. В случае ближней радиолокации необходимо учитывать реальные размеры объекта, и часто его представляют как пространственно-распределённую цель.

Перейдём теперь к проблемам обзора и обнаружению цели в РЛС. Начнём с однолучевого обзора. Если антенна РЛС формирует узкий иглообразный или веерообразный луч, то для обнаружения цели в заданной области пространства необходимо произвести сканирование по азимуту, углу места или последовательно по обеим координатам. Последовательный характер перемещения луча в пространстве является особенностью этого вида обзора. Наиболее простым является круговой обзор, при котором луч антенны вращается в азимутальной плоскости, многократно совершая полный оборот на 360°. При этом угловая скорость вращения луча РЛС должна выбираться с учётом поступления в РЛС необходимого числа отражённых от цели импульсов, что также зависит от ширины самого луча и частоты повторения импульсов. Обычно круговое вращение луча производится в медленном темпе так, что трудностей с получением требуемой пачки отражённых импульсов не возникает. Сложнее обстоит дело в случае секторного обзора, при котором для обеспечения слитной немелькающей картины отметок от целей на экране индикатора требуется повышенная скорость развёртки луча. При необходимости перекрытия рабочей зоны пространства игольчатым лучом в двух плоскостях более быстрое круговое вращение луча по азимуту сочетается с медленным перемещением по углу места. В сравнительно небольшом угломестном секторе скорость перемещения луча при этом не должна допускать потери цели. В секторном варианте сканирования имеет место растровый метод обзора в двух плоскостях. Игольчатый луч совершает быстрое движение по строкам и медленное по кадрам (в другой плоскости). Выбор быстрого движения производится по той координате, где требуется более высокая точность. Возможен и смешанный метод секторного обзора. Для этого используется антенный пост с двумя антеннами. Первая антенна имеет веерообразный луч с узкой диаграммой по азимуту, вторая антенна создаёт узкую диаграмму по углу места. Сканирование в антеннах производится в плоскости узких диаграмм. Каждый из операторов снабжён своим индикатором, где производится засечка целей с точным определением угловых координат и дальности. Для выбранной цели, имеющей одинаковую дальность засечки, на обоих индикаторах определяется азимут и угол места.

В авиационных системах используется коническое сканирование, а переход к нему может производиться путём спирального обзора.

Говоря об авиационных РЛС, следует отметить некоторые особенности обзора земной поверхности. Первая особенность состоит в том, что при круговом обзоре минимальная задержка отраженного сигнала определяется высотой полёта H, вследствие чего на индикаторе образуется яркое кольцо радиусом H, внутренняя часть которого затемнена. Для лучшего использования площади экрана начало развёртки по дальности задерживают относительно зондирующего импульса так, чтобы высотное кольцо стянулось бы в точку. Такая процедура называется режимом «закрытия центра». При этом, однако, ухудшаются заметность и размещение объектов, находящихся вблизи центра. Поэтому предусмотрен и другой режим – режим опережения развёртки с выносом центральных отметок ближе к середине экрана. Этот режим соответствует «открытию центра». Другая особенность высотного обзора земли или моря состоит в искажении дальностных характеристик лоцируемых объектов. Наклонная дальность, измеряемая РЛС, достаточно близка к горизонтальной дальности только на малых высотах полёта. Ввиду нелинейной зависимости наклонной дальности от горизонтальной на больших высотах наблюдаются искажения обозреваемой местности на экране индикатора, что особенно проявляется на малых дальностях вблизи центра. Для уменьшения искажений ток катушек развёртки по строкам корректируется с заменой начального линейного участка на изменяющийся по гиперболическому закону. Третьей особенностью рассматриваемых РЛС является низкая тангенциальная разрешающая способность на больших дальностях. Этим грешат, впрочем, и РЛС других типов. Объяснение такому явлению довольно простое. Ширина луча антенны в радианах определяется отношением длины волны к диаметру антенны d, что на дальности D даёт размер хорды λD/d. Например, антенна с размером 1 м при волне 3 см перекрывает на дальности 100 км участок в 3 км.

Чтобы улучшить тангенциальную разрешающую способность РЛС, необходимо увеличить размер антенны, однако это ограничено возможностями летательных аппаратов. Перспективы открываются в РЛС бокового обзора с синтезированной антенной. Давно известно, что для сканирования луча с помощью фазированной антенны решётки (ФАР), состоящей из n эквидистантных вибраторов, необходимо линейное наращивание фазы по длине решётки, причём пропорциональное отклоняемому углу (для малых углов). Эффективная апертура (размер) такой антенны равна произведению числа вибраторов на шаговый интервал. Чем больше это произведение, тем уже главный лепесток антенны. Так вот, антенна РЛС бокового обзора в когерентном режиме при каждом излучении импульса становится элементом или вибратором некоторой воображаемой антенной решётки. Расстояние между элементами этой фиктивной решётки определяется движением носителя. Запоминая фазу и амплитуду отражённых сигналов, а затем когерентно их суммируя синфазно с перемещением аппарата-носителя, получим синтезированную решётку очень большой эффективной длины. Как показали эксперименты, качество изображения местности, снятое с помощью подобных РЛС, приближается к качеству аэрофотосъёмки.

Выше мы говорили об обзоре пространства с помощью однолучевых РЛС. Но возможности радиолокационной техники позволяют строить и многолучевые схемы. Так, для определения угла места или высоты полёта самолётов в аэродромных службах применяются многолучевые антенны на базе зеркальных рефлекторов со смещёнными облучателями по числу каналов. Для получения нескольких независимых лучей используются также диэлектрические линзы Люнеберга и металловоздушные линзы Рейнгольда. Но наибольшее распространение получили антенны типа ФАР. Число лучей или каналов, перекрывающих по углу рабочую зону, обычно не велико, но такие антенны обеспечивают определение приближённого местоположения цели по номеру канала. Для перекрытия больших углов, например при круговой обороне, могут применяться несколько РЛС с отведением каждой из них своего рабочего сектора. Внутри сектора используется быстрое сканирование либо многолучевое построение. Но при этом надо иметь в виду, что неизвестными при обнаружении цели являются не только её угловые координаты, но и дальность до цели и скорость её перемещения. Если условно поделить весь обслуживаемый данной РЛС угловой сектор на m элементов или каналов, интервал рабочих дальностей на n элементов, область возможных скоростей на p элементов, получим общий объём неопределённости, равный mnp элементов. Но вот гипотетически предположим, что элементы, внутри которых находится сигнал от цели, известны, т. е. известны номера mi, nj, pk. Как обнаружить полезный сигнал малой амплитуды на фоне неизбежных внутренних шумов приёмника или, что ещё хуже, внешней шумовой помехи? Ответ, вообще говоря, очевидный. Надо по возможности использовать все известные свойства полезного сигнала, которые априори отсутствуют в шуме. Обработка сигналов обычно ведётся на промежуточной частоте. Если кроме частоты нам известна фаза приходящего сигнала, то подключив к сигнальному входу фазового детектора принятый в шумах сигнал, а ко второму входу – опорное колебание той же частоты и в нужной фазе, получим на выходе после фильтрации видеосигнал с наложенными на него остатками шума. В отсутствии более мощного сигнала шумы на выходе детектора имеют существенно меньшую интенсивность. Подобная обработка сигналов называется когерентной ввиду того, что сохраняется жёсткая привязка их фазы. Теперь для установления факта обнаружения сигнала необходимо подать продетектированную смесь на пороговое устройство. Если порог превзойдён, сигнал есть, в противном случае его нет. Важнейшее значение имеет выбор порогового уровня. При низком уровне велика вероятность ложной тревоги Fлт. С повышением уровня порога снижается опасность индикации сигнала при его отсутствии. В теории используется метод максимального правдоподобия, а уровень порога определяется отношением правдоподобия (ОП). Кроме когерентной возможна некогерентная обработка сигналов. Она состоит в стробировании импульсного сигнала по дальности и накоплении импульсов. Вернёмся теперь к вопросу о том, как определить номер элемента координатной сетки, в котором предположительно находится полезный сигнал. Обзор элементов, в принципе, производится либо последовательно во времени, либо одновременно. В соответствии с этим различают поисковые и беспоисковые системы. При поиске по направлению (углу) обзор лучом антенны производится в заданном рабочем секторе со скоростью, обеспечивающей приём отражённых сигналов, их обработку и обнаружение. Преимуществом такого вида обзора является простота реализации: при одном сканирующем луче необходим одноканальный приёмник. Однако имеются и серьёзные недостатки, связанные с энергетическими и временными потерями при разворотах луча, а также, и это главное, со снижением быстроты поиска целей, вызванным затратами на обработку и обнаружение каждого сигнала. По-видимому, по этой причине во многих случаях предпочтение отдаётся беспоисковым способам секторного углового обзора. Тем не менее методы последовательного анализа и определения номера элемента, в котором обнаруживается сигнал цели, находят применение в каналах дальности и скорости. В таких системах полезный сигнал выделяется на фоне шумов путём его захвата из режима поиска. Устройство обнаружения наличия или отсутствия сигнала цели называется в системах с поиском индикатором захвата. Для повышения надёжности индикации используется не один, а несколько этапов обнаружения и различения сигнала – многоэтапный захват. Наибольшее распространение получили системы с двухэтапным захватом. В принципе, такие системы могут быть использованы для слежения за движущейся целью по любой из её координат. Однако чаще всего подобные системы применяются для слежения за доплеровской частотой отражённого сигнала. Доплеровская частота пропорциональна скорости движения цели, точнее она определяется отношением радиальной скорости объекта к длине волны, выраженной в единицах окружности. Основным параметром, определяющим поисковую систему, является среднее время поиска. Фактором, препятствующим уменьшению этого времени, является наличие шумов, внутренних или внешних. В некоторых случаях для снижения этой величины приходится идти на значительное увеличение отношения сигнала к шуму (с/ш). Выше мы упомянули о том, что весь просматриваемый диапазон частот скоростного канала может быть разбит на p элементов. Если разделить полосу каждого элемента, т. е. величину ∆fc = ∆f/p, на скорость поиска V, получим время анализа tA одной ячейки (элемента). Пусть сигнал находится в k-ой ячейке. Если бы шума не было, а вероятность правильного обнаружения сигнала равнялась единице, то время, затрачиваемое на поиск сигнала, легко считается: TПК = ktA. Однако вмешиваются два фактора, имеющих случайную природу. Первый фактор связан с наличием шума. Выброс шума в момент прохождения холостой ячейки (т. е. без сигнала) способен создать иллюзию наличия сигнала, а это означает, что нужен второй этап для анализа ситуации длительностью t_0, превышающей среднюю длительность выброса огибающей шума. Учитывая среднее число ложных тревог в единицу времени λ, получим увеличение времени на анализ в (1 + λt_0) раз. Кроме того, вследствие возможного пропуска сигнала цели при проходе всего диапазона, вводится среднее число проходов, необходимых для обнаружения сигнала, и время, затрачиваемое на эти проходы. Как видим, время анализа при поиске сигнала цели может существенно превысить величину, рассчитанную без учёта указанных выше факторов, что особенно ощутимо при большом числе элементов p. Следует также иметь в виду, что скорость поиска V выбирается с учётом времени переходных процессов в фильтре на выходе анализатора. Попытки увеличения скорости вне допустимых пределов обычно приводят к повышению вероятности пропуска сигнала цели. При одновременном анализе диапазона, состоящего из p элементов, часто используется весовое суммирование выходных данных и сравнение суммарного сигнала с порогом. При этом обнаруживаются сигналы тех каналов, которые превышают установленный порог. Величина порога, как и величина весовых коэффициентов при суммировании, могут выставляться, исходя из априорных данных или на основании полученной из других источников информации о вероятных значениях измеряемых координат или из единичных поисковых процедур, выявляющих наиболее опасные зоны. При адаптивном анализе имеется обратная связь, позволяющая корректировать параметры системы после каждого проведённого опыта. Система может наряду с обнаружением сигналов производить их приближённую оценку путём выбора максимального сигнала и фиксации номера канала, в котором он обнаружен.

В этой части нашего изложения мы начинаем разговор о возможностях противорадиолокации, о тех средствах, которые реально могли бы затруднить или даже сделать невозможным нормальное функционирование РЛС[21]. Но надо понимать, что на всякий выпад неизбежно следует защитная реакция, которую наступающая сторона снова ищет возможности преодолеть. Вместе с тем развитие идёт не только по пути соперничества, но и в направлении поиска и реализации новых технических решений. Ещё раз соглашаешься с классиками, которые многократно повторяли, что движение по пути развития и прогресса происходит путём единства и борьбы противоположностей. Проблемы радиоэлектронной борьбы актуальны как 70 лет назад, так и сейчас. Борьба эта имела различные фазы накала, но и сегодня, в новых условиях, она далеко не затухла. Представляется, что радиоэлектронная борьба будет спутником технического прогресса ещё долгие годы. Наша задача сохранять мирный характер этой борьбы и не допускать её перерастания в военные фазы.

А теперь обратимся к средствам создания помех режиму обнаружения в РЛС. Самым эффективным средством здесь признаны маскирующие шумовые помехи. При действии на импульсную РЛС с фиксированной несущей частотой такая активная помеха засвечивает значительную часть экрана индикатора кругового обзора, делая невозможным оператору обнаружение и засечку целей. Если мощность станции активных помех (САП), формирующей шумовую помеху, достаточно велика, засвечиваются не только части экрана, соответствующие основному лепестку сканирующей в режиме обзора антенны РЛС, но и в более широком секторе углов, перекрывающем боковые лепестки диаграммы направленности антенны (ДНА). При этом РЛС как бы «слепнет», ибо не может разобраться, где же реально в широком секторе засветки находится носитель с источником помехи. Поэтому первой мыслью разработчиков РЛС, работающих в помеховом поле, была попытка снизить действие боковых лепестков ДНА. Тогда сектор засветки мог существенно сузиться, что способствовало бы более точной пеленгации источника помехи. Однако задача снижения уровня боковых лепестков в антенной технике достаточно сложная, особенно её трудно решать для сканирующей по углу антенны. Возникла идея подчеркнуть в РЛС основной лепесток диаграммы и скомпенсировать действие боковых лепестков. Такая компенсационная схема была разработана сначала с помощью вычитающего каскада, к которому наряду с сигналом основного канала подводился сигнал от вспомогательной антенны, фиксирующей уровень отсечки. В дальнейшем эта схема была усовершенствована путём введения корреляционной обратной связи. Мы уже выше говорили о стабилизирующем действии обратной связи. В связи с широким применением подобных компенсационных схем в радиолокации для борьбы с помехами, попробуем разобраться в их работе на основе простейших алгебраических действий, доступных школьникам. Имеется основной приёмный канал РЛС, через который проходит сумма сигнала и помехи. С учётом усиления этого канала K_0 имеем на его выходе К_0u_0 = К_0(uсигн + uп). Через дополнительный канал проходит только помеха, т. е. uдоп = uп. Оба напряжения подводятся к вычитающему каскаду, образующему разность, причём uдоп подводится с некоторым коэффициентом Кдоп, подлежащим определению. Итак, на выходе вычитающего каскада имеем uвых = К_0u_0 – Кдопuдоп. Но помеха – случайная величина, поэтому найдём среднее значение для произведения

Т. к. помеха не зависит от сигнала. то (uсuп)ср = 0. Следовательно, имеем равенство

Решая уравнение относительно Кдоп, найдём

что при Крег (u^2п)р>> 1 даёт Кдоп ≈ К_0. Следовательно, коэффициенты усиления основного и дополнительного каналов примерно одинаковые, если обратная связь глубокая. С помощью данного метода удаётся значительно улучшить отношение сигнала к шуму в основном лепестке ДНА. Это был, так сказать, тактический шаг со стороны разработчиков РЛС. Не замедлило появиться и ответное действие создателей САП. Учитывая, что метод использует «крышу», ниже которой сигналы помехи, в том числе действующие по боковым лепесткам, на выход приёмника не проходят, они решили «опустить крышу», направив помеху не на основной, а на ортогональной поляризации. В этом случае все «боковики» вновь вылезают, как грибы, и метод компенсации теряет эффективность. «Хорошо», – сказали на стороне РЛС, но, во-первых, создавать поляризационную помеху вы должны с очень большой точностью, не превышающей единиц градусов, что само по себе представляет определённую задачу, а во-вторых, что вы будете делать, если мы разнесём в пространство приёмную и передающую антенны РЛС? Тогда вы вообще потеряете информацию о поляризации, на которую настроена приёмная антенна. Этот спор, думаю, будет продолжаться и дальше.

Но вернёмся к шумовой помехе. У некоторых читателей может возникнуть вопрос: А почему вы говорите о шумовой помехе, если на цели, т. е. на входе САП имеется принятая от РЛС пачка сигналов, огибающая которых, точно соответствует ДНА РЛС. Продетектируйте принятый сигнал и исказите огибающую. Помеха с такой искажённой огибающей заставит РЛС «стрелять» на 100 или 200 м вбок. Вопрос законный. Именно так делали на заре радиолокации. Тогда основным методом пеленгации целей был метод максимума, согласно которому пеленг цели определялся по максимуму огибающей принятой пачки сигналов. Поэтому разработчики САП могли в то время искажать огибающую, создавая в РЛС ошибки при пеленговании целей. В качестве примера сошлюсь на существовавшую тогда возможность формирования помехи с перевёрнутой, т. е. «провальной» модуляцией огибающей пачки, что приводило в РЛС к срыву пеленгации из-за отсутствия в принятом сигнале каких-либо признаков модуляции. Впоследствии такого вида помехи стали называться инверсными.

РЛС нескольких последних поколений используют другой принцип пеленгации, основанный на двухканальном приёме сигналов, сравнении принятых сигналов и выделении сигнала ошибки. Варианты, получившие широкое применение, образуют в результате сравнения разностный и суммарный сигналы, подаваемые на фазовый детектор, который и создаёт сигнал ошибки. Сравнение сигналов производят по амплитуде или фазе, в соответствии с чем различают амплитудные или фазовые суммарно-разностные моноимпульсные системы пеленгации. Слово «моноимпульсный» означает, что, в принципе, пеленг цели может быть установлен по одному импульсу зондирующего сигнала.

Шумовые помехи оказались достаточно универсальным средством, эффективно воздействующим как на обзорные РЛС старых разработок, так и на моноимпульсные системы сравнительно недавних годов выпуска. Шумовые помехи делятся на заградительные и прицельные. Заградительная помеха отличается широким спектром шумов. Ранее считалось чуть ли не достижением перекрыть диапазон в 300–500 мГц. В наши дни умудряются закрыть с помощью заградительных шумов значительно более широкие участки рабочих диапазонов волн. Прицельная шумовая помеха призвана создавать воздействие в полосе, соизмеримой с полосой пропускания приёмника РЛС. Сужение полосы действия помех позволяет обеспечить прицельной помехе определённые энергетические преимущества над заградительной помехой. Основные требования к прицельной шумовой помехе кроме обеспечения необходимой мощности заключаются в отсутствии или по крайней мере минимизации провалов в спектре шумов, создании условий для автоматизации немедленной, с максимальным быстродействием, настройки на вновь появившийся источник радиолокационного сигнала, наличии надлежащей развязки между входом и выходом.

Методы формирования прицельных шумовых помех зависят от числа РЛС, находящихся в рабочей зоне САП. Если это единичные РЛС, то используется поисковая процедура. Перестраиваемый по частоте гетеродин сравнительно медленно производит обзор всего диапазона по пилообразному закону. Принятый сигнал детектируется на промежуточной частоте, и им запускается генератор широкого строба, с помощью которого поиск приостанавливается, а гетеродин в узкой полосе, охватывающей частоту принятого сигала, свипирует с повышенной скоростью. Одновременно колебания гетеродина смешиваются с колебаниями генератора промежуточной частоты, и после фильтрации преобразованный по частоте сигнал модулируется шумом, усиливается и излучается в направлении РЛС.

Если число РЛС в поле обзора велико, используются многоканальные частотно-избирательные системы. Различают системы фильтрации непосредственно на СВЧ и с преобразованием по частоте. В первом случае имеются две группы – входных и выходных – полосовых фильтров. СВЧ сигналы второй группы фильтров наделены шумовой модуляцией. Пришедший в i-й входной полосовой фильтр СВЧ-сигнал детектируется и открывает i-й СВЧ коммутатор, через который проходит сигнал i-го выходного канала. В системах с преобразованием частоты имеются гетеродины по числу каналов, причём каждый гетеродин обслуживает как входной, так и выходной полосовой канал. Фильтрация производится после преобразования на промежуточной частоте. Коммутаторы срабатывают от продетектированных сигналов входной группы. Следует отметить большое быстродействие подобных схем, которые обеспечивают формирование прицельной шумовой помехи в течение интервала времени, составляющего лишь часть длительности поступающего импульса.

Шумовые помехи призваны исключить обнаружение цели и сделать невозможным измерение её координат. Что противопоставляют этому на радиолокационной стороне? Прежде всего, улучшение энергетических возможностей РЛС, совершенствование средств распознавания сигналов в помехе, поиски новых путей использования селективных возможностей при обработке сигналов. Однако главный упор делается в настоящее время на перестройку частоты передатчиков РЛС, включая перестройку от импульса к импульсу, а также на многочастотный режим работы РЛС. Надо сказать, что в целом это усложняет конструкцию РЛС, делает её менее мобильной. И хотя в последние годы разработаны достаточно совершенные устройства, называемые синтезаторами частоты, способные выдавать набор частот с малым межчастотным шагом в широкой полосе и с большим быстродействием, всё же их применение в основном ограничено установками стационарного типа.

И всё же игра стоит свеч, ибо введение в РЛС режима перестройки частоты от импульса к импульсу освобождает от помехи весь интервал дальности до постановщика помехи. Тем не менее разработчики САП стараются автоматизировать работу станции таким образом, чтобы перекрыть помехой свободные участки частотного диапазона. Погоню за провалами в частотном спектре шума иногда характеризуют такими словами: «Мы убегаем, вы догоняете». Вместе с тем существуют СВЧ приборы, охватывающие весь возможный диапазон перестройки частоты. Такие приборы используются в ретрансляционных САП. Если в САП этого типа имеется режим шумовой модуляции, то эффект от перестройки частоты менее ощутим. В многочастотных РЛС число используемых частот обычно бывает невелико. Многоканальные САП осуществляют поиск и слежение за спектром таких РЛС.

Но вот сигнал цели обнаружен, теперь необходимо его захватить и обеспечить его сопровождение, ибо цель движется, меняется её угловое положение, дальность до цели и скорость её перемещения. Методы сопровождения сигнала цели во многом зависят от типа РЛС, и мы рассмотрим сейчас основные виды РЛС и принципы, которые заложены в основе системы сопровождения для каждого из типов РЛС[22].

Начнём с импульсных РЛС. Источником зондирующих сигналов является передатчик, излучающий импульс высокочастотной энергии, который после отражения от цели принимается входным устройством РЛС. Угловые координаты цели определяются путём фиксации углового положения луча антенны, а дальность – по времени прохождения сигнала до цели и обратно. Учитывая скорость распространения волны в пространстве 3 · 10^8 м/сек, найдём расстояние до цели, равное Rкм = 1,5 · 10^5t сек, где t – время. Например, 100 км дистанции соответствует временной интервал в 660 мксек = 0,66 · 10 -3 сек. Отсюда следуют ограничения в частоте повторения импульсов FП. При частоте FП = 1000 Гц, максимальная дальность равна 150 км.

В совмещённом варианте, когда для приёма и передачи используется одна и та же антенна, необходимы меры для защиты входных цепей приёмника от мощных импульсов передатчика. Защита производится с помощью газовых разрядников, которые срабатывают в момент включения передатчика, замыкают вход за счёт ионизации и кратковременно отключают приёмник от антенны.

В импульсных РЛС, как правило, используется супергетеродинный приём отражённых сигналов. Для этого сигнал подаётся на СВЧ смеситель, где смешивается с сигналом местного гетеродина и образует сигнал промежуточной частоты. Местным гетеродином может служить отражательный клистрон, рабочая частота которого отличается от частоты отражённого сигнала на промежуточную частоту (обычно 30 или 60 мГЦ). Усилитель промежуточной частоты (УПЧ) является основным усилителем отраженного сигнала и обеспечивает усиление более чем в миллион раз до уровня, достаточного для детектирования принятого сигнала. Полоса пропускания УПЧ соизмерима со спектром частот импульсов, но вместе с сигналом усиливаются и шумы. К уровню шумов антенны добавляются шумы смесителя и входных каскадов УПЧ. Дополнение, создаваемое приёмным трактом в отношении шумов, определяется т. н. шум-фактором.

После детектирования и усиления на видеочастоте принятые импульсы поступают в систему автоматического сопровождения по направлению и в систему автоматического сопровождения по дальности. Рассмотрим их в отдельности.

Существует достаточно большое число разнообразных технических средств, реализующих системы сопровождения по направлению. Мы здесь остановимся на одном из них – методе конического сканирования. Согласно этому методу ось главного лепестка ДНА движется по образующей конуса. Если цель находится на оси образованного конуса, модуляция отражённых импульсов, вызванная сканированием луча антенны, отсутствует. При смещении цели относительно оси конуса появляется периодическая амплитудная модуляция импульсов с частотой сканирования. Глубина модуляции зависит от угла отклонения цели от оси конуса, а фаза модулирующего колебания определяется углом поворота цели в принятой системе координат. Для получения углового положения цели в виде напряжения используются два фазовых детектора, на сигнальные входы которых подаются импульсы с приёмного тракта РЛС, а на вторые входы – сигналы опорного генератора. При этом частота опорных сигналов совпадает с частотой сканирования, а фазы сдвинуты на 90°. Полученные на выходе фазовых детекторов после фильтрации сигналы рассогласования подаются в следящую систему управления движением антенны для удержания цели на оси конуса развёртки.

Представляют, конечно, интерес вид помех, которые могут быть созданы для нарушения функционирования систем углового сопровождения с коническим сканированием. Но прежде чем обсуждать эту тему, необходимо сказать о том, что на станции активных помех должен быть получен некий основополагающий набор данных, позволяющий представить хотя бы ориентировочный облик РЛС, которой надо противодействовать. К этим данным относятся диапазон излучаемых частот, вид излучения (непрерывный, импульсный), тип модуляции (амплитудная, частотная), основные параметры импульсов (частота повторения и др.), примерное направление на источник излучения и т. д. По этим сведениям могут быть воссозданы тип, принадлежность РЛС и комплекс помех, наиболее эффективных при данном противостоянии. Для получения указанных сведений используются входные радиоприёмные устройства. Наиболее простыми из них являются приёмники прямого усиления. Они позволяют получить данные о диапазонах частот РЛС, виде излучения и ряд других данных. Вместе с тем с их помощью невозможно раскрыть внутреннюю структуру сигнала и связанные с этим виды модуляции. Кроме того, приёмники прямого усиления обладают низкой чувствительностью, что затрудняет анализ слабых сигналов. Приёмники этого типа строятся обычно по схеме усилитель-детектор.

В отличие от приёмников прямого усиления в устройствах, позволяющих получить значительно больший объём информации, используется супергетеродинный приём сигналов. Основная идея таких приёмников состоит в многократном преобразовании частоты принимаемых сигналов со снижением её до величин, обеспечивающих анализ сигналов имеющимися средствами. Схемно эта идея реализуется в виде каскадно включённых наборов параллельно соединённых полосовых фильтров и наборов местных гетеродинов (генераторов), причём входы фильтров первого каскада подключены к приёмной антенне, а их выходы соединены со входами фильтров следующего каскада через смесители, на гетеродинные входы которых поступают колебания от гетеродинов первой степени. Аналогично, выходы фильтров второго каскада соединены со входами фильтров следующего каскада через преобразователи частоты второй ступени и т. д. Преимущества устройств подобного типа состоят в получении перечисленных выше данных, возможности более полной идентификации РЛС по полученным данным, анализе внутренней структуры сигналов, переходе на цифру в последних каскадах, высокой чувствительности приёма. К недостаткам относятся сложность аппаратуры, ограниченный амплитудный динамический диапазон при приёме нескольких сигналов.

Предположим теперь, что с помощью входного приёмного устройства установлено, что перед постановщиком помех действует РЛС с коническим сканированием. Сам факт наличия такой РЛС определяется по присутствию амплитудной модуляции низкой частоты в излучаемом сигнале при открытом коническом сканировании или по проникающей паразитной модуляции в случае скрытого конического сканирования. Если имеет место открытое коническое сканирование, из принятого сигнала путём детектирования и фильтрации выделяется модулирующая функция, образуется противофазное напряжение, которым модулируется мощный ретранслированный СВЧ сигнал. Часто вместо синусоидальной модуляции используется противофазное меандровое колебание с частотой сканирования. При действии подобной помехи система сопровождения РЛС начинает поворачивать антенну в направлении некоей ложной цели, но одновременно происходит наделение сигнала помехи модуляцией на частоте сканирования. Оба фактора действуют навстречу друг другу. В какой-то момент времени они уравновешиваются. Угол отклонения от цели, соответствующий равновесному состоянию, и определяет угловое положение образованной ложной цели. Показано, что при некотором небольшом отклонении частоты модуляции помехи от частоты сканирования движение антенны становится эллиптическим, появляются более высокие ускорения, вследствие чего повышается вероятность срыва слежения.

В некоторых РЛС передающая антенна не сканирует, а функцию конического перемещения луча относительно равносигнального направления берёт на себя приемная антенна. В этом случае, имеет место скрытое коническое сканирование. При этом данные о частоте сканирования в принятом САП сигнале отсутствуют, а попытки добыть эту информацию из паразитных излучений могут оказаться тщетными. Если сформировать прицельную помеху по частоте сканирования не удаётся, используют помеху со скользящей частотой в диапазоне ожидаемых частот сканирования. Закон изменения частоты, как правило, линейный, а скорость вариации не превышает некоторого оптимального значения. Опыт показывает, что длительность пребывания помехи в полосе пропускания системы сопровождения в течение нескольких секунд обеспечивает срыв слежения при отношении помехи к сигналу не менее 10–15 дб.

Переходим к рассмотрению системы сопровождения по дальности для случая простых импульсных сигналов зондирования. Такие сигналы были широко распространены на начальных этапах развития радиолокационной техники. В системах сопровождения по дальности используется стробирование приёмника РЛС в течение кратковременного интервала в момент ожидаемого прихода отражённого сигнала. В остальное время приёмник заперт. Так как расстояние до цели непрерывно меняется, должно изменяться и положение строба дальности. Для этого используются импульсы, называемые полустробами. Импульсы располагаются таким образом, что передний полустроб перекрывает начальную половину отражённого импульса, а задний полустроб – остальную часть принятого импульса. При этом, что важно, оба полустроба при совпадении с принятым импульсом несут разные знаки в систему сопровождения. Пусть принятый импульс имеет симметричную форму, а полустробы делят его пополам. Если, например, передний полустроб несёт положительный знак, а задний полустроб – отрицательный знак, то после фильтрации сигнал ошибки будет близок к нулю. Однако, когда симметричность нарушается, сигнал по каналу одного полустроба становится больше, чем сигнал по каналу другого полустроба, с амплитудных детекторов каналов будут сниматься напряжения разной величины. Разность этих напряжений создаёт сигнал ошибки определённой величины и знака, который меняет задержку полустробов так, чтобы свести сигнал ошибки к нулю.

Для срыва слежения дальномерного канала применяется уводящая помеха по дальности. В чём состоит смысл этой помехи? Помеха действует на основе следующих друг за другом операций. Сигнал облучающей импульсной РЛС усиливается в САП с минимальной задержкой. При приёме в РЛС мощного сигнала помехи система АРУ подавляет полезный отражённый сигнал и содействует захвату стробом дальности сигнала помехи.

Сигнал помехи, первоначально совмещённый с отражённым сигналом, постепенно сдвигается по времени и уводит строб дальности до положения, соответствующего нескольким длительностям этого строба. При этом ускорение по дальности не должно превышать допустимого ускорения при реальном движении цели. После достижения требуемого увода следует выключение помехи, а РЛС переходит в режим поиска цели, исходя из последнего положения строба дальности.

В качестве следующего примера рассмотрим моноимпульсную систему сопровождения по направлению, использующую для селекции целей канал скорости. После этого выясним, каковы основные виды помех, способные нарушить работу таких РЛС. Диаграмма антенны моноимпульсной системы амплитудного типа состоит из двух одинаковых лепестков, симметрично смещённых по углу относительно оси антенны и образованных общим отражателем и двумя облучателями, сдвинутыми в разные стороны от центра. Приём сигналов производится по каждому из лепестков. Если цель находится на оси антенны, амплитуды и фазы отражённых сигналов, принятых парциальными диаграммами, будут одинаковыми. При отклонении цели от оси антенны возникает разбаланс.

Конструкция тракта антенны даёт возможность получить как сумму, так и разность сигналов, принимаемых парциальными диаграммами. Разность сигналов подаётся на сигнальный вход фазового детектора, а на его опорный вход – суммарный сигнал. Выходной сигнал фазового детектора управляет работой системы сопровождения по направлению. При отклонении цели от оси антенны разностный сигнал становится отличным от нуля, в результате чего система сопровождения отклоняет антенну в сторону уменьшения сигнала ошибки. Для управления по азимуту и углу места используется антенна с 4 лучами. Разность сигналов правого и левого лучей подаётся на вход фазового детектора азимутального направления, а разность сигналов верхнего и нижнего лучей – на фазовый детектор угломестного направления. Суммарный сигнал снимается со всех четырёх лучей.

Для нарушения работы моноимпульсных систем сопровождения РЛС используются амплитудные и фазовые методы формирования активных помех. Амплитудные методы основаны на глубокой амплитудной модуляции принимаемых от РЛС сигналов и излучении результатов модуляции с нескольких пространственно разнесённых объектов. Практически это выражается в создании т. н. мерцающих помех, когда передатчики помех, размещённые на двух или более летательных аппаратах, периодически или по случайному закону включаются и выключаются, вызывая раскачку антенны РЛС и появление угломерных ошибок или даже срыв слежения. Различают синхронные и несинхронные мерцающие помехи. При синхронизации помех полупериоду включения на одном объекте соответствует пауза на другом. Частота коммутации передатчиков помех обычно находится в пределах полосы пропускания следящей системы по направлению РЛС.

Для создания фазированных или когерентных помех моноимпульсному угломерному координатору РЛС необходимо обеспечить на входе её приёмной антенны противофазность сигналов, излучаемых из двух разнесённых в пространстве точек и имеющих близкие амплитуды. Вследствие этого возникает фазовая неоднородность в раскрыве приёмной антенны РЛС, что приводит к отклонению равносигнального направления в сторону от направления на цель. Для длительного удержания зоны фазовых искажений на входе РЛС используется метод перекрёстной ретрансляции, состоящий в перекрёстной передаче принятых сигналов с помощью фидерных линий в соседние точки, где после усиления они излучаются.

В заключение рассмотрим принцип действия системы сопровождения цели по скорости (канала селекции по скорости). Поступающий сигнал доплеровской частоты с помощью колебания гетеродина преобразуется к промежуточной частоте, на которую настроен узкополосный фильтр. С выхода фильтра сигнал подаётся на частотный дискриминатор, который образует напряжение, пропорциональное отклонению частоты сигнала от центральной частоты дискриминатора. Полученное напряжение является сигналом ошибки, подстраивающим опорный гетеродин к принятому сигналу доплеровской частоты. Разрешающая способность системы по скорости определяется полосой узкополосного фильтра. Для срыва работы системы слежения по скорости используют помеху увода по скорости. С этой целью мощным сигналом помехи медленно изменяют доплеровскую частоту, вследствие чего строб сопровождения по скорости уводится от частоты сигнала цели на величину, заведомо превышающую ширину строба. После чего помеха выключается, а система сопровождения по скорости, потеряв в стробе сигнал, переходит в режим поиска по частоте.

Глава 8

Главные конструкторы

Для прорыва в технике нужна плодотворная идея. Это не может быть безбрежным полётом мысли, но скорее предложением или концепцией, очерчиваемой в неких рамках и отвечающей определённым требованиям. Во-первых, новая инициатива должна касаться какой-либо из сфер деятельности человека если не в настоящем или прошлом, то в будущем. Во-вторых, новаторство не может противоречить наработанным в науке основным законам, но может их развивать, в-третьих, при всей дерзновенности выдвинутой идеи необходим предварительный расчёт тех показателей, которые определяют получение требуемого эффекта, и, наконец, в-четвёртых, предложение должно предусматривать этапы работы, выполнение которых может вывести на финишную прямую.

Обычно новая идея подвергается экспертизе, и, как правило, при обсуждении разброс мнений бывает достаточно широким, но всё же преобладающее влияние оказывают скептики, выдвигающие множество причин, из-за которых реализация оказывается невозможной или по крайней мере затруднена и требует проведения предварительных исследований. Судьба новых идей разнообразна как и жизнь. Откровенно слабые идеи умирают так же внезапно, как и возникают. Бывают предложения, вызывающие у специалистов поначалу всеобщий смех как проявление буйной фантазии автора, а затем всё же дорабатываются и превращаются во вполне приличный прибор или механизм. Есть новаторство, которое опережает время, вследствие чего не находит поддержки современников и оседает на полках библиотек. Однако всё же чаще возникают предложения, отвечающие историческому моменту, и среди них именно те, в которых остро нуждается общество. Таких предложений бывает немало. Но в выборе приоритетов до сих пор решающее влияние у нас оказывали государственные структуры как держатели основных ресурсов и как представители госзаказа. Начинается поиск исполнителей. Критериями при выборе исполнителей заказа обычно являются наличие коллектива, профессиональных сотрудников, а также успешный опыт их работы в той же или смежной области их деятельности. Если такого коллектива нет, его создают, подбирая наиболее достойных специалистов. Но вот коллектив выбран, ресурсы выделены и начинается размещение заказа. Наступает этап проработки и согласования технического задания. Но возникает естественный вопрос: с кем проводить согласование? Это должен быть ответственный человек, знающий не только суть проблемы, но и все нюансы, связанные с ней. В идеальном случае этот человек в будущем может взять на себя функции руководителя заказа и получить статус главного конструктора. Какие требования предъявляются к фигуре главного конструктора? Их множество и вряд ли я в состоянии всё перечислить. Выделю здесь основные. Это – фанатичная вера в торжество заложенной идеи и неукротимое желание довести работу до успешного конца. Второе требование – авторитет в коллективе, что означает не только умение работать с людьми, но и такую их расстановку, при которой вероятность успеха была бы высокой. Это вовсе не означает, что успех гарантирован. Заложены лишь предпосылки, далее всё зависит от качества работы, настойчивости, наличия или отсутствия привходящих событий, удачного стечения обстоятельств.

Сам я не был главным конструктором, был заместителем главного конструктора в нескольких работах и руководителем НИР, но всегда считал, что быть главным конструктором – это тяжелейшая ноша, изнурительное дело, достойное лишь тех, кто обладает набором уникальных качеств и способных к самопожертвованию. Конечно, я здесь говорю не о мелких проходных работах, а о заказах, определяющих лицо предприятий или целых отраслей. И здесь в исходе крупной работы большую роль играет сама личность главного конструктора, его подходы и методы, жизненная позиция, его умение мобилизоваться, как говорят, выложиться, в трудные, критические моменты своей жизни. Я работал со многими главными конструкторами, о которых пишу, с другими был просто знаком, но о их работах знал и, если этих сведений оказывалось недостаточно, считал возможным использовать воспоминания близко знавших их сотрудников по работе. Надеюсь, что они на меня за это не обидятся. Как увидит читатель, стараюсь меньше всего акцентировать внимание на технической стороне дела, а рассказывать о самих событиях и реакции участвующих людей на эти события.

Радиотехника и, в частности, радиолокация – это детище 20 века. И хотя изобретение радио относится к концу 19 века, основные достижения были получены в 20 веке. В Советском Союзе интенсивные работы велись и в двадцатые и в тридцатые годы 20 века, но перелом в развитии радиолокации как самостоятельного направления произошёл в разгар войны в 1943 г. Накануне знаменитой Курской битвы, 4 июля 1943 г., вышло постановление Государственного Комитета обороны «О Радиолокации», подписанное И. В. Сталиным. Согласно постановлению, создавался Совет по радиолокации, должен был быть организован Всесоюзный НИИ радиолокации, получивший в дальнейшем номер 108.

Выходу постановления предшествовала длительная беседа Сталина с А. И. Бергом – в дальнейшем первым руководителем 108 института. Как вспоминал впоследствии академик А. И. Берг: «Сталин ходил, курил трубку, ругался, что он ничего не понимает… а потом сказал: “А, по-моему, товарищ Берг прав” (см. гл. 10). Эти слова решили дело. Поражает другое: в дни, когда шёл этот разговор, проходила подготовка к грандиозному сражению на Курской дуге. Исход битвы был далеко не ясен. И всё-таки Сталин нашел время для решения проблем будущего. Впрочем, он так и сказал. “Но чтобы вы начали работу, нам надо ещё победить под Курском. Вот победим – приступите”» (см. там же). Постановление 1943 г. положило начало созданию новой отрасли – радиолокации.

А. А. Расплетин

Конкретные задачи коллективам 108 института были изложены в постановлении ГКО от 18.04.1944 г., подписанным В. М. Молотовым. Среди ответственных лиц, которым поручалось проведение работ, есть и имя А. А. Расплетина. Надо сказать, что коллектив, возглавляемый главным конструктором А. А. Расплетиным, не только выполнил все эти задачи, но фактически определял длительное время лицо 108 института.

Можно всю творческую биографию А. А. Расплетина условно разделить на 4 этапа. Первый этап – довоенный, второй – военный в блокадном Ленинграде, третий совпадает с работой в 108 институте, четвёртый – в КБ-1 (ныне НПО «Алмаз»). Но прежде чем говорить об этих этапах, хочу рассказать об эпизоде, произошедшем в ноябре 1952 г., когда был осуществлён первый пуск управляемой зенитной ракеты по цели. Испытывался комплекс наведения «Беркут» (в дальнейшем С-25), разработанный коллективом под руководством А. А. Расплетина. Ракету создал коллектив во главе с С. А. Лавочкиным, чьи истребители Ла-5 и Ла-7 успешно воевали на фронтах прошедшей недавно войны. Впервые ракета наводилась по схеме замкнутого контура. Положительный исход испытаний воодушевил всех участников. Но наибольшее впечатление удачный пуск произвёл на Лавочкина. Как пишет очевидец тех событий (К. С. Альперович), Лавочкин, «вытянув вперёд руку, быстро двигался навстречу Расплетину и возбуждённо повторял: “Александр Андреевич! Как её взяло, как поставило на траекторию и повело по ней”. Для понимания А. А. Расплетина как радиоинженера здесь важно следующее. Ещё несколько лет назад Расплетин и не помышлял о ракетах. Ракетная тематика, конечно, существовала, но вне сферы его интересов. Но вот государство поручило создавать новый вид техники, и со свойственным ему упорством он отдался этой работе. И не просто осваивал, а докапывался до глубин. Постигал тонкости совершенно нового для него дела – динамики полёта ракет и способы управления их движением.

Следуя своему опыту, он прекрасно понимал, что в разработках мелочей не бывает и надо всё досконально изучать и проверять. Среди забот была и опасность схода ракеты с траектории, что могло грозить непредвиденной бедой, в том числе с человеческими жертвами.

А начиналось всё более двадцати лет назад, когда способный молодой человек с опытом радиолюбителя-коротковолновика Александр Расплетин приехал в Ленинград из родного Рыбинска, чтобы работать и учиться. Устроился радиомехаником на радиозавод им. Коминтерна. Жить было негде. Через несколько месяцев снял жильё в Лигово, под Ленинградом. Перевёз мать и брата. По вечерам учился сначала в техникуме, а затем поступил в ЛЭТИ. Несмотря на скудный быт и жизненные трудности (рано лишился отца), А. А. Расплетин отличался здоровым оптимизмом и умением в труде преодолевать невзгоды. С 1932 г. Расплетин начал работу в области телевидения. Была сконструирована система оптической телевизионной связи, с модуляцией светового пучка и фотоэлементом на приёме. После окончания института Расплетин полностью перешёл на разработку электронных схем телевидения. Группа сотрудников во главе с Расплетиным разработала ряд моделей бытовых телеприёмников. Одну из них, под названием ТН-3, они сами изготовили в мастерской в виде партии в 200 штук. До начала войны в магазины страны поступило около 2000 массовых телевизоров 17ТН-3, изготовленных ленинградской промышленностью.

Началась война. Многие ленинградцы ушли на фронт. Расплетина, как и других оставшихся сотрудников НИИ-9, мобилизовали на строительство Лужского оборонительного рубежа. Рыли противотанковые рвы, часто под бомбёжкой. Ленинград стал блокадным городом. В эти дни Расплетин выдвигает идею переделки сданных населением бытовых радиоприёмников в связные радиостанции. Организует своего рода конвейер: из двух приёмников монтируют одну радиостанцию. Голод, есть нечего. Собирают в соседнем лесу иголки хвойных деревьев и варят их прямо на рабочем месте. Слабое, конечно, подспорье, но люди пока держатся. Девиз простой: «Всё для фронта, всё для победы». Так в войска ушли более 200 расплетинских радиостанций. Голодные и холодные будни зимнего блокадного Ленинграда приносят Расплетину одну беду за другой. В декабре 1941 г. умирает мать, а затем и его жена Ольга. Скорбное настроение Расплетин преодолевает работой. Для наведения фронтовых истребителей на цель он вместе с сотрудниками разрабатывает систему передачи на борт самолёта радиолокационной информации по телевизионному каналу связи.

В феврале 1942 г. группа Расплетина была эвакуирована в Кострому, затем в Красноярск. Во второй половине 1943 г. Расплетин с группой специалистов становятся штатными сотрудниками только что организованного 108 института. Разгар войны, и Расплетин продолжает испытания разработанной им системы телевизионного наведения самолётов. Одновременно ему поручают выполнить срочный заказ, который лаконично сформулирован в постановлении ГКО от 18.04.1944: «Самолётная радиолокационная станция для бомбардировщиков, предупреждающая нападение с хвоста». Срок – август 1944 г. В кратчайшее время такая станция была создана коллективом под руководством А. А. Расплетина. Станция, получившая шифр «ТОН-2», работала в импульсном режиме в метровом диапазоне волн и выдавала звуковые сигналы при приближении самолётов противника со стороны задней полусферы. Внедрение таких станций позволило существенно снизить потери бомбардировочной авиации на завершающем этапе войны. Расплетин тем самым переориентирует свои творческие интересы в направлении на радиолокацию. Коренным образом меняется и его семейная жизнь. Александр Андреевич женится на Н. Ф. Мельниковой. Семья пополняется: наряду с сыном Виктором в семью входит и дочь Нины Галя.

В 1946 г. Расплетин дал согласие возглавить разработку наземной радиолокационной станции в интересах сухопутных войск страны. Заказчиком выступило Главное артиллерийское управление (ГАУ). Принятое решение содержало изрядную долю риска, т. к. объекты локации – танки, самоходные установки, автомобили, живая сила – находились под прикрытием затеняющих факторов в виде деревьев, кустарника, складок местности, составлявших естественную пассивную помеху для РЛС. Это была совершенно новая задача, до тех пор не имевшая аналогов в мире. Расплетин со свойственным ему опытом телевизионщика решил эту задачу путём резкого увеличения разрешающей способности станции как по углам, та и по дальности. Этим он отделил отметки полезных целей от помехового фона. Выявились и различия в яркостных характеристиках отметок. Станция под шифром РТ (впоследствии СНАР-1) была завершена в 1947–1948 гг., прошла серийное производство и внедрена в войска. В августе 1950 г. Расплетин по указанию высшего руководства страны был переведён в КБ-1. Главными конструкторами этой организации были П. Н. Куксенко и С. Л. Берия. Расплетин был назначен заместителем главного конструктора и начальником радиолокационного отдела. КБ-1 призвано было создать первую стационарную зенитно-ракетную систему ПВО для защиты Москвы. На решении правительства Сталин наложил резолюцию: «Мы должны получить ракету для ПВО в течение года». Работа получила шифр «Беркут» (впоследствии С-25). Сразу же работе был дан зелёный свет, к ней было привлечено значительное число смежников. Разработка шла невиданными темпами. Ответственность за радиолокационное направление заказа, а это было одним из основных векторов разработки, целиком лежала на Расплетине. Расплетину пришлось преодолевать один барьер за другим. Каждая неудача грозила провалом. История прохождения заказа С-25 подробно описана в литературе. Ей посвящены десятки, если не сотни страниц. Я не собираюсь этого повторять, тем более что я не был сотрудником КБ-1. Хочу обратиться лишь к нескольким эпизодам этой истории, к ряду болевых моментов, высвечивающих жизненную позицию и особенности творческого подхода А. А. Расплетина как главного конструктора системы С-25. Первый эпизод связан с общей концепцией построения системы. К моменту прихода Расплетина в КБ-1 превалировал американский подход, состоявший в том, что на каждую воздушную цель выделялось два локатора с узкими (карандашными) лучами: один для сопровождения цели, другой – для слежения за ракетой. Чтобы перекрыть весь возможный сектор нападения потребовалась бы тысяча зенитно-ракетных комплексов (ЗРК).

Расплетин предложил совершенно новую идею использования широкоугольных секторных локаторов, сканирующих по азимуту и углу места. Для наведения в каждом секторе 20 ракет по 20 целям и перекрытия этими локаторами всего требуемого пространства необходимое количество ЗРК снижалось до 50–60. Идея была революционной, но она подрывала установившиеся взгляды, меняла авторские приоритеты, и отцы-начальники приняли её, скажем так, весьма прохладно. Расплетин другого не ожидал, в наступление не пошёл, но стал усиленно прорабатывать функциональную схему, доказывая её осуществимость. Несмотря на долгие сомнения, преимущества были столь очевидными, что в конце концов расплетинский вариант был официально принят.

Второй эпизод связан с разработкой антенн для центрального радиолокатора наведения (ЦРН). Именно так стали обозначать новые станции. Разработка антенн, а это были крупногабаритные сооружения, велась под руководством М. Б. Заксона, который входил в высокочастотный отдел, возглавляемый Г. В. Кисунько. Этот отдел непосредственно Расплетину не подчинялся. Расплетин, конечно, помнил, что ещё в 108 институте при разработке станции РТ антенна Заксона доставляла коллективу много хлопот, особенно на стадии серийного производства. Но он ценил Заксона как способного инженера, бравшего на себя решение сложных технических задач. Уже на стадии испытаний экспериментального образца ЦРН (конец 1951 – начало 1952 гг.) было отмечено, что коэффициент усиления антенны существенно ниже расчётного значения. При этом уровень боковых лепестков сильно вырос. Расплетин пригласил Е. Н. Майзельса из 108 института, который определил причины дефектов. После этого чертежи откорректировали и изготовили новый комплект антенн. Этим, однако, история не закончилась. Предстояли отработка точностных характеристик станции и испытания по реальным целям (1952 – начало 1953 гг.). Были выявлены проблемы с точностными характеристиками системы, что увязывалось с неидентичностью диаграмм направленности антенны. Кроме того, дальность действия по реальным целям оказалась существенно ниже расчётной, что также связывалось с недоработкой антенн. Всё это грозило срывом работы в намеченные сроки. Назревал конфликт. Его результат угрожал прежде всего Расплетину. Ещё ранее на одной из встреч Берия заявил В. Д. Калмыкову и А. А. Расплетину примерно следующее: «Сделаете работу – героями будете. Не справитесь – сотру в лагерную пыль» (из воспоминаний В. В. Калмыкова). Внешне конфликт выглядел так: локационщики во главе с Расплетиным требовали доработки антенн, Кисунько утверждал, что антенны удовлетворяют предъявленным требованиям и могут быть использованы в аппаратуре. Всё происходящее он объяснял как попытку очернить его, Кисунько, в глазах руководства. Точку зрения Кисунько поддерживал С. Л. Берия. Конфликт удалось разрешить без силовых действий. С завода пришли новые образцы антенн. Примерно в это время умер Сталин, но испытания продолжались. Они показали хорошие результаты. Затем последовали госиспытания. Отметим следующие даты. В ноябре 1952 г. впервые осуществлён успешный пуск управляемой ракеты по цели в замкнутом контуре наведения, в июле 1955 г. была развёрнута система ПВО Москвы, способная произвести обстрел до 1000 воздушных целей с плотностью до 3 ракет на каждую цель. Это были первые результаты государственного масштаба, полученные под руководством А. А. Расплетина. Далее последовали новые заказы, включая знаменитый ЗРК «С-200». Останавливаюсь более подробно на фигуре А. А. Расплетина не только потому, что он был первым моим руководителем и я несколько лет работал в лаборатории, постоянно соприкасаясь с ним, но главным образом потому, что он остался в памяти множества людей и моей, в частности, как исключительно ответственный руководитель как в государственном, так и в чисто человеческом плане, человеком повседневно вникавшим во все нюансы текущей работы, прочно стоявший на фундаменте современной ему науки, смело ломавший, если это было нужно, устоявшиеся подходы и вместе с тем умеющий мобилизовать все силы, чтобы довести дело до логического конца.

Вернёмся теперь к тем представителям творческой элиты 108 института, которые окружали А. А. Расплетина. Кроме антенного отдела Расплетин наиболее тесно взаимодействовал с лабораториями Н. И. Оганова и Б. Ф. Высоцкого. Н. И. Оганов, ранее занимавший пост главного инженера НИИ-9 в Ленинграде, где работал Расплетин, вёл разработку передатчика для станции «Тон-2». Кроме того, в его лаборатории сестрой-хозяйкой работала Нина Фёдоровна, жена Расплетина. В пятидесятых годах группа Оганова была переведена в институт А. Л. Минца, но Оганов продолжал взаимодействовать с Расплетиным, ведя разработки по его заказам, и даже получил по спискам КБ-1 Ленинскую премию.

Б. Ф. Высоцкий

Но наиболее дружеские взаимоотношения сложились в то время у Расплетина с Б. Ф. Высоцким. Будучи почти одногодками, они в один и тот же год защитили кандидатские диссертации, оба преподавали в технических ВУЗах, руководили разработками как главные конструкторы. Вместе с тем они дополняли друг друга. Расплетин, много внимания уделявший текущим проблемам и деталям разработок, имевший большой практический опыт, но по недостатку времени лишённый возможности регулярного знакомства с иностранной технической литературой, внимательно выслушивал Высоцкого, который хорошо знал английский, имел опыт закупщика иностранной техники и следил за новинками по поступающей литературе. Они встречались на совещаниях у начальства, а то и просто в кабинете Расплетина, обсуждали текущие дела, стараясь выработать общую точку зрения. Часто вместе проводили свободное время, что нашло отражение в сохранившихся фотоснимках.

Я впервые услышал фамилию Высоцкого на кафедре радиолокации МАИ, где стажировались студенты на станции «Пегматит», одной из первых наших РЛС дальнего обнаружения, серийно выпускавшихся промышленностью. Знакомый парень-старшекурсник, взглядом указывая на вошедшего в комнату мужчину, тихо сказал: «Это Высоцкий. Известный локаторщик». Затем мы слушали лекции Богдана Фёдоровича, где он рассказывал об иностранных, главным образом американских РЛС, останавливался на типовых станциях разных классов, сообщал основные данные, старался донести до слушателей принципы их работы. Иногда студентам казалось, что Б. Ф. Высоцкий знает об иностранной технике всё, что он вне конкуренции, ибо другим преподавателям, работавшим на отечественном материале, подобный массив информации был вообще недоступен. Но это было обманчивое впечатление. И связано оно вовсе не с недостатками Высоцкого как лектора, а с отсутствием наиболее важных сведений о построении тех образцов, о которых он вёл речь.

Уже тогда, когда мы слушали Высоцкого, в ответ на некоторые «каверзные» вопросы студентов, он, не имея данных, скорее домысливал, чем отвечал по существу. В начале войны Высоцкий работал в закупочной комиссии и находился в США. Там он, по-видимому, имел возможность знакомиться с образцами, поставляемыми в СССР по ленд-лизу (в частности, поставлялась станция SCR-584). Описания других разработок в США не разглашались и, конечно, в открытой печати не публиковались. Проникали в журналы лишь теоретические статьи, анализ некоторых входящих элементов, узлов, схем и рекламные данные поверхностного характера. Придя в 108 институт и находясь в 13 лаборатории, я узнал, что некоторые узлы и блоки станции РТ аналогичны используемым соседями. Этими соседями оказались сотрудники 22 лаборатории, которой руководил Б. Ф. Высоцкий. До этого Высоцкий был начальником измерительной лаборатории и многое сделал для создания в институте современного по тому времени парка измерительных приборов. Целевой задачей 22 лаборатории являлась разработка самолётной аппаратуры для слепого бомбометания. Эта аппаратура вошла в историю под названием ПСБН. Главным конструктором был Б. Ф. Высоцкий.

Во время войны западные союзники создали подобную станцию в сантиметровом диапазоне волн. Но описание английской станции нам не передали. Поэтому Высоцкому по некоторым проблемным вопросам приходилось начинать с нуля. В принципе основы построения передатчиков в сантиметровом диапазоне нам к этому времени были уже известны. Усилиями высокочастотников 13 и 22 лабораторий было создано множество конструкций пассивных элементов волноводного тракта. Однако были проблемы, которые не могли быть разрешены силами только этих коллективов. Среди нерешённых задач, стоявших перед разработчиками ПСБН, были отсутствие импульсных магнетронов большой скважности в требуемом диапазоне, неразработанность передающих устройств для формирований узких и сверхузких высоковольтных импульсов, отсутствие смесительных диодов и приборов приём-передача и, наконец, отсутствие путей создания антенны, которая могла бы сочетать узкую диаграмму в азимутальной плоскости с косекансным распределением напряжённости поля в угломестной плоскости.

В конце концов эти задачи были решены. Сказались коммуникабельность Высоцкого, его умение завязывать контакты со смежниками, мягкая доброжелательность в общении с людьми, способность выдвигать заманчивые перспективы, неизменная поддержка со стороны руководства.

Особые усилия были предприняты в области антенной техники. Было совершенно неясно, как создать антенну в новом диапазоне волн с такой необычной диаграммой направленности. Высоцкий подключил к этой задаче Е. Г. Зелкина. Последний в течение обозримого промежутка времени не только разработал алгоритм расчёта подобных антенн, но и создал их первые макеты. В дальнейшем он развил свой метод и фактически создал отечественную школу синтеза антенн, опубликовав монографию «Построение излучающей системы по заданной диаграмме направленности».

В конце сороковых годов Высоцкий как главный конструктор предъявил заказчику образцы аппаратуры ПСБН. Впоследствии станция была усовершенствована и под названием ПСБН-М установлена на некоторых наших бомбардировщиках и штурмовиках.

Обозначился и стиль работы Б. Ф. Высоцкого. Он обладал несомненным авторитетом, опирался на созданный им сильный коллектив разработчиков, проводил собеседования с ведущими, обсуждая текущие вопросы.

Выявились и слабости в его подходах к работе. Он всё чаще стал использовать свою известность как создателя новой техники во внешней сфере, отвлекался от насущных проблем лаборатории, посещал множество совещаний, организаций, должностных лиц, и порой беря на себя не связанные с работой в лаборатории функции. Перекладывал возникающие заботы на своих помощников. Мы были в то время в одном отделе, и я помню недовольные высказывания некоторых его ведущих инженеров по этому поводу. Помню, что не мог пробиться к Б. Ф. целую неделю: так он был занят. Пока дела шли хорошо, с этим как-то можно было мириться. Однако излишняя ориентация на исполнителей и вера, что они начальника никогда не подведут, могли привести к непредвиденным последствиям. Что и случилось. В 1959–1960 гг. Б. Ф. Высоцкого и группу его сотрудников перевели в КБ-1. Было создано новое СКБ, а Б. Ф. назначили его начальником. Далее я опираюсь на высказывания причастных к делу сотрудников КБ-1, мнение которых ныне, спустя 50 лет, опубликовано. Вот что следует из этих публикаций. Коллективу Б. Ф. Высоцкого поручили разработку бортового пеленгатора цели для самонаведения зенитной ракеты. Ранее в зарубежных аналогах для получения гетеродинного колебания использовался так называемый «хвостовой» сигнал. Здесь такой возможности не было, и пошли на разработку автономного гетеродина с высокостабильным кварцованным генератором. Не учли, однако, что это не просто бортовая аппаратура, а установленная на ракете, подверженной повышенным вибрациям. Паразитные сигналы из-за вибрации парализовали работу приёмного устройства, а также устройства селекции цели. В результате ракета не наводилась на цель. Авторы публикации далее пишут: «Лучше всех тяжёлое положение понимал Генеральный конструктор А. А. Расплетин. У разработчиков явно не хватало сил и достаточного опыта… для исправления положения… Генеральным было принято историческое для системы решение объединить усилия коллективов… ликвидировав СКБ»[23]. Добавим, что это затянуло сдачу системы на несколько лет. Б. Ф. Высоцкий, покинув КБ-1, потом весьма успешно работал в МАИ. Я далёк от мысли кого-либо обвинять в произошедшем в начале 60-х годов. Более того, авторитет Б. Ф. Высоцкого в моих глазах сохранился, но ведь, как говорят, из песни слова не выкинешь… Пишу это для будущих поколений главных конструкторов: надо соизмерять принимаемые решения со своими силами, знаниями, опытом.

Г. Я. Гуськов

Сподвижником Расплетина и его опорой в 13 лаборатории был безусловно Геннадий Яковлевич Гуськов. Опыта в освоении тогда нового сантиметрового диапазона радиоволн ни у кого не было. Более того, когда разрабатывали аппаратуру ТОН-2, Расплетин сознательно, несмотря на советы ряда корифеев, уходил от суливших преимущества сантиметров в сторону более проверенного метрового диапазона. Однако в дальнейшем, уже при начале работ по заказу РТ стало очевидно, что избежать перехода к более коротким волнам, а именно в сантиметровый диапазон, не удастся. Только это могло обеспечить требуемую точность и высокое разрешение по углам. Все тяготы разработки новой техники в этом диапазоне легли на Г. Я. Гуськова и его коллег. Он заполнил пустующую нишу и приступил к созданию высокочастотной части будущей станции. Задача была не из лёгких. Сейчас трудно представить себе положение, в котором оказалась 13 лаборатория и институт в целом перед началом выполнения заказа РТ. Полностью отсутствовала материальная база. Не было задела для проведения простейших экспериментов. Люди слабо понимали, что такое волноводная техника. Впереди предстояла стадия заказа промышленности на изготовление заготовок для производства волноводных изделий. Отсутствовала отечественная литература по волноводной тематике. Одна из первых теоретических работ – монография Б. А. Введенского и А. Г. Аренберга «Радиоволноводы» – вышла в 1946 г., когда работы по РТ были уже в разгаре. Время поджимало, люди работали часто ночами, станочного резерва мастерской явно не хватало. Но вот тракт отлажен, и надо приступать к стыковке с вакуумными и полупроводниковым приборами. Это одна из самых тяжёлых стадий работы. В таком напряжённом ритме работы коллективу Гуськова всё же удалось подготовить высокочастотную часть станции к госиспытаниям и провести внедрение на серийном заводе.

При первых встречах с Гуськовым он производил впечатление человека, достаточно простого в общении. Хотя мы были в разных весовых категориях – я на дипломной практике, он – ведущий инженер с шестилетним стажем работы, никакого превосходства с его стороны я не ощущал. Он обыденно рассказывал о текущих делах, не акцентируя внимания на преодолённых трудностях. Бытовых тем не избегал, но сосредотачиваться на них явно не хотел. В производственной жизни нередко возникают смешные эпизоды. Гуськов по этому поводу шутил, но я заметил, что в его шутках никогда не было персональной направленности. В целом он тогда не производил впечатление молчуна, но разговоров на общие темы обычно не поддерживал. Текущие дела и возникающие задачи его интересовали значительно больше, чем другие жизненные вопросы. И с этих позиций он подходил к оценке сотрудников. Гласно эти оценки он выражал редко. Но я помню, что относительно одного из ведущих инженеров лаборатории высказал довольно отточенную формулу: гигант слова, пигмей дела. Жизнь его в тот период не очень баловала. Рано потерял жену и по приезде в Москву воспитывал дочь в маленькой комнате вблизи Таганки. Но молодость брала своё, и внешне он производил впечатление вполне преуспевающего человека. Но даже в те годы была заметна одна его характерная черта: он не любил признавать себя побеждённым. Беря на себя то или иное задание, он работал до изнеможения, добиваясь результата. Если он верил в идею, которую воплощал, он не щадил себя и делал всё, чтобы прийти к желаемому финишу. В то время он часто любил играть в волейбол. Исполняя роль нападающего, он жёстко реагировал на партнёра, подавшего ему неудачный пас. В разговорах и особенно в спорах, высказывая то или иное мнение, он упорно отстаивал свою точку зрения, иногда даже в запальчивой форме. Это его качество, иногда граничившее с непреклонностью, некоторыми людьми, соприкасавшимися с ним, трактовалось как разновидность тяжёлого характера. Я с этим и ранее не соглашался, а сейчас, спустя много лет, считаю, что именно эти черты позволили Гуськову добиться на его творческом пути ряда выдающихся успехов. При этом я, конечно, не оправдываю некоторые, излишне жёсткие оценки, порой высказанные им. В сороковые годы, о которых я выше говорил, Гуськов ещё не был главным конструктором, а являлся руководителем направления, хотя и весьма важного – высокочастотного. В 50-м году из 13 лаборатории ушёл Расплетин, и Гуськова назначили сначала и. о., а затем и начальником лаборатории. Новый этап начался работой «Лес», главным конструктором которой утвердили Гуськова. Для 13 лаборатории и института в целом разработка станции «Лес» означала не просто развитие тематики, заложенной в РТ, но и прорывом в неизведанную часть электромагнитного спектра, именуемую диапазоном миллиметровых волн.

Уже в 1951 г. с усовершенствованным макетом мы объехали почти всю Московскую область, используя различные рельефы местности и стараясь делать это при разных погодных условиях. В этих поездках у нас не было постоянной базы, и мы порой ночевали прямо в кузове машины, в том числе в осенне-зимний период. Но труднее всего было с питанием. Помню послевоенный Можайск. По указанию Гуськова мы его объехали, как говорится, от и до, но нигде не нашли даже самой простенькой столовой, чтобы попить чай, согреться и перекусить.

В этот ранний период уже наметился стиль, манера работы Гуськова как главного конструктора. Ещё далеко не ясны были контуры построения самой станции, а Гуськов сделал упор на натурные испытания макета, и это было правильное решение, ибо были неизвестны не только поведение основных блоков станции в новом диапазоне, но и само распространение волны в приземном слое в различных зонах, временах года и погодных условиях. Сразу же возникли трудности. Не удавалось получить требуемой дальности действия. Не давал нужной выходной мощности только что разработанный магнетрон, были существенными потери в смесительных диодах, неудовлетворительна фокусировка волн в антенне, мал её коэффициент усиления. Но особенно велико было поглощение энергии при распространении волн до цели и при отражении от неё.

Сразу же начались совещания с разработчиками магнетрона. Пересматривалась конструкция антенны. Были внесены и другие изменения, в результате чего определилась новая компоновка станции.

К эскизному проекту (1952 г.) был подготовлен новый вариант станции, размещённый в кузове автомашины ГАЗ-63. Проведённые испытания (начало 1953 г.) показали существенное улучшение параметров станции. Однако не был решён коренной вопрос, связанный с потерями энергии в условиях наличия гидрометеоров (дождь, снег и т. д.). Усилиями разработчиков (Гуськов, Майзельс, Абрамов и др.) было найдено решение этой задачи в виде поляризатора в раскрыве антенны. К моменту окончания технического проекта (1953 г.) был создан образец станции на гусеничном ходу, который, однако, вследствие допущенной весовой конструкторской ошибки был затем переделан с уменьшением числа движков электропитания с двух до одного. Государственные испытания первой миллиметровой станции «Лес» прошли в 1954 г. в европейской и азиатской части страны с положительной оценкой. Затем станция была принята на вооружение под названием СНАР-2 (РТ имела название «СНАР-1»).

Вспоминая о тех далёких днях испытаний, я не могу не отметить подвижническую роль Гуськова. Была жара, температура на воздухе переваливала за 40°, а Гуськов умудрился в самый разгар работы схватить ангину с высокой температурой. В таком состоянии вместе с чинами госкомиссии он находился в операторской кабине станции, где вёл наладочные работы. Маломощный вентилятор не спасал от духоты, царившей внутри кабины. Когда ему становилось совсем невмоготу, он садился на землю, в тенёчке рядом со станцией. Передохнув, он снова влезал внутрь, поднимался в антенный отсек, крутя регулировки и меняя время от времени смесительные диоды и СВЧ-разрядники. Рядом на расстоянии порядка 100 м работал я на дублирующей станции. Станция была заранее отлажена, она «притёрлась», и на индикаторе высвечивалась картинка с движущимися по дороге танками, автомашинами и даже шагающими солдатами. Для контроля обстановки Гуськов периодически прибегал, смотрел картинку и снова возвращался, чтобы продолжить настройку. Некоторые члены комиссии также садились рядом со мной и, наблюдая картинку, понимали, что неполадки носят временный характер. Вскоре верный оруженосец и помощник Гуськова Пётр Михайлов возвестил, что всё заработало, и комиссия приступила к текущим измерениям.

Окончание работ по СНАР-1 и СНАР-2 и приём этих станций на вооружение Советской армии рассматривалось военным и политическим руководством страны как серьёзный вклад в повышение боевой готовности сухопутных войск – одного из основных видов вооружённых сил СССР того времени. А это, в свою очередь, увеличивало престиж 108 института как важного звена в системе научно-исследовательских и промышленных предприятий страны. Отсюда появилось желание использовать накопленный опыт 13 лаборатории института в других областях оборонного комплекса. Тенденция нашла отражение в переводе А. А. Расплетина и нескольких сотрудников института в КБ-1. Другим проявлением этой тенденции явилось подключение 108 института к работам по созданию ракетно-космического потенциала страны.

Произошло это вначале почти незаметно. Находясь в стенах 13 лаборатории в разгар напряжённых будней по реализации текущих задач, я обнаружил, что на соседнем рабочем столе, где трудился мой друг и боевой товарищ Евгений Георгиевич Разницын, появилось множество LC-банок – элементов дешифраторов, использовавшихся в те годы в многоканальной импульсной связи. «Вот наградили» – сказал Разницын в ответ на мой недоумённый взгляд. Наверное, он и сам не знал, зачем ему вдруг поручили создать рабочую модель дешифратора. Затем выяснилось, что в план лаборатории включён новый заказ «Галактика». Было это в начале 50-х годов. Руководителем заказа по 13 лаборатории был назначен Г. В. Кияковский (а не Г. Я. Гуськов, как пишут некоторые авторы). Как и зачем появился этот заказ, долгое время никто не знал. Сейчас, после опубликования ряда работ по истории ракетной техники и космонавтики и особенно книг ближайшего соратника С. П. Королёва, известного специалиста Б. Е. Чертока, многое стало ясным. Вопрос о прохождении работ по этой тематике применительно к 13 лаборатории и 108 институту в целом мало отражён в литературе, но представляет, на мой взгляд, несомненный интерес. История этого вопроса восходит к 1947–1948 гг., когда Б. М. Коноплёв читал студентам радиофака МАИ лекции по радионавигации. Тогда мы услышали такие понятия как угломерно-дальномерные и разностно-дальномерные системы местоопределения движущихся объектов. Сам Коноплёв запомнился высоким ростом, хорошо поставленным голосом с оттенками командного тона и неизменной медалью лауреата Сталинской премии на его пиджаке. Б. М. Коноплёв одним из первых в нашей стране стал заниматься разработкой методов радиоуправления ракетами дальнего действия. Для исследований в этой области был создан НИИ-885 (гл. инженер М. Рязанский, гл. теоретик Е. Богуславский), и, как пишет Б. Е. Черток, в пятидесятом году в него был переведён Б. М. Коноплёв. Коноплёв энергично взялся за дело, загрузив производственные мощности института настолько, что при таких сложных радиосредствах ракетчикам, как выразился Черток, «некогда будет заниматься собственно ракетой». Об этом было доложено генеральному конструктору С. П. Королёву. Сюда прибавлялись весьма непростые отношения Коноплёва с руководящими деятелями НИИ-885. По-видимому, опасаясь монополизма и его пагубных последствий для всей работы, Королёв решил продублировать это направление и обратился к академику А. И. Бергу с просьбой о создании параллельной линии работ в 108 институте. Было это в 1953 г. Учитывая полную загрузку Г. Я. Гуськова в то время, главный инженер А. М. Кугушев направил карточку на открытие НИР «Галактика» Г. В. Кияковскому. Так появилось в 108 новое направление. С 1953 по 1955 г. работа шла без особого напряжения. Проводились эксперименты, поиски схемных решений, составлялся отчёт. Но в конце 1955 г. возник переломный момент. Коноплёв ушёл из НИИ-885, и работа там «повисла», что грозило провалом. Оперируя аргументом сверхважности работы, радиочасть всего комплекса решили возложить на 108 институт, К этому времени в 108-м появился новый главный инженер – Т. Р. Брахман. Загрузка в институте была сначала достаточно высокая. Брахман сначала, как я понимаю, пытался отговориться, ссылаясь на автономный вариант. Но до автономного варианта было ещё плыть и плыть… И перед Брахманом встала сложнейшая задача: где добыть в напряжённом плане института людские и иные ресурсы, чтобы приступить к реализации заявленной работы. Самым трудным во всём этом были, однако, сроки. В течение года с небольшим надо было спроектировать, настроить и изготовить образец комплекса. Этот образец должен был стать основой системы радиоуправления ракетой Р-7, генеральным конструктором которой был С. П. Королёв. Как пишет Б. Б. Черток, главными показателями Р-7 были максимальная дальность, мощность боевого заряда и точность стрельбы. По первым двум показателям разногласий не было. Что касается последнего показателя, то «точность или КВО на 90 % определялась системой управления» (стр. 125).

Т. Р. Брахман вызвал Г. В. Кияковского и показал ему директиву и проект ТЗ. Осознав размах работы и требования к комплексу, Кияковский, по-видимому, понял, что надвигающаяся глыба может его и придавить Он почувствовал, что здоровье даёт сбой, возник спазм, ему стало плохо. Вызванный врач констатировал, что больному нужен покой. Ввиду неотложности дела Брахману ничего не оставалось, как продолжить разговор, теперь уже с Г. Я. Гуськовым. Так Гуськов стал руководителем нового заказа и главным конструктором ОКР «Днестр». О судьбе, трагической судьбе талантливого инженера и учёного Г. В. Кияковского я расскажу отдельно. А сейчас о новой работе Г. Я. Гуськова. Разобраться в присланных бумагах было непросто. Но Гуськов был не из тех людей, которые пасуют перед трудностями или страшатся будущих неудач. Чтобы определить объём работ, он вызвал компетентных представителей Богуславского из НИИ-885 и попросил подробных разъяснений. Постепенно прояснялись контуры задачи, которую предстояло решать. Необходимо было разработать приёмо-передающий радиокомплекс для траекторных измерений и передачи команд управления на борт стартующей ракеты. Такую работу 108 институт до тех пор не выполнял, сколь-нибудь подготовленных кадров для этого не имел. Прибывшие сотрудники НИИ-885 «утешили», сказав, что счётно-решающие операции они берут на себя, как и головную роль по всей ракетной тематике.

После обсуждения в коллективе существа новых задач Гуськовым был намечен предварительный план дальнейших работ. Он включал несколько этапов. Этап первый состоял в приёме сигналов бортового передатчика по каналам главного и зеркального пунктов. После декодирования сигналов по величине задержки импульсов вырабатывалось напряжение, пропорциональное разности дальностей «борт – главный пункт» и «борт – зеркальный пункт». Разностное напряжение далее передавалось по линии связи на борт, где в соответствии с методом Коноплёва-Богуславского формировались сигналы бокового отклонения и боковой скорости ракеты относительно плоскости стрельбы. Эти сигналы отрабатывались автоматом стабилизации, тем самым осуществлялась боковая коррекция и уменьшался до минимума угол рыскания. Этап второй заключался в разработке аппаратуры определения радиотехническими методами угла визирования стартующей ракеты. Требования к точности по углу превосходили более чем на порядок достижимые в то время. Достаточно сказать, что один из вариантов антенны составлял в диаметре 10 м (затем размер был уменьшен). Пеленгатор амплитудного типа должен был работать в режиме автоматического слежения. Естественно, что этот этап разработки был одним из самых трудоёмких.

Этап третий состоял в получении на главном пункте на основании измеренных данных информации о дальности до ракеты и скорости её изменения. Счётно-решающие устройства направляли полученные напряжения на датчики, которые определяли динамику полёта ракеты и выдавали для передачи на борт команду отсечки двигателя. Для реализации таких обширных планов нужны были квалифицированные специалисты. Брахман понимал, что 13 лаборатория не потянет такого груза работ, но, с другой стороны, прекрасно осознавал, что никто ему не простит, если он оголит другие, коренные направления деятельности 108 института. И Брахман пошёл по пути мобилизации всех не полностью загруженных специалистов, а также направил в распоряжение Гуськова вновь прибывших молодых офицеров.

Разработку уникальной антенны для пеленгатора Гуськов поручил И. Б. Абрамову. Всего нужно было разработать, если не ошибаюсь, до 40 блоков. Но главное состояло в том, чтобы «закрыть» важнейшие направления заказа. Старшим по отработке схемы пеленгатора Гуськов назначил Ю. М. Круглова, тогда подполковника, уже имевшего опыт работы в области систем автоматического регулирования. Разработку элементов СВЧ-тракта взял на себя подполковник О. С. Индисов.

Меня Гуськов вызвал в кабинет, где находился представитель НИИ-885 (фамилию его не помню, но говорил он от имени Е. Богуславского). Познакомились. Гуськов сказал: «Надо разработать датчики, дающие с большой точностью информацию о координатах стартующей ракеты (дальность, угол) и их производных (т. е. скорости изменения)». В качестве исходной «бумажной» модели гость передал мне принципиальную схему трёхступенчатого датчика. «Три ступени для уменьшения габаритов», – добавил он и пообещал привезти модель «живьём». В заключение Гуськов заметил: «Учти, что команды с датчиков передаются на борт ракеты, и она будет их отрабатывать».

1956 г. стал годом разработки аппаратуры по заказу «Днестр». На производство были отправлены чертежи макета антенны. Размеры антенны поначалу превосходили все возможности заводского оборудования, но упорной работой технологи с этой задачей справились. Однако для доведения точности пеленгации до требуемых кондиций схемщикам пришлось изрядно повозиться.

Ознакомившись с переданными мне материалами, касавшимися построения координатных датчиков, я понял, что надежда авторов на повышение точности съёма в многоступенчатом датчике при уменьшенных габаритах не оправдана, т. к. возникают практически не устранимые ошибки при переключении ступеней. Привлекая множество источников для расчёта потенциальной точности подобных устройств, я пришёл к выводу, что добиться требуемых параметров будет непростой задачей. Составив схему расчёта, я получил количественные данные, позволяющие оценить возможности создания и изготовления таких приборов. С этими данными я решил ознакомить специалистов смежных предприятий, имеющих опыт в этой области. Я объездил несколько предприятий с отрицательным результатом. Наконец, когда я приехал на опытное производство НИИ, в котором я и ранее бывал, мне показали образцы приборов, которые они выпускают. При этом сказали, что добиться указанных мною точностей просто невозможно. Я приехал в институт и рассказал Гуськову об увиденном, отдал результаты моих расчётов и выходные параметры, необходимые для создания приборов. Как я в дальнейшем понял, эти данные были включены в постановление Правительства именно тому НИИ, в котором я побывал. Вся эта история была уже почти позабыта, когда вдруг позвонили и сообщили, что пришла многотонная грузовая машина с упакованными приборами. Тогда ещё не было лифта, и человек пять еле справлялись, чтобы втащить на четвёртый этаж каждый из пяти привезённых ящиков.

Вся разработанная аппаратура была смонтирована в фургоне и вместе с антенной была отправлена в Тюротам в начале 1957 г. В степи, на выделенной позиции начались наладочные работы. Для имитации сигналов борта была использована вышка, но на определённом этапе при замере ошибок пеленгации её высота оказалась недостаточной и был задействован аэростат. Работы велись в тяжелейших условиях казахской полупустыни, но система радиоуправления всё же была подготовлена, и 16 мая 1957 г. состоялся успешный пуск королёвской ракеты Р-7, ознаменовавший начало эпохи межконтинентальных баллистических ракет. С помощью того же комплекса управления через несколько месяцев, а именно 4 октября 1957 г., был запущен первый спутник Земли. 12 апреля 1961 г. состоялся исторический полёт Ю. А. Гагарина. Как всякое пионерское начинание работа по созданию ракетного щита страны и космических аппаратов сопровождалась не только победами, но и неудачами, срывами и аварийными ситуациями. О них подробно пишет в своей книге «Ракеты и люди» Б. Е. Черток. Но вот что интересно. Среди множества факторов, о которых он упоминает, лишь один-два касаются нештатной работы или отказа радиокомплекса 108 института. Первый случай я хорошо помню, и заключался он в захвате сигнала бортового передатчика не основным, а боковым лепестком антенны пеленгатора, вследствие чего ракета пролетела мимо цели – Луны. Было это в начале 1959 г., когда Гуськов, прилетев с полигона, сообщил об этом факте. Немедленно были внесены исправления в схему, после чего подобные случаи были исключены. Другой факт был связан с отказом в работе электропитания, к чему мы, радисты, обычно не имеем отношения, т. к. существует спецслужба электриков.

Радиокомплекс проработал около 10 лет, и все успешные пуски в этот период производились с использованием радиоуправления. Поэтому мне представляется, что работу этого комплекса следует считать как весьма надёжную. В этой связи меня удивляет, что в своей книге Б. Е. Черток, подробно рассказывая об истории создания радиокомплекса для управления движением ракет, не счёл нужным даже упомянуть о работе коллектива 108 института. Чем можно объяснить игнорирование очевидных фактов со стороны автора книги и уважаемого специалиста, мне трудно сказать. Возможно, это связано с тем, что ракетостроители всё время надеялись на создание автономных навигаторов на борту ракет, с помощью которых можно было бы освободиться от радиоуправления. Однако почти 10 лет этого не удавалось сделать. Радиоуправление показывало существенно более высокую точность. Считая факт замалчивания работы большого коллектива людей, внёсших весомый вклад в ракетостроение и космонавтику страны, фактом несправедливости, я решил в меру своих сил восполнить образовавшийся пробел и рассказал об исполнителях заказа «Днестр» и о главном конструкторе Г. Я. Гуськове.

А. М. Кугушев

Из сказанного может сложиться впечатление, что все конструкторские работы 108 института заканчивались успехом и могли служить примером стратегически выверенного подхода к делу. Однако это не так. Бывали случаи завышенных авансов, которые затем на практике не оправдывались и работы прекращались. Значительно чаще имели место факты неучёта реальных свойств электронных приборов, являющихся основой построения будущей станции или всего комплекса. Но наиболее обидными выглядели истории успешной разработки и лабораторной сдачи аппаратуры, не выдержавшей, однако, испытаний в реальных условиях полигона или комплекса. Так что неудачи случались, иногда казалось, что ситуация безнадёжная, за горизонтом провал, но затем напряжённым трудом находился какой-то выход из положения, и работу, что называется, «вытаскивали» из ямы.

Хочу в этой связи остановиться на истории одной разработки, которую задали институту как головной организации отрасли. Был 1951 год, суровое сталинское время, и институт имел на своём счету ряд успешно выполненных опытно-конструкторских работ. Так что престиж института по тем меркам был достаточно высоким. И вот институту выдали заказ на создание радиолокационной станции дальнего обнаружения самолётов. Дело в том, что долгие годы, в довоенный и послевоенный периоды, шли дискуссии о путях развития систем обнаружения самолётов в интересах ПВО страны. Конечно, главным показателем для таких систем, по которому шли обсуждения, был связан с максимальной дальностью обнаружения целей. Естественно, что не забывали и о точности определения координат лоцируемых объектов. Спор касался также вида зондирующих сигналов – непрерывного или импульсного. Определённые преимущества импульсного метода зондирования закрепились после работ Ю. Б. Кобзарёва и его коллектива. Перед самой войной была разработана импульсная станция дальнего обнаружения «Редут» (РУС-2), которая затем усовершенствовалась и выпускалась во время войны и в послевоенный период серийно под названием «Пегматит». Станция работала в четырёхметровом диапазоне волн с максимальной дальностью обнаружения около 150 км. Как надёжное средство защиты ПВО станция имела много поклонников среди военных и гражданских специалистов. Я сам, работая на «Пегматите» в сороковых годах прошлого века помню, что эта станция считалась тогда большим достижением советской радиолокационной науки и техники. В условиях превалирования станций этого типа возникали, однако, вопросы, связанные с возможностями увеличения дальности обнаружения и повышения точности определения координат целей, что обуславливалось в частности переходом в дециметровый диапазон волн. Известно, например, что эффективная площадь рассеяния круглой пластины определяется не только площадью этой пластины (S^2), но и обратно пропорционально квадрату длины волны.

Что касается самолётов, то экспериментальные данные показывают, что в дециметровом диапазоне волн имеет место примерно такая же зависимость σ от длины волны. Несмотря на это, попытки получения выигрыша в дальности обнаружения путём перехода в дм диапазон, долгое время не приводили к успеху. Было ясно, что действовал ряд причин. Выяснить эти причины и спроектировать станцию в дециметровом диапазоне с улучшенными параметрами поручили 108 институту. При этом сохранялись разработки НИИ, специализировавшегося в области дальнего обнаружения. Почему выбрали именно 108 институт? Во-первых, здесь была мощная школа специалистов по распространению волн, во-вторых, налицо были успехи в разработке современных РЛС, в-третьих, институт был известен созданием мощных выходных приборов излучения УКВ диапазона; в-четвёртых, был сильный коллектив конструкторов радиоаппаратуры. Всё это предопределило, по-видимому, желание руководства дать возможность институту проявить себя в самой передовой области р/л техники. Имелись, однако, негативные моменты, которые, скорее всего, учтены не были. Институт не обладал опытом разработки станций этого типа, в то время как целый ряд организаций в стране доминировал в исследованиях по этой проблематике. В институте не было коллективов, в той или иной степени причастных к решению указанных задач. Не видно было и потенциального руководителя из главных конструкторов, который бы «горел» этой тематикой. Учитывать надо было и загруженность института другими заказами.

Тем не менее факт свершился, и надо было искать главного конструктора нового заказа. Расплетина в институте уже не было, другие загружены, третьи, думаю, не решались брать на себя такое бремя и главным конструктором заказа «Спираль» был назначен главный инженер 108 института А. М. Кугушев. Велики заслуги А. М. Кугушева в создании 108 института. Фактически по поручению А. И. Берга он организовывал институт, был награждён тремя орденами Ленина. Интересна биография А. М. Кугушева. Дед его крестьянин, на добыче известняка нажил капитал, так что отец Кугушева был уже зажиточным человеком, имел собственный дом в Нижнем Новгороде и определил сына в гимназию. В 1919 А. М. был призван в Красную Армию, а затем с 1923 г. работал в Нижегородской радиолаборатории, где участвовал в разработке мощных генераторных ламп (100 Квт). Входил в коллектив разработчиков радиостанции «Малый Коминтерн» (400 квт). В 1935–1942 гг. работал в НИИ-9 (г. Ленинград), а после эвакуации из блокадного Ленинграда занимался в Москве разработкой РЛС СОН-2. Богатое прошлое и безупречная длительная работа в радиотехнике создавали А. М. высокий авторитет. Я увидел А. М. в первый же день моего прихода в институт, когда мы сидели в его кабинете на первом этаже и ждали назначения. Потом я часто общался с ним в связи с разными поводами. Он внешне выглядел человеком сдержанным, интеллигентным, малоулыбчивым, но иногда выходил из себя, особенно в случаях, когда видел прямое разгильдяйство, грубое нарушение норм поведения или слышал хвастовство очередных болтунов. Часто он ссылался на А. И. Берга как высшую инстанцию. Однажды я возился с аппаратурой, никого кроме меня не было в комнате, когда вошёл Кугушев. Он удивлённо посмотрел вокруг, сказал «Как говорит Аксель Иванович, мы вас уважаем, но где остальные?» Я молчал, т. к. не знал, куда разошлись мои коллеги. Кугушев улыбнулся и вышел из комнаты. Я был ещё совсем молодым специалистом, когда он позвонил и просил зайти. Он расспрашивал о житье-бытье, затем поинтересовался моей работой. Я сидел за столом напротив Кугушева, когда рядом со мной сел вошедший по вызову Я. Н. Фельд, тогда начальник антенного отдела. Кугушев сначала интересовался работой сотрудников его отдела, указывал на недостатки, а затем стал обобщать в форме «проработки». Зачем я сижу – подумал я, но Кугушев жестом показал, чтобы я сидел. Только потом я понял, что это был старый приём наказывающего: «пори верхнего, чтобы почувствовал нижний». А. М. был далеко не наивный человек, но иногда он забывал, что его авторитет хотя и велик, но не безграничен. Уже работая в МВТУ им. Баумана, он порекомендовал известному радиоспециалисту М. Е. Лейбману передать его докторскую диссертацию на защиту в учёный совет МВТУ. Лейбман возразил, ссылаясь на то, что большинство членов Совета к радиотехнике прямого отношения не имеют. Но Кугушев его успокоил, сказав, что всё будет в порядке. В результате Лейбману накидали чёрных шаров, и он получил отказ.

На что надеялся А. М. Кугушев, когда в 1951 г. приступал к заказу «Спираль»? Здесь я должен оговориться и сказать, что в работе «Спираль» участия не принимал и с Кугушевым на эту тему не беседовал. Правда, мне приходилось общаться со многими разработчиками проектируемой станции, т. к. мы входили в общий отдел и вынуждены были обмениваться опытом по смежным вопросам радиолокационной техники. Кроме того, работая в прошлые годы на станции «Пегматит» и интересуясь тематикой дальнего радиообнаружения, я был в то время в основном в курсе этих проблем. На базе воспоминаний о тех временах, данных о состоянии техники того периода и моего представления о А. М. Кугушеве как об одном из руководителей 108 института, делаю попытку построить свою версию событий, связанных с прохождением и неожиданным завершением работ по созданию РЛС «Спираль».

Итак, начиная в 1951 г. исследования по тематике дальнего радиообнаружения, А. М. Кугушев прежде всего рассчитывал на успех в деле получения в 20 см диапазоне волн мощной генераторной лампы. Наличие передатчика на такой лампе позволило бы существенно увеличить потенциал будущей станции, а переход в 20 см диапазон сулил не только улучшение отражательной способности объектов лоцирования, но и повышение точности измерения координат, в том числе в угломестной плоскости, где возможен был отрыв лепестка диаграммы от земли. Конечно, Кугушев при этом вспоминал о своих прорывных работах в области мощного радиовещания и успехах в освоении станции СОН-2, но главным образом возлагал надежды на плодотворную деятельность групп Д. Карповского и П. Андреева в 108 институте и содействия им со стороны профессора М. С. Неймана.

В те же годы в институте велись интенсивные работы по снижению шум-фактора приёмных устройств, а научные исследования аспирантов, разрабатывающих новые подходы в этой сфере (В. Ф. Илюхин), курировал лично «отец» импульсной радиолокации Ю. Б. Кобзарёв. Конечно, А. М. Кугушев знал об успехах в этой области и надеялся использовать в новой станции. Под пристальным вниманием главного инженера находился антенный отдел, и А. М. Кугушев мог рассчитывать на создание антенны, отвечающей самым передовым требованиям заказчика. Следует также не забывать, что ОКР «Спираль» явилась плановой позицией, конечно, с одобрения начальника 108 института А. И. Берга, который в тот период (начало 50-х годов) постоянно и повседневно занимался делами института. Зная о сверхуважительном отношении А. М. Кугушева к личности и работе А. И. Берга, можно предположить, что А. М. Кугушев, опираясь на авторитет А. И. Берга, всегда рассчитывал на помощь и поддержку с его стороны. А это означало, что в сложной и даже критической ситуации А. И. Берг сможет найти выход из трудного положения. Во исполнение работ по заказу «Спираль» был организован отдел, начальником которого стал полковник Г. В. Кожевников. В отдел вошли часть специалистов из бывшей лаборатории проф. И. С. Гоноровского и недавно пришедшие в институт выпускники военных академий. Работа шла по законам жанра: проектирование и создание макета аппаратуры. Пока всё это происходило, обстоятельства менялись. В 1953 г. умер И. В. Сталин, в этом же году А. И. Берг был назначен заместителем (по радиолокации) министра обороны СССР Н. А. Булганина. Кабинет А. И. Берга переместился на Знаменку (тогда ул. Фрунзе). Все идеологическое и научное руководство института тем самым ложилось на Кугушева.

Появились и стали расти зачатки ракетной отрасли, развивалась атомная промышленность. На всё это нужны были средства, и немалые.

Вместе с тем постепенно к 1954–1955 гг. становилось ясным, что получить выходную мощность станции, близкую к мегаваттным значениям, не удаётся, а сильного отрыва от мощностей 100–200 квт, достигнутых в метровом диапазоне, не произойдёт. Не было прорыва и в деле уменьшения пороговой мощности приёмного тракта. Как мне представляется, в те годы ещё не научились бороться с проникающим фоновым уровнем шума передатчика. Выделенные размеры антенны ограничивали возможности получения узких лепестков диаграммы направленности. Всё это приводило к пониманию того, что существенного улучшения показателей в сравнении с ранее достигнутыми в новой станции ожидать не приходится. Сомнения, которые и раньше высказывались и которые опирались на длительную историю развития РЛС этого типа, подтверждали и находили сторонников в среде сотрудников заказывающего управления и новых руководителей военного ведомства.

Но были и обстоятельства, предвидеть которые в 1951 г. А. М. Кугушев просто не мог. Начавшиеся в середине пятидесятых годов пуски ракет (С. П. Королёва) дальнего действия потребовали обратить внимание на противоракетную оборону, что предопределяло развитие РЛС дальнего обнаружения по целям совершенно иного характера, а именно по боевым частям ракет вероятного противника. Рассчитывать в новых условиях на поддержку А. И. Берга Кугушев уже был не в состоянии.

Следует также иметь в виду, что в организациях, давно специализировавшихся на разработке станций рассматриваемого типа, за эти годы интенсивно проводились исследования, сулившие в будущем качественное и количественное улучшение показателей таких станций. Речь идёт об исследованиях, связанных с использованием тонкой структуры сигнала, а также устройств селекции движущихся целей (СДЦ). В рамках заказа «Спираль» этими вопросами, насколько мне было известно, практически не занимались.

Таким образом, к 1954–1955 гг. становилось всё более очевидным, что в условиях появления новых тенденций необходимо перейти от устаревших представлений к решению возникающих задач. В организационном плане это означало закрытие неперспективных работ и структурную перестройку головного предприятия с выделением вновь созданных подразделений в наиболее важных направлениях развития.

Решение о прекращении работ по заказу «Спираль» совпало по времени с появлением в 108 институте письма руководства МВТУ им. Баумана. В письме предлагалось дать согласие на переход А. М. Кугушева в МВТУ заведующим кафедрой на постоянной основе. Ранее он занимал эту должность по совместительству. Действовавший тогда в институте политотдел в условиях непростых отношений с главным инженером санкционировал этот переход. А. М. Кугушев проработал в институте с 1943 по 1955 год.

Неудача с разработкой станции «Спираль» была безусловно ударом по морально-психологическому состоянию Кугушева. Однако, может быть, более важным было то, что в отсутствие А. И. Берга при тогдашнем руководстве (врио нач. был назначен генерал) к мнению Кугушева перестали прислушиваться, и в этом вакууме он почувствовал пустоту.

Т. Р. Брахман

А. М. Кугушева на посту главного инженера сменил Теодор Рубенович Брахман. К моменту своего назначения, несмотря на молодость (37 лет), он уже имел солидную жизненную биографию. Студентом старшего курса Ленинградского политехнического института он принял участие в боевых действиях во время зимней финской компании 1939–1940 гг. Закончив институт в 1941 г., был направлен в ЛФТИ, где участвовал в создании Токсовской стационарной РЛС под руководством Ю. Б. Кобзарёва. Несмотря на имевшуюся «бронь», Т. Р. Брахман в 1941 г. уходит на фронт добровольцем. В декабре 1941 г. в боях на Западном фронте, командуя взводом, был тяжело ранен. В результате – ампутация ноги и длительное пребывание в эвакогоспиталях. После демобилизации по инвалидности работает в Оренбургской области преподавателем физики и математики. В 1944 г. прибывает в Москву в 108 институт и становится сотрудником 14 лаборатории. И вот, работая в лаборатории передатчиков, Т. Р. Брахман вместе с И. Я. Альтманом написал труд по малоизученному тогда, но широко применяемому на практике, импульсному трансформатору. Придя в 108 институт в 1948 г., я прочёл этот труд, после чего с возникшими вопросами обратился к автору – Т. Р. Брахману. Так состоялось наше знакомство с ним. Но вскоре Т. Р. Брахман меняет профиль своей работы и переходит в лабораторию наземных средств противодействия авиационным РЛС. Начальником лаборатории был крупный специалист по приёмным устройствам Л. Ю. Блюмберг. Т. Р. Брахман принимает активное участие в разработке широкодиапазонной станции «П» и прецизионной станции «РМ», осуществлявших приём радиолокационных сигналов, определение несущей частоты и направления на РЛС. Созданные образцы этих станций до серийного производства успешно работали в ГДР, у западных границ этой республики. В начале 50-х годов Т. Р. Брахман становится главным конструктором первой отечественной наземной станции активных помех 3 см диапазона волн (шифр «Альфа»). Здесь Т. Р. Брахману, как руководителю разработки, и его коллективу пришлось преодолевать многочисленные трудности, связанные с новизной поставленной задачи, необходимостью применения ещё не освоенных СВЧ приборов, требованиями жёсткой производственной дисциплины, вновь введённой системой механических и электрических испытаний разработанной аппаратуры. На всех стадиях производственного процесса – эскизного и технического проектирования, конструирования и изготовления опытного образца Т. Р. Брахман находил нужное решение благодаря своим знаниям, умению «вгрызаться» в проблему и добиваться нужных результатов, громадной работоспособности и, что немаловажно, созданию творческой обстановки в коллективе.

Так случилось, что разработка станции «Альфа» шла почти в параллель с движением по производственному циклу аппаратуры «Лес», и нам приходилось на некоторых этапах взаимодействовать.

Запомнился случай такого взаимодействия в лаборатории механических испытаний. Мы испытывали на виброустойчивость ряд индикаторных блоков и угловые датчики станции «Лес». На соседних стендах аналогичные испытания проводили разработчики станции «Альфа». Было заметно, что они испытывают обычные блоки, состоящие из ламповых схем. Транзисторы тогда ещё не применялись. Блок тщательно закрепляли на стенде, включали установку и меняли частоту вибраций. Сосредоточившись на перемещениях своего блока при включённой установке, я внезапно услышал грохот, подобный взрыву, и, обратившись к соседнему стенду, увидел, что от закреплённого на нём шасси отлетают отдельные предметы, которые после соприкосновения со стеной или потолком падают вниз. Подобные бомбардировки заставили пригнуться всех присутствующих в комнате. Стало ясно, что блок вошёл в режим разноса, когда частота вибраций достигла своего резонансного значения. Естественно, что стенд затем выключили, испытуемое устройство в сильно деформированном виде сняли со стенда и объявили отрицательную оценку по данному виду испытаний. Следует вместе с тем отметить, что подобные испытания в станциях «Лес» и «Альфа» были тогда впервые введены заказчиком в практику приёма аппаратуры.

В какой-то степени полученные результаты испытаний стали неожиданностью, и надо было принимать меры. Стало очевидным, что при изготовлении конструкторской документации на блок были допущены ошибки. Что сделал бы рядовой разработчик в этой ситуации? Он вызвал бы конструктора, сообщил ему о случившемся и заставил последнего переработать документацию. Не таков был Т. Р. Брахман. Он ознакомился с электрической схемой блока, внимательно осмотрел то, что осталось от конструкции, и потребовал принести ему чертежи. Анализируя произошедшее, он приходил к выводу, что конструкторские ошибки носят принципиальный характер и связаны они с незнанием или непониманием основных положений теории колебаний. Он взял книги и углубился в разделы теории колебаний, касающиеся механики, которые, кстати, возникли значительно раньше её электрических разделов. Он понял, что конструктор, желая избавить отдельные узлы блока от вибронагрузок, посадил их на амортизаторы, и это вместе с амортизацией самого блока придало конструкции новое качество. В таком виде блок превратился в систему со многими степенями свободы. Отсюда возникло смещение резонансных частот в область, запрещённую для грузов, перевозимых транспортными средствами по грунтовым дорогам. Все эти детали рассказал мне сам Брахман, когда, встретив его, я поинтересовался делами по устранению паразитных резонансов.

Брахман поступал так всегда, когда встречался с новыми задачами или с новой для него областью знаний. Бесспорно, он был человеком с весьма широким кругозором. Но что важнее: ступая на новую стезю, он умел углубиться в проблему настолько, чтобы найти практическое решение поставленной задачи. При этом он хорошо понимал, что полученные выводы будут воплощать в жизнь люди, которых он должен превратить в своих единомышленников. Большой жизненный опыт и коммуникабельность Брахмана позволили ему выработать ряд норм поведения для руководителя коллектива, создающего новую технику. Соприкасаясь в течение многих лет с А. А. Расплетиным, а потом работая под его руководством и уважая его как человека, Брахман называл эти нормы принципами Расплетина. Вот некоторые из этих принципов. «Всегда выбирай техническое решение, которое можно реализовать», «безвыходных положений не бывает», «интересы дела превыше всего», «в трудных условиях сначала позаботься о подчинённых, а уж потом о себе». «Как бы ни был неправ твой оппонент, никогда не оскорбляй его человеческое достоинство».

Простота общения с людьми, отзывчивость, естественность в поведении, сочетающиеся с высокой требовательностью, создавали Брахману прочный авторитет не только в своём коллективе, но и в институте в целом.

Деловые и личные качества Брахмана явились основой для решения А. И. Берга назначить Т. Р. Брахмана главным инженером института. Брахман пробыл в качестве главного инженера всего 5 лет. Короткий срок. Но в течение этого небольшого периода он дал пример того, как должен работать руководитель крупного многотемного научного центра, тесно связанного с промышленностью и заботящегося о постоянном прогрессе выпускаемой продукции.

Приезжая в институт до начала работы, он обдумывал и составлял план на текущий день. Застать Брахмана в кабинете до второй половины дня было невозможно. Прихрамывая, опираясь на палочку, он обходил лаборатории, общаясь с сотрудниками, обсуждал наболевшие вопросы. По мере надобности в случае возникновения острых дискуссий прямо на месте собирал людей, вводил в курс дела и старался выяснить мнение каждого из присутствующих. Он ввёл в практику создание небольших по численности комиссий под своим председательством, которые после обсуждения принимали в лабораториях и отделах квартальные планы. Подобные меры позволили Брахману не только знать практически весь инженерный состав, но и иметь полное представление о реальном творческом вкладе каждого из разработчиков. Доскональное знание положения с кадрами давало возможность не только маневра при перемещении специалистов, но и создавало условия для выдвижения наиболее достойных.

Т. Р. Брахман – один из немногих, кому принадлежит заслуга в создании в 108 институте новых направлений. Он способствовал формированию и укреплению направления, которое тогда было связано с именами А. В. Загорянского, М. Е. Заславского и А. Г. Рапопорта. Он организовал и обеспечивал кадрами направление, связанное тогда с именами В. Н. Горшунова и В. А. Аудера. Направление, связанное с именами Н. Н. Алексеева, а впоследствии В. М. Герасименко и Н. Г. Пономарёва также обязано своим становлением Т. Р. Брахману.

Идея о превращении подсобного хозяйства в филиал института в пос. Протва принадлежит вероятно А. И. Бергу. Но претворение в жизнь этой идеи, мобилизация больших организационных и кадровых усилий, способствовавших возникновению и началу функционирования филиала, осуществлял, безусловно, Т. Р. Брахман. Я бывал в тот период в Протве и помню первого директора филиала Виталия Юхневича, первого главного инженера Н. П. Емохонова, работавших тогда в филиале Бабурина, Евдокимова, Герасименко, Гущина.

Расширение в институте тематических направлений, необходимость обеспечения их подготовленными специалистами вынуждали Брахмана уделять большое внимание поиску новых и правильной расстановке имеющихся людей, т. е. в целом быть на острии кадровой политики. Во-первых, он должен был подбирать руководителей не только вновь создаваемых административных подразделений, но, что ещё важнее, специалистов, способных возглавить проведение намеченных научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ. Иными словами, ему нужно было на основе имеющегося опыта, в том числе и личного, создать «корпус» новых главных конструкторов. Им это было сделано. Во-вторых, необходимо было решать текущие кадровые проблемы. Их было несметное множеств. Вспоминаю такой случай. По заказу «Днестр» надо было перевести громоздкую контрольную аппаратуру одного из смежных НИИ на полигон в Тюратам. Но не просто перевезти, а проверить работоспособность, включить и в исправном виде сдать на полигоне. Для этого, конечно, нужны были соответствующие специалисты. Их не было. Каким-то неожиданным образом Брахман узнал, что у отсутствующего на работе Шишлякова случилась трагедия: после длительной болезни умерла жена, а сам он находится в состоянии депрессии. Брахман позвонил ему домой и в течение часа расспрашивал о случившемся. Выразил соболезнования, спрашивал о возможной помощи. А потом сказал: «Виктор Владимирович, может быть вам лучше отвлечься на короткое время? Мы бы были вам очень признательны». И уговорил. 2–3 человека во главе с Шишляковым сделали нужную работу и закрыли проблему. В-третьих, надо было упорядочивать уже имеющийся кадровый состав. Некоторые люди даже при наличии специального образования попросту не тянули, данные им поручения выполнять не могли по причине отсутствия элементарного профессионализма. Нижестоящие руководители обычно решали подобные вопросы перемещениями на посильную работу или создавали атмосферу, при которой нерадивый сотрудник сам увольнялся. Но были случаи, когда приходилось обращаться к Брахману. Вот один из примеров. Ведущий конструктор N, сравнительно молодой человек, признан профессионально несостоятельным, попытки использовать его в деле результатов не давали. Но он хороший общественник, является членом КПСС, его поддерживает политотдел. Брахман думает. Встречаю Брахмана, он говорит: «Решили мы вопрос с N». «Каким образом?» – спрашиваю. «Задвижение выдвижением, – отвечает он, – выдвигаем его в вышестоящую организацию – в главк Министерства. Пусть там поработает».

В 1958 г. группа творческих сотрудников 108 института подняла вопрос о переходе института в промышленность. Эту точку зрения разделял и Т. Р. Брахман. Я в обсуждениях не участвовал и занимал, как помню, сдержанную позицию. Во-первых, считал, что в существовавшем тогда ведомстве мы были головной, и я бы даже сказал, ведущей организацией, а в промышленности наша роль будет одной из многих и далеко не лидирующая. Во-вторых, полагал, что известная поговорка: нет худа без добра может иметь антитезу: нет добра без худа, и мы попадём под новый начальственный пресс. Тем не менее ЦК КПСС в лице тогдашнего секретаря ЦК Л. И. Брежнева поддержал новую идею, и институт перешёл в ведомство Госкомитета по радиоэлектронике СМ СССР.

За эти годы сменилось и руководство института. Выбывшего по болезни академика А. И. Берга сменил в 1957 г. А. Д. Батраков. В 1958 г. директором института был назначен П. С. Плешаков. Институт попал в систему 10 ГУ Комитета. После анализа обстановки в институте начальник 10 ГУ Н. Н. Корнаков подверг критике руководство института. Критика касалась как тематических направлений, так и финансовой и хозяйственной деятельности института. Особенно напирал начальник управления на недостатки в работе главного инженера (П. С. Плешаков только что приступил к своим обязанностям). Т. Р. Брахман отвечал на критику чёткими и аргументированными доводами, с которыми было трудно не согласиться. Это, конечно, раздражало начальника главка. Были ли в работе института недостатки? Безусловно были, как и в любом работающем организме. Но связывать их с именем лишь одного человека, тем более человека, пользовавшегося заслуженным авторитетом, было крайне несправедливо. И опасно, добавлю я, ибо вместе с водой выплёскивались и идеи, вдохновителем которых по праву считался Брахман.

В 1960 г. я присутствовал на активе, где рассматривалась производственная деятельность института. После доклада Брахмана в прениях выступил Н. Н. Корнаков, который наряду с деловыми замечаниями о работе института обрушился с резкой критикой в адрес Брахмана как главного инженера. Я бы сказал, что в некоторых частях критика носила зубодробительный характер. Через несколько месяцев Т. Р. Брахман был уволен с должности приказом по главку.

И. Я. Альтман

Я познакомился с Иосифом Яковлевичем Альтманом при не совсем обычных обстоятельствах. Дело было в Сухуме, если не ошибаюсь, в 1951 году. Мы отдыхали с женой «диким» образом, снимая комнату у абхазов в центре города. Городской пляж был недалеко, и я помню, что какая-то часть пляжа была выгорожена с помощью мелкой металлической сетки. Такие выгородки тогда часто устраивали для своих отдыхающих санатории, дома отдыха и другие подобные организации. Остальная часть пляжа принадлежала городу, она была довольно плотно забита людьми. Мы с трудом нашли свободное место, расположившись недалеко от этой самой выгородки. Пошли купаться. Жена плавала у берега, а я заплыл подальше. В какой-то момент времени я увидел сбоку лодку, но, подумав, что это дежурные спасатели, продолжал плыть. Вдруг услышал голос, произнёсший с лодки в мегафон: «Здесь запретная зона, плавать запрещено». По-видимому, предостережение относилось не только ко мне, т. к. невдалеке я увидел несколько плывущих людей. Один из них подплыл ко мне совсем близко, сказав: «Пошли назад, иначе схлопочем». Уже на берегу, оглядев меня, он как-то нерешительно произнёс: «Вы вроде в 108 работаете? Я вас там видел». И, услышав положительный ответ, протянув руку, представился: «Альтман» и затем после паузы: «Иосиф». Добавлю, что мы могли действительно «схлопотать», ибо оказалось, что выгородка принадлежит государственной даче, а отдыхал там в это время, как сказали нам хозяева-абхазы, сам А. И. Микоян.

Альтман был невысокого роста, но довольно мускулистый, он тогда показался мне таким приземистым крепышом. После этого знакомства мы редко встречались в институте, здоровались, но наши пути-дороги долгое время шли в противоположных направлениях. Я как традиционный локационщик двигался в сторону всё более коротких волн радиодиапазона, дойдя к концу пятидесятых годов до нижнего предела, обозначенного десятыми долями поддиапазона. Переход в миллиметровый поддиапазон волн обеспечивал не только улучшение точностных характеристик РЛС, но и сулил получить станции сверховысокого разрешения целей.

Одновременно с развитием радиолокационных систем двигалась вперёд и противорадиолокационная техника. В частности, создавались новые станции активных помех. Одним из наиболее ярких выразителей этого процесса был, несомненно, И. Я. Альтман.

Путь Альтмана по творческой лестнице разработчика и конструктора был долгим и нелёгким. Он начинал вместе с Брахманом в лаборатории Н. И. Оганова, и занимался элементами передающей техники. Содружество с Брахманом продолжалось вплоть до ухода последнего из института. Во второй половине сороковых годов оба стали сотрудниками лаборатории 19, которую возглавлял Л. Ю. Блюмберг. Там Альтман осваивал искусство создания широкополосных приёмников, способных выдавать информацию о несущей частоте и направлении на источник излучения как об основных параметрах РЛС.

Полученный в те годы опыт построения оптимальных приёмных устройств пригодился Альтману в дальнейшем, когда правильное решение входной (приёмной) части станции в немалой степени будет определять её эффективность. Пятидесятые годы явились в творческой биографии Альтмана началом его работ как руководителя по созданию первых отечественных станций активных помех. Заказ, над которым трудился Альтман и его сотрудники, имел наименование «Бета». Работа шла тяжело, временами преследовали неудачи, что, конечно, было связано с новизной тематики. Рассматривая вопрос в исторической перспективе, можно сказать, что разработчики аппаратуры «Бета» создавали тогда станцию первого поколения. Это были так называемые станции генераторного типа. Оператор, используя информацию с выходов приёмника о направлении на излучающую РЛС и её частоте, включал настроенный на эту частоту СВЧ генератор шумов и луч антенны, в створе которого находилась РЛС. Несмотря на долгий процесс проектирования, отработки макета и лабораторных испытаний рабочий образец станции «Бета» был сдан заказчику к концу пятидесятых годов. Эксплуатация станций генераторного типа выявила ряд их очевидных недостатков, среди которых были ручной режим, низкая энергетическая эффективность и др. В эти же годы появилась альтернативная концепция ответной помехи. В опытно-конструкторском плане реализовать новые идеи призван был заказ «Резеда».

Для идеологического сопровождения этого заказа в 1959 г. был создан отдел, начальником которого назначили И. А. Альтмана. В дальнейшем этот отдел стал головным по тематике САП. Опыта в создании схемного обеспечения и конструктивного исполнения станций нового типа на начальном этапе ещё не было, хотя в идейном отношении разработчики опирались на проведённые ранее НИРы «Север» и «Север-1». Серьёзным препятствием являлось и отсутствие элементной базы в нужной номенклатуре. Особенно это касалось ламп бегущей волны в требуемых диапазонах и мощностных интервалах. Все эти трудности приводили к необходимости доработок и конструктивных изменений, что затягивало ход работ по станции «Резеда», в том числе и на стадии её серийной сборки.

Новое рождается в муках. Ещё на стадии испытаний в техническую документацию вносились исправления. Но заказчик торопил с передачей документации на серийный завод. Документация как следует не была апробирована, в связи с чем на заводе обнаруживалось множество нестыковок, что нервировало не только разработчиков института, но и коллектив завода. Конструкторский отдел института работал с перегрузкой, едва успевая направлять на завод изменения в чертежах. Такое не было единичным явлением. То же самое происходило временами и на других предприятиях, где осваивались срочные заказы. Однако на заводе «Экран», где производилась сборка станций «Резеда», был в то время директором С. Д. Кращин, человек в ряде отношений неординарный. Вспоминаю эпизод, который происходил в сборочном цеху завода. Я не раз бывал в КБ и на заводе «Экран» в связи с разными заказами. Но в «Резеде» я не был задействован и приехал по другому заказу. Разработчики КБ повели меня в цех, где собирались СВЧ линии задержки. Невдалеке я увидел главного конструктора «Резеды» Е. К. Спиридонова, который что-то рассматривал.

Неожиданно в цеху появился директор завода. Какой-то рабочий обратился к нему с чертежом, по-видимому, сообщая о новых изменениях. Директор, увидев, Е. К. Спиридонова, в довольно крепких выражениях обратился к нему со словами, примерный смысл которых воспроизвожу по памяти: «Вот главный бракодел. Непрерывно гонят брак. Институт называется центральным, на самом деле – это контора по производству брака. Из-за него (показывает на Е. К. Спиридонова) вы, рабочие, не получаете зарплаты». Спиридонов покраснел, но возражать не стал. Вечером в гостинице встречаю его и спрашиваю «Что же вы молчали?» «Да ну его. Пусть ругается», – отвечает. Я знал давно Е. К. Спиридонова, знал, что он был одним из первых начальников РЛС «Редут», успешно действовавшей на фронте в конце войны. Я не моралист, но понимал, что на обвинение надо отвечать, во-первых, потому, что был затронута честь хорошего специалиста и человека, во-вторых, необходимо было, признавая недостатки, защищать от нападок заслуженное имя института.

Помню и другой случай. В командировке мне привелось быть с И. И. Политовым, опытным конструктором, работавшим в институте с послевоенных времён. Группа сотрудников 108 института, сидевшая в кабинете С. Д. Кращина, выслушивала вступительную тираду хозяина кабинета, содержавшую нелестные, порой придуманные, характеристики работы 108 института. Все, казалось, привыкли к этой риторике. Неожиданно высказался И. И. Политов: «Что вы ведёте себя как подгулявший купчишка? Пора образумиться». С. Д. Кращин сразу осёкся, затем наступила пауза. Постепенно разговор перешёл в конструктивное русло.

Однако концентрация усилий института привела к желаемой цели, и станции типа «Резеда» были сданы заказчику. Вместе с тем пройденный нелёгкий путь дал и другой положительный результат: накопился существенный опыт разработки станций нового типа как в коллективе, так и у его руководителей. В начале 60-х годов коллектив, возглавляемый И. Я. Альтманом, приступил к проектированию и разработке станций уже нового, третьего, поколения. Заказу присвоили шифр «Сирень». По замыслу авторов предстояло создать линейку станций для самолётов разных классов – от лёгкого (истребителя) до тяжёлого (транспортного). Отделу поручили разработку базовой станции «Сирень 1 И», охватывающей в своём составе набор средств, несущих основную идеологическую нагрузку. Это была станция ответных помех ретрансляционного типа.

Я в это время уже заканчивал работы по системам селекции движущихся целей для станций «СНАР», «Спрут», а также в более широком контексте. Позади были и полигонные испытания этих систем. В 1962 г. мне предложили исследовать возможности разработки устройств наведения антенны на источник излучения по результатам пеленгации этого источника. Небольшой коллектив разработал такие устройства, а в 1963 г. провёл их лётные испытания. Был реализован амплитудный пеленгатор на базе цилиндрической линзы Люнеберга, управлявший многолучевой антенной, в качестве которой использовалась металловоздушная линза Рейнхарта.

И. Я. Альтман с группой сотрудников пришёл ознакомиться с работой макета, т. к. их интересовала та же проблема применительно к заказу «Сирень». С тех пор мы стали чаще контактировать. В тот же период, но чуть позже, я стал анализировать работу скоростного канала РЛС непрерывного излучения, а также возможные методы воздействия и помехозащиты. Выступил с сообщением на эту тему. Альтман внимательно слушал, задавал вопросы. Потом присутствовал на совещаниях, организованных в его отделе. Что осталось в памяти от того периода?

Альтман создал сильный коллектив, способный решать сложные задачи. Головную лабораторию возглавлял В. В. Огиевский, с которым я работал ещё в 13 лаборатории А. А. Расплетина. Огиевскому удавалось решать в довольно короткие сроки большое число комплексных вопросов и одновременно проводить чёткую идеологию взаимодействия линеек и узлов. Низкочастотную схемотехнику разрабатывала лаборатория В. И. Бутенко Это были мастера своего дела, для которых практически не было нерешаемых задач. Важной функциональной частью отдела была группа комплексных испытаний, работавшая в сложных условиях, и от результата работы которой фактически зависела оценка деятельности всего коллектива (Чемезинов, Троицкий, Кабанов, Васильев и др.).

Самому Альтману приходилось заниматься множеством сиюминутно возникающих и требующих немедленного решения дел. Одна из проблем рождалась из-за недоработанности или противоречий в технических заданиях на разработку аппаратуры. Масса вопросов поступала от комплексников, обнаруживших нестыковки на стадиях лабораторной и полигонной настройки собранных станций. Приёмка находила отклонения от ТЗ и просила личного вмешательства. Многочисленные контакты с руководством заказчика требовали ответа на поставленные вопросы. Были и неожиданные факторы, создававшие нечто подобное тупиковой ситуации, выход из которой был далеко неочевидным. Так, при совместных испытаниях выяснялось, что разработана новая схема помехозащиты РЛС, сводящая эффективность внешнего воздействия к нулю. Или сообщение смежной организации о срыве поставок входящих изделий, что грозит невыполнением всей работы.

Другой бы возмущался, искал виновных. Альтман, внешне спокойный, не применявший нецензурной лексики, в таких случаях лишь разводил руками и грубо шутил: «Что делать? Прямо матка опускается».

В общении с сотрудниками он был корректен, внимательно выслушивал обратившегося, если мог, то помогал, в противных случаях находил простые слова, действовавшие сильнее, чем изощрённые аргументы: «Понимаешь, такая обстановка», «Кто же против? Но работу делать надо».

На совещаниях он сосредоточенно выслушивал всех желающих высказаться. Если решение вопроса не наклёвывалось, он просил гостей выразить своё мнение. Я невольно сравнивал такие собрания с манерой Брахмана проводить совещания. Брахман, слушая выступавших, часто отвлекался, предлагая неординарные альтернативные решения. Альтман оригинальные мысли не высказывал, но своими вопросами старался до конца разобраться в проблеме. Для него важнее всего было принять правильное решение.

Уже в середине шестидесятых годов началось серийное производство и оснащение станций «Сирень» в различных модификациях. Отдел успешно курировал разработки других литеров в КБ «Экран». Авторитет института, отдела-разработчика и его руководителя – И. Я. Альтмана рос день ото дня. За глаза его называли «Иос». Так его звали друзья, и это имя прижилось. Хотя при непосредственном общении сотрудники к нему обращались, конечно, по имени и отчеству.

В те годы многие отделы института в том или ином виде работали на заказ «Сирень». И куда не придёшь, слышишь: «Иос сказал то-то и то-то», «Иос запретил нам это делать», «Вы знаете, по мнению Иоса», «Иос дал указание…» И т. д. и т. п. Этот авторитет Альтман сохранил и в последующие годы. Более того, он распространился и на смежные организации и даже на управления заказчика аппаратуры. Помню, мы приехали с ним на предприятие, поставлявшее нам комплектацию – изделие не проходило по виброустойчивости. Стороны не могли прийти к единому решению. Альтман, улыбаясь, поговорил с инженерами, посмотрел чертежи и так не очень утвердительно спросил: «Может быть, здесь дополнительно укрепить?» и постепенно мнения склонились в его сторону. Вопрос был решён.

Следующим поколением станций помех был заказ «Герань». Это было ещё одно движение вперёд, отличавшееся расширением диапазона перекрываемых частот, повышенной выходной мощностью, разнообразием используемых видов воздействий. Главным конструктором был назначен И. Я. Альтман.

Здесь мне вплотную приходилось работать с И. Я. Альтманом. Дело в том, что в самом начале 60-х годов был предложен способ выделения из принятого колебания внутрисигнальной модуляции (В. В. Млечин, В. В. Шишляков). Сначала этот способ касался частотной модуляции, а затем был распространён и на другие виды модуляции. Когда удалось разработать и создать соответствующее устройство, способ был подтверждён экспериментально.

Результаты испытаний макета устройства были изложены в отчёте, на основании которого было принято решение использовать предложенный способ в заказе «Герань». В соответствии с выданным ТЗ устройство в виде блока станции «Герань» было спроектировано, сконструировано и изготовлено. Прошло испытания в нормальных и климатических условиях. Трудности возникли на вибростенде. Оказалось, что серийно выпускаемые маломощные ЛБВ, входящие в блок, обладают на некоторых частотах вибрации паразитной фазовой модуляцией, создающей шумовой фон при малых отклонениях частоты. Неожиданное препятствие породило слухи о коренных пороках блока, что явилось вздорной выдумкой. Испытания блока на вибростенде на короткое время были приостановлены. Воспользовавшись перерывом, мы разработали и изготовили измерительный прибор, позволивший с большой точностью определять СКВ паразитного шума ЛБВ. С помощью этого прибора разработчики ЛБВ сначала отбраковывали изделия, а затем путём конструктивных изменений уменьшили величину паразитной ФМ. Уже через несколько месяцев блок прошёл все испытания и был сдан приёмке без замечаний. В работе над блоком участвовали А. М. Морозова, Н. М. Селькина, В. Т. Калинин, И. С. Рожкова.

Во второй половине 70-х годов И. Я. Альтману было поручено возглавить разработку станции «Гордения». Функциональной особенностью новой станции являлось то, что она составляла и работала как часть комплекса оборудования самолёта-носителя. Новизной была и цифровая начинка входящих электронных узлов и линеек. Это было для И. Я. Альтмана пятым поколением станций помех. Руководителем же отдела И. Я. Альтман проработал 25 лет. В 1984 г. он передал бразды управления отделом Л. В. Михайлову, который в дальнейшем и стал главным конструктором.

В некрологе в связи со смертью И. Я. Альтмана (февраль 2004 г.), составленном сотрудниками отдела, было сказано: «Результаты его плодотворной работы – это 13 изделий, принятых на снабжение в войска, и такой результат вряд ли будет превзойдён».

В памяти же осталось улыбающееся лицо человека в неизменном макинтоше, приветливо машущее всем нам рукой.

Н. П. Емохонов

Возвращаясь назад, к периоду разработки станций «Сирень», хочу заметить, что отдел, возглавляемый И. Я. Альтманом, создавал базовую станцию одной модификации и одного литера. Разрабатывалось же 3 модификации для 3 литеров – всего 9 позиций. Руководить разработкой полного унифицированного ряда этих изделий было поручено Николаю Павловичу Емохонову. Затем он был назначен главным конструктором всей линейки станций «Сирень». В то время Н. П. Емохонов работал начальником отделения 108 института (ЦНИРТИ). После перехода П. С. Плешакова в Госкомитет по радиоэлектронике Н. П. Емохонов возглавил институт (1964–1968 гг.). При этом он оставался главным конструктором станций «Сирень». Следует иметь в виду, что сам факт совмещения должности директора и положения главного конструктора одного из ведущих направлений был тогда довольно редким явлением, во всяком случае в радиопромышленности. Объяснялось это тем, что в многотемных предприятиях директор мог бы «потянуть одеяло на себя», т. е. создать преференции своим разработкам, «заморозив» другие направления. Сложилось так, что для Н. П. Емохонова было сделано исключение, и в дополнение к административной нагрузке директора ему поручили решать сложнейшие оборонно-технические задачи. Возможно, он сам не возражал, не знаю, но, согласитесь, что это была для него по крайней мере двойная ответственность и многократное увеличение текущих проблем. Почему руководство отраслью доверило нести эту ношу именно Н. П. Емохонову? На мой взгляд, а это взгляд сотрудника, общавшегося с ним долгие годы, всё объяснялось личностью кандидата. Н. П. Емохонов умел находить подходы к решению сложных задач и далее последовательно двигаться вплоть до получения положительного результата. При неудачах отдельных лиц или коллективов он зарекомендовал себя человеком, способным примерять разные точки зрения во имя движения в правильном направлении. При явно выраженных деловых качествах у Емохонова напрочь отсутствовало желание «пустить пыль в глаза», выставить напоказ достигнутые успехи или тем более представить свою роль в выгодном свете. Работая, порой напряжённо, он старался быть в тени. Преувеличение заслуг, «якание» или по-нынешнему, самопиар были ему чужды. Всё это вызывало уважение у коллектива института, и на этой волне его назначили директором. Сейчас, спустя многие годы, когда сам Н. П. находится в отставке, стали известны отдельные факты его биографии. Вот некоторые из них. Военный период. Прошёл боевой путь в качестве офицера-связиста от западных границ Белоруссии, а вместе с наступающими частями дошёл до Берлина. Награждён двумя орденами Отечественной войны 1 степени. Участник парада Победы в составе сводного полка 1 Белорусского фронта. Период работы в 108 институте. За 12 лет прошёл путь от младшего научного сотрудника до директора института. Период работы по техническому обеспечению в КГБ СССР. За 17 лет прошёл путь от полковника до генерала армии, 1-го зам. председателя КГБ.

Я впервые увидел Н. П. Емохонова в 1952 г., когда он вместе с первой группой выпускников академии связи им. Будённого появился в 108 институте. Тогда институт был в подчинении Министерства обороны СССР и находился под номерным знаком воинской части. Мы оказались в шаге друг от друга в довольно длинной очереди в кассу столовой, располагавшейся в то время на втором этаже 2-го корпуса. Передо мной стоял несколько усталый человек чуть выше среднего роста в очках, в повседневной воинской форме без орденов или планок, в погонах подполковника инженерной службы и, что бросалось в глаза, с густой, без седины, шевелюрой.

Хочу чуть отвлечься и сказать, что столовая во времена А. И. Берга была предметом особого внимания руководства института. Тогда ещё не было самообслуживания. Вы оплачивали обед в кассе и в большом зале садились за столы, обслуживаемые официантками. Помню, что наиболее популярной была официантка по имени Серафима, которую попросту звали Симой. Толкотни не было, т. к. поддерживалась внутренняя дисциплина, предписывающая каждой лаборатории своё время обслуживания. Кормили прилично, тем не менее работу столовой и её заведующей (тогда была женщина) критиковали на профсоюзных собраниях довольно усердно.

Я в те времена кроме других общественных нагрузок был профсоюзным деятелем: избрали председателем профбюро 13 лаборатории. Естественно, что приходилось бывать в профкоме института. Регулярно обсуждались там жилищные дела. Военнослужащими напрямую профком не занимался, но какие-то документы подписывал. Там я услышал эту историю. Было известно, что особо остро стоит жилищная проблема для бесквартирных офицеров, прибывших на службу в Москву и имевших семью с детьми. Так вот, в отношении одного из таких офицеров А. И. Берг лично договорился с управленцем МО о выделении ему малогабаритной квартиры. А. И. Берг вызвал офицера и направил его в управление. По возвращении А. И. задал короткий вопрос: «Ордер привёз?» «Генерал пообещал в ближайшие дни», – отвечал офицер. А. И. мимикой выразил недовольство. «Я же не могу не верить генералу», – оправдывался офицер. «Верить, конечно, нужно, но только не в жилищных вопросах», – говорил А. И. «Поезжай за ордером», – добавил он. Ордер был получен, а эта история в числе других вошла в фольклор рассказов о А. И. Берге. Потом выяснилось, что этим офицером был Н. П. Емохонов.

В середине 50-х годов началось формирование коллектива для создаваемого в пос. Протва Калужской обл. филиала института. Первыми кандидатами были офицеры – выпускники академий и военных училищ. Среди них в руководящую группу был направлен Н. П. Емохонов. Приказа по персональным назначениям в филиале я не видел, но когда приехал туда, мне сообщили, что функции главного инженера исполняет именно Н. П. Емохонов. Был уже возведён служебный корпус и построены один или два жилых дома. Конечно, финансовое обеспечение и тщательный подбор инженерных и научных кадров осуществлялись под руководством Т. Р. Брахмана. Но громадная работа по оснащению лабораторной базы, по созданию метрологических, производственных, испытательных служб будущего НИИ легла на плечи аппарата главного инженера. Руководил выполнением задаваемых НИОКР также главный инженер. Мне представляется, что именно в Протве Н. П. Емохонов прошёл школу создания, начиная с нулевого цикла, крупного научно-производственного предприятия.

Плотные контакты с Н. П. Емохоновым у меня начались после его назначения начальником отделения 108 института. Было это в 1961–1962 гг. До этого отделение возглавлял полковник Н. Н. Алексеев, автор первых работ по запаздывающей обратной связи и по совместительству мастер спорта по стрельбе. В момент неудач в отделении, когда возникла угроза срыва ряда работ в смежном отделе, его перевели в другое отделение. Н. П. Емохонов довольно быстро разобрался в ситуации, без административного нажима примирил оппонентов и исправил положение.

Примерно в это же время по работе «Партитура» возникла задача создания аппаратуры для наведения луча антенны на источник излучения. Несмотря на определённое внимание со стороны руководства начальству не удавалось подобрать исполнителей, по-видимому, вследствие новизны задачи и скептического отношения к возможностям антенщиков. Объём работы был довольно большой, но я согласился. Мы начали работу силами нескольких выпускников гражданских вузов (Э. В. Рожков, М. М. Шемаханов, Г. В. Дьяконов), но затем по указанию Н. П. Емохонова нам дополнительно направили ряд офицеров с инженерной подготовкой. Среди них был сын командующего ПВО Москвы во время войны генерала Громадина – Фёдор Громадин. Насколько я помню, наибольшую отдачу показал молодой офицер (фамилию забыл), хорошо понимавший логику построения переключательных схем. Мы активно взаимодействовали с антенщниками (Л. С. Бененсон, Г. П. Самуйлов, И. Л. Ландеберг и др.) и разработали аппаратуру для проведения комплексных полигонных испытаний. Попутно отмечу, что разработка была близка по идеологической направленности тому, что делалось в это же время коллективами В. Н. Горшунова и В. А. Аудера.

Испытания продолжались в течение длительного времени на аэродроме в пос. Балабаново Московской обл. Самолёт, на котором была установлена аппаратура, совершал радиальные полёты в направлении на вышку с источником облучения. Аппаратуру в воздухе обслуживала небольшая бригада молодых инженеров во главе с племянником Героя Советского Союза со звездой № 1 А. Ляпидевского – Геннадием Ляпидевским. Н. П. Емохонов приезжал в Балабаново довольно регулярно, решая текущие вопросы организации полётов и их обслуживания. Мне тогда бросалась в глаза особая методика инспекционных поездок Н. П. Он мало касался работы непосредственно нашей группы – испытателей, то ли оказывая нам доверие, то ли стараясь быть ненавязчивым. Основное внимание уделял организации дела. Беседуя с начальником полигона и другими ответственными лицами, интересовался подробностями исполнения отдельных этапов, корректировал, если нужно, вносил альтернативные предложения. При этом подчёркивал важность проводимых испытаний. О нюансах бесед с Н. П. мне потом рассказывали сами участники, приговаривая – «но мы же стараемся». По результатам проведённых испытаний был накоплен большой экспериментальный материал, подтвердивший в основном заложенные идеи и воплощавшие их схемные решения. Учитывая ограниченность мощностных показателей выпускаемых промышленностью выходных СВЧ приборов, считал и считаю, что разработанные тогда идеи в современных вариантах – практически единственный реальный путь наращивания энергетики бортовых станций.

Пока я был на испытаниях, в квартире, где я жил, разразился жилищный кризис: в запроходную комнату по ордеру въехала большая семья рабочих трубопрокатного завода. Въехала дополнительно к 30 человекам, проживавшим в квартире. Узнав об этом от моих сослуживцев, Н. П. Емохонов прислал в моё отсутствие офицера, который, увидев происходящее, довольно грамотно составил протокол жилищных условий. С этим протоколом Н. П. ходатайствовал перед руководством, и мне выделили малогабаритную квартиру в доме, названном впоследствии «хрущёвкой». Но тогда это было спасением для всех нас, и я до сих пор с благодарностью вспоминаю тот акт помощи, который оказал мне Н. П.

В 1964 г. Н. П. Емохонов был назначен директором ЦНИРТИ. Как главный конструктор он много усилий приложил для оснащения авиации станциями «Сирень». Был создан целый ряд унифицированных изделий нескольких литеров для размещения на самолётах различных классов. Он был инициатором разработки подобных станций для объектов ВМФ и сухопутных войск. Как директор института он обеспечивал широкое развитие средств защиты, добившись признания института как головного предприятия страны. К нему легко было попасть. Приходя по различным служебным поводам, я наблюдал, как переняв от А. И. Берга его манеру общаться, он быстро вставал из-за стола, шёл навстречу посетителю и, улыбаясь, приветствовал его. Проработав директором около четырёх лет, он покинул радиопромышленность и перешёл на другую работу.

А. Г. Рапопорт

Я впервые услышал имя Айзика Рапопорта до войны. Вообще говоря, об известных именах ребят, учившихся в московских школах, мне сообщали мои друзья, просто сверстники и даже родственники. Так, мой хороший знакомый Савва Пинчук рассказал, что учится в одном классе 25-й образцовой школы вместе со Светланой Сталиной, дочерью вождя. Знал я также, что в школе в Мерзляковском переулке, где директором был заслуженный учитель И. Новиков, учатся дети известных писателей и деятелей культуры. И вот однажды одна из моих родственниц поведала мне, что в г. Витебске, в Белоруссии учится старшеклассник Айзик Рапопорт, которого за глаза некоторые сверстники называли вундеркиндом. Как она говорила, в этот класс приходили делегации учителей окрестных школ, чтобы послушать, как отвечает этот ученик на вопросы преподавателей. Происходило это на уроках русской литературы и математики. Получив аттестат зрелости, выпускник Рапопорт пошёл не в университет, а напрямую в технический ВУЗ – на радиотехнический факультет Московского института инженеров связи (МИИС). Но перед последним курсом началась война. Его послали на строительство оборонительных сооружений. И вот, вспоминал он, я шёл в октябре 1941 г. по опустевшей осадной Москве, в слое пепла, особенно в центре, где сжигали бумаги. Но Москва выстояла, и А. Г. Рапопорт успешно окончил институт уже в 1942 г. Его распределили на передающую станцию в подмосковной Купавне, после чего он связал свою судьбу со 108 институтом.

Один из ранних этапов его работы в 108 институте пришёлся на период военного конфликта в Корее в начале пятидесятых годов. Эта история, затронувшая многих видных должностных лиц, интересная сама по себе, одновременно высветила для А. Г. Рапопорта тот путь, по которому далее пошло его творчество, старт которого был заложен в те годы. Документальная канва событий довольно подробно изложена в книге Ю. Н. Ерофеева «А. И. Берг. Жизнь и деятельность». Я вкратце сообщу об этих событиях, дополнив некоторыми своими отступлениями. Известно, что когда в войну вступила наша авиация, советские лётчики несли заметные потери. Американские «Сейбры», снабжённые р/л прицелами, заходя с хвоста истребителей МИГ, поражали их. Неудачи возникли из-за отсутствия на истребителях оборудования, способного предупреждать об атаке.

Значило ли это, что советская авиация вообще не имела р/л прицелов «воздух – воздух»? Нет, не значило. Одним из инициаторов применения радиолокационной техники в авиации был С. А. Данилин, штурман легендарного экипажа АНТ-25 (Громов, Юмашев, Данилин), совершившего беспересадочный перелёт СССР – США. Именно С. А. Данилин, посетивший токсовскую РЛС «Редут», поднял вопрос об укомплектовании истребительного парка страны подобными приборами. Было это в 1940 г., до войны. Основным препятствием для внедрения и тогда, и в последующие годы был вес аппаратуры. Оказалось невозможным разместить сначала 500, а затем 100 кг дополнительного груза в небольшом одно – или двухместном истребителе. И это притом, что штурмовики Пе-2 были обеспечены сначала станциями «Гнейс-2», а затем «Гнейс-5» (гл. конструктор В. В. Тихомиров). Но корейская война требовала быстрого решения. Помог случай. Служивший в ВВС молодой офицер В. В. Мацкевич с помощью имевшихся у него радиодеталей скомпоновал малогабаритный приёмник, способный регистрировать наличие излучения в диапазоне американских станций. Запустив полученным сигналом звуковой генератор, он смог оповещать лётчика о возможной атаке, что он и проверил на практике. Сообщив об этом положительном факте главному конструктору МиГов А. И. Микояну, офицер и не ожидал, что информация достигнет верхов и что И. В. Сталин потребует выпустить 500 подобных станций с последующим оснащением истребителей МиГ.

В. В. Мацкевич, узнав, по-видимому, от Микоянов о таком решении, приехал в 108 институт и на местном оборудовании и с помощью предоставленной комплектации изготовил ещё 10 экземпляров подобных станций. Но далее события переместились на более высокие уровни.

Главком ВВС маршал авиации Жигарев устроил разнос нарушившему устоявшиеся каноны офицеру, ссылаясь на те 100 кг веса, которые мешают установке РЛС на истребитель. Называя приёмники Мацкевича «спичечными коробками» и намекая на психические отклонения у автора, Жигарев обратился к присутствующему там генералу Данилину, ответственному в Главкомате ВВС за радиолокацию и, в частности, бывшему в списке Совета по радиолокации, утверждённым Сталиным. «Вы плохо воспитали вашего сотрудника», – сказал ему Жигарев. Далее последовал телефонный разговор Данилина и Мацкевича с А. И. Бергом. Аксель Иванович высказал тогда решающую мысль, актуальную до сих пор: «Ваша станция будет срабатывать не только от «Сейбров», но и от множества других источников в данном диапазоне волн». Тем самым подчеркнул значение помех в современных операциях.

Бывший в те времена министром обороны Н. А. Булганин, собрав директоров радиопредприятий, сообщил о необходимости выполнения оборонного заказа в трехмесячный срок, указанный Сталиным. Никто не брался выполнить заказ в такие сроки, кроме А. И. Берга. Такой заказ поступил в 108 институт под шифром «Сирена». Главным конструктором заказа был назначен А. Г. Рапопорт. Для А. Г. начались горячие денечки. Надо было точно отработать принципиальную схему устройства на отечественной элементной базе, разработать или использовать готовые экономичные и малогабаритные источники питания. Окончательный вариант схемы содержал, по словам В. В. Мацкевича, пальчиковую лампу 6Н8П. Я не видел этой схемы, но предполагаю, что она включала генератор низкой частоты и усилитель продетектированого СВЧ сигнала. Варианты построения усилительного каскада – УПТ или УНЧ. Далее, схема должна была обеспечить переключение секторов обзора как в передней, так и в задней полусферах.

Дальнейшие этапы работы: изготовление конструкции и чертежей, технология и оснастка, сдача ОТК и военной приёмке. Принимал аппаратуру известнейший в институте человек подполковник А. Д. Мосин. Ход дела постоянно отслеживал начальник управления в системе ВВС А. И. Стрелков. Естественно, что «спичечная» или «папиросная» коробка В. В. Мацкевича разрослась до размеров небольшого ящика вида автомобильного аккумулятора.

Опытное производство, которым тогда руководил Куперман или кто-то из его заместителей, представляло встревоженный улей. Я был частым посетителем цехов завода, но мои чертежи заказа «Лес», как и других заказов, лежали мёртвым грузом. Только заказ «Сирена» двигался по «зелёному» пути. Был жёсткий срок, и цеха должны были в него уложиться. Но вот аппаратура «Сирень» успешно сдана заказчику. Конечно, оснащение самолётов подобной аппаратурой в различных вариантах помогло спасти жизнь многим лётчикам, воевавшим в Корее. Но для А. Г. Рапопорта внезапно возникший заказ стал трамплином для создания целой серии приборов, способных определять не только наличие источника излучения, но и направление на этот источник, а также основные параметры принятых сигналов. Кроме авиации появилось множество потребителей подобной аппаратуры. Посыпались заказы, каждый со своими особенностями. Для их выполнения А. Г. создал работоспособный коллектив талантливых разработчиков, среди которых назову Л. И. Зорина, Б. Н. Крутова, А. В. Панфилова, Г. И. Пивко, Г. И. Орлова. Работы шли по многим направлениям, среди которых отмечу расширение диапазонов волн, повышение точности пеленгации, улучшение свойств селекции и отбора классов сигналов, расширение типов приёмных устройств, увеличение пропускной способности, снижение массо-габаритных показателей и энергопотребления.

А. Г. Рапопорт был колоритной фигурой в достаточно многоцветном кадровом потенциале института. Вот главные его свойства. Многообразные знания как в области науки и техники, так и в сфере культуры и искусства. Умение выходить из трудных ситуаций, возникающих в процессе текущей разработки и особенно на крутых поворотах во время полигонных испытаний аппаратуры. Чётко выраженная интуиция и умение предсказывать грядущие изменения в позиции заказчика. Тщательная отработка ТЗ, обеспечивающая отсутствие срывов как отдельных этапов, так и всего заказа в целом. Регулярное общение с разработчиками, налаженная обратная связь, нахождение альтернативных решений.

Вот приходит к нему разработчик и предлагает новое решение. Но, оказывается, что А. Г. это предложение уже обдумывал, провёл расчёты, выявил нюансы, которые надо учесть. Приходит конструктор с некими вариантами. Рапопорт прямо на листе ватмана показывает, где и что должно размещаться, какие связи и как вести, где делать отвод тепла, указывает и на другие особенности конструкции. Приходит технолог. А. Г. рекомендует ему вид обработки, какую оснастку надо готовить и т. д. Если появляется представитель заказчика, у А. Г. всё подготовлено: вот результаты последних испытаний, вот выводы, вот план работы по этапам. Зная объём проводимой им работы, его умение схватывать идеи на лету и облекать их в материальные одежды, его профессионализм при проведении испытаний, спрашиваю у него: «Вы наверное достигаете 95 % успеха?» И его ответ: «Вы ошибаетесь. Если измерить в процентах, то только 10, максимум 15 %, остальное – неудачи».

В. А. Аудер

Когда заходит речь о главном конструкторе В. А. Аудере, то я должен сразу сказать, что я не трудился совместно с ним, не работал в тех лабораториях и отделах, которыми он руководил. Но я контактировал с ним неоднократно, так это назовём. Особой дружбы не было, задушевных бесед тоже, нормальные человеческие отношения. Я впервые увидел Аудера и познакомился с ним, когда нас обоих вызвали в политотдел института и утвердили заведующими агитпунктами на разных улицах, но в пределах Бауманского района г. Москвы. Его как члена партии, меня как избранного в комитет комсомола. Было это в 1950 или в 1951 г. в связи с объявленными выборами, не помню какими. Прошло время. Однажды при встрече с моим другом В. В. Шишляковым он сказал: «Ты знаешь, у нас появился автоматчик Аудер. Говорят, большой спец. Я с ним некоторые вопросы уже обсуждал». И далее он сообщил, что Аудер окончил МЭИ по специальности «Автоматика и телемеханика». Прошёл войну, окончив военное училище ремонтником танковых радиостанций. После войны восстановился в МЭИ на 3-м курсе, одновременно работал на кафедре. «Мы – одногодки», – добавил Шишляков.

В связи с проблемой улучшения выделения отметок полезных целей на экранах станций СНАР я стал готовить материалы по системам СДЦ. Один из вопросов, которыми я занимался в ту пору, касался реакции системы СДЦ на смену несущей частоты РЛС при воздействии на станцию внешней организованной помехи. Вопрос был достаточно общий, хотя для меня не самый главный. Тем не менее его надо было рассмотреть. «А вы обратитсь к Аудеру», – посоветовал учёный секретарь института профессор И. С. Джигит. «Он как раз занимается проблемой перестройки несущей частоты, вызванной действием помехи», – добавил он. Встретившись с В. А. Аудером, я услышал от него довольно чёткие формулировки проблемы и рекомендации ознакомиться со статьями, опубликованными в открытой печати. Из его слов я понял, что он рассматривает задачу смены частоты как проблему автоматического регулирования радиоэлектронными методами. Схемное воплощение я предложил в заказе «Барьер», сказал он. Этим заказом, который тогда вёл институт, непосредственно руководила известный специалист Ф. М. Песелева. Советами В. А. Аудера я тогда воспользовался, и это побудило меня более углублённо изучить некоторые аспекты теории авторегулирования. Продолжая «вгрызаться» в проблему, В. А. Аудер пришёл к рассмотрению перестройки несущей от импульса к импульсу, что дополнительно повышало помехозащищённость РЛС. Он выполнил ряд, в том числе, схемных НИР и защитил диссертацию.

В 1958 г. в институте произошла смена руководства. Директором стал П. С. Плешаков. С его идеями и неиссякаемой энергией институт перешёл в систему радиопромышленности. Аудер в это время всё более увлекался вопросами захвата и сопровождения полезных сигналов в интересах дальней радиолокации.

Руководителем разработки в этой области был В. П. Сосульников. Аудер экспериментировал и даже в какой-то момент сидел за пультом в качестве оператора станции. В 1959 г. он вместе со всем коллективом перешёл на другую площадку и вышел из юрисдикции института. Однако вскоре он вернулся и принял предложение П. С. Плешакова возглавить новый отдел 24.

Идея П. С. Плешакова состояла в создании на базе отработанных в институте авиационных средств пассивного радионаблюдения систем типа «воздух – земля» и «земля – земля», выполняющих функции управления и наведения на источники радиоизлучения, включая РЛС. Первая работа по этому направлению в плане НИР «Плотина» была поручена опытному руководителю и талантливому учёному В. Н. Горшунову. В. А. Аудер по мысли руководства за это время подготавливает теоретический и экспериментальный задел для проведения опытно-конструкторских работ. Отделу 24 и предстояло реализовать всё это применительно к самолёту-носителю ТУ-22 П. Одновременно П. С. Плешаков поручил отделу, возглавляемому Г. Я. Гуськовым, провести подготовительную работу по созданию подобной системы типа «земля – земля» для подвижных наземных носителей. Шифр разработки – «Остров». В отделе в это время испытания по комплексу «Днестр» были в разгаре и, несмотря на мою занятость, Г. Я. Гуськов поручил работу «Остров» мне. Эта работа продолжалась до конца 1960 г., когда Г. Я. Гуськов вместе с большей частью коллектива перешли из 108 института в другую организацию. Незадолго до ухода Гуськов, зная об антибрахмановских настроениях начальника главка, сказал мне: «Если уберут Теодора, худо будет институту». Он сказал грубее, но я воспроизвожу смысл.

В 1962 г. в соответствии с постановлением правительства, была начата опытно-конструкторская работа «Курс», затем через несколько лет – работа «Плот». Главным конструктором обеих работ был назначен В. А. Аудер. Надо сказать, что В. А. Аудер, как показал дальнейший ход событий, взялся за решение чрезвычайно сложной задачи. Возможно, что в первоначальной постановке, при тех, порой неосуществимых, требованиях заказчика задача вообще не могла быть решена. Но «смелость города берёт». В. А. Аудер создал многочисленный коллектив, разросшийся до отделения (наибольшая организационная единица). Кроме разработчиков аппаратуры в него вошли теоретики, испытатели, специалисты электронного вычислительного комплекса. В этой работе В. А. Аудеру удалось путём убедительной пропаганды объединить приверженцев новых идей, людей способных и готовых трудиться, не считаясь со временем. После нескольких лет напряжённой работы институт увидел в Аудере крупного организатора, решающего вопросы руководителя и талантливого учёного.

Но появились и слабые места. Конечно, в дуэльной ситуации, когда заведомо имелся единственный источник излучения, испытания показали положительный результат. Но заказчик совершенно справедливо требовал проведения работ в обстановке «насыщенного радиолокационного поля» (терминология В. А. Аудера). И тут довольно часто стали случаться «проколы». В анализе причин этого я опираюсь на статью самого В. А. Аудера (совместно с С. Забелло), опубликованную в сборнике ЦНИРТИ в 2003 г. за несколько лет до кончины автора. Не претендуя на истину в последней инстанции, выскажу своё мнение по этому поводу, основанное на опыте работы по заказам «Лес», «Рейс», «Партитура» и, конечно, по теме «Остров».

Прежде всего, о начальном этапе работы. В статье Аудера я нашёл только упоминание о НИИ-648, но не обнаружил ссылок или анализа ранее проведённых исследований в этой области. Говорится о новаторском характере «Курса». Согласен, но не на пустом же месте всё это возникло. Это во-первых. Во-вторых, анализ выполненных ранее работ позволяет более грамотно составить ТЗ на заказ. Одно дело устройство наблюдения за радиообстановкой, совершенно другое дело – устройство наблюдения, совмещённое с исполнительным механизмом наведения на источник радиоизлучения. Другими будут сектор обзора, интервал дальностей, диапазоны параметров сигнала, точностные характеристики. Уверен, будь Брахман на своём рабочем месте, он помог бы В. А. Аудеру провести такой анализ и избавил бы ТЗ от нереальных цифр. Мы в «Острове» попросили у заказчика дать нам материалы по выполненным в СССР работам. Более того, вместе со старшим офицером подполковником Беловым я объехал ряд предприятий и испытательных филиалов в центре, включая НИИ-648, а также полигоны и учебные площадки на Урале и в Сибири. Тем самым получили ценный материал для дальнейшего.

При проведении таких сложных работ как «Курс» и «Плот» необходимо крайне осторожно относиться в взятым на себя обязательствам. Необходим поэтапный подход к разработке, при котором на каждом этапе наращивается экспериментальный материал, уточняется структура системы, корректируются цифры ТЗ. Как правильно пишет в своей статье В. А. Аудер, следует двигаться от простого к сложному. Однако он признаёт, что спустя 5–7 лет после начала разработки, а это большой срок, бригада испытателей исходила из необходимости выполнения «всей полноты требований по ТЗ на систему без последовательной отработки от простого к сложному». Попытки решения сложных задач «одним махом», без отработки каждой цифры ТЗ, как правило, оканчиваются неудачей. Говоря о ТЗ, мне представляется, что, в частности, был завышен интервал эффективных дальностей всей системы.

Важное значение имеет выбор типа пеленгатора. В. А. Аудер пишет о применении «высокочувствительной широкополосной фазовой системы пеленгации, обеспечивающей приём сигналов как главного луча РЛС, так и её бокового излучения на больших дальностях». Однако при этом возникает вопрос: как при такой пеленгации обеспечить отсутствие «проникновения в систему управления сигналов от других РЛС, работающих в насыщенном р/л поле», как обеспечить «надёжное молчание» таких РЛС и ещё к тому же на больших дальностях. Ответа нет. Мне кажется, что фазовая пеленгация, вполне уместная для автономных систем наблюдения, мало пригодна для систем класса «Курс» и «Плот» из-за малой эффективности угловой селекции. Мы в «Острове» тогда прямо заявили заказчику, что будем применять только амплитудный метод пеленгации.

Просчёты в выборе основных принципов и отработке ТЗ в начале работы привели в последующем к ряду неудач при испытаниях аппаратуры. Постепенное усложнение системы затрудняло её серийное производство. Ход работы растянулся официально до 10 лет, а неофициально до 15 и более лет.

Всё это так. Но нужно признать, что сам В. А. Аудер проделал большой, если не сказать громадный, объём работы. Его вклад в развитие несомненен. Он показал себя талантливым учёным, крупным организатором, патриотом.

В начале 70-х годов министр П. С. Плешаков предложил назначить В. А. Аудера директором смежного предприятия отрасли. Руководство нашего института выступило с контрпредложением: выдвинуть на эту должность А. С. Новосёлова. Сам Новосёлов был моим аспирантом, занимался наукой, но, увидев в таком предложении возможность карьерного роста, согласился. Я бывал в новом кабинете Новосёлова, много раз беседовал с ним. Конечно, новая работа поглощает, но Новосёлов жалел, что не продолжил заниматься наукой. Дело кончилось бытовой драмой, он скончался, не дожив до пенсионного возраста. А ведь предложение министра относительно В. А. Аудера, мне кажется, было более взвешенным.

В. М. Герасименко

Виталий Максимович Герасименко пришёл в 108 институт сразу после войны в 1946 г. Не имея технического образования, он был оформлен лаборантом. Работавшие рядом с ним сотрудники вскоре обнаружили, что молодой парень сравнительно быстро схватывает суть предложенной ему технической задачи, по-своему её осмысливает и на основе выдвинутой интерпретации предлагает варианты решений. Было замечено и другое: Герасименко оперативно откликался на необходимость скорейшего выполнения того или иного задания. Постепенно он набирал опыт, и его перевели в старшие техники. К этому времени и относится моё знакомство с В. М. В 1950 или 1951 г. (точно не помню) в 108 институте была объявлена негласная мобилизация молодых сотрудников, желающих оказать (вне рабочего времени) помощь заводу счётноаналитических машин (САМ) в создании быстродействующих электронно-вычислительных комплексов, предназначенных для работы в народном хозяйстве. Инициатива исходила от академика А. И. Берга, который, узнав о кадровом «голоде» от руководства завода, дал «отмашку» главному инженеру института. Откликнувшись на эту инициативу, я увидел на заводе САМ среди других сотрудников и В. М. Герасименко. Через несколько дней работы, после ознакомления с положением дел, нашу группу собрал директор завода М. Лесечко, ставший в дальнейшем зам. председателя Совета министров СССР. Директор не стал нас утомлять разговорами о лучезарных перспективах ЭЦВМ; он показался мне выходцем из рабочих, сказав просто: нам правительство поручило важную задачу, но дела идут не так, как хотелось бы. Прошу высказаться по поводу наших недостатков. После некоторого замешательства, вызванного неожиданностью такой постановки вопроса, слово взял Лев Исаевич Буняк, известный в институте мастер лаконичных формулировок. Он высказал ряд общих соображений по улучшению организации труда, затем наступила пауза и вдруг мы услышали сбивчивую речь Герасименко: «Меня удивляет, вот на таком-то участке собралось несколько инженеров, а простейшее дело – привести в рабочее состояние выпрямитель – не могут. Я, технарь, говорю им: давайте я настрою, не дают; на другом участке люди толкутся, не знают, как действует триггер, ведь элементарно, а не секут». Герасименко тем самым высказал общее мнение, после чего вокруг него в перерывах, «в курилке», стали собираться сотрудники. Возникла военная тема. Насколько я помню, Герасименко тогда рассказывал, что ему приходилось на фронте ходить ночами «за языком», был командиром миномётного взвода, имел ранения. Если я не ошибаюсь, а ведь прошло много лет, он тогда сказал, что воевал в том числе на Ржевском плацдарме. И я в связи с этим вспомнил стихи А. Твардовского «Я убит подо Ржевом». Цензура стихи долго не печатала, но затем вышел небольшой тираж. Герасименко, слава Богу, выжил и вскоре превратился из «технаря» в радиоинженера. Это произошло так.

Во второй половине 1953 г. секретарь ЦК КПСС Н. С. Хрущёв, следуя предложениям своих советников, принял решение об открытии ускоренного курса прохождения учёбы в нескольких ведущих технических ВУЗах страны. Эта мера касалась участников войны и (или) окончивших техникумы, но не успевших после десятилетки подать заявление в ВУЗ из-за прогремевшей войны. По-видимому, для работающих сохранялась и средняя зарплата. Такое стимулирование желающих получить высшее образование давало возможность людям сделать это в короткие сроки без ухудшения материального положения, а государству – серьёзно пополнить инженерный корпус по важнейшим народнохозяйственным специальностям. Слух о принятом постановлении быстро дошёл и до молодёжи 108 института. Ко мне пришёл мой друг В. В. Шишляков и сказал: «Слушай, я подал заявление в МАИ. Через 2 года обещают диплом». «Ты единственный такой смелый?» – спросил я. «Да нет, кроме меня Виталий Герасименко и Толя Оленев». Через 2 года все они окончили радиофак МАИ, а В. М. Герасименко перевели из техников в инженеры. Начался активный период деятельности В. М. Герасименко. В 1957 г. главный инженер Т. Р. Брахман стал собирать команду для работы в Протве. Туда включили и Герасименко. В 1957–1958 г. во время служебных поездок в Протву среди других знакомых я увидел и пышущего здоровьем Герасименко. Как мне сказали, он тогда исполнял обязанности начальника лаборатории.

В один из дней, когда директором института уже работал П. С. Плешаков, я должен был в отсутствие Г. Я. Гуськова прийти с докладом по текущим делам. Перед приёмной в коридоре стояло несколько человек, среди которых бросился в глаза побледневший, с опущенным взором подполковник В. Лобанов (сын известного генерала), который, как говорили, накануне сбил на автомобиле женщину и теперь ждал своей участи у воинского начальника. После мимолётного кивка секретарши я прошёл в кабинет, устроился с бумагами и только начал разговор, как дверь отворилась, появилась фигура В. М. Герасименко, который прямо с порога начал свою взволнованную речь. «Что это за работа? Если меня не хотят нормально использовать как специалиста, то я пойду в другое место, где мне найдут применение». Плешаков молчал. Выдержка не покидала его. После паузы, посмотрев на свои часы, он сказал: «Приходите в пять. Поговорим». Речь шла о давно идущем в институте НИРе, положение в которой не устраивало В. М. Герасименко. Большую самостоятельность В. М. Герасименко получил, когда его назначили главным конструктором ОКР «Крот-1». Здесь проявились все его организационные и незаурядные личные способности. Работа шла в тесном содружестве с одним из омских предприятий. Несмотря на провальность ситуации, коллектив, возглавляемый В. М. Герасименко, пробыв в Омске год, вытянул работу и оснастил аппаратурой объекты заказчика.

Далее последовал один заказ за другим. Статистика показывает, что примерно за двадцать лет отделение № 3, возглавляемое В. М. Герасименко, выполнило около 100 ОКР. Для любого сведущего человека, причастного к нормальному ходу работ, эта цифра кажется не только большой, но и просто заоблачной. Тем не менее это так. Я мог бы углубиться в тонкости проводимых В. М. Герасименко работ, в техническую терминологию, сопровождающую эти работы, но я не буду этого делать. Скажу одно: его справедливо называли главным конструктором КСП – комплекса средств преодоления. Что же двигало этим человеком в его напряжённой работе? Какие особенности его подхода к делу позволяли выполнять возложенные задачи? Об этом можно много говорить, но я постараюсь покороче. По сути, работа главного конструктора строится на интерпретируемых им постулатах Расплетина-Брахмана. Применительно к Герасименко я изложу их так: 1) Организационная чёткость в постановке дела; 2) Безвыходных положений не бывает или любые препятствия должны преодолеваться; 3) Плотная работа с людьми.

Герасименко умел находить общий язык не только с простыми чиновниками, но и с генеральными конструкторами и министрами. Если надо было пробудить инициативу сотрудников, он переходил на доверительный тон, участвовал в совместных, в том числе спортивных мероприятиях, не пренебрегал встречами за дружеским столом. Но главное, что он умел делать – находить нетрадиционные технические решения. Порой это бывали решения на стыке радиотехники, механики, аэродинамики. Его теоретическое мышление работало непрерывно, он был активным изобретателем. Иногда оспаривал чужие конструкции, доказывал, что всё можно сделать, по его мнению, проще. Известны его дискуссии с другим изобретателем Н. Н. Смирновым.

В глубокую науку старался не погружаться, доверял это дело своему ближайшему соратнику Н. Г. Пономарёву и другим научным сотрудникам отделения. Мне приходилось в этот период общаться с Герасименко не очень часто, главным образом как эксперту. Но на научных советах я присутствовал. Герасименко осуществлял общее руководство. Но когда возникали жаркие дебаты по тонкой научной материи, он чаще отмалчивался.

Герасименко представлялся мне оптимистично настроенным человеком. Но в конце 80-х годов направление работ, которому он посвятил жизнь, стало затухать, межведомственные связи разрываться, дело стало катиться к финишу, он загрустил, переживая, и вскоре уволился из института. Потом пытался восстановиться, но не получилось. Скорбную весть о его кончине мне сообщил Н. Г. Пономарёв. На мой вопрос: «Как это случилось?» Пономарёв ответил лаконично: «Меньше надо пить». Прав был Коля или не прав – не мне судить.

Глава 9

Изобретательство

Существует ли теория изобретательства?

Изобретательство – особый вид творчества, приводящий к получению нового решения задачи (относящейся к продукту или способу в любой области), и дающий положительный технический результат. Конечно, имеются общие признаки, присущие всем видам творчества, такие как замысел (в изобретательстве – постановка задачи), нахождение новой идеи (решение задачи), разработка идеи (сущность изобретения). Однако все эти параллели ничего полезного изобретателю не дают.

Имеется целый ряд предложений, которые не могут быть объектами патентных прав. К ним относятся решения, противоречащие общественным интересам и принципам гуманности, открытия и математические методы, игры и программы для ЭВМ и т. д.

Чем же можно характеризовать изобретение? Это – техническое решение задачи, отличающееся существенной новизной и, как правило, полезностью. Решаемая задача носит не познавательный, а утилитарный характер, т. е. отвечает практическим потребностям. Критерием существенной новизны обычно служит неочевидность технического решения или возникающего эффекта для специалистов данной области техники. Под полезностью понимают целесообразность и возможность применения в настоящее время или в обозримом будущем. Основополагающим объектом изобретений являются продукт и способ. К продуктам относятся устройства (схемы, конструкции, изделия), вещества, штаммы микроорганизмов, линии клеток растений и животных, генетические конструкции. Способ – это процесс осуществления действий над материальным объектом средствами материального характера.

Как создаются изобретения? Пожалуй, никто доподлинно вам не ответит на этот вопрос. Так же как никто не знает, как рождаются симфонии или шедевры живописи. Есть изобретатели, которые способны метафорически выразить словами переливы творческого мышления, сопутствующие появлению именно того решения, которого так долго искал. Вот пример (Г. Бабат): «Бредёшь, отыскивая… тропинку, попадаешь в тупик, приходишь к обрыву… И когда, наконец, после стольких мучений доберёшься до вершины… то видишь, что шёл глупо, бестолково, в то время как ровная широкая дорога была так близка». Изобретательство существует по крайней мере столько, сколько существует человечество, ибо способы разжигания огня и приготовления пищи можно также причислить к изобретательским методам. С древних времён изобретатели искали решения технических задач путём перебора возможных вариантов. Один вариант отбраковывали по какой-то причине, второй вариант – по другой причине, наконец, n-й вариант также имел недостатки, но они для данной задачи оказались малосущественными, и этот n-й вариант становился решением задачи. Метод проб и ошибок долгое время вёл человечество по пути технического прогресса. Однако по мере накопления опыта появились эвристические подходы к решению возникающих задач. Надо сказать, что эвристика во многих случаях использует приёмы логического мышления. Применение эвристических методов сокращает время решения задачи по сравнению с методом ненаправленного перебора вариантов, но не всегда приводит к желаемому результату. В целом эвристические подходы бывают полезными не только при решении творческих, в том числе изобретательских, задач, но даже в математике, когда отсутствуют или малоэффективны методы решения, опирающиеся на точные математические модели. Существуют специалисты, появляющиеся главным образом в изобретательской среде, которые развивают эвристические подходы в изобретательском деле. По их мнению, имеются пять уровней творчества. Примерные границы этих уровней описываются так: первый уровень находится в пределах одной профессии, второй – в пределах одной отрасли, третий – в пределах одной науки (например, механическая задача решается механически, радиотехническая задача – радиотехническими методами), четвёртый – за пределами данной науки (например, механическая задача решается радиотехническими методами), пятый уровень – за пределами современной науки (Г. С. Альтшулер «Алгоритм изобретения» Моск. рабочий, 1973 г.). Совершенно очевидно, что если на первых двух уровнях число перебираемых вариантов характеризуется единицами или десятками, то на высших уровнях эти числа возрастают до десятков и сотен тысяч. Эвристика может сократить эти цифры. Но что она всегда это делает, утверждать беспочвенно. Вот почему крупные или тем более великие изобретения (четвёртый и особенно пятый уровни) делаются не одним человеком, а множеством людей, а иногда – несколькими поколениями. Деление изобретений на уровни оказывается полезным при классификации значимости или сравнительном анализе предлагаемых новшеств. Но надо иметь в виду, что сами границы между уровнями представляются весьма относительными, т. к. порою трудно отыскать грань между профессией и отраслью, а ещё трудней бывает найти различия между отраслью и наукой.

И всё же эвристические подходы к изобретательскому делу совершенствуются. В целом они основываются на применении диалектической логики к решению технических задач. При этом они используют как сильные свойства человеческого мышления (интуиция, воображение, знание основополагающих законов), так и слабые его стороны (инерция). Важное значение имеет накопленный опыт. Я, например, старался проверять возникшие идеи путём проведения иногда простых, а в некоторых случаях «хитроумных» экспериментов. Если экспериментирование по каким-то причинам невозможно, привлекаю надёжный математический аппарат. Стараюсь учитывать все нюансы данной задачи. Если проведённые выкладки дают желаемый результат, идея хотя бы в теоретическом плане значима. Конечно, со временем вырабатываются и некие приёмы, подходы к решению задач. Слово «шаблон» обычно воспринимается в негативном ключе. Но вот что говорил актёр театра Сатиры Лепко: «Штампы вовсе не помеха в творчестве, наоборот, это рабочее орудие артиста. Весь вопрос в широте набора этих штампов. Слабый актёр – три или четыре штампа… Сильный, талантливый – пятьдесят штампов, сто, может быть». Знание типовых приёмов, «штампов» может увеличить отдачу изобретателя.

Существует ли теория изобретательства? Если теорию понимать как систему научных знаний, дающую целостное представление о закономерностях изобретательства и отношениях его с действительностью, то не существует. Что же имеется? На основе сочетания логики, интуиции и опыта разработана тактика движения, шаг за шагом, от постановки задачи до её технического решения. Выбранная тактика продвижения к цели, а её называют иногда алгоритмом изобретательства, может уменьшить число возможных переборов вариантов, облегчить поиск, установить направление переходов, но обеспечить с вероятностью единица получение желаемого результата, конечно, не может. Вместе с тем выработку неких общих принципов рассмотрения и подходов к решению изобретательских задач следует признать делом, заслуживающим внимания. Как представляют себе авторы построение алгоритма решения изобретательских задач? Прежде всего, он начинается с постановки задачи, затем следует определить идеальный конечный результат, Важнейшей частью алгоритма является выявление технического противоречия между получением требуемого результата и сохранением другого существенного свойства системы. Анализ технического противоречия и варианты его устранения должны приблизить изобретателя к желаемому результату.

Итак, нужно правильно поставить задачу. Нельзя сужать задачу, обеспечив достаточно общую её постановку, например, путём формулировки аналогичных задач в других отраслях техники.

При определении идеального конечного результата изобретатель мысленно строит ряд моделей, из которых выбирает ту, которая обладает идеальными свойствами, улучшающими объект, но предельно упрощённая. При этом изобретатель исключает из рассмотрения возможности и пути достижения идеального конечного результата.

Опытные изобретатели говорят: вы не станете изобретателем, если не научитесь отчётливо видеть противоречия в вещах. Техническое противоречие толкуется в понятиях диалектической логики как взаимодействие противоположных сторон предметов и явлений, находящихся во внутреннем единстве и выступающих источником движения и развития. Изобретатель ищет противоположные свойства, тем самым выявляет техническое противоречие. Выигрывая в одном, он, возможно, проигрывает в другом, менее существенном. Но в целом предлагаемое решение устраняет техническое противоречие, что предопределяет движение в правильном направлении, т. е. в направлении технического прогресса.

Попробуем найти технические противоречия и способы их устранения в области радиолокационной практики. Начнём с недавних (по историческим меркам) примеров. Всего 50–55 лет назад для увеличения точности и разрешающей способности (РС) по дальности использовалось укорочение (уменьшение длительности) излучаемых СВЧ-импульсов. Других реализуемых путей тогда не было видно и, чтобы, скажем, получить точность и РС по дальности порядка единиц метров в сантиметровом диапазоне волн приходилось формировать импульсы длительностью в сотые доли мксек. Но при этом необходимо было обеспечить требуемую дальность до цели, а это означает, что одновременно с уменьшением длительности импульса должна возрастать пиковая мощность излучающего генератора. И здесь мы подходим к проблеме предельных возможностей в достижении пиковых мощностей СВЧ-источников излучения. Более того, трудности усугубляются с укорочением длины волны РЛС. Наряду с необходимостью обеспечения требуемых пиковых мощностей СВЧ-генераторов возникает опасность электрических пробоев в подводящих энергию фидерных линиях (волноводах). Мы со всеми этими проблемами постоянно сталкивались, но особого напряжения они достигли, когда мы подошли к нижней границе миллиметрового диапазона (работа «СПРУТ»).

Итак, для увеличения дальности РЛС необходимо расширение длительности излучаемых импульсов, а для повышения точности и разрешающей способности по дальности – уменьшение этой длительности. Налицо техническое противоречие. Как разрешить это противоречие? Предложение состояло в том, чтобы увеличить ширину спектра импульсного сигнала по сравнению с простой импульсной последовательностью. Сделать это можно путём частотной или фазовой модуляции, а также путём фазовой или частотной манипуляции, причём в пределах самих импульсов. В результате таких действий произведение ширины спектра и длительности импульса N = ∆fT, в отличие от простых импульсов, становится существенно больше единицы.

Однако не всякое расширение спектра приводит к желаемой цели. Необходима такая модуляция зондирующих импульсов и такая обработка принимаемых сигналов, чтобы на выходе образовались импульсы с длительностью τ_0, при которых отношение Т/τ_0 было бы примерно равным N. Сигналы, отвечающие этим условиям, называются сложными. Мы ограничимся двумя возможными вариантами этих сигналов. При линейной частотной модуляции высокочастотного заполнения импульсов и применении согласованного фильтра в приёмнике на выходе последнего образуются сигналы в виде узких импульсов и боковых остатков, при этом коэффициент сжатия (укорочения) импульсов близок к величине N = ∆fT.

Другой тип сложного сигнала СВЧ-импульсы с фазовой манипуляцией, состоящие из набора высокочастотных составляющих с длительностью τ << Т, примыкающих друг к другу и имеющих случайное, но дискретное значение начальной фазы (например, 0, π). Обработка таких сигналов в приёмнике РЛС производится фильтровым или корреляционным способом.

Теперь обратимся к частотному методу определения дальности до цели. Если изучаемый сигнал представляет собой непрерывное колебание, а его частота меняется периодически по линейному закону (пилообразный закон ЧМ), то частота принимаемого от неподвижной цели сигнала изменяется по тому же закону, но с запаздыванием, пропорциональным дальности до цели. Отсюда следует, что, измеряя разность частот принимаемого и сильно ослабленного излучаемого сигнала, то есть, определяя частоту биений, можем получить на линейном участке ЧМ величину, пропорциональную дальности до цели. При движении цели возникает ошибка в определении дальности, вызванная появлением доплеровского эффекта. Эти ошибки возрастают на малых дальностях, а именно на этих малых дальностях наиболее выпукло проявляются преимущества частотного метода определения дальности над импульсным. Мы видим, что возникает техническое противоречие между необходимостью определения радиальных параметров движущейся цели (дальность, радиальная скорость) и точностью их измерения. Один из путей преодоления этого противоречия состоит в применении вместо пилообразной ЧМ симметричного треугольного закона изменения частоты излучаемого сигнала. Тогда, измеряя биения частот на одном и другом полупериодах изменения модулирующей частоты, мы получим частоту для определения дальности до цели в виде полусуммы парциальных частот биений, а для вычисления радиальной скорости цели используется полуразность указанных частот биений.

Наконец, рассмотрим ещё один вид противоречий, возникших на заре радиолокации, примерно 80 лет назад. Первые опыты по локации самолётов проводились в 1934 г. Б. К. Шембелем под руководством директора ЛЭФИ академика А. А. Чернышева. Была разработана радиоаппаратура под условным названием «Рапид», работавшая на волне 4,7 м при мощности 200 вт (непрерывное излучение). Излучающая часть была смонтирована на крыше здания ЛЭФИ и ориентировалась в направлении на приёмник, который перемещался в пределах 11–50 км от излучателя. Самолёт следовал по разным маршрутам, но пересекал трассу электромагнитного излучения. Определялась максимальная дальность от приёмника до самолёта. Нас в этой истории интересует наличие пространственного разноса передатчика и приёмника. Зачем он нужен?

Это объяснил в своей статье П. К. Ощепков, присутствовавший на испытаниях. Он писал: «Вынос приёмника в сторону от передатчика мотивировался тем, что при недостаточной интенсивности отражённого сигнала приёмник, расположенный непосредственно у радиоизлучающего устройства, будет подавлен прямым излучением передатчика и не сможет принять отражённый от самолёта сигнал. Принятые сигналы будут переданы на станцию излучения по радио или проводам». Итак, пространственный разнос для обеспечения развязки приём-передача. Но этот разнос был не совершенен, ибо давал до 10 км дальности, а требовал нескольких пунктов приёма и соответственного увеличения числа приёмных антенн. Создаётся техническое противоречие между необходимостью лоцирования в широком интервале дальностей и низким качеством развязок приём-передача. Разрешение противоречия – переходом к одноантенному варианту – шло долго и мучительно. Один из путей – переход на временную селекцию вместо пространственной, т. е. переход на импульсное излучение. Другой путь касался непрерывного сигнала и состоял в применении частотной селекции. Этот период разделился на два этапа: первый (довоенный) и второй этап, который дал более качественные результаты, но растянулся до 1950–1960 гг.

Крупные изобретения. Можно ли найти автора?

Как известно, авторство и приоритет большинства изобретений определяется по заявке, поданной в патентную службу страны. Если заявка отвечает необходимым требованиям, а материал заявки на основании чётких критериев признан соответствующим понятию «изобретение», то вроде бы нет никаких оснований для сомнений в авторстве данного изобретения или его приоритете. Действительно, выданный охранный документ подтверждает авторство и приоритет данного способа или продукта. Но многие из таких изобретений оказываются лишь отдельными кирпичами в фундаменте крупных изобретений. Последние создаются в большинстве случаев в результате новационной деятельности не одного человека, а многих групп исследователей, ищущих истину, и порой не задумывающихся об изобретательстве вообще. Делается это на протяжении ряда лет и нередко сразу в нескольких странах.

Я хотел бы привести несколько примеров крупных изобретений, авторство и приоритет которых сразу, на вскидку, не определяются, и это требует проведения специальных исследований с мало предсказуемым исходом.

В качестве первого примера приведу магнетрон. Этот прибор вошёл сейчас в быт миллионов людей в виде источника СВЧ-энергии, используемого в СВЧ-печах для приготовления пищи. Там он работает в непрерывном режиме. Я не разрабатывал магнетроны, но эксплуатировал их длительное время примерно 60 лет назад. Но не об этом сейчас разговор, а о том, кто и когда его разрабатывал. Прежде всего, вкратце о том, что такое магнетрон. Магнетрон двухэлектродная электронная лампа, в которой электроны, летящие от катода к аноду, подвергаются воздействию как электрического, так и ортогонального магнитного поля. История магнетрона движется от простейшей модели со сплошным анодом до современных моделей многорезонаторных магнетронов. При наличии сплошного анода электроны движутся по кривым, близким к окружности с циклотронной частотой, зависящей от напряжённости магнитного поля. КПД этих ламп низкое, т. к. число работающих электронов (т. е. отдающих энергию) невелико. В многорезонаторных магнетронах анод представляет собой набор объёмных резонаторов, соединённых с межэлектродным пространством цепями. Электроны в этих лучах движутся по эпициклоидам, причём число «работающих» электронов резко возрастает, вследствие чего КПД может достигать 80–90 %.

История развития магнетронов как генераторов СВЧ-излучения преимущественно в дециметровом и сантиметровом диапазонах радиоволн прослеживается с начала 20-х годов прошлого столетия. В 1924 г. А. А. Слуцкиным и Д. С. Штейнбергом в Харьковском университете был разработан способ генерирования высокочастотных колебаний в магнетронах на волнах 7-50 см. Исследования магнетронного способа генерации на СВЧ велись в 20-х годах также Д. А. Рожанским, М. Т. Грековой, В. И. Калининым и др. Обратимся теперь к 30-м годам 20 в., когда создавались первые установки по радиообнаружению самолётов и первые РЛС. Пионерские работы в этой области датированы концом 1933 – началом 1934 г. Магнетроны для этих установок создавались в 1934 г. на волну 20 см мощностью несколько вт в кооперации нескольких организаций Ю. К. Коровиным, А. А. Шапошниковым, Ю. А. Кацманом. Практически одновременно создавалась установка в ЛЭФИ Б. К. Шембелем. Для неё был изготовлен магнетрон на волне 21–29 см с мощностью 10 вт. Магнетрон имел четырёхрезонаторный анод и КПД 35–45 %. В 1932 г. В. М. Мухин предложил устройство многорезонаторного магнетрона. Однако это предложение не было реализовано. В 1935 г. М. А. Бонч-Бруевич, выдающийся учёный, разработчик мощных ламп, охлаждаемых проточной водой и использовавшихся в радиовещательных станциях им. Коминтерна, Малого Коминтерна был назначен научным руководителем Ленинградского НИИ-9.

Существует версия, что он нарисовал на бумаге конструкцию многорезонаторного магнетрона. Факты говорят о том, что М. А. Бонч-Бруевич отстаивал идею построения будущей РЛС, использующей непрерывное излучение. Для этого он предложил сотрудникам НИИ-9 Н. Ф. Алексееву и Д. Е. Малярову разработать конструкцию и проверить на практике новый многорезонаторный магнетрон. Эта работа была выполнена в 1937–1938 г. В результате был перекрыт сантиметровый диапазон волн (1–9 см) с мощностью в непрерывном режиме от 100 до 300 вт и КПД порядка 20 %. Но практика настойчиво требовала создания магнетронов, работающих в импульсном режиме. Такие магнетроны были разработаны в конце войны и в послевоенный период и у нас, и за рубежом. Они давали в сантиметровом диапазоне 100–200 квт пиковой мощности при КПД 50–60 %. Говоря об истории развития магнетронной техники, необходимо отметить большой творческий вклад Н. Ф. Алексеева и Д. Е. Малярова. Но в литературе, особенно в 40-х и 50-х годах, этот вопрос у нас педалировался, вследствие чего создавалось впечатление, что указанные специалисты и являются истинными изобретателями магнетрона. Я был знаком с Н. Ф. Алексеевым, и задал ему вопрос: считает ли он себя автором изобретения. На что получил отрицательный ответ. Его понять можно, ибо факты истории игнорировать невозможно.

Ещё один пример связан с созданием телевизионной приёмной техники. Рождение электронного телевидения в нашей стране формально произошло в 1933 г., когда в недрах Центральной радиолаборатории (г. Ленинград) была образована лаборатория телевидения и электрооптики (ЛТЭ). Руководителем ЛТЭ стал В. А. Гуров. В группе телевидения этой лаборатории начинает работать А. А. Расплетин. В 1935 г. при активном участии А. А. Расплетина появилась первая электронная система телевидения с разложением изображения на 180 строк при кадровой частоте 25 гц. Нужно сказать, что наше телевидение не было в те годы изолированным явлением. Посетивший ЛТЭ В. К. Зворыкин познакомился с создателями нашей техники и рассказал о технических успехах американцев. В апреле 1936 г. А. А. Расплетин перешёл в НИИ-9 (г. Ленинград). Одной из первых работ после его перехода было создание телевизионного приёмника по заданию Всесоюзного радиокомитета (ВРК). Приёмник так и назывался ВРК. Его чёткость 240 строк. В работе наряду с А. В. Расплетиным участвовали В. К. Кенигсон, М. И. Товбин, С. А. Орлов. Приёмники ВРК размещались в Доме техники и Домах культуры Ленинграда. В 1937–1938 гг. А. А. Расплетин разработал первый вариант массового телевизионного приёмника ТН-1. В 1939 г. он вместе с Н. Ф. Курчевым и Е. Е. Фридбергом изготовил в экспериментальной мастерской 200 экземпляров телеприёмника 17 ТН-3 (телевизор настольный с диаметром экрана 17 см). На ленинградском заводе «Радист» было выпущено около 2000 телевизоров этой марки. Во время войны и особенно после войны А. А. Расплетин отошёл от гражданской телевизионной тематики. Как известно, после войны были разработаны и длительное время изготовлялись телевизионные приёмники КВН (бригада разработчиков под руководством В. К. Кенигсона), и Т-2 «Ленинград» (бригада разработчиков под руководством А. Я. Клопова).

В области телевизионного приёма А. А. Расплетиным в период 1934–1940 гг. были заявлены и получены охранные документы на устройства синхронизации, устройства для развёртки электронного луча, устройства для получения высокого напряжения. Это были главные, ключевые вопросы при создании средств телевизионного приёма. Но самого приёмника телевизионных сигналов в заявках не было. И это неспроста. Поэтому, отмечая, выдающийся вклад А. А. Расплетина в дело разработки и создания телевизионных приёмников, историографы называют его одним из пионеров отечественного телевидения.

Наконец, ещё один пример изобретательского уровня связан с созданием радиолокатора. История зарождения отечественной радиолокации в общих чертах изложена в литературе, но я сошлюсь на книгу очевидца тех событий, с которым был знаком, генерала М. М. Лобанова «Начало советской радиолокации» (М., Соврадио, 1975). Первая работа по радиообнаружению самолёта была выполнена в Центральной радиолаборатории (ЦРЛ, г. Ленинград) по заданию Главного артиллерийского управления в январе 1934 г. Группой ЦРЛ, которой руководил Ю. К. Коровин и в которую входили В. А. Тропилло, С. Н. Савин, В. В. Елизарова и А. Треумнов, была создана установка на волне 50–60 см и мощностью 0,2 вт. В установку входили кроме генератора суперрегенеративный приёмник и наземные параболические антенны с диаметром 2 м. При такой малой мощности, свидетельствовавшей о лабораторном характере установки, были получены следующие результаты: 1) Самолёт обнаруживался на расстоянии 600–700 м при высоте полёта 100–150 м, 2) Разнос передающего и приёмного зеркал составлял примерно 10 м, 3) Расстояния измерялись по биениям непрерывного излучения генератора и отражённого от самолёта сигнала (за счёт эффекта Допплера) в виде характерной пульсации интенсивности звука в наушниках при вхождении гидросамолёта в зону видимости. Это был первый опыт в отечественной радиолокации. Опыты Ю. К. Коровина продолжались до 1937 г. Так, с помощью М. Т. Грековой был разработан магнетронный генератор на волне 18 см с мощностью около 8 вт. Была получена дальность обнаружения самолётов 11 км (1936 г.).

Параллельно в январе 1934 г. ГАУ заключило договор с ЛЭФИ (г. Ленинград) на проведение работ по радиообнаружению самолётов. Директором ЛЭФИ был тогда академик А. А. Чернышев. Работы были поручены группе Б. К. Шембеля. К середине 1935 г. группой, в которую входили кроме Б. К. Шембеля М. Д. Гуревич (старший), Э. И. Голованевский, М. Г. Курилко, была разработана установка, состоящая из магнетронного генератора на волне 21–29 см с мощностью 10–15 вт, двух параболлических антенн с диаметром 2 м и регенеративного приёмника. Проведённые опыты показали дальность по самолёту У-2 до 8 км.

В 1935 г. был образован НИИ-9. В 1936 г. там была создана подвижная установка «Буря», позволившая получить дальность по самолётам Р-5 10–11 км. В начале 1934 г. П. К. Ощепков предложил использовать вместо непрерывного излучения импульсный метод радиообнаружения. В том же году М. Д. Гуревич (старший) собрал установку на магнетроне в дм – диапазоне волн для опробования импульсного метода. Однако засветка экрана отражением от близлежащего леса не позволила обнаруживать пролетавшие самолёты. В марте 1935 г. Управление ПВО заключило договор с ЛФТИ (г. Ленинград) по проведению исследований радиообнаружения самолётов. Директором ЛФТИ был тогда академик А. Ф. Иоффе. Работы поручались лаборатории Д. А. Рожанского. После смерти Д. А. Рожанского в сентябре 1936 г. руководителем работ в ЛФТИ стал Ю. Б. Кобзарев. Разработчики в ЛФТИ пришли к выводу, что для создания импульсных генераторов нужна специальная генераторная лампа. В. В. Цимбалин при консультации проф. К. Н. Циклинского и Д. А. Рожанского сконструировал лампу ИГ-7 на волну 3,5–5 м мощностью в импульсе до 50 квт. Затем была разработана лампа ИГ-8 этой же серии.

В середине 1938 г. на базе лампы ИГ-7 была разработана двухантенная установка. Передатчик метрового диапазона развивал мощность 40–50 квт в импульсе при анодном напряжении 15–20 кв. Антенна устанавливалась на высоте 12 м и была типа «волновой канал» с 5 директорами и 3 рефлекторами. Приёмник супергетеродинного типа. Приёмная станция относилась на 1000 м от передатчика. С помощью этой установки была получена дальность до самолёта 50 км при высоте полёта 1500 м. В 1939 г. усилиями ЛФТИ и НИИСКА был создан подвижный вариант станции, получивший условное название «Редут» (дальность до 100 км). В мае 1940 г. разработчики ЛФТИ решили трудную задачу и перешли к совмещённому, одноантенному варианту станции. В 1941 г. коллективу разработчиков Ю. Б. Кобзареву, П. А. Погорелко, Н. Я. Чернецову была присуждена Сталинская премия.

Речь до сих пор шла о создании и развитии станций дальнего обнаружения, т. е. систем «земля – воздух». Во время войны и в послевоенный период были созданы также радиолокационные системы «воздух – воздух» и «земля – земля». Наряду с импульсными РЛС продолжало развиваться и направление, связанное с непрерывным излучением.

Время от времени в печати, а также на различных собраниях и совещаниях поднимается вопрос о создателях отечественного радиолокатора. По этому поводу возникают дискуссии, порой переходящие в жаркие споры. Одни утверждают, что это безусловно группа Ю. Б. Кобзарева, другие, ссылаясь на историю (которую я вкратце изложил), с этим не соглашаются. Я должен сказать, что бывал у Ю. Б. Кобзарева в 50-х годах, когда он ещё работал в НИИ-244, а затем на его семинарах в ИРЭ и никогда не слышал ни от него, ни от его сотрудников, а также от его гостей утверждений типа «Ю. Б. Кобзарев – создатель (или автор) отечественной РЛС».

Позже, как сообщали некоторые источники, Ю. Б. Кобзарев якобы жалел, что не подал в своё время заявки на изобретение. Но существует ещё экспертиза в патентном ведомстве. И какой ответ она бы дала – положительный или отказной – можно только гадать.

Никто, как мне кажется, не отрицает выдающийся вклад Ю. Б. Кобзарева и его сотрудников в общее дело, но вопрос об авторстве более сложный. Мне представляется, что успех был достигнут трудом многих упомянутых и безвестных людей, озарённых общей идеей.

Как появляются и как развиваются изобретательские мысли

До 1955 г. я просто не помышлял ни о каких изобретениях. Непрерывные командировки не оставляли времени не только для обдумывания новых идей, но и для фактов самого их возникновения. 8–10 часов пребывания в кабине станции на положении её оператора уходили на поиски отметок целей в окружении обильных отражений от «местников», регулярные ремонтные работы, состоявшие в перемещении на высоту человеческого роста, вывинчивании множества винтов и гаек, изъятии с этой высоты 60 кг передатчика или совсем малых по весу, но опасных по возможному ущербу полупроводниковых и вакуумных приборов. Полигонные испытания шли один за другим, в промежутках надо было успевать пропускать аппаратуру через механические стенды, климатические камеры, где узлы и блоки контролировались представителями заказчика. В 1954–1955 гг. я «застрял» на серийном заводе, где представлял не только опытные образцы, но и техническую документацию, на основании которой предстояло изготовить партию станций для передачи в войска. Эта работа была выполнена и в 1955 г., по приезде с завода, я увидел, что мой коллега Г. В. Кияковский, Гера, как мы его звали, пишет заявку на изобретение. Это меня заинтересовало и я решил использовать высокоточную фазометрическую систему определения дальности, которую постоянно эксплуатировал в полигонных условиях, в качестве основы для создания прецизионного делителя частоты последовательности коротких импульсов. Тогда это была не только модная, но и практически злободневная тема. Опыта в написании заявок на изобретения у меня не было, нормативных документов не читал. Написал как умел и привёл схему. Новизну и полезность предложения признали, но из-за отсутствия надлежаще оформленных бумаг сочли техническим усовершенствованием, на что я вынужден был согласиться, хотя до сих пор считаю это предложение выполненным на изобретательском уровне.

Моя изобретательская практика достигла уже пятидесятилетнего рубежа. За это время приходилось решать много разных задач, сложных и не очень, порой неожиданно возникающих, но всегда интересных. Задачи охватывали практически все разделы радиотехники, но часто вторгались в смежные области, такие как автоматическое управление, электронная техника, СВЧ приборостроение, механика. Совершено очевидно, что я не смог бы рассказать даже о части своих изобретений, ибо это потребовало возможно целой книги, а не нескольких страниц текста. Кроме того, определённая часть моих новаций касалась оборонной тематики, до сих пор находится в закрытом фонде, и я как законопослушный гражданин не имею никаких прав раскрывать эти некогда с большим трудом добытые факты. Вместе с тем есть вопросы, которые когда-то давным-давно были предметом изобретательских усилий, а потом вошли в литературу открытого пользования, в учебники, стали вроде бы общепринятыми, но с пониманием которых нет полной ясности, в связи с чем появляется потребность в разъяснении их сущности. Я выбрал три таких вопроса. Первый относится к общей радиотехнике, второй к радиоприёмным устройствам, третий – к радиолокационной тематике.

Начнём с первого вопроса, который касается частотной и фазовой модуляции радиосигналов. Постараюсь излагать материал без применения формул и схем, чтобы он был доступен более широким кругам читателей. История частотной модуляции (ЧМ) восходит к 20-м годам прошлого века и прошла периоды спада и повышенного интереса. При синусоидальной модуляции несущей по частоте ЧМ-колебание характеризуется двумя параметрами: девиацией частоты, т. е. наибольшим отклонением частоты от несущей и индексом модуляции, равным отношению девиации частоты к частоте модуляции. При индексах, меньших единицы, спектр ЧМ колебания по ширине близок к спектру колебания, модулированного по амплитуде (АМ колебания). Если индекс модуляции существенно превышает единицу (например, 100), ЧМ-колебание становится широкополосным и ширина его спектра достигает величины, близкой к удвоенной девиации частоты. Так вот, теория показывает, что широкополосная ЧМ, используемая, скажем, в диапазоне УКВ, представляет эффективное средство в борьбе с помехами и позволяет повысить качество воспроизведения как в радиовещании, так и в телевидении. Для получения ЧМ издавна используют специальные реактивные каскады (транзисторные или в старое время ламповые), которые создают реактивную проводимость (емкостную или индуктивную), подключённую параллельно контуру задающего генератора. Меняя ток через реактивный каскад, меняют частоту задающего генератора. Но для потребителя важна стабильность несущей частоты задающего генератора. Потребитель не может, сидя у своего приёмника, всё время подстраиваться под изменяющуюся частоту генератора. Для повышения стабильности частоты используются кварцованные схемы генераторов или системы автоматической подстройки частоты (АПЧ). Во всех случаях включение реактивного каскада понижает стабильность частоты генератора. Возникает техническое противоречие между стабильностью частоты генератора и преимуществами использования ЧМ. Как разрешить это противоречие? Стали думать и пришли к выводу, что наиболее простой путь состоит в следующем. Сохранить стабильный задающий генератор, подсоединить к нему буферный каскад, на выходе которого применить фазовую модуляцию (ФМ). Буферный каскад при этом играет роль развязывающего элемента. Частота колебания, как известно, связана с его фазой дифференциальной зависимостью. На простейшем математическом языке это означает, что, меняя фазу по синусоиде, вы изменяете частоту того же колебания по косинусоидальному закону. Иными словами, с учётом известной зависимости частоты и фазы вы можете смело применять ФМ. Вот почему в течение примерно 10–15 лет, начиная с 40-х годов прошлого века, исследователи широким фронтом стали разрабатывать схемы фазовых модуляторов. Простейшими примерами ФМ-модуляторов являются цепочки RC, CR, LCR. Меняя ёмкость или сопротивление по заданному закону, вы изменяете фазу высокочастотного колебания, подаваемого на вход цепочки. Но фазовой модуляции соответствовали паразитная амплитудная модуляция и сильные нелинейные искажения, и всё это при достаточно малом индексе ФМ. Другой метод ФМ, получивший более широкое применение, состоял в суммировании колебаний задающего генератора, промодулированного с помощью балансной однополосной модуляции, и того же колебания, сдвинутого по фазе на угол близкий к 90°. В варианте, предложенном Г. А. Зейтленком и Б. И. Каменским ещё в 30-х годах, два напряжения высокой частоты, сдвинутые по фазе на 90°, противотактно модулируются по амплитуде. Почти те же недостатки были присущи и этим схемам. Далее пошли всевозможные технические хитрости, сильно усложняющие схемы модуляторов. К ним относятся многокаскадное включение модуляторов, многоступенчатые умножители частоты (для увеличения девиации), устройства многократного повышения индекса модуляции путём разделения спектра модулирующих частот и т. д. Вот почему видный советский радиоспециалист С. И. Евтянов завершил в своей книге раздел, посвящённый фазовым модуляторам, словами: «Изложенные расчёты объясняют, почему передатчики с ФМ не находят широкого применения».

В самом начале 60-х годов 20 в. я стал заниматься ретрансляционными линиями передачи. Ретрансляторы принимают СВЧ сигнал в заданном секторе пространства, усиливают его и передают усиленное колебание в том же или другом угловом секторе пространства. Ретрансляционные линии передачи находили тогда и находят до сего времени широкое применение в системах связи, устройствах радионавигации, станциях ответных помех и т. п. В ретрансляторах могут использоваться усилители разных типов в зависимости от диапазона передаваемых частот. В диапазоне СВЧ чаще других в тракт ретрансляции включают лампы бегущей волны (ЛБВ). В ЛБВ электронный поток взаимодействует с электрическим полем замедленной электромагнитной волны. В качестве замедляющей системы используется спираль, внутри которой и происходит длительное взаимодействие потока электронов с полем бегущей волны. Основная фокусировка электронного потока производится внешним продольным магнитным полем. Для создания такого магнитного поля ещё в 50-х годах 20 в. применялись соленоиды, и потребителю приходилось возиться в поисках источников тока для запитки соленоида. В конце 50-х и начале 60-х годов, в т. ч. по инициативе А. И. Берга, разработчикам удалось для маломощных ЛБВ создать пакетированные конструкции с постоянными магнитами в сравнительно небольших габаритах. Кроме своей основной функции усиления СВЧ сигнала подобные ЛБВ позволяли менять фазу выходного колебания в небольших пределах путём изменения напряжения спирали относительно катода лампы. Область взаимодействия была невелика, но обеспечивала в более или менее линейном режиме разнос фаз до 360° (2π). Были разработаны также варианты ЛБВ с большей областью взаимодействия (4π и более). Тем самым возникла основа для получения ФМ колебаний в диапазоне СВЧ.

В эти же годы к моим работам примкнул В. В. Шишляков, большой любитель качественного звука (музыки в том числе) и телевизионного изображения на базе использования ЧМ в передающих станциях. Нужно сказать, что В. В. Шишляков работал в 40-х и 50-х годах в лаборатории И. С. Гоноровского в 108 институте, а затем прошёл школу И. С. Гоноровского на его кафедре в МАИ. Если же говорить об Иосифе Семёновиче, то известно, что именно он одним из первых раскрыл механизм действия ЧМ на строгом теоретическом уровне в своей книге «Частотная модуляция и ее применение», 1948 г.

Мы оба, В. В. Шишляков и я, знали о долгой истории развития ЧМ и о трудностях, возникших в этой области, и решили провести эксперимент с новым средством получения ФМ-ЛБВ. Сначала нам пришлось создать небольшую установку, состоящую из генератора высокочастотных сигналов, выпрямительных устройств для запитки ЛБВ и прибора, регистрирующего результат модуляции. На первом этапе в качестве такого прибора использовался простейший преобразователь частоты, на входы которого поступали промодулированный сигнал и колебания входного генератора. Затем мы этот прибор усовершенствовали и проводили измерения на фиксированной промежуточной частоте. Так вот, подведя к спирали ЛБВ синусоидальное напряжение низкой частоты от звукового генератора, мы получили ФМ колебание на СВЧ с малым индексом примерно до 6 радиан. Этого и следовало ожидать. Ставить ЛБВ в многокаскадную цепь и увеличивать индекс модуляции таким путём – в этом никакого смысла не было. Задумались и вспомнили, что при линейном изменении фазы согласно дифференциальной зависимости происходит скачок частоты. Но линейной вариации фазы в широких пределах мы осуществить не могли из-за ограниченной области взаимодействия в ЛБВ. А что такое линейный перепад фазы для периодических функций, с которыми мы имели дело? Ведь перепад функций 2π, 4π и т. д. не меняет значения периодической функции. Следовательно, когда фаза достигает 2π, её можно вернуть к нулевому значению, к тому же значению можно вернуть фазу, если она проходит через рубеж 4π и т. д. С помощью таких рассуждений мы пришли к замене линейного изменения фазы на пилообразное с размахом 2π и обратным ходом каждой «пилы», по длительности близким к нулю. Разработав схему формирователя пилообразного напряжения, мы подвели его к спирали ЛБВ. Полученный на выходе модулятора спектр состоял из гармоник частоты модуляции, причём первая гармоника существенно превышала остальные, другие гармоники, как и остаток несущей, уменьшались с повышением линейности пилы, сокращением обратного хода, а также путём точной подстройки амплитуды пилы. Поменяв наклон пилы на противоположный, мы получили основную гармонику, лежащую по другую сторону от несущей. Отсюда мы заключили, что с помощью пилообразного модулирующего напряжения можно не только увеличивать частоту, но и уменьшать её. Изменения несущей частоты можно таким образом добиться, если менять частоту пилообразных колебаний. Создав схему, где частота пил периодически менялась по линейному закону, мы получили возможность наблюдать, как сдвинутая по частоте несущая медленно «ползёт» от минимального значения до максимального. Естественно, что это проходило при очень низкой частоте вторичной модуляции. Таким образом удавалось «увести» несущую примерно от 100 гц до величины 5–10 кгц. Увеличить максимальный предел при перепаде частоты мы могли, а вот уменьшить нижний предел, скажем, до 5 или 10 гц было невозможно, ибо период вторичной модуляции был ограничен. Отсюда следовало, что «пройти» через нулевое значение сдвиговой частоты с помощью подобных схем не удастся. Тогда и родилось то, что на радиотехническом языке называлось поднесущей. Мы знали синусоидальную поднесущую с амплитудной модуляцией. В отличие от этого мы предложили ввести пилообразную поднесущую с частотной модуляцией. Например, если закон изменения частоты описывается синусоидальной функцией, то это означает, что имеется среднее значение частоты, около которого частота пилообразной поднесущей меняется по синусоиде. Если же нам требуется выполнить частотную модуляцию по тому же закону самой несущей, то для этого надо произвести дополнительно возвратную фазовую модуляцию пилообразным колебанием с частотой, равной среднему значению частоты поднесущей. Возвратная модуляция осуществлялась пилообразным колебанием фиксированной частоты с противоположным наклоном пилы, что могло быть реализовано с помощью парафазного усилителя. Иногда возвратной модуляции вообще не требовалось, а к несущей частоте добавлялось приращение, равное среднему значению частоты поднесущей. Основное преимущество системы ЧМ на базе фазовой модуляции с поднесущей – возможность получения повышенных индексов модуляции. Имелись ограничения, связанные с выбором поднесущей частоты, которая должна существенно превышать двойную девиацию частоты.

Другой пример, о котором я хочу рассказать, касается радиоприёмной техники. Если вы сидите в кабине радиолокатора, то отражённые сигналы от целей, которые поступают в приёмник радиолокатора, очень малы по мощности, но в целом их структура такова же, что и структура зондирующего сигнала, выработанного передатчиком РЛС. Отличие состоит в запаздывании сигнала, вызванного прохождением волны до цели и обратно, допплеровским приращением частоты, если цель движется, возможными искажениями в пространстве РЛС – цель и в самой аппаратуре РЛС. Но эти различия, как правило, на структуру сигнала мало влияют, и она вам известна, т. е. о том, что заложено в структуру зондирующих сигналов данной РЛС, вы полностью осведомлены. Совсем другое положение возникает в том случае, когда структура принятого сигнала неизвестна и вам надо её расшифровать. Предположим, что в структуру сигнала заложена информация в виде ЧМ. Если несущая частота принятого сигнала точно известна, вы преобразовываете её с помощью гетеродина и на выходе УПЧ включаете частотный дискриминатор. Однако трудности возникают, когда несущая частота нестабильна или вообще известен лишь диапазон её изменения. В обоих этих случаях применить обычное супергетеродинное преобразование частоты вряд ли удастся. На помощь приходит другой принцип приёма ЧМ колебаний. Он заключается в преобразовании частоты принятого сигнала с помощью СВЧ колебания, сдвинутого по частоте и задержанного по времени. На выходе преобразователя получается ЧМ-сигнал со стабильной промежуточной частотой. Но информация, заложенная в модуляции этого сигнала, оказывается искажённой, и для её восстановления в первоначальном виде нужен каскад, обеспечивающий накопление сигнала или попросту, его интегрирование. Для сдвига частоты на входы преобразователя наряду с СВЧ сигналом подаётся стабилизированное колебание выбранной промежуточной частоты, а на выходе преобразователя устанавливается фильтр, настроенный на суммарную или разностную частоту. Для обеспечения запаздывания входного сигнала во времени используются СВЧ линии задержки (твердотельные, волноводные или коаксиальные). Если несущая частота сигнала известна лишь с точностью до диапазона волн, применяется СВЧ фазовращатель, например ЛБВ, на спираль которой подводится пилообразное колебание с частотой, близкой к промежуточной. Таким образом, вне зависимости от несущей частоты СВЧ-сигнала в указанном диапазоне волн на выходе частотного дискриминатора, настроенного на фиксированную промежуточную частоту, выделяется напряжение, пропорциональное заложенной внутрисигнальной частотной модуляции.

В качестве последнего рассмотрим пример из области радиолокационной техники. Предположим, что требуется защитить летательный аппарат, например, самолёт от действия наземной РЛС с помощью ложных целей. Наземная РЛС излучает непрерывный сигнал в диапазоне СВЧ и имеет в своём составе канал селекции целей по скорости, который в результате поиска по частоте захватывает сигнал, отражённый от самолёта, и сопровождает его путём удержания в узкополосном деплеровском фильтре. Что касается ложных целей (ЛЦ), то они могут быть различными: самолёты-мишени, беспилотники, специально разрабатываемые ловушки и т. д. Они должны нести на борту ретранслятор сигналов РЛС, в тракт которого включается СВЧ фазовращатель. Модулирующее напряжение на фазовращателе вырабатывается местным генератором, а частота модуляции определяется по команде с пункта связи или с защищаемого объекта. ЛЦ могут лететь впереди самолёта или позади его, но в первом случае они, конечно, подвергаются большей угрозе уничтожения. Доплеровское приращение частоты защищаемого самолёта при его полёте в сторону РЛС равно, как известно, отношению удвоенной радиальной скорости к длине волны, причём со знаком плюс. Примем в первом приближении, что самолёт и ЛЦ летит непосредственно в направлении к РЛС. Если летящая впереди ЛЦ имеет скорость полёта, несколько превышающую скорость самолёта, то поправка по частоте или частота модуляции ретранслятора ЛЦ должна быть равной удвоенной разности скоростей, делённой на длину волны, и направленной сторону снижения частоты. Например, если доплеровская частота самолёта равна 60 кгц, а та же частота ЛЦ – 65 кгц, то частотная поправка имеет знак минус и равна 5 кгц. В случае полёта ЛЦ позади самолёта со скоростью, несколько меньшей скорости самолёта, частотная поправка также равна удвоенной разности скоростей, делённой на длину волны, но поправка направлена в сторону увеличения частоты. В том же примере при доплеровской частоте ЛЦ 55 кгц поправка равна 5 кгц, но имеет знак плюс. Важное значение имеет мощность излучаемого сигнала ретранслятором ЛЦ. В линейном режиме ретранслятора ЛЦ летящая впереди при 10 % опережении по дальности имеет преимущество в мощности почти в 1,5 раза, а та же ЛЦ, летящая сзади, теряет её на 35 %. В целом, мощность сигнала ЛЦ на входе приёмника РЛС должна превышать мощность отражённого от самолёта сигнала на 3–5 дб. Мы рассмотрели идеальную картину расположения ЛЦ относительно самолёта. В реальности ретранслятор должен дополнительно иметь узкополосную шумовую модуляцию, а если скорость ЛЦ сильно отличается, вводится дополнительная поправка по частоте. Следует также предусмотреть дополнительный резерв мощности, исходя из необходимости работы по боковым лепесткам антенны РЛС. Преимущества защиты летательных аппаратов с помощью ЛЦ возрастают на малых высотах полёта, когда РЛС приходится работать в условиях многолучевого приёма сигналов.

Глава 10

Персоналии

Аксель Иванович Берг

А. И. Берга я увидел впервые в конце 1947 или начале 1948 г. в одном из крупных лекционных залов основного корпуса Московского авиационного института. Аксель Иванович выступил с докладом о перспективах развития радиолокации. Прежде всего, он произвёл впечатление своим внешним видом. Хорошо отутюженный ладно скроенный костюм чёрного цвета, выправка военноначальника, погоны вице-адмирала, интеллигентное лицо и седые волосы говорили о многом. Запомнилась манера изложения материала. Он останавливался лишь на крупных узловых вопросах, пояснял сказанное рассказом о состоянии дел, и тут же переходил к задачам, которые предстояло решать. Формулировки были в стиле Акселя Ивановича: чёткие, конкретные, на добротном русском языке. Он обращал свои слова к молодым, в основном к слушавшим его студентам. Говорил о необходимости продолжать дела, начатые предшественниками. Рисовал контуры будущего и призывал воплощать идеи молодых на конкретной работе.

Через несколько месяцев я переступил порог 108 института, руководителем которого был А. И. Берг. Вошёл в приёмную, которая размещалась на первом этаже основного корпуса в левом его крыле. Слева был кабинет Акселя Ивановича, справа сидел главный инженер А. М. Кугушев. Что поразило меня, молодого инженера, в организационном облике института? Сочетание фундаментальной науки с реальной разработкой аппаратуры. Были перекрыты практически все теоретические направления, так или иначе связанные с радиолокацией. Вместе с тем много внимания уделялось созданию новейших образцов радиолокационной техники. Но что примечательно? Разработчики аппаратуры тесно сотрудничали с наукой, получая от неё результаты теоретических исследований, необходимые при проектировании и технологии изготовления, и делясь с ней полученными экспериментальными данными. Теперь я хочу хотя бы перечислить крупные научные направления, которые были созданы под непосредственным руководством А. И. Берга. Начну с лабораторий, объединённых тематикой распространения радиоволн. Руководили лабораториями известные учёные Б. А. Введенский и М. А. Леонтович. Научным консультантом был автор целого ряда основополагающих работ В. А. Фок. В лабораториях работали видные специалисты П. А. Погорелко, Н. В. Осипов, Б. А. Шиллеров, Л. А. Вайнштейн, М. А. Колосов, В. С. Школьников и др. Была создана антенная лаборатория (впоследствии отдел), объединившая много крупных специалистов антенной техники. Первым руководителем лаборатории был Е. Н. Майзельс, затем им стал. Я. Н. Фельд. В лаборатории работали Л. С. Бененсон, И. Б. Абрамов, М. Б. Заксон, Е. Г. Зелкин, Н. Г. Пономарёв, Е. К. Киреев, В. А. Торгованов, Ю. А. Зайцев. Была организована уникальная лаборатория полупроводниковых приборов под руководством С. Г. Калашникова. В ней работали Н. А. Пенин, Г. Я. Кубецкий, Н. Е. Скворцова, В. Г. Алексеева, А. С. Дроздов. Разработкой ламповых генераторов (в основном СВЧ диапазона) занималась лаборатория, которой руководил М. С. Нейман, автор множества работ по СВЧ приборам и одной из первых систематизированных публикаций 30-х годов – книге по антенной технике. В лаборатории работали П. Н. Андреев, Д. И. Карповский, В. Квасников и др. По инициативе А. И. Берга в 108 институт в начале 50-х годов перевели группу разработчиков крайне важных СВЧ приборов ЛБВ и ЛОВ – под руководством М. Ф. Стельмаха и Л. Н. Лошакова. В неё входили Е. Н. Соловьёв, А. В. Иевский, Л. Б. Лисовский, Л. М. Фетисов, А. В. Слуцкая, К. И. Хрустачев и др. Лабораторией, разрабатывавшей некоторые особые виды электронной техники – потенциалоскопы – руководил И. Ф. Песьяцкий. В рамках радиоизмерительной лаборатории, которой вначале руководил Б. Ф. Высоцкий, а затем В. В. Дьяконов, была организована группа теории и техники пассивных СВЧ устройств (линии передачи, переходы, аттенюаторы, нагрузки, линии задержки и т. д.). Руководил группой В. И. Сушкевич. В группу входили И. А. Ащекин, Б. И. Шестопалов, А. И. Кончиц, Б. М. Данилова.

Исследованиями в области теоретических основ радиотехники занималась лаборатория, которой руководил известный специалист, автор множества книг и учебников И. С. Гоноровский. В лаборатории работали Вайсблит, Б. В. Бункин, будущий генеральный конструктор НПО «Алмаз», В. Т. Фролкин, Н. К. Игнатьев, бр. Берсеневы (затем перешедшие в КБ-1), В. А. Дубинский, З. В. Соловьёва и др.

Говоря об И. С. Гоноровском, скажу следующее. По моему мнению, два человека наиболее глубоко вспахали отечественное поле общей радиотехники в 20 веке. Это В. А. Котельников и И. С. Гоноровский. Когда у меня возникают жгучие вопросы по специальности, ищу ответы в трудах этих учёных. По большей части нахожу, но не всегда. Значит, есть ещё резерв для будущих исследователей.

Был организован целый ряд инженерных лабораторий. История утверждает, что первой из них была лаборатория телевизионных систем, которой руководил А. А. Селезнёв. Я его не застал, он уехал на другую работу. Когда я пришёл, то обнаружил остатки телевизионной тематики в лице руководителя лаборатории А. Я. Клопова, инженеров Е. Г. Разницына, Б. В. Сергованцева и др., а также макета телевизора «Ленинград» и реквизированного немецкого образца, покоившегося на стеллаже лаборатории.

Среди инженерных лабораторий были комплексные и тематические. Комплексные лаборатории не только разрабатывали узлы и блоки, входившие в состав станции, но и производили настройку комплекса станций, его испытания и сдачу заказчику. К этому разряду относилась лаборатория, руководимая А. А. Расплетиным (впоследствии Г. Я. Гуськовым). Этой лабораторией были разработаны и переданы в серийное производство станции ТОН-2, СНАР-1, СНАР-2.

Среди сотрудников лаборатории были Г. Я. Гуськов, Г. В. Кияковский, Е. Г. Разницын, А. И, Ширман, В. Ф. Илюхин, Ю. Н. Беляев, а также автор этих строк.

Другая комплексная лаборатория, которой руководил Б. Ф. Высоцкий, разрабатывала станции ПСБН, ПСБН-2. В состав лаборатории входили В. С. Лисицын, И. М. Хейфец, А. Б. Ивашкевич, М. А. Софер и др.

В первой половине 50-х годов в 108 институт была переведена группа специалистов, образовавшая комплексную лабораторию, возглавляемую Н. Кондратьевым. Лаборатория разрабатывала станции ближнего действия с использованием непрерывного излучения. В дальнейшем А. И. Берг переориентировал разработчиков на создание высокопотенциальной РЛС дальнего обнаружения, получившей впоследствии шифр «Дунай». Главным конструктором всех этих разработок был В. П. Сосульников. Антенны разрабатывал Васюков. К тематическим лабораториям относилось подразделение, в котором работали К. С. Альперович и М. Е. Лейбман. Они совершенствовали аппаратуру станций типа СОН. В лабораторию, которой руководил В. Н. Горшунов, входили А. А. Железов, А. И. Оленев, С. Н. Дурылин. Лабораторией источников питания руководил П. Н. Большаков.

Особое внимание уделял А. И. Берг вопросам противорадиолокации, т. е. вопросам создания активных и пассивных помех и, как оборотной стороне этой проблемы – помехозащите разрабатываемых РЛС и средств радионаблюдения. Но прежде чем реализовывать помехи и проверять эффективность их воздействия на РЛС, необходимо было создать широкополосные приёмные устройства для получения информации об источниках радиоизлучения. В связи с этими велениями времени была сформирована лаборатория приёмных устройств, возглавляемая видным радиоспециалистом Л. Ю. Блюмбергом. Лабораторией были разработаны и прошли успешные испытания, в т. ч. в ГДР, опытные образцы наземных станций радионаблюдения, шифр П и РМ. В лаборатории работали З. Копциовский, Я. Певзнер, Рычков, Т. Р. Брахман и И. Я. Альтман. Передатчики активных помех создавались в лаборатории, которой руководил Н. И. Оганов. Здесь были разработаны аппаратура помех ОП, затем комплекс станций ПР-1 и «Натрий». В лаборатории работали Б. Д. Сергиевский, Е. Е. Фридберг, Р. М. Воронков, А. В. Загорянский и др.

Из моего, конечно, неполного, но всё равно внушительного перечня направлений и лабораторий видно какой научно-технический потенциал выполненных и перспективных работ создал А. И. Берг при деятельном содействии А. М. Кугушева и других организаторов к концу 40-х годов.

Путь к 108 институту для А. И. Берга был долгим и извилистым. После окончания Морского корпуса он служил на линкоре «Цесаревич». Участвовал в Первой мировой войне. Затем был переведён в подводный флот. После октября 1917 г. перешёл на сторону Советской власти. В 1919 г. принимал участие в боях с интервентами на Балтийском флоте. В 1922 г. из-за полученных травм, по состоянию здоровья, был списан на берег. В 1925 г. заканчивает Военно-морскую академию со специализацией по радиотехнике, преподаёт в ЛЭТИ. В 1932 г. в Ленинграде образован Научно-исследовательский морской институт связи. А. И. Берг утверждается его директором. К середине 30-х годов А. И. Берг становится одним из ведущих советских радиоспециалистов. Один из показателей этого – книги по общей радиотехнике. В 20-х годах основным учебником был курс И. Г. Фреймана «Общая теория радиотехники», в 1932 и 1935 гг. вышла монография А. И. Берга «Теория и расчёт ламповых генераторов». В эти же годы выходит учебник М. М. Бонч-Бруевича «Основы радиотехники». Последние две книги долго хранились в моей библиотеке. В декабре 1937 г. А. И. Берга арестовали. Основание: подозрения в участии в «антисоветском военном заговоре» (дело Тухачевского). Провёл в заключении почти два с половиной года. Содержался в основном в тюрьме г. Кронштадта. Как удалось освободиться? На этот вопрос, как всегда, точного ответа нет. Полагаю, что это явилось сочетанием случайного, но благоприятного фактора и материальной потребности государства. Случайность в том, что письмо А. И. Берга К. Е. Ворошилову с разъяснениями абсурдности предъявленных обвинений попало в руки адресата. Материальная потребность состояла в том, что не удалось наладить радиосвязь между кораблями Черноморского флота, и присутствующему на испытаниях К. Е. Ворошилову сообщили об аресте А. И. Берга, на что последовала команда: «Разобраться и доложить лично». Об этом пишут дочь А. И. Берга Марина Акселевна и Ю. Н. Ерофеев в своих публикациях. Вспоминаю, что подобная связка случайного и материального помогла спасти жизнь нашего великого ракетного конструктора С. П. Королёва. Его письмо через зэковскую почту попало матери Марии Николаевне Баланиной. В письме намеками высказывалась просьба обратиться к М. М. Громову и В. С. Гризодубовой. Она посетила обоих. Есть сведения, что Валентина Степановна ходила в Кремль и с трудом добралась до Поскребышева, передав ему заявление, касавшееся судьбы Королёва. Одновременно с 1939 г. начала развиваться система закрытых КБ, известных под названием «шарашки». В одно из них с авиационным уклоном собирались перевезти С. П. Королёва. Но прежде истощённый, заболевший цингой С. П. Королёв должен был добраться с этапом от рудника Мальдяк до Магадана (600 км), попасть на судно, доплыть по замерзающему Охотскому морю до Владивостока (декабрь 1939 г.) и прибыть в Хабаровскую тюрьму. Привезли полутруп, лишённый возможности самостоятельного передвижения, с выпавшими зубами и опухшими ногами. Спасла тюремный врач, буквально выкормившая и вылечившая С. П. Королёва (Я. Голованов, «Катастрофа», Знамя, 1990 г., № 1, 2).

В мае 1940 г. А. И. Берг вышел на свободу и восстановлен в воинском звании. Стал преподавать в Военно-морской академии. В начале Отечественной войны произошло важное событие, связанное с именем А. И. Берга. Он в качестве члена комиссии Ленинградского обкома и облисполкома посещает токсовскую РЛС, разработанную в ЛФТИ (впоследствии «Редут» и РУС-2). Он впервые видит РЛС в действии и проникается новыми идеями. Из эвакуации, куда он попадает вместе с Академией, он пишет своему военно-морскому начальству о необходимости развития радиолокации. Весной 1943 г. его вызывают в Москву. Он посещает с докладом о перспективах радиолокации некоторых крупных военачальников – маршала артиллерии Н. Н. Воронова и маршала авиации А. Е. Голованова. На совещании у И. В. Сталина доклад делал А. И. Берг. По словам докладчика Сталин ходил, курил трубку, ругался, что он ничего не понимает… А под конец произнёс фразу, которая прекратила все разнотолки и создала условия для возникновения нового вида промышленности – радиолокационной: «А, по-моему, товарищ Берг прав». Рассматривались и сложные вопросы. А. И. Берг спросил: «Можно ли мне доверять? Ведь я только что вышел из тюрьмы». Ответ Сталина я слышал в такой интерпретации: «Вас кто-нибудь обижает?» Берг молчал. Сталин продолжал: «Не обижает. Работайте. А виновных мы накажем», Дело было накануне Курско-Белгородской операции 1943 г. Сталин сказал: «Чтобы вы начали работу, нам надо ещё победить под Курском. Вот победим – и приступите».

4 июля 1943 г. вышло постановление ГКО «О радиолокации». По этому постановлению создавался Совет по радиолокации при ГКО. Председателем Совета был назначен Г. М. Маленков, членом – А. И. Берг. Согласно постановлению организуется Всесоюзный научно-исследовательский институт радиолокации, – в дальнейшем получивший название ВНИИ-108. Первым директором был А. И. Берг. Ввиду его загруженности на государственных должностях в период 1943–1947 институт возглавлял П. З. Стась. С 1947 г. А. И. Берг возвращается к руководству институтом.

Когда я пришёл в институт, он уже назывался Центральным НИИ-108 (ЦНИИ-108) и подчинялся Комитету № 3 при СМ СССР. По мере моего ознакомления с проблемами, стоящими в повестке дня 13 лаборатории, а ещё шире – перед комплексными лабораториями вообще, я стал понимать, что должен существовать механизм, связывающий эти проблемы в единое целое. Кто-то должен был приводить этот механизм в действие, решать главные, ключевые вопросы, распределять усилия между исполнителями. Постепенно выяснилось, что за дирижёрским пультом стоит ни кто иной, а А. И. Берг, тогда директор института. Я проиллюстрирую это на примере станций, разрабатываемых 13 лабораторией и получивших впоследствии наименование СНАР. Прежде всего, о постановке вопроса. На совещании у А. И. Берга подвергалась сомнению сама возможность реализации таких станций. Скептики говорили вроде бы разумные вещи: «местники» задушат любой полезный сигнал. Ведущие конструкторы, один за другим, отказывались от разработки. Военные настаивали. «Безумно храбрые» А. А. Расплетин и Г. Я. Гуськов дали согласие. Но решать-то надо было А. И. Бергу. Он рисковал не только своим именем, но и престижем недавно организованного института. При неудаче были бы впустую затрачены большие государственные средства, в чём не преминули бы обвинить А. И. Берга. Думаю, что так, с кондачка, А. И. Берг не дал бы согласия на разработку. По-видимому, длительные беседы с А. А. Расплетиным, представленные расчёты убедили А. И. Берга, и работа пошла. Но надо было решить ещё один, кардинальный вопрос: а как вообще проходят УКВ, и, в частности, в сантиметровом диапазоне волн, в приземном слое, каковы дифракционные явления с учётом кривизны земли. В теоретическом, расчётном плане решать эти вопросы было поручено А. И. Бергом лаборатории М. А. Леонтовича. Затем последовали экспериментальные исследования. Полученные результаты регулярно обсуждались с А. А. Расплетиным.

Разрабатываемые станции надо было комплектовать добротными полупроводниковыми и вакуумными приборами. А. И. Берг поручил лаборатории С. Г. Калашникова разработать технологию изготовления германиевых СВЧ диодов в сантиметровом диапазоне волн. Такая технология была создана, диоды опробывались в СВЧ макетах 13 лаборатории, всё это дало толчок отраслевым предприятиям наладить выпуск смесительных приборов с приёмкой заказчика. Через несколько лет появились первые публикации о начале развития транзисторной техники. Некоторые члены б. Комитета № 3 считали эти публикации чистой рекламой. Но в лаборатории С. Г. Калашникова группой Н. А. Пенина (Г. Я. Кубецкий, Н. Е. Скворцова) были разработаны первые образцы сплавных транзисторов, которые испытывал я в 13 лаборатории и Д. В. Незлин в 22 лаборатории.

Много трудностей возникло при разработке многорезонаторных магнетронов, работающих в импульсном режиме. Теоретическая и экспериментальная проработка приборов этого типа велась давно. В 108 институте работы велись в группе Д. И. Карповского. Но промышленных образцов сантиметрового диапазона волн, удовлетворяющих заказчика, не было. Кроме того, отсутствовала комплектация (накопительные и проходные высоковольтные конденсаторы, дроссели и т. п.) для импульсных модуляторов. Всё это должна была поставлять электровакуумная отрасль. Но чтобы пробить разработку, изготовление и поставку требуемых изделий одного авторитета А. А. Расплетина было, конечно, недостаточно. Действовали через А. И. Берга. У него были рычаги воздействия вплоть до Г. М. Маленкова и И. В. Сталина.

Но наибольшие хлопоты, пожалуй, доставила разработка антенны станции. Требовалось не просто создать систему с острым лучом и малыми боковыми лепестками, но и обеспечить сканирование этого луча в пространственном секторе с относительно большой скоростью и поворотом этого сектора на 360°. По согласованию с А. А. Расплетиным А. И. Берг поручил эту сложную разработку Е. Н. Майзельсу, который привлёк к ней молодого инженера и аспиранта М. Б. Заксона.

В соответствии с требованиями остановились на щелевой волноводной антенне. Теория отсутствовала, опыта также не было. В 1945 г. М. А. Леонтович опубликовал в ЖЭТФ статью, посвящённую излучению из узкой щели. Стали проводить эксперименты, параллельно Я. Н. Фельд, поначалу в лаборатории М. А. Леонтовича, а затем в антенной лаборатории вплотную занялся разработкой математического аппарата для развития теории щелевых антенн. Отчёты, статьи, докторская диссертация Я. Н. Фельда, кандидатская М. Б. Заксона проходили через А. И. Берга, по ним он оценивал в том числе перспективы создания полноценной антенной системы для станции. Но когда макеты антенны были изготовлены, впереди ещё была производственная стадия. Известно, что на серийном заводе антенна Майзельса-Заксона проходила с большим трудом, были даже опасения в её несерийноспособности. На завод кроме М. Б. Заксона и ведущего конструктора М. Т. Цуккермана постоянно выезжал А. А. Расплетин, но не только. Приезжали разбираться А. М. Кугушев и А. И. Берг. Постепенно трудности были преодолены, и станция поступила в войска.

Подобные проблемы возникали и в других комплексных лабораториях института, и А. И. Бергу приходилось не только вникать в их суть, но и принимать необходимые решения.

Так, в лаборатории, руководимой Б. Ф. Высоцким, для самолётной РЛС необходимо было спроектировать антенну со специальной диаграммой направленности в вертикальной плоскости, так называемой косекансной диаграммой по полю. Никакого опыта в этом деле не было, и Е. Г. Зелкину, которому поручили разработку, вынужден был буквально с азов создавать методику приближённого расчёта излучателей, дающих требуемую диаграмму. А. И Бергу докладывали этот вопрос, состоялось обсуждение, в результате такая антенна была изготовлена и вошла в состав станции.

Но не только высокой материей приходилось заниматься А. И. Бергу. Под его началом были люди, и им надо было уделять немалое внимание. Я был тогда членом комитета комсомола, и мне поручили обследовать положение молодых сотрудников, проживающих в общежитиях института. Как помню, приехал в Крюково (ныне Зеленоград). Зашёл в комнату, где жило несколько девушек. Спрашиваю: как вы тут живёте? Отвечают: ничего, нормально. И после паузы: А у нас тут был Берг, в адмиральской форме. Походил, походил и спрашивает: А у вас тут клопы есть? Отвечаем: есть. «А что же вы молчите? Надо во все колокола бить».

В том же Крюкове, в маленьком домике, числившемся общежитием, проживала молодая супружеская парка – А. В. Данилов с женой Бэлой. Впоследствии А. В. Данилов стал известным специалистом по радиолокационным покрытиям, Б. М. Данилова – крупнейший знаток по СВЧ переходам и СВЧ трансформаторам, активный сотрудник отдела В. И. Сушкевича.

В самом начале 50-х годов в институте появился Илья Семёнович Джигит, ставший референтом А. И. Берга и секретарём Учёного совета. Это был исключительно эрудированный человек, я у него видел подшивки Proceedings чуть ли не с 30-х годов. И. С. Джигит проводил важнейшую работу: готовил для А. И. Берга аннотации, выписки из статей, часто со своими комментариями. Таким образом А. И. Берг находился в курсе всей мировой научной литературы. Впоследствии, уже при П. С. Плешакове, И. С. Джигит стал руководителем работы «Спрут» (а не А. А. Меркин, как кто-то написал), и я с ним по этой работе тесно сотрудничал. Будучи секретарём Учёного совета, И. С. Джигит активно помогал аспирантам. У нас, в 13 лаборатории работал аспирант Ю. Н. Беляев, офицер запаса. Ему пришла повестка из райвоенкомата, где ему сообщили, что с учётом его прежней службы в Советской армии, его вновь мобилизуют. Все попытки доказать его аспирантский статус не приводили к успеху. И. С. Джигит, знавший эту проблему, пытался по телефону донести до Горвоенкома важность решаемых аспирантом задач. Но все усилия оказались тщетными. И. С. Джигит доложил А. И. Бергу о сложившейся ситуации. А. И. Берг позвонил в Генштаб КА, но начальника Генштаба в кабинете не оказалось. Сообщили, что начальник Генштаба, в то время генерал армии Штеменко, находится на спектакле в Большом театре. А. И. Берг поехал в Большой театр и в антракте нашёл Штеменко и убедил его в важности проводимых аспирантом работ. И не только словесно убедил, но и получил нужную резолюцию на заранее подготовленной бумаге.

Одной из жгучих проблем того времени была жилищная проблема. А. И. Бергу приходилось заниматься ею вплотную. Я тогда был в 13 лаборатории на выборной профсоюзной работе, и в профсоюзных органах рассказывали, как А. И. Берг решал квартирный вопрос. Ему удалось договориться с Министерством обороны о выделении квартиры одному из офицеров, имевшему семью и детей. Офицер съездил в Управление, ему там дали обещания, и он приехал и доложил А. И. Бергу. «Где ордер?» – спросил Берг. Ордера не было. «Езжай и привози ордер». В конце концов квартиру офицер получил. Этим офицером был, как выяснилось позже, в то время подполковник Н. П. Емохонов.

Сильной стороной А. И. Берга как стратега было не только планирование и обеспечение главных ударов, но и создание подкрепляющих сил, без которых главные удары были бы безуспешными. Я прежде всего имею в виду работу по формированию экспериментального производства и в целом наращивание производственного потенциала института. Руководителем производства был тогда опытный работник Куперман. Производство располагалось в кирпичном здании, примыкающем к главному корпусу. Кроме того, был отдельный цех, руководителем которого являлся Б. С. Хайкин. В цехах трудились специалисты высокого класса, рабочие разных профессий – фрезеровщики, токари, слесари, сборщики, монтажники – но одинаково преданные делу. Одни из них пришли с войны, другие с оборонных предприятий. Вспоминаю таких асов как Канунников, Майоров, Волков, Колесов, Герасимов, Лобанев, с которыми мне пришлось совместно работать.

Во времена А. И. Берга были созданы мощные конструкторский и технологический отделы. Конструкторы разрабатывали механизмы и радиоустановки любого уровня сложности. Технологи не отставали. Помню, как главный технолог П. И. Бушминский, увидев мой заказ на эндовибратор высокой добротности, сначала отказал, ссылаясь на отсутствие станков нужного класса, потом изделие было изготовлено с добротностью более 5000.

Не могу не упомянуть роль А. И. Берга в создании уникальной библиотеки и читального зала. Часть библиотеки поначалу находилась в ведении Совета (комитета), затем ГУ МО и, наконец, перешла под управление института. А. И. Бергу в 40-х годах удалось получить в правительстве валютный фонд, на который закупались иностранные книги и журналы.

Как всякий человек, А. И. Берг мог менять оценки людей, с которыми соприкасался, при смене обстоятельств. Так, представляя именитому гостю одну из сотрудниц института и назвав её «нашей Софьей Ковалевской» (речь идёт о Ф. М. Песелевой), он через некоторое время при неудачах говорил, что вообще ему «надоели все эти Софьи Ковалевские». То же самое и в отношении должностных лиц. Назвав в разговоре с Б. Д. Сергиевским Г. М. Маленкова сверхпунктуальным человеком, А. И., спустя десятки лет в беседе с Ю. Н. Ерофеевым выразился о том же человеке так: «Вон пузо какое отрастил. Сталина боялся как огня». Эти метаморфозы никак не отражались на главном качестве А. И. Берга, его стремлении искать и говорить правду, вскрывать недостатки, а иногда и провалы в работе, бороться с бюрократизмом и бездушием. Находясь на крупных должностях, А. И. Берг, невзирая на лица, пишет в ЦК КПСС записки и письма с требованием устранения негативных явлений, с которыми он столкнулся в промышленности, медицине, образовании. Подобные обращения находят сторонников, но некоторым всё это не нравится. Во второй половине 1953 г. А. И. Берга назначают заместителем министра обороны СССР по радиолокации. В период 1953–1955 гг. он работает под началом Н. А. Булганина, в 1955–1957 гг. под началом Г. К. Жукова.

К семидесятилетию А. И. Берга, т. е. к 1963 г., у него образовался солидный послужной список. Учитывая его заслуги, 108 институт и Минрадиопром подготовили представление о присуждении А. И. Бергу звание Героя социалистического труда. Как рассказывал нам близкий соратник А. И. Берга И. С. Джигит, документ «застрял» из-за отказа некоторых должностных лиц во внешних инстанциях его завизировать. Пришлось обращаться в высшие органы власти, где вопрос положительно и был решён.

То, что я выше рассказывал, касалось в основном деятельности А. И. Берга в период его руководства таким предприятием как 108 институт. Но я хотел бы предостеречь читателя от впечатления, что при «дедушке Берге» в институте царила «тишь да гладь, да Божья благодать». Я проработал девять из десяти лет при непосредственном руководстве А. И. Берга. Так что могу судить. Дисциплина поддерживалась жёсткая. Внизу прикреплялись табельные часы, и люди отбивали время прихода и ухода. Мой сослуживец А. И. Ширман, отбивая карточку на 2–3 минуты позже положенного и доказывая рядом стоявшей табельщице, что он пришёл вовремя, регулярно в приказе получал «строгача». Б. Д. Сергиевский в своих воспоминаниях рассказывал об истории со своими опозданиями, нажимал на гуманность А. И. Берга. Возможно, что это и так. Но я был в то время профсоюзным деятелем и помню, что вопрос о целой серии опозданий Б. Д. Сергиевского рассматривался на товарищеском суде, куда «сгоняли» практически весь коллектив института. Врио директора Лавров и начальник политотдела Горохов доходили до требования об увольнении. Спас Т. Р. Брахман. Проводилась неукоснительная режимная политика. Я уже рассказывал, как мы несколько недель искали тетрадь, которая принадлежала технику Антонову, контуженному на фронте и имевшему проблемы с памятью. Мы её нашли под осциллографом, который он поставил на неё, а потом забыл. Ему всё это грозило в первую очередь, а мне и А. А. Расплетину во вторую и третью.

Невыполнение производственных планов, особенно начальствующим составом, влекло серьёзные последствия вплоть до отстранения от должности. Промахи в работе, могущие причинить видимый ущерб, также наказывались. А. Я. Эмдин, человек с безукоризненной трудовой биографией, шагал несколько километров пешком по грязи, когда А. А. Расплетин узнал, что тот не закрепил антенну в кабине, а это грозило аварийной ситуацией.

Летом 1953 г. А. И. Бергу сообщили, что кабина будущей станции СНАР-2 сошла с передних опор и приподнялась под тяжестью установленных сзади двух движков питания. После разбора ситуации А. И. снял с должности Г. Я. Гуськова и восстановил его только спустя полтора года.

Александр Андреевич Расплетин и его команда

В жаркий летний день далекого теперь 1948 года группа студентов, в составе которой был и я, впервые переступила порог НИИ-108. Нас провели в кабинет главного инженера, расположенного тогда на первом этаже левого крыла здания. Посадили за небольшие столы. Я оказался рядом с Митей Спокойным, ярким брюнетом с улыбкой молодого цыгана.

В кабинет один за другим входили сотрудники института, которым нужны были молодые специалисты. Первыми востребованными оказались наши девушки. Договорившись, они затем выходили из помещения. Кабинет пустел. Мы ждали. Нетерпеливый Митя то поднимался из-за стола, то вновь садился: «Когда же?» И тут в кабинет вошли двое: сначала показался высокий представительный мужчина в синем костюме. Я обратил внимание на его лицо. Высокий лоб, переходящий в лысину, светлые волосы, румянец на щеках. За ним шел худощавый улыбающийся человек. Остановившись, они оглядели присутствующих и направились прямо к нашему столу. Первый из вошедших сел рядом со мной, напротив Мити устроился худощавый. Вопрос, обращенный ко мне, был скорее стандартным: «Чем хотите заниматься?» Я ожидал этого вопроса и ответил сразу: «Передатчиками». Немного задумавшись, собеседник сказал: «Ну что ж, передатчиками, так передатчиками. Сто киловатт в импульсе вас устроит?» В то время я в основном интересовался станциями дальнего обнаружения и грезил мегаваттами. Увидев на моем лице некоторую разочарованность, добавил: «Вы учтите, что передатчики, о которых я говорил, особые: они рассчитаны на очень короткие импульсы – менее одной десятой микросекунды». «А какова же скважность?» – спросил я. «Около двух тысяч». Это меня удовлетворило и я сразу же согласился. «Значит, договорились. Вы меня устраиваете. Моя фамилия Расплетин. Можете сообщить об этом вашему вузовскому руководителю». Рядом Митя так же заканчивал разговор. Выйдя, он мне сказал: «Все, я иду к Клопову».

Институт возглавлял Аксель Иванович Берг, академик, в ту пору вице-адмирал. Принцип построения института был достаточно прост: он состоял из лабораторий, ОГК, опытного производства. Лаборатории делились на отраслевые и научные, но, независимо от типа, все они были нацелены на получение практических результатов. Комплексные лаборатории были конечным звеном в разработке и исследовании порученного им объекта. Работали они по утвержденному заказчиком техническому заданию, как правило, на основании постановления Правительства. Работу института в основном оценивали по деятельности комплексных лабораторий. Они, так сказать, определяли «лицо» института во внешнем мире и в случае успеха, и в случае провала.

Однако развитие института невозможно было бы себе представить без научного задела – это понимали все. А. И. Бергу удалось собрать в институте талантливых ученых, научных работников и опытных инженеров. И, что особенно важно, А. И. Берг постоянно занимался формированием кадрового состава, привлекая к работе крупных ученых и подающих надежды молодых специалистов. Научные лаборатории, которые возглавляли ученые с известными именами, фактически заполнили весь спектр направлений и областей тогдашней радиоэлектроники.

Одной из ключевых комплексных лабораторий института, с опасным номером 13, руководил Александр Андреевич Расплетин. Когда я говорю о ключевой лаборатории, то имею в виду два обстоятельства: успешно проведенную к тому времени опытно-конструкторскую работу, существенно повысившую авторитет лаборатории и института в целом и, во-вторых, видимое невооруженным глазом умение руководителя создавать сплоченный коллектив профессионалов.

Прошло три года после окончания тяжелой войны, и не было ничего удивительного в том, что коллектив этот в основном состоял из людей, недавно снявших военную форму и почувствовавших себя в иной еще достаточно трудной, но так желанной мирной жизни. Военная судьба их сложилась по-разному, они почти не говорили об этом, но неизбежно несли ее в себе.

Собственно раненых и сильно пострадавших на войне было двое: ведущий инженер Владимир Илюхин и другой Владимир – слесарь механик Никитин. Илюхин был в составе войск, попавших в немецкий котел во время известной Изюм-Барвенковской операции под Харьковом в феврале – марте 1943 года. Об этом военном событии в литературе написано немало, но наиболее полные его последствия на уровне командования изложил в своих воспоминаниях Хрущев. По словам Хрущева, Сталин очень жестко критиковал виновников и даже намеревался их арестовать и передать суду. Конечно, погибшим в этой трагедии, попавшим в плен, а так же раненым от этого было нелегче. Несколько недель раненый Илюхин полз к линии фронта, дополз, но руки лишился. Протез, сделанный ему, был мало заметен за исключением кожаной перчатки, но Володя иногда другой рукой поправлял рукав пиджака: что-то ему мешало. Психологи давно заметили, что люди, перенесшие тяжелые жизненные травмы, и, как говорят, видевшие смерть в лицо, отличаются в общении от благополучных своих коллег: их характер становится более замкнутым, появляется излишняя чувствительность даже к шуткам или мелким уколам; будущее порой рисуется, отнюдь, не в розовых тонах. Я уже не говорю о возросшей вспыльчивости таких людей. Илюхин, высокий, внешне крепкий мужчина, в какой-то степени обладал чертами неуживчивого, легковозбудимого человека, что я испытал сразу после первого знакомства с ним. В ответ на невинную, как мне показалось, шутку, я услышал громогласную реакцию и, как следствие, поднятый здоровой рукой на уровень лица 300-ваттный трансформатор, до этого спокойно стоявший на столе. Конфликт был, правда, быстро локализован, и мы подружились: Володя принадлежал к категории отходчивых людей. Илюхин нес в лаборатории большую инженерную нагрузку: он разрабатывал комбинированный индикатор кругового и секторного обзора, а затем взялся за трудную задачу создания малошумящего широкополосного усилителя промежуточной частоты. Он много работал, и я вспоминаю, как однажды, собираясь в первом часу ночи опечатывать лабораторию, обнаружил в темном углу одной из комнат при скудном освещении Илюхина, склонившегося над осциллографом. Хотя сделанная работа обычно говорит сама за себя, Илюхин любил доказывать свою точку зрения и словесно. Был он отменный спорщик, придумывая все новые и новые аргументы в пользу своих позиций. Многие с ним соглашались, щадя его самолюбие. Те же, кто этого не делал и входил с ним, как теперь говорят, в конфронтацию, в ответ получали малоприятную оценку, а иногда и наименование «враг № 1», что, впрочем, скоро забывалось.

Другим инвалидом войны и тезкой Илюхина был Володя Никитин. Это был немногословный, редко улыбающийся, плотный молодой человек. В механической мастерской, созданной Расплетиным, он в основном выполнял токарные работы. Станки были старые, довоенные, но загрузка их была велика. Поэтому работу приходилось вести в сжатом темпе, часто по вечерам. Володя был дисциплинированным человеком, но относился к категории людей, не спешивших «поперек батьки в пекло». Поэтому, когда приходил инженер и приносил эскизы или чертежи, Никитин обычно говорил: «Оставь, посмотрю» и лишь после появления ясности по существу задачи, он приступал к работе. Как большинство фронтовиков, он не любил распространяться о своих ранениях. Лишь однажды, когда зашел разговор, Володя вдруг снял рубашку, и я увидел в области грудной клетки провал с зажившими рубцами – результат попадания осколка снаряда. Раньше среди моих друзей было много инвалидов, были и «челюстники» без нижней части лица, но этот провал в грудной клетке, помню, произвел на меня впечатление.

Надо сказать, что Расплетин как крупный руководитель, любил четкость в организации работ. Каждый из сотрудников мастерской нес свою функциональную нагрузку. Володя Ефимов специализировался на изготовлении гнутых изделий в основном из дюралюминия: коробок, блоков, шасси. Никитин, как я уже говорил, выполнял токарные работы. Пришедший несколько позднее острослов и балагур Миша Балашов был мастером-фрезеровщиком высокого класса. Руководителем мастерской являлся Иван Кабанов, универсал, мастер на все руки. Кабанов был существенно старше своих коллег и, хотя занимался нарядами и отчетностью, сам работал на станках. Прошел всю войну и увлекся автомобилизмом, привез из Германии новый «Опель-капитан», который неоднократно впоследствии бил и сам же ремонтировал.

Инженерное сообщество лаборатории к тому моменту, когда я пришел, было невелико и состояло из бывших фронтовиков и специалистов, работавших во время войны на оборонных заводах. И хотя инженеры-фронтовики имели в прошлом, как правило, ранения и контузии, а работавшие в тылу хлебнули немало горя, включая бомбежки и потерю близких, голод и холод, это был творческий, трудоспособный коллектив, умеющий решать неординарные задачи.

Среди сотрудников, не принадлежащих к категории фронтовиков, был Анатолий Тамулевич, хотя и носивший в войну офицерскую форму, но не попавший на фронт по зрению. Тамулевич занимался в лаборатории передатчиками, и первый, с кем по приходе я познакомился, был именно он. Это был плотный невысокий человек, с негустой шевелюрой и мягкой улыбкой. Очки, которые он носил, еще более округляли его лицо. Тамулевич показал мне схему передатчика и рассказал об основных характеристиках, но признался, что основную часть-модулятор – он не разрабатывал. «Схема пришла извне», – сказал он неопределенно, а я понял, что это просто типовая схема. Вопрос состоял в другом: как заставить передатчик работать импульсами, в десятки раз короче типовых. Это была задача, над которой следовало потрудиться.

Забегая вперед, скажу, что предстояло сформировать мощные сверхкороткие импульсные напряжения около 20 кВ для возбуждения магнетронного СВЧ генератора. Один из путей состоял в применении так называемых, импульсных трансформаторов, появившихся в конце войны, но теоретически слабо разработанных к тому времени. Отчет на эту тему в институте был составлен Т. Р. Брахманом, в будущем главным инженером, с которым я тогда и познакомился. Помню, как мы с Тамулевичем мотали в большом количестве трансформаторы на гиперсиловых сердечниках, а затем их испытывали.

Говоря о Тамулевиче, должен отметить, что он многим, особенно женщинам, нравился: мягкий, покладистый, человек, умеющий сочувствовать чужим бедам. Его самого и семью жизнь тоже не баловала: сначала он оказался в центре конфликта на почве развода сестры с мужем, а затем пришло и собственное горе: умер после тяжелой болезни (лейкемия) малолетний сын. Жизненные проблемы охлаждали его трудовой пыл, делали его внешне равнодушным. Это приводило к противоречиям с руководством. Хочу рассказать об эпизоде, свидетелем которого я случайно оказался, эпизоде, характеризующим не столько Тамулевича, сколько Расплетина. Расплетин распорядился включить передатчик в лаборатории, предварительно переместив его из подвала, где он находился, (лаборатория – на 4 этаже). Через 2–3 дня Расплетин зашел и поинтересовался, включен ли передатчик. Тамулевич ответил: «Нет, не включен». «Почему?» – Расплетин начинал наливаться краской. Первый признак его недовольства. «Александр Андреевич, Сережа (Петя, имени сейчас не помню) обещал принести, но его перевели на другую работу». «Что, неразрешимая задача?» – спросил Александр Андреевич. «Так он весит 60 кг». Расплетин, ни сказав больше не слова, пошел вниз. За ним пошел Тамулевич. Через некоторое время я направился по своим делам и на уровне 2–3 этажа увидел картину: впереди шел красный от натуги Расплетин, на плече которого возвышался передатчик, свободной рукой он его придерживал. Сзади вприпрыжку бежал по лестнице Тамулевич и лепетал: «Александр Андреевич, давайте я помогу». Тамулевич был внешне здоровый человек, а умер внезапно в возрасте 60 лет на даче, от сердечного приступа, как мне сказали, при пересадке деревьев в саду.

Помимо Расплетина основную идеологическую нагрузку по созданию станции нес Георгий Кияковский. Он разрабатывал «сердце» станции – дальномер и все схемы синхронизации входящих блоков. Его идеи оказались достаточно плодотворными, и впоследствии он возглавил ряд новых разработок лаборатории.

Высокочастотную часть станции вел Геннадий Гуськов. У него было «обширное хозяйство». Помимо собственных разработок Гуськов руководил созданием новых приборов в смежных подразделениях других организаций.

Кияковский и Гуськов были людьми с различными характерами и судьбами. Кияковский был аспирантом, пришедшим в институт с фронта после демобилизации. Гуськов поступил после работы на оборонном заводе и имел к этому времени солидный производственный задел. Но оба хорошо дополняли Расплетина, обеспечивая в каждом из направлений высокий теоретический и технический уровень разработки. Уже тогда мне было ясно, что, являясь активными сотрудниками Расплетина, они по масштабу своей личности выходили за контуры данного коллектива, что привело меня к мысли рассказать о них отдельно, тем более что мне привелось идти с ними бок о бок в течение солидного отрезка пути.

Перехожу к рассказу о других творческих работниках лаборатории, которых, к сожалению, уже нет в живых.

Когда я пришел в лабораторию, инженер Евгений Разницын, трудился еще на поприще телевизионной тематики. Он входил в группу, которую возглавлял Александр Клопов, один из разработчиков модного тогда телевизора Т-4 «Ленинград». Прежде, чем начать работу и поставить тот или иной прибор на рабочий стол, Женя проводил некие подготовительные операции. Он убирал со своего большого стола, полученного по репарациям из Германии, все предметы и щеткой с длинной ручкой стряхивал в металлический лоток остатки проводов, припоя и канифоли, а затем тщательно протирал коричневую поверхность столешницы от пыли тряпкой. Постелив на стол подкладку из прессованного фетра, он водружал на нее блок и подсоединял разъем питания. Но это было еще не все. Взяв в руки измерительные прибор, Женя проверял сеть, а затем измерял напряжение источника питания, после чего собственно и приступал к работе. Женя рано начал свою трудовую деятельность, в студенческие годы был вынужден подрабатывать, чтобы прокормиться, и, усвоив определенные трудовые навыки, знал, что хорошая подготовка – залог успеха. Он был на 4 или 5 курсе, когда началась война. Прошел через рытье окопов. А после окончания института, ушел на фронт. В Армии, как и в последующей мирной жизни, Разницын по сути выполнял свою работу, которую любил и без которой не представлял своего существования. Теперь таких людей называют трудоголиками.

Разницын был высокий, худощавый, но крепкий жилистый человек. Редко улыбался. Внешне строгий, он был в то же время доброжелателен к собеседникам. Носил очки, что предавало его облику некоторую сухость. Разницын не терпел расхлябанности и безответственности, проявлял настойчивость, если видел нежелание сотрудника выполнять возложенные на него обязанности. Другой улыбается, держит паузу, шутит и, глядишь, добивается своей цели. Женя, наоборот, серьезно, но настойчиво просит сделать то-то и то-то. Некоторые за глаза поэтому называли его сухарем, а отдельные люди даже сейчас, вспоминая о нем, добавляют: «Ох, уж этот Разницын».

Вместе с тем это – совершенно несправедливая оценка. Люди, хорошо знакомые с Разницыным, знали, что это человек, который всегда придет к тебе на помощь в минуту необходимости. Ему было чуждо интриганство, свое мнение всегда выражал прямо, а при неодобрении поступков того или иного лица уклонялся от осуждающих, а тем более грубых слов. Ему было присуще человеколюбие.

Расплетин при своих практически ежедневных обходах сотрудников редко посещал Разницына, по-видимому, полагая в нем крепкого, надежного работника. Лишь пару раз Расплетин отмечал нелинейность растра, смотря на экран секторного индикатора, разрабатываемого Разницыным. Женя тотчас же начинал регулировку и добивался приличных результатов.

Женя был хороший семьянин, в быту непритязателен, но изредка любил доставать и пить изысканные вина, зная в них толк еще со времен его пребывания в Венгрии, где он воевал, а затем служил. Помню, как он угощал нас необыкновенно вкусным вином на новой квартире, которую он с большим трудом получил и где собирались многие его друзья.

В конце 50-х годов, когда заканчивался мой аспирантский срок и стоял вопрос о продолжении работы, Женя на совещании у директора поддержал меня, за что я был ему благодарен. В последние годы мы редко виделись, но перезванивались. В конце 1996 года он сообщил, что хочет со мной встретиться. Я обещал приехать, но наша встреча так и не состоялась. В начале 1997 года он скончался.

Несмотря на молодой возраст, Лев Буняк, имея к концу 40-х годов солидный послужной список, в котором можно было упомянуть этапы его пути: выпускник военного факультета, заместитель командира дивизиона «Катюш», аспирант, ведущий разработчик и даже (насколько я помню) секретарь парторганизации лаборатории. Буняк был другом Кияковского, они вместе заканчивали ВУЗ, а после демобилизации поступили на работу в институт. Небольшого роста, худощавый, но очень подвижный человек. При знакомстве с Буняком основное внимание привлекало его умение просто и доходчиво формулировать свои мысли. Говорил четко и достаточно логично. В его изложении выводы, которые он хотел донести до слушателя, были очевидны, поэтому оппонентам было трудно с ним состязаться. Тех из них, которые так сказать, «расползались по древу», Лева тактично прерывал, другие по уровню логического мышления не дотягивали до него. Речи свои Лева обычно обращал непосредственно к собеседникам и, если они находили отклик, сопровождал улыбками, что многим, особенно женщинам, импонировало. Свои ораторские способности Буняк умело дополнял знанием предмета и техническими подробностями, внушавшими уважение. Лева редко говорил о своем фронтовом пути, никогда не кичился регалиями, но если человек впервые видел его при орденах, обычно это производило впечатление. Все эти качества Буняка Расплетин использовал, направляя его как представителя лаборатории в общественные организации, на совещания к должностным лицам и т. д.

Злые языки говорили про Буняка «гигант слова», намекая на то, что он, мол, слабоват в деле. Но это было не так. Просто Лева всегда правильно рассчитывал свои силы, беря работу по плечу. Буняк проработал в институте около 40 лет, за это время, будучи главным конструктором, выполнил целый ряд разработок, насколько я знаю, не провалил ни одной. А ведь немало было главных конструкторов, терпевших неудачи, и притом серьезные. В чем причина положительного баланса в работе Буняка? О части этих причин я уже сказал. Скажу о других. Буняк обладал сильной интуицией, умел работать с заказчиком. Получив ТЗ и тщательно изучив его, он выявлял сомнительные и даже опасные моменты, убеждая заказчика в необходимости корректировки. Дотошно проверял особенности СВЧ приборов, на которых предстояло работать. Старался брать заказы, рассчитанные на небольшой коллектив, зная, что людей всегда не хватает. Умению опираться на собственные силы, смотреть в корень и правильно вести эксперименты Буняк научился у Расплетина. Это была «расплетинская» школа.

За несколько месяцев до болезни, сведшей его в конце концов в могилу, Лева пришел ко мне, мы долго беседовали, пили чай, он жаловался на нездоровье. Через некоторое время он уволился. Больше я его не видел.

В числе бывших фронтовиков, пришедших в лабораторию в 1949 году, был инженер Юрий Беляев После демобилизации он работал в другой организации, но, выдержав экзамены в аспирантуру, и при содействии Илюхина был зачислен к Расплетину. Поначалу трудился бок о бок с Илюхиным и даже взял близкую тому и модную тогда тему, связанную с разработкой широкополосного УПЧ на линиях с распределенными параметрами. Но вскоре они с Илюхиным разошлись во взглядах, а затем Беляев охладел и к выбранной диссертационной теме. Надо сказать, что Беляев был человеком настроения, и с той же страстью, с которой он доказывал важность выбранной им первоначально темы, он затем убеждал в ее бесперспективности. Переубедить его было трудно, но впрочем, никто этого не делал, так как разумно полагал, что отрицательный результат – это тоже результат.

Внешне Беляев представлял собой тип идеального мужчины с красивой прической и правильными чертами лица. Был достаточно спортивен; в прошлом играл в баскетбол, в описываемое время увлекался теннисом. Коренной москвич, жил до войны на одной из мещанских улиц. По-видимому, неплохо учился; так как показывал мне исписанные каллиграфическим почерком сохраненные им институтские конспекты. Обращала на себя внимание широта его интересов, любовь к литературе. Собрал неплохую художественную библиотеку, что при тогдашнем книжном голоде было непросто. Томик поэзии Некрасова, который он презентовал, до сих пор у меня хранится.

Однажды, встретив меня, сказал: «Я принял решение, буду заниматься модуляторами на линиях задержки, формировать короткие высоковольтные импульсы». И добавил: «Нигде не могу найти литературу. Может, подскажешь?» Я задумался и вспомнил: несколько лет назад, роясь в букинистическом магазине, приобрел изданную в 20 годах переводную книгу немецкого профессора Рюденберга о переходных процессах в электрических сетях. Пообещал ему принести эту книгу. Через некоторое время, ознакомившись с содержанием, Юра пришел ко мне. «Знаешь, ты меня очень сильно выручил. Прямо таки спас. Хорошая книга, я многое подчерпнул из нее». Поговорив о немецкой технической мысли, я ему сказал, что у меня был профессор Мантейфель, который утверждал: «Радиоспециалистам нужно знать только двухтомник Круга». Немец по происхождению Карл Адольфович Круг был автором стандартного в то время учебника по электротехнике. В середине 50-х Беляев защитил неплохую диссертацию.

Вспоминая о последних годах жизни Беляева и его болезни, не могу умолчать историю, которую он давно мне рассказывал, и которая касалась военной поры. Находясь в наступлении, личный состав подразделения, в котором он служил, несколько суток не спал. И когда объявили привал, люди легли и немедленно заснули. Было это весной, в распутицу, вблизи дороги. Ночью в этом месте проходили танки, и, не подозревая, что рядом спящие люди, маневрируя, стали их давить, Беляев был вдавлен в мягкую почву, что его тогда спасло, но пролежал несколько месяцев в госпитале. После этого он продолжал служить и закончил службу в Вене, где с трудом демобилизовался, так как был на хорошем счету.

В 1951 или 1952 году его вызвали в ГАУ и предложили немедленно надеть форму, преступив к работе старшим офицером (при этом повысили в звании). Он отказался. Когда пришла повестка из военкомата, Юра разволновался и пришел с повесткой к профессору И. С. Джигиту, тогда ученому секретарю. Джигит обратился к Бергу, указав на важность работы, которой занимался Беляев. После нескольких бесполезных попыток дозвониться до руководства, Аксель Иванович чуть ли не в последний день поехал с письмом в Большой театр, где пробился к начальнику генштаба генералу Штеменко, уговорив его написать нужную резолюцию. Так Беляев остался в институте.

Когда он заболел в 1978 году, долго не могли поставить диагноз. Он оказался катастрофическим. Вскоре Беляев умер. Эхо войны сразило его наповал.

Летом 1948 года, в момент моего прихода в лабораторию, у Расплетина была масса неотложных дел. Закончились госиспытания, и сразу же возникла проблема корректировки и передачи документов на серийный завод. Эта большая работа, которую необходимо было провести в кратчайшие сроки при непосредственном участии и под руководством главного конструктора, то есть самого Расплетина. Шли интенсивные обсуждения технических характеристик по новому заказу. Несмотря на свою занятость, Расплетин уделил мне поначалу достаточно большое внимание: рассказал о задаче, которую мне предстояло решать, затем распорядился выдать необходимые материалы, позвонил в БНТ и договорился об ознакомлении меня с новинками литературы. Дело в том, что в то время библиотека и читальный зал были под эгидой БНТ, и не всем выдавали наиболее ценные, то есть купленные за валюту, иностранные журналы и книги. Затем он сказал: «Приходите в любое время, не стесняйтесь». С этого момента я переходил в режим самостоятельного «плавания», и, зная, что работа с дипломниками создает дополнительную нагрузку на руководителя, старался, по крайней мере на начальной стадии, без особой нужды не беспокоить Расплетина. Окунулся в литературу, стал разбираться. Речь шла о динамических характеристиках блокинг-генераторов в режиме сверхкоротких импульсов.

Однажды я пришел к Расплетину со своими наработками. «Послушайте, – сказал он, – я об этом уже думал, но применительно к генератору тока.» В связи с этим он указал на свою статью в журнале «Известия электропромышленности слабого тока» за 1941 год и диссертацию. Журнала у нас не было, и я поехал в городскую библиотеку, после этого мы стали чаще встречаться. Порой спорили. Один из сотрудников, не помню кто, как-то сказал мне, когда я выходил из кабинета: «Слушай, ты заводишь нашего «рыжего» (прозвище Расплетина среди наиболее приближенных), а мы из-за этого не можем решить важные вопросы». Что я мог сказать в ответ? Во время тогдашних моих посещений Расплетина обращали внимание две характерных его черты: умение смотреть в корень проблемы и способность решать сложные вопросы, опираясь на знания фундаментальных законов. Он часто повторял: «Это невозможно, так как противоречит закону сохранения энергии (или законам Кирхгофа и т. п.)». Помню, как-то пришел к нему его друг и соратник И. Ф. Песьяцкий со своим отчетом: «Почитай». На следующий день встретились. «Ваня, – сказал Расплетин, – тут ты пишешь то-то, но это нарушение элементарного закона Кирхгофа, здесь обязательно потечет ток туда-то». Песьяцкий немного подумал и согласился. В то время Расплетин читал лекции студентам МВТУ. Рассказывая об этом, он мне говорил: «Надо читать просто, то есть понятно, и давать главное. Все остальное приложится».

Когда я завершил работу, и принес ему переплетенный том пояснительной записки, он встретил меня вопросом: «Уже закончил?» О том же мне рассказывал Беляев. Спустя 6 или 7 лет, он привез диссертацию, тот вопросил: «Как, уже написал?» В вечных поисках истины Расплетин не замечал течения времени. Я проработал с Расплетиным всего несколько лет, хотя и насыщенных, но это были годы в середине его карьеры, так сказать, в миттельшпиле: он успешно работал до поступления в наш институт, показал себя блестящим мастером и после перехода из института на другое место. Поэтому я могу рассказывать только о том, что я лично видел и слышал. Конечно, существенное значение для творчества имела его деятельность как одного из разработчиков первых советских телевизионных приемников. Говоря слова: «одного из разработчиков», я вовсе не намерен умолять его роль в истории советского телевидения. Известно, что Расплетин в 30-тые годы разработал в Ленинграде телевизионный приемник, который получил тогда положительную оценку. Мой коллега, ветеран МАИ, учившийся там еще до войны и проработавший в МАИ больше 50 лет, Александр Сухарев утверждал, что созданный Расплетиным телевизор – он назвал мне даже марку – был первым советским телевизионным приемником. Возможно, это и так. Но вот в официальных источниках подтверждения не нахожу. Так, в БСЭ, где есть статья о Расплетине, ничего об этом не говорится. В курсах по телевидению, которыми владею, также не нашел каких-либо ссылок на приоритет Расплетина[24].

Вместе с тем знаю, что вопрос о приоритете – очень тонкий, я бы даже сказал; щепетильный вопрос. Длительное время в нашей технической литературе утверждалось, что в СССР впервые был создан многорезонаторный магнетрон. При этом ссылались на статью Малярова и Алексеева, опубликованную в начале 30-х годов. Занимаясь после войны магнетронами, я как-то спросил Николая Федоровича Алексеева, которого хорошо знал, его мнение по этому вопросу. Он ответил: «Ну, что вы; мы просто проводили эксперименты с простейшими макетами, а о создании образцов даже и не думали».

Не утихает до сих пор и спор о приоритете на первый советский радиолокатор, который создавался в 30-е годы. Существуют разные мнения на этот счет, хотя никто не может отрицать факта присуждения Сталинской премии группе под руководством Ю. Б. Кобзарева.

Возвращаясь к телевизионному прошлому Расплетина, должен, с сожалением, отметить, что не успел поговорить с ним об этом. Кое-что рассказывал мне Александр Эмдин, его верный сподвижник, работавший с ним до войны в Ленинграде. Саша был не только искусным монтажником радиоаппаратуры, но и так сказать, незаменимым «управляющим» всем сложным «хозяйством» комплекса. В быту Саша шутил и даже озорничал, но при появлении Расплетина принимал серьезное выражение лица, что называется, «держал марку». Саша рассказывал, что вместе с Расплетиным приезжал из Ленинграда в Москву для проведения испытаний и сдачи разработанного телеприемника, а также о положительных результатах этой работы. О телевизионных пристрастиях самого Расплетина могу судить по следующему эпизоду. Однажды на столе у Саши появился немецкий телевизор, как потом выяснилось, вывезенный из Германии. Через некоторое время пришел Расплетин, сел за стол и начал изучать начинку прибора. После этого, указав Саше на контуры в приемной части, просил их демонтировать. Саша это сделал, и Расплетин, взяв в руки катушки контуров, начал сам их перематывать. Делал это в течение нескольких дней по вечерам, после чего подгонял контуры по частоте. В это время в Москве началось регулярное вещание, и Расплетин не хотел отставать от прогресса.

Я так подробно развиваю тему «Расплетин и телевидение» ибо многие последующие технические идеи вызрели у него, я убежден в этом, на почве его телевизионного опыта. Имею в виду идею сканирования пространства, которую он многократно использовал, а также идеи синхронизации сигналов, почерпнутые им, а затем Кияковским из области телевизионной техники.

Одаренность Расплетина, безусловно, от бога, но он прошел нелегкий жизненный путь, способствовавший формированию его личности. Насколько мне известно, он был выходцем из купеческой семьи, это накладывало на него серьезный социальный отпечаток, в частности ограничивало его возможности на поступление в высшие учебные заведения. В 20-ые годы в ВУЗы принимались дети трудящихся сословий – рабочих, крестьян, ремесленников и т. д., в меньшей степени из интеллигентных семей. Остальным надо было иметь производственный стаж. По-видимому, и Расплетину пришлось пройти серьезную трудовую школу прежде, чем он мог называть себя студентом вуза. Я уже говорил, что в 30-ые годы он успешно работал по специальности. Но вот началась война, Ленинградская блокада, голод. Он теряет жену. Его вывозят из города. Эвакуация, затем Москва. В институте работало много ленинградцев, они прошли такой же путь. Когда я появился в лаборатории, признаки прошедших военных лет были уже ослаблены, но Саша Эмдин рассказывал мне тогда, что совсем недавно они с Расплетиным продавали небольшие излишки хлеба, чтобы купить папиросы, недостающие продукты и т. д. У Расплетина была семья, которую надо было кормить. Частная продажа хлеба велась обычно около булочных, но это надо было делать умело, так как могли задержать и обвинить в спекуляции.

На лице Расплетина следы прошедшей войны уже не были видны, но я помню его поношенный синий бостоновый костюм с протертыми на сгибах и лоснящимися на локтях рукавами.

Теперь я хочу рассказать о работе Расплетина как руководителя крупного заказа и главного конструктора разработки.

Когда приступал к этой теме, он фактически начинал с нуля. В классе систем, которыми он собирался заниматься, никакого положительного или даже негативного опыта не было, литературные данные практически отсутствовали. Начать с того, что были серьезные сомнения по коренному вопросу о распространении волн сантиметрового диапазона в приземном слое: возможна ли вообще локация наземных объектов, насколько ослабляется отраженный сигнал, как действует фактор земли и растительности на ней, велико ли влияние гидрометеоров (дождь снег и т. п.), волны какой поляризации надо излучать и т. д. Берг заранее озаботился и создал в институте мощную по тем временам школу по проблеме распространения радиоволн. Введенский, Фок, Леонтович и более молодые Вайнштейн, Школьников, Колосов – вот имена, которые представляли эту школу. Были организованы совещания, на которых Расплетин мог выслушать мнения специалистов по обсуждавшимся вопросам.

Другой круг проблем был связан с созданием антенны. Расплетин исходил из принципа сканирования. Было совершенно неясно, как обеспечить сканирование в сравнительно широком секторе пространства при сохранении параметра луча, малом уровне бокового излучения, высоком КПД, хорошем согласовании и т. д., и т. п.

Расплетин начал с кадрового вопроса: к руководству бригадой антенщиков – разработчиков он привлек своего старого друга по Ленинграду Евгения Николаевича Майзельса. Майзельс имел большой опыт работы, неплохо разбирался в вопросах теории. Мне пришлось длительное время работать и общаться с Майзельсом. Это был думающий человек. Евгений Николаевич никогда не спешил высказывать свое мнение. Он изучал проблему, рассматривал варианты, советовался с коллегами. Если надо было организовать эксперимент, он привлекал энтузиастов, умело администрировал и получал результаты. Факты, собранные им, как правило, были убедительны, и к ним прислушивались. В быту и общении это был надежный человек и друг. У меня остались лучшие воспоминания о нем. После тщательной теоретической проработки и многочисленных экспериментов остановились на волноводной щелевой антенне. Ее разработку вместе с Майзельсом вел молодой ученый Михаил Заксон. Антенна, отвечающая поставленным требованиям, была создана, изготовлена и успешно прошла испытания.

Другие проблемы были связаны непосредственно со станцией. Для решения тех или иных вопросов Расплетин чаще всего собирал совещания, которые проходили обычно в его кабинете. Дым валил клубами, многие курили, шла, как теперь говорят, мозговая атака. Расплетин не стеснялся привлекать знающих людей. Вырабатывалось решение.

Одновременно шла работа по конструированию станции. Использовался потенциал мощного конструкторского отдела, созданного Бергом и Кугушевым. В работе было задействовано много конструкторов. Заместителем Расплетина по конструкторской части был тоже ленинградец Меир Табиасович Цуккерман. Это был крупный специалист своего дела и вместе с тем скромный человек, он был активным участником на всех этапах работы.

Расплетин много работал. Я был на его семинарах и убеждался, что он «глубоко копает». Он просчитывал важнейшие параметры, никогда не забывая о «нюансах». Тщательно готовил аппаратуру к испытаниям, добивался их проведения на всех важнейших этапах работы.

Интерес предоставляла его манера работать с людьми и техникой.

Помню случай, когда настраивали станцию. Было это в гараже, высокое не включали. Расплетин несколько дней сидел в кабине, но настройка шла плохо: мешал фон, от которого не удавалось избавиться. Прихожу утром на работу, часов в 10 появляется еле стоящий на ногах Эмдин. «Не спим вторые сутки. Сегодня ночью «рыжий» придумал выход. Обвязал выходным кабелем несколько раз аппаратный шкаф – наводка прекратилась, все работает нормально». Как я понял, все усилия были направлены на обеспечение надежной земляной шины. Это к вопросу о наводках.

Когда настраивали блоки в лаборатории, Расплетин обычно делал обход разработчиков по утрам. Вникая, делал замечания, крутил регулировки. При необходимости, и если возникали новые мысли, возвращался обычно после обеда. Однажды он пришел ко мне, сел и стал рассматривать растр на индикаторе типа В. Включи-ка угловые маркеры, попросил он. Маркеры вырабатывались датчиком, который приводился во вращение эквивалентом станционного мотора. Ось датчика связывалась с мотором ременной передачей. Я включил маркеры, они появились на экране. «Почему они дрожат?» – спросил Расплетин. Действительно, вместо фиксированного положения на растре маркеры смещались и двигались в небольших пределах, создавая эффект дрожания. Стали рассматривать осциллограмму в каскадах формирования маркерных импульсов, потом обратились к датчику. Провозились более часа, никакого результата. Маркеры продолжали «дрожать». Расплетин встал и позвонил своему другу Фридбергу. Пришел Фридберг вместе с Чернецовым. Последний считался специалистом по различным механизмам. Долго обсуждали создавшуюся ситуацию. Пришли к выводу, что маркеры не должны дрожать. Но они дрожали. Стали рассматривать передачу с мотора на датчик. Было высказано предположение: ремень проскальзывает, полного зацепления нет, поэтому маркеры дрожат. Расплетин распорядился вызвать шорника. Я позвонил в цех. Минут через 15–20 появился пожилой человек с набором ремней через плечо и инструментальным ящиком в руке. Поняв задачу, он молча снял злополучный ремень, подготовил другой и натянул его на шкивы. Включили. Маркеры на экране замерли, и приняли точно фиксированную позицию. Когда шорник ушел, и стали рассматривать новую передачу, выяснилось, что по причинам, ведомым одному шорнику, он при смене ремня изменил направление вращения, что и дало нужный результат. После этого Расплетин долго еще при встрече со мной вспоминал этот случай, приговаривая: «Вот это дед, сам незаметный, а как помог».

Расплетин в своей работе был настойчивым человеком и всегда старался добиться нужного результата. Издержки были редкими, но случались. Помню два случая, когда Расплетин получил сильные электрические удары. Я был свидетелем обоих случаев. Вообще говоря, электрики и радисты по роду работы, бывает, оказываются под воздействием электрического тока. Весь вопрос в напряжении и мощности источника.

Был у нас ведущий инженер С. В. Хейн, давно работавший в радиопромышленности и опытный специалист, но любитель беспорядочного монтажа, того, что на сленге называют «соплями». Работая с высоковольтной аппаратурой, Хейн сам не раз попадал под напряжение. Однажды, получив какой-то удовлетворивший его результат, Хейн пошел и привел Расплетина. Подойдя к блоку и собираясь по привычке начать настроечные действия, Расплетин нехотя спросил: «Высокое выключено?» Хейн кивнул: «Да». Расплетин полез в монтаж, чтобы найти нужную регулировку. Затем наступило короткое молчание, после чего я услышал мощный удар, Расплетин отлетел от стола. Я увидел побагровевшее его лицо, он сел на стоящий рядом стул, затем снова вскочил, тяжело дышал и долго не мог придти в себя. Есть люди, которые в подобных случаях не только переходят на крик или мат, но могут даже ударить виновника. Я же услышал только громкое «черт возьми». Сдержанность Расплетина проявилась еще раз: никаких претензий рядом стоявшему Хейну он не высказал. Дополнительно отмечу, что источник был достаточно мощным, а напряжение 6 киловольт.

Второй случай произошел на лабораторных испытаниях танкового дальномера, разработкой которого руководил Расплетин. В качестве индикатора использовалась электростатическая трубка с высоким разрешением. Напряжение подавалось на катод трубки, где и стоял регулирующий потенциометр, изолированный от корпуса. Расплетин сидел перед экраном, держа правую руку на регулировке, по левую руку от него стоял инженер Огиевский. Одной рукой Огиевский опирался на корпус прибора, другой производил нужные манипуляции. Я стоял позади. В какой-то момент Огиевский приблизился к Расплетину. Пробилась мощная искра, Расплетин головой ударился о скулу Огиевского, после чего оба отскочили. Потом оказалось, что палец правой руки Расплетина, находившейся на пластмассовой ручке потенциометра, коснулся крепежного винтика.

Расплетин был тактичным и обязательным человеком. Свои обещания, как правило, выполнял, если не сразу, то в течение какого-то времени.

В начале 1950-х годов Расплетин добился перехода на аккордную систему оплаты труда. И вот однажды, он пришел ко мне, держа в руках заполненный листок наряда, где кроме содержания работы значилась довольно солидная по тем временам сумма денег. «Вот на месяц, в следующем еще прибавлю», – сказал он. Я уже забыл про этот разговор, а он, оказывается, помнил. Нужно сказать вообще, что он уважал труд, и о людях, работавших с ним, никогда не забывал. Работали поздно, иногда ночами. Помню, часа в 4 утра приходит Расплетин: «Будем кончать, я вызвал машину». «Да я пешком, Александр Андреевич». «Нет, нет». И вот служебный автобус довез нас до Сретенки, где я тогда жил. Так было несколько раз.

Вместе с тем я не хочу, чтобы сложилась слишком благостная картина. Расплетин был человеком требовательным, иногда даже, если диктовало время, и жестоким.

Это проявлялось прежде всего в кадровой политике. Расплетин оставлял в коллективе способных и знающих людей, оперативно решающих все возникающие задачи. Это был коллектив из личностей, но работоспособный коллектив. Был в лаборатории опытный специалист, тогда уже не очень молодой, Игнатьев. Расплетин требовал от него участия в текущей работе, но тот отказывался, говоря, что пишет диссертацию. Вскоре, однако, Расплетин расстался с Игнатьевым, сказав ему: «Мне вольноопределяющиеся не нужны».

Известен случай, когда своего соратника и друга Эмдина, Расплетин высадил из автобуса и заставил топать по грязи несколько километров до места стоянки станции. Просто Саша забыл выполнить необходимые мероприятия, а это грозило срывом работ. Однажды Расплетин вызвал меня и спрашивает: «Напряжение 400 Гц есть?» Отвечаю, что с утра не было. «Вот и мне о том же говорят». Берет трубку и говорит начальнику электроцеха Басдубову: «Кто вам разрешал выключать генератор?» Тот оправдывается: «Служба техбезопасности требует проведения профилактики». «Это мой генератор, вы со мной согласовали?» Молчание. «Вы что, хотите вылететь с работы, я вам это устрою». Через 5 минут напряжение появилось. Потом спрашиваю Басдубова: «Ведь вам приказали выключить, чего же не возразили». Ответ был четким. «Мы все слишком уважаем Александра Андреевича».

Я все рассказываю о мужчинах, но в лаборатории были и женщины. Среди них выделю Соню Панову (сестру-хозяйку) и Тасю Попову (намотчицу). К ним Расплетин относился особенно бережно и старался их поощрять.

Когда Расплетину (и коллективу) по результатам работы выдали солидную денежную премию, он купил за 16 тысяч рублей только появившуюся тогда в продаже автомашину «Победа» и сшил себе новый костюм из ткани «Ударник». Через некоторое время он возил нас на новой машине, демонстрируя свое мастерство водителя.

Пётр Степанович Плешаков

В конце 1952 года (если не ошибаюсь) меня вызвал Геннадий Яковлевич Гуськов, в то время начальник лаборатории, и сказал: «Виктор, тебе предстоит провести собеседование с военными, изложишь им особенности работы нашей станции, в частности, их интересует антенная система и, вообще, СВЧ тракт. Предварительно обсудишь детали с офицерами 5-го управления. Пропуск они тебе обеспечат».

Я не был военным и решил усомниться в такой постановке дела: «Слушай, это лучше всего сделать тебе самому, ведь ты главный конструктор». Не входя в обсуждение, Гуськов ответил лаконично: «Ты прекрасно справишься»,

5-е управление тогда располагалось в правом крыле первого корпуса, но по нашим пропускам туда не пускали. Через несколько дней мне позвонили, встреча состоялась. Во время беседы я обратил внимание на проходившего мимо меня офицера. Это был плотный, приземистый человек с густой шевелюрой. Военная форма на нем несколько отличалась, в сторону большей простоты, от строгой, приглаженной формы других офицеров и, если можно так выразиться, готовности к быстрой смене обстановки. Сапоги «гармошкой», со спущенными голенищами. Мы переглянулись, офицер улыбнулся, возможно, он видел меня в Институте.

Второй раз я увидел этого офицера примерно через полгода на заседании НТС. Когда я вошел в комнату, где проходило заседание НТС, увидел его сидящим в стороне за небольшим столом. До начала заседания разговаривали приглашенные, а он, не обращая ни на кого внимания, облокотившись на руку, думал о чем-то своем. Заседание вел, насколько я помню, Г. В. Кожевников, тогда начальник отдела, а впоследствии главный инженер главка. Он сказал примерно следующее: «некоторое время назад в Северную Корею, где ведутся боевые действия, была направлена наша группа для обследования сложившейся там радиолокационной обстановки. Сейчас группа вернулась и готова доложить о результатах своей поездки. Давайте послушаем руководителя группы товарища Плешакова».

Плешаков говорил недолго, деловым тоном и, как бы отстраненно, опуская детали поездки и подробности своего личного участия. Рассказывая о проведенной работе, он подчеркнул, что наши летчики несут потери из-за применяемых американцами новых радиолокационных прицелов и что необходимо срочно разрабатывать аппаратуру предупреждения от облучения.

Весной 1953 года я поменял местожительство и поселился в большой коммунальной квартире в районе Арбата. Как-то утром, идя на работу по Гоголевскому бульвару, я почувствовал, что кто-то меня догоняет. Обернувшись, я увидел Петра Степановича Плешакова, который, улыбаясь, спросил: «Что-то раньше я вас не видел здесь?» Я ответил, что недавно переехал, и мы направились к станции метро. Разговорились: он сообщил, что перешел работать в Институт, осваивает новое направление и, как бы в подтверждение, показал мне книгу на английском языке, которую держал в руках. Перелистав ее, я убедился, что она совсем недавно издана, уже после появления в Советском Союзе книг известной массачусетской серии. Так мы познакомились и на какое-то время стали соседями по микрорайону.

После перехода в Институт Плешаков стал сравнительно быстро расти по службе. У меня было много знакомых в коллективе, куда он пришел, и я стал все чаще слышать одобрительные отзывы о нем. «Ну, что ты, – говорили они мне, – Петр может и то, и это». И они подробно рассказывали, в чем заключается «и то, и это». Постепенно я составил себе представление о причинах успехов Плешакова. Это прежде всего высокая работоспособность…

Тогда еще молодой, не многим более 30 лет, здоровый, он мог работать и работал с раннего утра и до позднего вечера. Другим качеством тогдашнего Плешакова было то, что он никогда не чурался черновой работы. Выходец из простой семьи, с ранних лет приученный к труду, он привык работать над поставленной задачей сообща, ему была чужда психология превосходства начальника над подчиненными…

Однако, может быть, самым главным свойством Петра Степановича, проявившимся в те годы и впоследствии развитым, был его дар предвидения и умение обозначать цели. Его успехи были замечены, и, насколько помню, он даже «перепрыгнул» через одно воинское звание. Вместе с тем он был достаточно простым и доступным человеком. Как-то встретил его и говорю: «Вас называют реформатором. Заказчик ставит в пример вашу систему оформления отчетных документов. В чем суть?» Посмотрев на него, я увидел одно: смущение. «Ну, что вы, никакой я не реформатор, все это выдумки», – и, вкратце, изложил суть дела.

В 1958 году Институт был переведен в систему ГКРЭ, а Плешаков назначен его директором. По-видимому, у него уже был подготовлен план действий, согласованный с руководством. Он стал довольно активно проводить его в жизнь. Изменения касались всех сторон деятельности Института. Прежде всего он занялся перепрофилированием ряда направлений работы; часть коллективов переходила в другие организации и, наоборот, новые люди с новыми идеями появлялись в Институте. Эту часть работы Плешаков осуществлял последовательно, но без нажима, я бы сказал – либерально.

Он вообще старался, насколько я знаю, не травмировать людей, к специалистам относился внимательно.

Вместе с тем требования к дисциплине сотрудников он ужесточил, усилил структуру охраны. К этому же времени относится его деятельность по расширению рабочих помещений Института. Его попытки использовать территорию находившегося рядом медицинского учреждения не увенчались успехом: районные власти были против. Взамен ему предложили здание Академии внешней торговли. Однако для этого требовалось не только получить согласие Министерства внешней торговли, но и компенсировать потерю утраченного метража. Дело усугублялось тем, что в здании, к тому же, жили семьи сотрудников Академии, которым надо было предоставить жилье по полной норме. Мне в то время приходилось бывать в кабинете Плешакова и быть свидетелем его телефонных переговоров с аппаратом Минвнешторга. Министром тогда был член ЦК КПСС Н. Патоличев. Дозвониться до него было нелегко, имя Плешакова – малоизвестно, тем не менее он смело «шел в бой» и, в конце концов, добился своего: здание Академии передали Институту.

В этот же период мне пришлось познакомиться и с методами работы Плешакова по новым техническим проектам. Оказавшись на посту руководителя, Петр Степанович Плешаков сразу же стал загружать коллективы работами по новой тематике. Среди прочих к новым работам приступили отделы Рапопорта, Горшунова и наш отдел, которым руководил Гуськов. Работа, порученная нам, называлась «Остров». Я запомнил эту работу еще и потому, что мне пришлось вместе с представителями заказывающего управления объехать в жгучие морозы 1958–1959 гг. ряд районов Урала и Сибири в поисках исполнителей отдельных систем.

Гуськов в это время находился в непрерывных командировках, главным образом в Тюра-Таме, и я вынужден был с нашими наработками обращаться к Плешакову. Он очень придирчиво, внимательно рассматривал предложения первого, начального этапа работы, следуя, по-видимому, поговорке «Что посеешь, то и пожнешь».

Однажды я оказался невольным свидетелем жестокой оценки Плешакова на совещании с представителями отдела Рапопорта. Несмотря на то, что в недавнем прошлом Петр Степанович сам работал в этом коллективе, он неодобрительно воспринял предложения выступавших. Обсуждение Плешаков заключил примерно так: «идите и переделывайте». Работа «Остров» шла еще некоторое время, но в 1960 году было принято решение о переводе отдела Гуськова в другую организацию, после чего работа была закрыта.

Надо сказать, что идеи, выдвинутые в то время и поддержанные заказчиком, несмотря на определенные трудности, оказались весьма плодотворными. С позиций сегодняшнего дня, я бы сказал, что они носили стратегический характер, и в этом большая заслуга Плешакова, который был не только одним из главных инициаторов проведения работ, но приложил немало усилий для успешной реализации выдвинутых технических решений.

Должен отметить, что в личном плане я обязан Петру Степановичу, который поддержал мою диссертационную работу и способствовал ее завершению. Затем, в 1963 году Плешаков вместе с Н. П. Емохоновым помогли решению моего жилищного вопроса, за что я им был весьма благодарен.

Вместе с тем я не хочу создавать впечатление, что Плешаков был этаким «ангелом во плоти». Вовсе нет. Он мог применять и порой применял жесткие решения. Он не терпел разгильдяйства, используя в случае необходимости непопулярные административные меры, наказывая за нарушение финансовой дисциплины, а, при попытках злоупотреблений, мог и уволить.

Приведу эпизод, свидетелем которого я был. В 1962–1963 гг. мы проводили работу «Партитура», научным руководителем которой был Б. Д. Сергиевский. Плешаков всячески поддерживал эту работу, а на этапе летных испытаний несколько раз приезжал на базу «Ермолино», где мы тогда обосновались. Командиром или руководителем был некто Голиков, в прошлом военный летчик, активный участник Отечественной войны. Голиков помогал нам в работе, у меня с ним были хорошие отношения. Базу «Ермолино» длительное время курировал центр, возглавляемый B. C. Гризодубовой, но в период наших испытаний база административно подчинялась нашему Институту. По-видимому, до Плешакова доходили сведения о неблагополучии на базе. Он приехал на базу «Ермолино» вместе с секретарем парткома (тогда И. Леонард) и сразу же стал обследовать состояние дел. К вечеру Плешаков подверг Голикова резкой критике. На следующий день Голиков, увидев меня, сказал: «Разнес нас Плешаков», – «Какие претензии?» – спросил я. – «Недогрузка летного состава, недостатки в финансовой сфере». В этот день Плешаков решения не принял и уехал в Протву. Приехав через несколько дней, он подписал приказ об освобождении Голикова от должности. Голиков говорил: «Я опытный летчик, я возил Сталина». На это Плешаков, якобы, ответил: «Вы, может быть, хороший летчик, но плохой руководитель». История имела продолжение. В один из дней к воротам Института подъехал автомобиль. Когда ворота открылись, женщина, управлявшая машиной, не обращая внимания на охранника, подъехала к Директорскому подъезду. В ответ на претензии подбежавшего охранника она сказала: «Я Гризодубова. Пропуск мне не нужен. В СССР нет организаций, куда меня бы не пускали». И пошла в кабинет Плешакова. Разговор, по-видимому, был нелегким. Говорили, что Гризодубова потом даже жаловалась Л. И. Брежневу.

Петр Степанович был искренним человеком. Однажды, в моем присутствии, увидев своего старого знакомого, он от радости обнял его и поднял над полом, дав понять, что очень к нему расположен. Ему были чужды политиканство и тем более интриги. Свое мнение, каким бы оно ни было, он выражал ясно и недвусмысленно.

В 1964 году Плешаков перешел на работу в Министерство. Я его редко встречал, но знал, что он напряженно трудится. Будучи министром, он фактически обновил всю отрасль. В молодые и зрелые годы он был очень здоровым человеком. Однако напряженная работа, по-видимому, подорвала его здоровье. Он умер сравнительно молодым, в 65 лет, отдав стране и народу все, что у него было – жизнь.

Геннадий Яковлевич Гуськов

Впервые я услышал фамилию Гуськов через несколько дней после прихода в институт. Было это летом 1948 г. Знакомясь с материалами по станции, у меня возникли вопросы, которые я задал сидевшему рядом ведущему инженеру Тамулевичу. «Вот здесь говорится о новой разработке смесительной головки. Где можно её посмотреть?» Ответ был: «У Гуськова». – «А где его найти?» Тамулевич позвонил по телефону, Гуськова там не оказалось. Через пару дней я поинтересовался методами измерения малых СВЧ мощностей. «Надо спросить Гуськова», – отвечали мне. Попытка связаться с Гуськовым и в этот раз не удалась. Так продолжалось ещё некоторое время. В ответ на мои вопросы ссылались на Гуськова. «Неуловимый какой-то Гуськов», – подумал я, но буквально на следующий день утром к моему столу подошёл высокий худощавый человек в синем костюме со спадающими набок волосами и привычным жестом откинув назад прядь, улыбаясь, спросил: «Искал меня?» И, не дожидаясь ответа, произнёс: «Будем знакомы. Я – Гуськов. Зовут меня Геннадий». Так мы познакомились. Я проработал бок о бок с Гуськовым почти 12 лет, вплоть до 1960 года, когда он ушёл из института в другую организацию.

Путь Гуськова по ступеням жизни был нелёгким. О раннем этапе этого пути я могу судить только с его слов. Окончив к началу войны 5 курсов МЭИ, он оказался на оборонном заводе в г. Сарапуле. Работать приходилось в условиях частых тревог и немецких бомбёжек. Дневные и ночные смены, материальные лишения, напряжённый ритм – вот обстановка тех лет. На заводе Геннадий Яковлевич приобрёл первый серьёзный производственный опыт. В 1944 г. он пришёл в ЦНИИ-108 и потом в лабораторию Расплетина. Расплетин поручил Гуськову вести важнейшее направление – разработку СВЧ станции. Начинали практически с нуля. Это было абсолютно новое дело для всех, включая Расплетина и Гуськова. Необходимо было в сжатые сроки создать элементную базу станции, провести исследования и затем испытать в составе реальной аппаратуры. Работали до позднего вечера, порой ночами, но времени всё равно не хватало.

Когда Гуськов впервые привёл меня в свою комнату – на четвёртом этаже левого крыла здания (первый корпус), я увидел необыкновенную картину. По всему периметру большой комнаты: на стеллажах, в шкафах, просто на полу были сложены, а в некоторых местах хаотически располагались всевозможные волноводные узлы. Были здесь и направленные ответвители, и Т-мосты, и фильтры, и атенюаторы, и переходы, и вращающиеся сочленения, и смесительные камеры, и детекторные головки, и просто волноводы различных профилей и изгибов. «Кто же это всё изготовил?» – спросил я. «Большинство этих узлов выполнено нашими механиками по нашим чертежам», – оттеняя слово «наши», ответил Гуськов. Конечно, размышлял я тогда, были консультации, была помощь со стороны смежников, появилась литература – отечественная и переводная, всё равно выполненный объём работ свидетельствовал о незаурядных творческих и организационных способностях Гуськова и его инженеров. Был в этом деле и ещё один аспект, который необходимо отметить. Освоение новых диапазонов волн. Гуськов является пионером освоения миллиметровых волн в интересах радиолокации. По вопросам приоритета тех или иных изобретений, открытий или, как теперь говорят, ноу-хау у нас обычно много спорят. Однако эти дискуссии бывают порой малопродуктивны, т. к. развитие техники в периоды «массовых атак» идёт не однозначно, а волнами, параллельно разными коллективами и специалистами. И выявить в этих условиях единоличного лидера довольно сложно. Поэтому, не углубляясь в проблему приоритета, хочу отметить выдающуюся роль Гуськова в переходе от сантиметровых к миллиметровым волнам. Ведь под его руководством была создана одна из первых (если не первая) радиолокационная станция в новом диапазоне волн, которая не только успешно прошла госиспытания, но серийно выпускалась и в течение многих лет находилась на вооружении. А было это почти шестьдесят лет назад. И сейчас, вспоминая о тех годах, давно прошедших годах, думая о той работе, в которой мне тогда посчастливилось участвовать, я хочу привлечь внимание к личности руководителя этой работы – Геннадия Яковлевича Гуськова.

В первые годы совместной деятельности Гуськов мне казался весёлым человеком, быстро и легко добивающимся нужных результатов. Он часто шутил при встречах, улыбка не сходила с его лица. Помню, как он впервые привёз меня на аэродром в Измайлово, который тогда находился где-то в районе Сиреневой улицы. Открывая дверь в фургон (стоявший на аэродроме), где предполагалось разместить аппаратуру, он, смеясь, сказал: «Здесь будет город заложен».

В августе 1950 г. по решению ЦК КПСС Расплетин был отозван на другую работу. Встал вопрос о новом начальнике лаборатории. По-видимому, руководство советовалось с Александром Андреевичем. Гуськов был назначен исполняющим обязанности.

К этому времени был скомпонован макет аппаратуры и переправлен на полигон. В сентябре большой бригадой во главе с Гуськовым отправились в командировку в Ленинград. Гуськов был в хорошем настроении, и по приезде спросил: куда пойдём завтракать? Пошли в известную тогда сосисочную на Невском. После мяса в горшочках все были довольны, и в первую очередь Гуськов: «Это есть Питер», – говорил он. Устроились в городе. Вечера оказались свободными. Один раз попали в ресторан. Гуськов танцевал как-то легко, вдохновенно. Молодость – вся жизнь была впереди. Такого приподнятого состояния духа я у Гуськова больше не наблюдал.

Начались трудовые будни. Долго выбирали позицию. Включились. Появился сигнал. Одновременно выявились недостатки: летели магнетроны, плохо работали смесительные диоды. Гуськов нервничал.

По приезде в Москву активизировалась конструкторская проработка станции. Были выделены конструкторы, приступившие к работе над блоками. В это время создавалась антенна, в которую были заложены новые принципы. Все понимали, что в конструктивном и технологическом отношении воплотить в жизнь новые идеи будет нелегко. Но шли на это. По предложению Гуськова руководителем конструкторской бригады был назначен Михаил Зосимович Свиридов. Небольшого роста, плотного телосложения, обычно молчаливый, Свиридов имел за плечами богатый жизненный опыт.

Гуськов уделял конструкторской проработке станции большое внимание. Каждый ведущий конструктор подписывал чертежи непосредственно у него. Он вызывал разработчика, и начиналось обсуждение. Объектом особой заботы была корректировка чертежей по результатам испытаний. Здесь Гуськов проявлял присущую ему настойчивость, и я бы даже сказал, непреклонность в отстаивании своей позиции. Помню такой эпизод. В состав станции входил датчик угловых напряжений: маркерных импульсов, развёрток и т. д. Ось датчика была сочленена с мотором, осуществлявшим сканирование антенны. Конструктор выполнил крепление датчика на кронштейне, что при вращении оси на больших оборотах, приводило к вибрациям, незаметным на глаз, но создававшим паразитную модуляцию. И хотя испытания этот эффект выявили, конструктор доказывал правоту своего технического решения. Гуськов был в курсе проблемы, и при очередной корректировке отказался утвердить чертежи. Привлекли экспертов. Конструктор был вне себя: браковался плод большой работы. Свиридову пришлось заменить конструктора. Чертежи были переработаны. Повторные испытания подтвердили правильность такого подхода.

В последующий год по чертежам изготавливались блоки и узлы, шло формирование нового макета, форсировалась подготовка к изготовлению опытных образцов. Одновременно периодически выезжали на испытания. Вовсю начали работать представители заказчика Маслаков и Игнатов. Однажды по совету Маслакова поехали под Можайск. Поработали, помню, не очень удачно. Время подходило к обеду. Где обедать? 10 лет назад здесь были тяжёлые бои. Несмотря на сомнения, Гуськов предложил ехать в город, искать столовую. Добрались до Можайска, объехали весь город, с трудом разыскали какую-то закусочную. Таковы были приметы послевоенного времени. Один умный сотрудник института как-то сказал мне: по моим наблюдениям наша работа – это 90 % неудач, и только 5 % успеха. Возможно, он и прав. Гуськов относился к неудачам порой болезненно, но всегда стремился их преодолеть. Гуськов проявлял характер не только на работе, но и в свободные минуты и часы. В первой половине 50-х годов в институте большой популярностью пользовался чемпионат по волейболу. В нашу сборную кроме Гуськова входили Лисицын, Серёжа Бакастов и другие. Тон задавал Гуськов. Он неплохо играл, а порой на пару с Лисицыным удачно вколачивал мячи. Вокруг волейбольной площадки обычно собирались толпы болельщиков, но Гуськов мало обращал внимания на зрителей: он был весь в игре. При встречах с трудными противниками бывали неудачи. Хорошо поставленный блок срывал атаку, в этом случае гнев Гуськова обращался на партнёров: мол, не поддерживаете, а сам он, сквозь зубы, цедил какие-то, по-видимому, далеко нелестные слова. К середине 1952 г. на Гуськова навалилась уйма забот: шло изготовление элементов станции, сдача блоков, что требовало его внимания, надо было решать вопросы, связанные с повышением энергетики. К осени, в разгар работы над документацией, Гуськов неожиданно заболел. Я приехал к нему домой. Он лежал, нога раздулась и была похожа на кусок бревна. Поговорили о делах, обсудили планы. Пока я пил чай, Гуськов поинтересовался: а что там у Брахмана, слыхал, трудности с механикой? Брахман вёл другую станцию, но подробностей я не знал. Гуськов в ответ отреагировал: я уверен, что Теодор с этим справится.

Станция проектировалась на транспортёре. К весне стали её собирать. Долго не было движков. Когда их поставили, оказалось, что центр тяжести всей конструкции резко ушёл назад. Это был гром среди ясного дня. Вскоре об этом узнали заказчики. Доложили наверх. Руководству института грозили неприятности. Начался «поиск виновных». Сразу же отстранили Свиридова от исполнения обязанностей (правда, ненадолго). Стали искать выход из положения, и вскоре его нашли. Но «машина наказания» продолжала крутиться.

Гуськов держал «глухую оборону». Вскоре он уехал в командировку, а на осень были назначены полигонные испытания с макетом станции. К началу испытаний должна была выехать вся бригада. Неожиданно пришёл приказ, а вслед за ним появился новый начальник лаборатории, полковник. Я уезжал одним из первых. Перед отъездом он обратился ко мне: передайте Геннадию Яковлевичу, что я приступил к новой работе. «А вы сами не можете это сообщать?» «У меня нет с ним связи». Знал, что приносить плохую весть – дело неблагодарное. Но реакция Гуськова превзошла мои ожидания. Он был в гневе, не лишённом, однако, логического стержня: «лодыри, безответственные люди, ни черта не помогают, только умеют играть в солдатики». «А ты какую роль здесь играешь?» – накинулся он на меня. «Ровно никакую. Выполнил приказ нового начальника». Все прекрасно понимали, что можно сколько угодно администрировать, но без него, Гуськова, работа быстро провалится. И он постепенно успокоился. Вскоре прибыли Кияковский, Майзельс. Из Ленинграда поехали на боевые позиции. Работа пошла успешнее. Картинка была отчётливой. Энергетика вполне приличная. Особо радовало хорошее разрешение целей. Рядом была рыбалка, и в свободные часы Гуськов и Пётр Петрович Михайлов ловили сигов и хариусов, так что рыбная диета всем была обеспечена.

На весну следующего года были назначены государственные испытания. Мы приехали на Южный Урал в середине мая. Стали приезжать члены Госкомиссии. Они должны были провести испытания опытного образца станции. Обслуживали станцию военнослужащие: операторы из сержантского состава, водитель, а командир машины – лейтенант. На начальном этапе операторы осваивали технику, затем последовала работа. Наряду с образцом по предложению Гуськова была развёрнута дублирующая станция. Она устанавливалась в паре сотен метров от образца и вследствие высокой направленности практически не мешала работе основной станции. Гуськов поручил мне отслеживать на дублирующей станции все передвижения целей и вообще изменения радиолокационной обстановки. Поэтому я не вылезал из этой станции, и при возникновении неясных или спорных моментов относительно наблюдаемого изображения Гуськов вместе с членами комиссии приходили ко мне в кабину и внимательно изучали картинку. И хотя пришлось пару раз перенастраивать аппаратуру, она работала на удивление надёжно, и ни разу нас не подводила.

Через месяц или полтора мы переехали в район учений. Здесь приходилось следить за изменяющейся обстановкой, а расчёту станции регулярно доносить о координатах целей. К сожалению, появлялись вынужденные перерывы: отказывали СВЧ-приборы. При смене магнетронов или диодов Гуськову и Михайлову приходилось вести наладочные работы в присутствии членов комиссии. Гуськов нервничал. Иногда ему сразу не удавалось получить результат, он приходил ко мне мрачный и начинал крутить ручки настройки дублирующей станции. Затем возвращался и продолжал работу. В самый разгар лета Гуськов схватил ангину. Помню как в домике, где мы жили, он всё время полоскал горло. Однажды была страшная жара, и в поисках Гуськова я наткнулся на него: он лежал в тени, отбрасываемой корпусом станции, с полузакрытыми глазами. Узнав от Михайлова, что у него температура 39,5°, предложил обратиться к врачу, но Гуськов категорически отказался. Несмотря на все трудности, этап испытаний благополучно закончился, комиссия дала положительную оценку. В аэропорт Оренбурга мы прибыли вечером, и на ночь остановились в местной гостинице. От усталости я сразу же заснул. Ночью, когда я проснулся и вышел в холл, увидел бодрствующего Гуськова. «Пойдём, поговорим», – сказал он мне. Мы уселись на ступеньках, ведущих на прилегающую территорию. Была тёплая ночь. Гуськов продолжал: «Мы закончили важный этап, впереди, правда, ещё один, морской, но дело сделано. Тебе предстоит внедрение на заводе». – «Мне одному?» – «Ты всё знаешь, тебе больше никого не нужно. Руководство за тобой. Свиридов, конечно, будет на заводе». Когда я приехал на завод в жгучие январские морозы, мест в гостинице не было. Через 4 месяца мы в основном закончили изготовление и настройку всех блоков, а ещё через несколько месяцев головной образец станции был готов. Конечно, это произошло благодаря мастерству заводчан, но и качество техдокументации, как я полагаю, было высокое.

После успешного завершения работы авторитет Гуськова упрочился, и через некоторое время ему поручили вести новую ОКР. Дело в том, что ещё в 1952–1953 гг. институт начал разработку аппаратуры в интересах КБ С. П. Королёва. Это был первый шаг института в направлении космоса («Целина» была позже). После её окончания встал вопрос о создании опытных образцов на новой основе. Предстояло выполнить в исключительно короткие сроки огромный по тем масштабам объём работ. Надо было разработать десятки и десятки блоков, для чего была выделена внушительная по размерам кабина. Разобравшись с задачами и прикинув план работы, Гуськов понял, что наличными силами с этим не справиться. Руководство института в лице главного инженера Т. Р. Брахмана выделило в распоряжение Гуськова пришедших в институт молодых офицеров, недавно окончивших высшие учебные заведения. Кроме того, на помощь направлялись специалисты из других подразделений. Каждому из них Гуськов лично давал задание, предварительно побеседовав. Но бывали случаи отбраковки. Помню, при мне Гуськов сказал одному давно работавшему специалисту: «Ты мне не нужен». При разработке был целый ряд проблем, из которых отмечу лишь некоторые. Важнейшим был антенный вопрос. Создание новой антенны было поручено И. Б. Абрамову. Потребовалась высокая точность фиксации углового положения излучающего объекта. Сначала казалось возможным использовать многоступенчатые датчики. Когда рассчитали требуемую точность, от этой идеи отказались. Мне пришлось объехать несколько предприятий, прежде чем нашёл исполнителей, способных осуществить на практике нужный вариант углового датчика. В результате после изготовления образцов датчика, которые имели внушительные размеры, точность съёма информации оказалась приемлемой.

Усилиями большого коллектива сотрудников под руководством Гуськова пробный макет аппаратуры был изготовлен и настроен в заданные сроки, а затем направлен на испытания. Последующие пуски изделий производились с использованием разработанной в институте аппаратуры. Одновременно готовились чертежи опытных образцов. Предстояла большая работа на заводе. Т. к. Гуськов большую часть времени находился на полигоне, он поручил мне отслеживать ход работ по изготовлению образцов. Большую лепту в эту работу внесли такие мастера своего дела как П. М. Бурлак и бывший тогда главным инженером завода П. П. Нечаев, с которыми мне пришлось тесно взаимодействовать.

Выполненные институтом в то время работы по космосу позволили решить важнейшие общегосударственные задачи.

В своём рассказе о Гуськове я не затронул его работы по станции РТ, которые он осуществлял ранее, и за которые он впоследствии получил сталинскую премию.

Все выполненные в институте работы сделаны Гуськовым в первой половине его жизни. Здесь проявились его выдающиеся качества крупного организатора, талантливого инженера, человека неукротимой энергии. Я думаю, что любой специалист нашей страны мог бы гордиться тем набором осуществлённых замыслов, подобных тем, которые оказались по плечу Геннадию Яковлевичу Гуськову.

Своим повествованием я старался отразить всю сложность фигуры Гуськова. Очень бы не хотелось, чтобы Гуськов выглядел этаким приглаженным, положительным героем своего времени.

Интересно в этой связи мнение Гуськова о Королёве, с которым он встречался по работе и о котором он мне однажды поведал: «Слушай, – сказал он, – какой жесткий человек Королёв. Своим сотрудникам устраивает такие разносы…» «И что, помогает?» – спросил я. «Представь себе, часто помогает. Слова Королёва там – закон». Это мнение Гуськова практически совпадает с мнением исследователей личности Королёва. Я. Голованов пишет, что только после стартов первых космонавтов (т. е. после 1961 г.) Королёв начал меняться: «Короче и тише стали разносы, он больше стал прощать» и т. д. И далее, говоря о желании Королёва поменять жизнь и привычки, Голованов пишет: «Неужели он не понимал, что, увы, ничего у него не выйдет, что если он начнёт жить по-другому, это будет уже не он, а другой человек, что если он остановится на бегу, он перестанет существовать, ибо масса его покоя, как у нейтрино, равняется нулю» (Огонёк, 1990 г. № 2). Я не собираюсь сравнивать Гуськова с Королёвым, но последние слова из цитаты Голованова, мне кажется, приложимы и к Гуськову.

Он не устраивал разносы, но принципы прессинга применял, обиды часто не прощал. Может быть, поэтому от него ушли сначала Буняк, потом Разницын, Шестопалов и другие.

Георгий Викторович Кияковский

Г. В. Кияковский родился в 1920 г. Он рано лишился отца, который, по рассказам, погиб в боях с бандитами в начале 30-х годов. Закончив во время войны военный факультет МЭИС, был направлен в действующую армию. После демобилизации он вместе со своим однокурсником Л. И. Буняком поступил в ЦНИИ-108.

Попав в лабораторию А. А. Расплетина, Кияковский, как хорошо образованный и способный инженер, быстро нашёл своё место в разработках того времени. Когда встал вопрос о необходимости создания дальномерной системы для новой станции, Расплетин без колебаний поручил это дело Гере, как тогда все, знавшие его, называли Кияковского. И хотя понятие об измерении дальности радиотехническими методами тогда, безусловно, существовало, пути решения конкретных задач казались далёкими, загоризонтными. Были опубликованы отдельные статьи наших специалистов, имелись образцы иностранной техники и даже литература, изданная за рубежом, но всего этого было недостаточно для решения поставленных задач. Кияковскому предстояло создать фактически прецизионную технику, способную работать в полевых условиях при экстремальных климатических и механических воздействиях. Точность создаваемой аппаратуры по тем временам была очень высокой. Кияковский применил оригинальную многошкальную систему с делением частоты и импульсно-фазовой автоподстройкой, в результате чего были достигнуты все требуемые параметры сопровождения целей.

Когда я познакомился с Кияковским, ему не было ещё и тридцати лет. Это был человек выше среднего роста, хорошо сложенный, с гладкой причёской, зачёсанной набок. Поначалу мне казалось, что он большой любитель шутить. Помню, как в первые дни он меня спросил: «А вы уже прописались?» Я вопросительно улыбнулся. Тогда он обратился к Буняку: «Лёва, в чём сейчас состоит прописка?» Буняк, сделав серьёзную мину, изрёк: «Виктор, вам надо сходить в нашу мастерскую, они вас сразу же пропишут». И оба, Гера и Лёва, дружно захохотали. Потом, конечно, я неоднократно видел этот «метод прописки» в действии. И он тоже у меня вызывал смех. Как-то зазвонил телефон, и Гера взял трубку. Через некоторое время вышел молодой парень, техник, и Гера ему говорит: «Миша, звонила ваша девушка, спрашивала вас». Миша побежал вниз, думая, что девушка звонила из вестибюля. Приходит: нет, там её нет. Гера смеётся: «Что же вы не дослушали. Она вам назначила свидание на вечер». Коронный номер Кияковского состоял в следующем: Гера входил в комнату и, видя, что кто-то из сотрудников углублённо копается в схеме, никого не замечая, подходил и хлопал в ладоши, создавая эффект пробоя в схеме. Человек обычно вскакивал, а Гера смеялся.

К тому времени, когда я пришёл в институт, Кияковский и Буняк были уже аспирантами института. Основное внимание Кияковский как аспирант уделял разработке теории импульсно-фазовой автоподстройки частоты. Такая теория в более или менее законченном виде просто не существовала. Была статья В. Н. Горшунова, напечатанная незадолго до этого, в 1947 г. Горшунов тогда также работал в институте. Статья Кияковского опубликована в 1951 г. Имея теперь полные библиографические списки научных работ в области теории систем фазовой автоподстройки за 40-е и 50-е годы 20 в, мы видим, что среди отечественных работ первой была статья В. Н. Горшунова «Исследование области устойчивой работы синхрогенератора» («Радиотехника», 1947, т. 2 № 1), а второй – статья Г. В. Кияковского «О работе схем синхронизации телевизионных приёмников» («Радиотехника», 1951, т. 6 № 6)[25]. Используя аппарат уравнений в конечных разностях, Кияковский для линейного аналога системы ФАП выделил области устойчивой работы схемы, подтвердив это экспериментом. В дальнейшем эта статья Кияковского привлекла внимание исследователей, о чём я скажу чуть ниже.

Защита диссертации Кияковского происходила в помещении технической библиотеки, в нынешнем читальном зале. За столом сидел весь учёный совет во главе с А. И. Бергом. Плакаты были развешаны на решётках антресоли. Кияковский докладывал чётко, и защита прошла успешно.

По работе мне часто приходилось общаться с Герой. Это был мягкий, интеллигентный человек, решавший вопросы на основе логики, убеждения. Ему были чужды напор, тем более агрессивность. Он избегал обсуждения острых вопросов, связанных с личными отношениями сотрудников. Иногда мы шли домой после работы вместе. Дело в том, что он жил в доме на Рождественском бульваре, а я провёл всё детство и юность в одном из переулков между Сретенкой и Трубной улицей. Этот район был моей малой родиной, я его часто посещал, хотя уже жил в другом месте. Помню, в день смерти И. В. Сталина мы медленно шли с Герой по Сретенскому бульвару в направлении его дома. Были подавлены полученным сообщением и рассуждали, что будет дальше. Эпоха менялась, а перспективы не проглядывались. Остановившись у Сретенских ворот, мы увидели, что много людей движется в сторону Рождественского бульвара. Там был известный спуск, вблизи которого был дом Геры. Он мне сказал: «Я, пожалуй, пойду окольным путём, проходными дворами». Мы расстались, на следующий день узнали о возникшей давке и гибели людей.

В работе «Галактика» участвовали сотрудники 13 лаборатории под руководством Г. В. Кияковского, а также специалисты-антенщики. Это была первая работа в институте непосредственно в интересах изделий С. П. Королёва. Она была успешно выполнена в требуемые сроки. Создание опытных образцов вылилось в новую ОКР, вести которую поручили Г. Я. Гуськову.

Душевная сфера Георгия Викторовича была слишком тонка. Малейшее раздражение, и тем более несправедливость вызывали болезненную реакцию, которую, однако, внешне он редко проявлял. Его сдержанность и улыбку принимали за удовлетворённость, чего, по-видимому, на самом деле не было. Мы никогда не слышали от него рассказов о пережитом на войне, о фронтовых буднях, хотя знали о его контузиях и ранениях. Лишь однажды я был прямым свидетелем резкой смены его настроения, вызванной отголосками той войны. Были мы в командировке в Ленинграде и оказались в одной гостинице, но в разных номерах. Вечером, после работы ко мне постучали. Вошёл Гера: лицо его было искажено болью. «Что случилось?» – спросил я. «Голова разрывается на части. Нет ли у вас тройчатки или чего-либо подобного?» Тройчатки не было. Я ему предложил валидол, но он отказался. Сел на стул и сказал: «Проклятая контузия не отпускает меня через столько лет…» – «Может быть приляжете?» – «Нет», – и пошёл к дежурной искать лекарство.

В Москве он, насколько помню, потом лечился. С течением времени, однако, настроение его ухудшалось. Это было видно по нему, и тут возникла ситуация, о которой хочу рассказать. Было это в ноябре 1956 г. Я шёл по Сретенке, и около Пушкарёва переулка встретил Геру. Мы поговорили, он жаловался на нездоровье, а затем он меня спросил: «Вы видели последний номер “Радиотехники”?» «Да, он только что пришёл в библиотеку». «Вы обратили внимание, как там меня Бакаев разнёс?» – продолжал Гера. Я его старался успокоить: «Вряд ли это можно назвать разносом», – сказал я. «Просто люди отстаивают свою позицию, и мне кажется, что вам есть чем ответить на критику». И я перечислил свои доводы, с которыми Гера вроде бы согласился. На этом расстались. В чём было дело? Ю. Н. Бакаев и П. И. Кузнецов, авторы статьи «К определению области устойчивой работы инерционной системы телевизионной синхронизации» («Радиотехника», 1956, т. 11, № 11) критиковали публикацию Кияковского пятилетней давности по следующим пунктам:

а) Нельзя сугубо нелинейную систему ИФАП рассматривать как линейную;

б) Не использован адекватный метод усреднения (который восходит к методам Ван-дер-Поля, Крылова-Боголюбова и др.);

в) Применён для развязки совершенно не обязательный катодный повторитель.

Я не хотел бы в этих воспоминаниях вступать в полемику, отмечу лишь следующее. Даже классики Андронов, Витт и Хайкин в известной книге «Теория колебаний» начинают рассмотрение сугубо нелинейных систем с линейной модели. Нелинейная трактовка авторов могла бы выявить ошибки линейного рассмотрения (если они есть). Однако авторы об этом ничего не говорят, что может служить подтверждением правильности концепции Кияковского (катодный повторитель не является предметом спора).

Я заканчиваю на печальных событиях: Через месяц после моего разговора с Кияковским он лёг в больницу. В январе 1957 г. его не стало.

Что послужило причиной тех трагических событий? Как всегда, это трудно анализировать. Я думаю, что произошедшее явилось следствием совпадения во времени целого ряда факторов. Первое – болезнь Кияковского и мучительные боли, резко снижающие его работоспособность. Второе – переживания в связи с невозможностью взять на себя руководство ОКР как продолжения «Галактики». Третье – публичная критика его теоретических воззрений. Четвёртое – возможные семейные неурядицы.

Это была талантливейшая личность, оставившая после короткой жизни большой след.

Маргарита Петровна Морозникова

Давно хотелось поразмышлять о роли… Нет, не о роли личности в истории, а о роли женщины в технике, точнее о производственной деятельности женщин, оканчивающих технические вузы. На примере работающих в такой развивающейся отрасли как радиоэлектроника. В тридцатых и сороковых годах прошлого века в зависимости от государственных нужд прямо стимулировалось поступление абитуриентов, в том числе женщин, на факультеты, где имелись требуемые специальности. В более поздний период советской власти женщины стремились оканчивать технические вузы, ибо это было престижно. В последние годы подобная тенденция сильно ослабла, т. к. есть профессии, где женщины с меньшими усилиями могут заработать на жизнь куда больше.

Но вот женщина окончила радиотехнический факультет вуза. Предположим, что обстоятельства складываются благоприятно, и ей поступают различные предложения, связанные с работой по профессии. Куда ей пойти трудиться? Сразу скажем, что если она приобрела квалификацию инженера-конструктора или инженера-технолога, скорее всего ей предложат вакансию в конструкторском бюро или технологическом отделе. В прошлые годы женщины, выбравшие этот путь, в основном занимались конструированием радиоблоков и узлов по заданиям комплексников или отраслевиков и значительно реже – конструированием механизмов и машин (такие специальности в радиопромышленности также есть). Определяться приходится и женщине – молодому специалисту, получившему квалификацию разработчика систем и устройств: здесь чаще всего возникает проблема неопределённости. Куда пойти, чем заняться?

Лишь единицы выпускниц могут претендовать на получение должности в ВУЗе, который они окончили. Обычно все вакансии на кафедрах заняты, и даже вести лабораторные занятия со студентами не могут вам предложить. Большинство окончивших молодых специалистов поэтому шло в промышленность. Но здесь также возникают некоторые трудности. Эти трудности связаны с ночными работами, длительными командировками, вредными условиями труда, постоянными облучениями и т. д. Наличие подобных негативных факторов не позволяет использовать труд женщин-радиоспециалистов на соответствующих работах. Я, например, не видел женщин в составе комплексных бригад, обслуживающих пусковые радиотехнические объекты в НИИ, на радиозаводах. Их практически тем более не бывает на полигонах, где испытывается техника и люди порой живут месяцами, скажем так, в сложных бытовых условиях, оторванные от дома и семьи. Женщин-радиоинженеров трудно увидеть и на участках, где разрабатываются и испытываются передающие устройства, особенно если их энергетический потенциал достаточно высок. Объясняют это явление не только опасностью облучения и необходимостью работы с высоким напряжением, но и простыми соображениями, связанными с частыми перемещениями тяжелых грузов – блоков питания, генераторов и т. д.

Вместе с тем есть области радиотехнического производства, где к указанным выше факторам, сдерживающим использование труда женщин-специалистов, добавляются требования большой интеллектуальной нагрузки и широкой эрудиции в целом ряде отраслей знания. Я имею в виду разработку, конструирование, изготовление и испытания сложных радиолокационных антенн. Здесь также редко можно встретить женщин-разработчиков и испытателей антенной техники.

Где же используются женщины – молодые специалисты? Главным образом – на разработке и настройке низкочастотных узлов, испытаниях СВЧ элементов, измерениях и эксплуатации регистрирующей и компьютерной техники, в ОТК, при создании нормативной документации и т. д. Нисколько не желая приуменьшать значение трудового вклада женщины-специалиста, должен сказать, что её работа порой сопряжена с большими затратами физической и духовной энергии, повышенным напряжением и интеллектуальными перегрузками. Вынужденная заботиться о семье и близких, о воспитании детей, женщина неохотно идёт в технику, а если уж идёт, то старается ограничиться узким участком работы, а о том, чтобы взять на себя серьёзную разработку или решение сложных задач, даже думать не приходится. Если же ей предлагают заняться работой, связанной с необходимостью лишь прикоснуться к теории, отказывается, ссылаясь на то, что всё забыла. Так поступают многие, но не все. Есть исключения. Об одной такой судьбе хочется рассказать.

Маргарита Петровна Морозникова поступила на работу в ЦНИРТИ (тогда ЦНИИ-108) в конце сороковых годов прошлого века. Поначалу она занималась настройкой радиоаппаратуры. Но вскоре, почувствовав желание заняться серьёзной научной работой, стала готовиться к поступлению в аспирантуру. Морозниковой повезло: её творческие возможности заметил Т. Р. Брахман, в отделе которого она работала в 50-е годы. В то время одной из актуальных проблем в радиолокации была проблема прохождения флуктуационного колебания через приёмное устройство РЛС. После поступления в аспирантуру Морозникова проявила интерес к этой теме, стала изучать литературу. Она обнаружила, что к этому времени были опубликованы фундаментальные работы А. Н. Колмогорова, А. Я. Хинчина и американского учёного Н. Винера. В области радиотехнической проблематики вышла в свет капитальная статья сотрудника компании «Белл систем» американца С. О. Райса (1945 г.) и книга советского учёного В. И. Бунимовича (1951). Всё это составляло, говоря современным языком, большой массив информации, но Морозникова безусловно обладала необходимым запасом знаний и волевыми качествами, чтобы освоить новый раздел науки, который тогда был назван статистической теорией связи. Разобравшись, она поняла, что это было ещё началом горы, на которую ей предстояло взбираться. Дело в том, что и Бунимович и американцы рассматривали тогда лишь основы теории случайных процессов и анализировали действие флуктуаций на простейший нелинейный элемент приёмного тракта – амплитудный детектор. Предстояло исследовать действие случайных процессов на появившиеся тогда приёмные устройства более общего типа, и, в частности, на приёмник так называемых сложных сигналов. Так она пришла к понятию модулирующей (или мультипликативной) помехи как сигнала, прошедшего через искажающий линейный четырёхполюсник с переменными (случайными) параметрами. Это был прорыв в науке о помехах. Но предстоял большой объём вычислительных работ. После защиты кандидатской диссертации её стали загружать текущими делами. Попытки продолжения исследований в ранее выбранной области встречали сопротивление руководства. И всё-таки её способности преодолевать трудности многие недооценивали. Морозникова задумала доказать правильность полученных теоретических результатов на практике, для чего приняла решение разработать соответствующую аппаратуру и проверить действие помех в полигонных условиях. Учитывая, что специалисты теоретического плана редко идут на такое расширение сферы своей деятельности, это был смелый шаг с её стороны, свидетельствовавший о больших её потенциальных возможностях. Серьёзную помощь в создании аппаратуры и наладке ей оказал Б. В. Лебедев, поддерживал и новый начальник А. В. Загорянский. С вновь созданным макетом аппаратуры бригада исследователей во главе с Морозниковой выехала на полигон, где провела серию испытаний. Количественные результаты этих испытаний полностью подтвердили теоретические предпосылки. Вместе с тем они показали, что помехозащищённость РЛС существенно зависит от выбранного типа зондирующих сигналов и методов их обработки. В частности, системы, использующие ФКМ сигналы с достаточно большой базой, обладали повышенной помехозащищённостью.

Проведенные полигонные испытания расширили её кругозор, вселили уверенность в правильности основных теоретических выводов, откорректировали некоторые прежние представления. С новым багажом принялась Морозникова за работу. Упорный труд дал свой результат. К концу 60-х годов она подготовила к защите свою докторскую диссертацию. Но тут её ждали неожиданные препятствия. Подобное нередко возникает на тернистом пути учёных. Будучи рецензентом, Морозникова некоторое время назад написала отзыв на присланную диссертацию, где указала ряд существенных недостатков работы. Автор раскритикованного труда и его научный руководитель были сотрудниками организации, которую Морозникова впоследствии выбрала в качестве головной. Именно этим людям и была направлена диссертация Морозниковой для написания отзыва. Некоторые замечания рецензентов Морозникова сочла необоснованными, но ряду утверждений она противопоставить ничего не смогла, и вынуждена была дорабатывать диссертацию. Но нет худа без добра: качество диссертации улучшилось, и она была защищена в начале 70-х годов. Так М. П. Морозникова стала первой и, насколько знаю, единственной женщиной – доктором наук, работавшей в ЦНИРТИ по основной тематике. И как мне представляется, значение её трудов более широкое, они стали достоянием отечественной науки.

Когда говорят о женщинах-учёных, часто ссылаются на феномен Софьи Ковалевской. С. В. Ковалевская (1850–1891) была математиком, первой женщиной – чл. – корр. Петербургской академии наук, избранной по представлению академиков П. Чебышева, В. Имшенецкого, В. Буняковского. Она прошла короткий, но сложный жизненный путь, добиваясь признания её как учёного в России и за рубежом. Основатель ЦНИРТИ академик А. И. Берг, принимая в институте именитых гостей, при встрече с женщинами-учёными любил представлять их словами: «Это – наша Софья Ковалевская». Правда, при наличии у женщин проколов в работе А. И. мог закончить свой критический анализ другими словами: «Ох, уж эта Софья Ковалевская». Я не хотел бы по традиции сравнивать Морозникову с С. Ковалевской, но должен отметить, что волевые качества Маргариты были тоже на высоте. Много лет был я знаком и общался с Маргаритой. И всегда бросалась в глаза её неизменная скромность, стремление избежать пафоса, обыденность тем, которые она выбирала при разговорах с собеседником. Она старалась не только не выделяться из общего круга сотрудников, но и всячески избегала рассуждений, как ей казалось, касавшихся повышенной роли женщин-учёных и её в частности. Любое восхваление своей персоны она пресекала на месте. Более того, когда в институте намечались перестановки или грозило сокращение штатов, она несколько задумчиво произносила: меня, наверное, это коснётся в первую очередь. Вместе с тем я никогда не видел её подавленной, скованной обстоятельствами, заторможенной. Это был живой человек, лишь в редких случаях дававший волю чувствам. В один из самых острых моментов жизни, когда её не допускали к защите диссертации, встретив меня, после нескольких слов приветствий она заплакала и, имея в виду руководство, сказала: «Вот так они всегда со мной поступают».

Жила Морозникова тоже весьма скромно. Зарплата, хотя и докторская, но небольшая, одевалась без всяких претензий. Со всем этим можно было бы смириться, но заботили очень плохие жилищные условия. Из её слов я понял, что это была комната в полуподвальном помещении с многочисленными соседями. Ей предстояло напряжённо работать, но в таких условиях это было невозможно. По метражу площади она формально не могла претендовать на получение квартиры, но разве дело только в метраже? Институт не помогал, и она после долгого раздумья решилась обратиться в райисполком. Как она мне впоследствии рассказывала, её принял зампред, ведавший распределением жилплощади. Если бы принявший её чиновник ограничился лишь формальными данными о площади, он бы её отправил восвояси. Но она сказала, что живёт в невыносимы условиях, а главное – лишена возможности работать. Предъявив документы, уговорила направить комиссию по её адресу. Так Морозникова получила квартиру, между прочим, бесплатную, от советской власти. Чиновники, конечно, не знали о её заслугах в науке, но, по-видимому, сочли сам случай уникальным. Могло ли руководство института сделать то же самое, но значительно раньше? Конечно, могло, но не захотело. Печально, однако, другое. Не удосужились создать школу Морозниковой, не передали эстафетную палочку её научного багажа молодым учёным, способным продолжить её работу.

После недолгой болезни Морозникова умерла в сентябре 1997 г.

Виктор Владимирович Шишляков

Он был нацелен на созидание. Когда в его руки попадал новый прибор, он его внимательно рассматривал, переворачивал, нажимал на все возможные тумблеры и кнопки, вертел ручки, сосредоточенно изучал индикатор прибора. После пересмотра аннотации или описания он включал прибор, и если он оказывался работоспособным, исследовал его во всех мыслимых режимах. Виктор был технарём по натуре, и каждая новинка вызывала в нём чувство радости перед открывшимися возможностями её использования. Как и где применить доставшееся ему «чудо техники» он ещё не знал, но он был убеждён в том, что новые идеи и изменившиеся представления позволят ему – в быту или на работе – продвинуться ещё на шаг или два вперёд.

Он хорошо знал марки холодильников, неплохо разбирался в особенностях пылесосов. К нему нередко обращались с вопросами, касавшимися неисправностей того или иного вида бытовой техники. Он никогда не говорил в ответ: сделайте то или это, а мягко, с улыбкой советовал: а если попробовать уменьшить напряжение или перевести регулятор в такое-то положение, а может быть, мешок засорился (в пылесосе).

Но особенно силён он был в познании радиотехнической аппаратуры общего назначения. Он переменил несколько телевизоров, пока не получил нужную ему картинку и приемлемый звук. Долго экспериментировал с магнитной техникой, и всё-таки добился высокого качества воспроизведения на профессиональном магнитофоне. Комната, в которой он жил, была заполнена усилителями разных марок и увешана динамиками – от пищалок до басовых. Он хорошо разбирался в музыке. Записи его охватывали симфоническую музыку и джаз, а из эстрадных певцов – от Эдит Пиаф до Утёсова, Бернеса и Элвиса Пресли. И, конечно, Вертинский и Лещенко.

Впервые я приметил Шишлякова, когда зашёл к своим знакомым в смежную лабораторию, руководил которой известный радиоспециалист профессор Гоноровский. В комнате шла подготовка к созданию новых рабочих мест. Молодые люди снимали измерительные приборы со шкафов и перемещали аппаратуру на стеллажи, стараясь не задеть уже созданные установки. Руководил этой работой невысокий человек с гладко причёсанной шевелюрой и небольшим шрамом на лице. Он, по-видимому, хорошо знал, что и куда поставить, держался уверенно, и, как сказали мне мои знакомые, Виктор Владимирович – это наша надёжная опора.

Но познакомился я с ним во дворе института. Однажды, проходя в другой корпус, я увидел Александра Евгненьевича Безменова, стоявшего у своей автомашины. Полковнка Безменова я знал раньше, и подошёл к нему. «Что произошло?» – спросил я, показывая на открытый капот автомобиля. «Очередная неисправность, вот мы с коллегой, между прочим, вашим тёзкой, пытаемся устранить». Рядом стоял трофейный Опель, в моторную часть которого погрузился Шишляков. «Я гнал его из Берлина, – сказал он, – но не догадался привезти запасной двигатель, теперь мучаюсь, но всё-таки временами налаживаю и езжу».

Это было в конце сороковых, к этому времени он был уже зрелым человеком, прошедшим нелёгкую жизнь. Перед войной он жил с родителями в небольшой комнате в Сокольниках, учился, приобщался к литературе, изредка ходил на концерты. С юношеских лет тяга к технике нарастала, и он стал собирать детекторные радиоприёмники. Война всё это поломала, и он ушёл на фронт. Его направили в авиацию, на краткосрочные курсы радистов. Так он стал стрелком-радистом. Как известно, наших лётчиков старались защитить, закрыв бронёй кабину самолёта. В этих условиях немецкие пилоты часто заходили с задней полусферы, где им противостоял лишь малозащищённый стрелок-радист. От реакции и умения стрелка мгновенно оценить ситуацию нередко зависела его жизнь. И всё-таки потери были большими. Военная судьба сохранила Шишлякова, но он неоднократно лежал в госпиталях после ранений и контузии.

Вернувшись в Москву, он устроился на работу. Продолжить образование удалось лишь в 1953 г., когда открылся набор на первый курс ВТУЗов для людей, имеющих определённый стаж выбранной профессии. Когда в ВУЗ приходит юноша, закончивший среднюю школу, он порой не сознаёт ценности обрушившихся на него новых знаний. Человек нелёгкой судьбы, тем более прошедший горнило войны, смотрит на представившиеся возможности учёбы по-другому, трудится, зрело вникает в сущность проблем, добиваясь постижения истины. А если сюда прибавить природные способности, интуицию, желание ставить и решать задачи, возникают условия для формирования первоклассного специалиста с широким кругозором и полноценной теоретической подготовкой. Специалистом высокой квалификации сделали Шишлякова годы напряжённой работы и учёбы в вузе и аспирантуре. Он прошёл школу И. Гоноровского, имел большой практический опыт, хорошо разбирался в области, которая на языке специалистов называлась «Теоретические основы радиотехники».

Вместе с тем новые трудности возникали на его жизненном пути. Заболела жена, и он всё свободное время уделял уходу за ней и поискам средств, способных переломить болезнь. Предлагали лекарства, якобы обладавшие чудесными свойствами. Помню, он мне рассказывал о своей поездке в Прибалтику, где, по имевшимся сведениям, можно было приобрести спасительную жидкость. Ничего не помогло, и в конце пятидесятых, похоронив жену, он остался один с маленькой дочерью на руках, и надо было думать, как жить дальше. Начальство в таких случаях обычно скорбно молчит, предлагая лишь временами денежную помощь. Бывший тогда главным инженером Т. Р. Брахман, в отличие от общепринятого, позвонил Шишлякову, выразив сочувствие и встретился с ним. Беседа шла долго, и Брахман, стараясь сгладить мрачное настроение Шишлякова и зная о его профессионализме и умении быстро вникать в существо технических задач, предложил ему новое дело. Речь шла о сервисной аппаратуре для испытаний большого комплекса, разрабатываемого тогда институтом в интересах космоса. Брахман не ошибся, Шишляков действительно быстро освоил новую аппаратуру, и в составе бригады сотрудников выехал с ней на Байконур, где проводились испытания. В частности, и эта работа была прологом к будущим космическим успехам.

В 1960 г. судьба свела меня и В. Шишлякова вместе в одном коллективе. Одной из тем, которыми нам пришлось заниматься, связана была с проблемой частотной и фазовой модуляции сигналов или, как называли сокращённо инженеры, ЧМ и ФМ. Вообще говоря, проблема ЧМ и особенно её свойств при действии помех известна была со времён работ американца Эдвина Армстронга (1890–1954). Но теория ЧМ и ФМ ввиду сложности долго не поддавалась исследователям, пока в 40-х и 50-х годах 20 в не появились работы И. С. Гоноровского. Шишляков, как я сказал выше, был инженером широкого профиля, но особенно хорошо он понимал физические процессы, происходящие при ЧМ и ФМ. Он как бы их внутренне чувствовал. Было известно, что ЧМ осуществляется в автогенераторе путём изменения параметров его резонансного контура (ёмкости, индуктивности) с помощью реактивного элемента. При этом девиация частоты в результате модуляции становилась пропорциональной амплитуде подведённого к реактивному каскаду напряжения. Возникал естественный вопрос. Хорошо, если есть генератор. А как выполнить ЧМ в линии передачи, например, в линии связи ретрансляционного типа. Здесь генератор может отстоять по дальности на многие километры. Конечно, можно выполнить ЧМ с помощью ФМ (при соответствующей фазировке подводимого напряжения). Но как добиться большой девиации, если модуляция производится на низких частотах? Рассмотрели все возможные виды фазовых модуляторов, включая лампу бегущей волны, где угловая (в т. ч. ФМ) модуляция осуществляется путём подачи напряжения на замедляющую систему лампы. Но у всех таких фазовых модуляторов размах области взаимодействия (фактически равного индексу модуляции) не превышал единиц π. А значит добиться полноценной ЧМ не удастся. И однажды Шишлаков высказал идею использования линейной ФМ. Увеличивая крутизну наклона, можно получить глубокую ЧМ. «Но при этом трудно войти в область частот, близких к нулевым», – возразил я. Так родился метод псевдочастотной модуляции, который в различных схемных реализациях существует уже около 50 лет. Чтобы снять возникающие противоречия, рассматривались два случая. В первом случае односторонняя ЧМ – в сторону бо́льших или в сторону меньших частот – обеспечивалась с помощью одного фазового модулятора путём изменения периода модулирующих колебаний. Во втором случае выполнялась двухсторонняя ЧМ с помощью двух модулирующих приборов при использовании принципа так называемой возвратной модуляции. Примерно в это же время было выдвинуто и предложение применить двухкаскадную схему модуляции для снижения остатка на несущей частоте. Вместе с Шишляковым мы подали ещё несколько заявок на изобретения. Казалось, фортуна повернулась к нему лицом. Однако это было не так. Наступил момент, когда он должен был принять решение по теме своей диссертации. Обратился к начальнику отдела. Выяснилось, что у Шишлякова имелся конкурент в лице адьюнкта подполковника Климова. Собрали совещание, чтобы разделить области исследований. На любое инициативное предложение Шишлякова Климов отвечал, что у него уже собран материал на эту тему, и демонстрировал некие листы бумаги. Блокировка оппонента – не такое редкое явление в научном мире, и я предложил принять волевое решение. Ничего не было сделано. Что произошло в дальнейшем? Климов, конечно, никакой диссертации не написал, а Шишляков воспринял случившееся как удар в спину и обвинил руководство в консерватизме и неумении работать с научными кадрами. В этом был определённый резон, но в таких обстоятельствах, по-моему мнению, и я об этом говорил Шишлякову, необходимо сосредоточиться и продолжать работать. Прежде всего не давать волю эмоциям. Меня всегда удивляло, когда человек с немалым жизненным опытом, прошедший, как говорят, через огонь и воду, свято верит, что придёт некто, разберётся где добро и где зло, воздаст каждому по заслугам, и проблема будет снята. Шишляков к тому времени имел 20-летний партийный стаж, и он был твёрдо уверен, что партия всё решит по справедливости. Я ни в коем случае не собираюсь упрекать Шишлякова в идеализме, ибо так думали многие, и иногда при наличии доказательной базы и упорства такой подход приводил к цели. Но терпения не хватило, и через некоторое время Виктор подал заявление о переходе в другой центр. Действительно, он оказался поначалу востребованным, но вскоре сменился начальник, и Шишляков перешёл во вновь созданную организацию. Через несколько лет он вернулся, но здоровье уже было подорвано, а давление зашкаливало за 200. Он умер внезапно, от инсульта, а у меня сейчас, много лет спустя, часто возникает его образ, улыбающиеся глаза, и в памяти сохраняется его непреодолимое желание всегда творить новое.

Антенных дел мастера

Когда я пришёл в институт, начальником антенной лаборатории был Евгений Николаевич Майзельс. К этому времени у него уже был достаточно большой послужной список. Начав работу во Всесоюзном электротехническом институте у профессора Б. А. Введенского (впоследствии академика), он вскоре перешёл в НИИ-9, г. Ленинград. На основе теоретических и экспериментальных исследований радиоволноводов и радиорупоров им накануне войны была сконструирована восьмирупорная синфазная антенна с веерообразной ДНА и шириной лучей в одной из плоскостей 2,5° (в сантиметровом диапазоне волн). Будучи эвакуированным из блокадного Ленинграда, он в 1942 г. влился в коллектив завода-института, получившего название НИИ-20, где принимал активное участие в разработке РЛС СОН-2. В ЦНИИ-108 Майзельс курировал исследования, разработку и изготовление антенн различного назначения. Но особые отношения его связывали с А. А. Расплетиным, и когда Расплетина назначили главным конструктором станции «РТ», Майзельс стал его заместителем, отвечающим за разработку антенно-фидерной системы. В те времена, в первые послевоенные годы, сама идея лоцирования наземных объектов, затенённых обильной растительностью в виде леса, кустарника, травы или складками местности, казалась фантастической, а инженерные подходы к ней нереальными. Вместе с тем было очевидно, что для получения высокой точности определения угловых координат объектов необходимо формирование узкого луча в азимутальной плоскости. Но этого было недостаточно, если не принять меры для разрешения близко расположенных целей. И тут Расплетин обратился к своему недавнему телевизионному прошлому, где эта проблема решалась путём сканирования луча в пространстве. Сканировать надо было в сравнительно широком рабочем секторе (по крайней мере 50–60°) и притом с повышенной частотой возврата, что могло обеспечить слитность полученной картинки местности. Итак, перед антенщиками встала задача разработать антенну с круговым обзором, которая обеспечивала бы в сантиметровом диапазоне волн электромеханическое сканирование узкого луча с максимально приемлемой частотой возврата в заданном рабочем секторе углов. Надо сразу сказать, что ничего похожего в мировой практике к этому времени сделано не было. Майзельс принял на себя эту тяжёлую ношу, стал анализировать, советоваться с теоретиками, привлёк молодых специалистов, в том числе недавно окончившего Всесоюзный заочный институт связи М. Заксона. После анализа, прикидочных расчётов пришли к выводу, что наиболее приемлемым вариантом является волноводно-щелевая антенна с щелями, прорезанными по разные стороны от средней линии стенки волновода (в шахматном порядке). Согласно теории при варьировании шага между соседними щелями в небольших пределах можно добиться отклонения луча от положения, нормального к оси волновода. Число щелей по длине волновода при этом определяется требуемым коэффициентом направленного действия (КНД) антенны. Обеспечение синфазности отклонения ДН вызывало повышенные требования к соблюдению размеров внутри волновода, что накладывало жесткие ограничения и на механизм, призванный создавать возвратно-поступательные движения при сканировании луча. В этом была основная трудность при производстве таких антенн, что сразу почувствовали разработчики после передачи чертежей антенны на серийный завод. Поначалу антенна на заводе «не шла». Безвылазно сидел там Расплетин и, конечно, разработчики антенны. Требовали пунктуального следования конструкторской документации и выполнения технологического процесса. Создавалась напряжённая обстановка, которую удавалось постепенно преодолевать. Через несколько месяцев кропотливой работы антенны стали поступать для комплектации кабин станции. Эпопея с внедрением аппаратуры на заводе потребовала от её участников большого напряжения сил. Среди сотрудников института больше всего, конечно, досталось Расплетину и его команде, также активным разработчикам новой антенны. После окончания командировок я увидел Майзельса уставшим, с мешками под глазами, слабо реагирующим на многочисленные вопросы окружающих. Необходима была разрядка, которую он ненадолго получил, несмотря на обилие текущих дел. Через некоторое время Майзельсу предстояло окунуться в море других проблем, связанных с созданием антенн в совершенно новом для него и института в целом диапазоне миллиметровых волн. Переход на новый диапазон волн был не просто явлением совершенствования техники, а революционным событием, приближающим к «радиовидению», т. е. к возможности различать на экране индикатора не только сам объект в виде светящегося пятна, а отдельные его части, например, кузов грузовика или орудие танка. Возникали и новые проблемы: было известно, что миллиметровые волны проходят через гидрометеоры (дождь, снег) с повышенным затуханием, однако, были и преимущества, среди которых возможность различения полезного объекта на фоне мощной пассивной помехи.

Имея нелёгкий опыт внедрения в производство волноводно-щелевых антенн, Майзельс постепенно дрейфовал в сторону недавно появившихся линзовых антенн. Для этого он привлёк к сотрудничеству аспиранта И. Абрамова, который начал разрабатывать методику расчёта линзовых антенн, работающих в режиме сканирования луча в заданном секторе углов. Была поставлена задача так свернуть линзу, чтобы обеспечить не возвратно-поступательное, а круговое движение запитывающего облучателя. Выработка методики расчёта линзовых антенн оказалась непростым делом: к расчёту привлекли и видного теоретика СВЧ антенн Я. Н. Фельда. Наконец, расчётный этап был в основном завершён, и началось макетирование. Кроме И. Б. Абрамова большую роль в создании макетов антенны сыграл его помощник В. Бекасов, которого в шутку прозвали «окружением» Абрамова, а также механики мастерской 12 лаборатории, специалисты высокого класса. На опытном заводе были созданы и производственные образцы новой антенны. К этому времени были готовы практически все блоки вновь созданной станции, и коллектив комплексной лаборатории № 13 под руководством Г. Я. Гуськова приступил к проведению испытаний в реальных условиях. Сначала аппаратура размещалась в закрытом отсеке (кабине) на шасси автомашины ГАЗ-51, затем была выделена автомашина ГАЗ-63 и на конечном этапе использовался тягач на гусеничном ходу. Испытания продолжались около 5 лет (1949–1954), в них участвовали Г. Я. Гуськов, П. П. Михайлов, И. Я. Эмдин и автор этих строк. Эпизодически привлекались Г. В. Кияковский и К. П. Гаврилов. От антенщиков на наиболее важных этапах испытаний участвовал Е. Н. Майзельс. Испытания проводились на многих полигонах: практически мы объехали всю европейскую часть СССР, а также Урал и Западную Сибирь.

Целью испытаний была не столько обкатка аппаратуры, хотя и это было важно. Целью были ключевые вопросы распространения радиоволн в новом диапазоне, роль гидрометеоров, работа в условиях действия мощной пассивной помехи приземного слоя, энергетика и выбор оптимальной позиции работающей станции, поляризационные характеристики излучения. Все эти вопросы обсуждались с обязательным присутствием Е. Н. Майзельса. Майзельс был широко эрудированным человеком, но он никогда не спешил с ответом. «Надо подумать», – часто говорил он. Некоторые проблемы требовали теоретического рассмотрения. Так, исследование отражений радиоволн круговой полязизации от тел различной формы он проводил совместно с П. Я. Уфимцевым, в результате чего появилась их статья в журнале «Радиотехника и электроника» (1960, № 12). Майзельс был человеком доброжелательным, а в житейских вопросах – мудрым собеседником. Часто нам приходилось ночевать вдали от населённых пунктов, прямо в приборной кабине станции. Т. к. движки были зачехлены, обогрева не было, осенью или ранней зимой кабину нередко заносило снегом, а дверь с трудом открывалась, но я никогда не слышал от Майзельса ничего, похожего на жалобу. Всегда ровный, деловой тон, без эмоций. Зато если надо было кому-нибудь помочь, Майзельс был одним из первых. Майзельс рано умер, но успел перед смертью написать книгу совместно с В. А. Торговановым об измерениях моделей реальных целей в эхо-камерах. Книга вышла в 1972 г. после его смерти. Сейчас, через много-много лет, я вспоминаю те наши поездки и походы, и среди друзей-сослуживцев вижу невысокую фигуру в сапогах и шляпе, с улыбкой на лице – фигуру Евгения Николаевича.

Работы, о которых я говорил выше, имели продолжение.

В середине 50-х годов прошлого века 13 лаборатории под руководством Г. Я. Гуськова было предложено в сжатые сроки разработать радиопеленгатор, способный принимать кодированные сигналы стартующих изделий С. П. Королёва и вырабатывать сигналы управления с передачей их на борт. Точности засечки по углу превосходили ранее достигнутые по крайней мере на порядок, поэтому необходимо было создать новую антенную систему, решающую вновь поставленные задачи. По согласованию с руководством Г. Я. Гуськов поручил разработку И. Б. Абрамову. Взяв за основу линзовую антенну со сканированием, И. Б. Абрамов с сотрудниками создали совершенно новый вариант антенны со сканированием остронаправленного луча в плоскости, близкой к угломестной. Достаточно сказать, что раскрыв антенны опытных образцов достигал 4–5 метров. Положительные результаты испытаний антенны в отдельности и в совокупности с аппаратурой общеизвестны, и я на этом здесь не останавливаюсь.

Другая работа, которая велась примерно в то же время (конец 50-х годов), состояла в разработке малогабаритной станции с переходом на более коротковолновую часть миллиметрового диапазона. Руководил работой И. С. Джигит, секретарь Учёного совета, до этого референт А. И. Берга. Антенну для этой станции разрабатывал Н. Г. Пономарёв, который окончил академию им. Жуковского и был адъюнктом у Я. Н. Фельда, преподававшего в этой академии. Диапазон волн, в котором надо было в короткие сроки разработать антенну, был совершенно новым для Пономарёва, как и для всех нас, участвовавших в создании станции, но он успешно справился с трудностями и создал образец антенны, успешно прошедшей вместе с аппаратурой сдаточные испытания.

Здесь хотел бы остановиться на роли Я. Н. Фельда, длительное время возглавлявшего антенный отдел института. Яков Наумович – безусловно крупнейший учёный в области электродинамики и СВЧ антенной техники. Я сам, как известно, не антенщик, и могу судить лишь со стороны. Так вот, я просмотрел целый ряд книг по антенной тематике отечественных авторов и переводных, и пришёл к выводу, что учебная книга Фельда, изданная ещё в 1955 г. (в двух томах) представляет собой наиболее ясное, методически выверенное и глубокое издание по теории антенн. Не говорю уже о том, что Фельд – автор многочисленных исследований и статей по этой тематике, автор большого числа обзорных работ, в т. ч. в Большой Советской энциклопедии. Авторитетом он был несомненным. Одно время я бывал на семинарах, которыми руководил в ИРЭ Ю. Б. Кобзарев. На некоторых семинарах присутствовал Фельд. Если по какому-либо частному вопросу Фельд высказывал лишь сомнение, а докладчик отстаивал своё мнение, прав обычно бывал Фельд, что он и доказывал в развёрнутом виде на следующем семинаре. И тем не менее руководство института Фельда порой не очень жаловало. Мне представляется, что одной из причин этого была некоторая отстранённость Фельда от практических дел. Я не раз присутствовал при разборе недостатков тех или иных антенных конструкций, когда как к наиболее крупному специалисту обращались к Фельду. При этом не чувствовалось особого желания с его стороны глубоко вникать в существо проблемы, что было доминантой в его теоретических работах, и он при обсуждении обычно ограничивался достаточно общими рекомендациями. Заботу о практической реализации он, как я понимаю, передоверял своим сотрудникам, считая, что сам он должен заниматься решением фундаментальных задач.

Мой рассказ об антенщиках был бы неполным, если бы я не коснулся деятельности ещё двух антенностроителей, работавших ранее в ЦНИИ-108, и оставивших яркий след высокого профессионализма. Ввиду того, что их труд был, начиная с 50-х годов, востребован в смежной организации, КБ-1 (впоследствии «Алмаз»), я буду ссылаться на опубликованное мнение сотрудников этого предприятия. Начну с первого из этих персонажей – М. Б. Заксона. Он попал в состав так называемой «тридцатки» и был по решению высших органов переведён в составе группы А. А. Расплетина из ЦНИИ-108 в КБ-1. Там он возглавил большой коллектив, состоящий из нескольких лабораторий, конструкторской группы и механической мастерской. Сам Заксон непосредственно подчинялся Г. В. Кисунько. Работа велась в сверхсрочном порядке по указанию И. В. Сталина. Особые трудности возникли при разработке и промышленном производстве наземных антенн. Вот как описывает возникшую коллизию один из сотрудников КБ-1 Н. А. Першин «Предельно сжатые сроки… и ранний запуск антенн в производство на двух заводах… привели к необходимости корректировки чертежей и доработки в процессе выпуска». И далее: «Трудная процедура настройки антенн… вызвала недовольство у работников завода. Один из них в письме Сталину обвинил разработчиков во вредительстве». Во время доклада руководителей о причинах задержки Л. П. Берия грозным тоном спросил: «А кто такой гражданин Заксон?» И здесь автор в мягких тонах говорит о «драматизме ситуации для М. Б. Заксона». Через некоторое время трудности были преодолены, и страна получила действительно грозный щит обороны вокруг Москвы. Вышеуказанный эпизод не единичный в трудовой биографии Заксона. При разработке другой системы Заксон, «преодолевая упорное сопротивление технологов и руководства завода, добивался обеспечения необходимого качества изготовления антенн», одновременно «принимая на себя удары вышестоящих инстанций (в т. ч. начальников КБ-1 и главка). Упорство, целеустремлённость в достижении поставленных задач и вместе с тем умение держать удар в жизненно сложных обстоятельствах – не об этом ли говорит молодёжи пример биографии М. Б. Заксона. Я здесь не привожу обширный список заказов, для которых коллективом под руководством М. Б. Заксона были созданы антенны различного назначения. С этим читатель может познакомиться в литературе, посвящённой истории КБ-1.

Другим представителем школы ЦНИИ-108 являлся Ефим Григорьевич Зелкин, участник Великой отечественной войны, начальник узла связи дивизии Западного фронта. Я познакомился с Е. Г. Зелкиным в лаборатории Б. Ф. Высоцкого, для которой он разрабатывал антенну. Из учебников по радиолокации известно, что для самолётных станций, работающих по земле, необходима антенна с диаграммой вида cosec α (по полю) или cosec^2 α (по мощности), где α – угол в вертикальной плоскости. Наиболее распространённым приёмом для построения таких антенн был метод парциальных диаграмм, но уже тогда Зелкин задумался над общей проблемой, как по заданной ДНА реализовать антенну. Результатом была его докторская диссертация и книга «Построение излучающей системы по заданной диаграмме направленности». С 1953 г. работал в КБ-1. Руководил разработкой наземных антенн для системы С-75, а также участвовал в создании бортовых антенн для системы С-200. Лауреат Ленинской премии, Е. Г. Зелкин – автор целого ряда книг по синтезу антенн. Когда общаешься с Е. Г., удивляешься его жизнестойкости в сочетании с мягким характером и поразительной трудоспособностью. В середине 90-х годов я встретил его в редакции журнала «Радиотехника и электроника». Он был неизменно вежлив, общителен и, как всегда, делился планами: «А я написал книгу по теории дифференциальных уравнений». На мой немой вопрос он просто ответил: так получилось. Ему было 85 лет. Книга, о которой он говорил, вышла в 2006 г. В этом же году Е. Г. Зелкина не стало. Поучительная жизнь!

Глава 11

Радиоэлектронная борьба продолжается

Об оснащении армии и флота США[26] (по материалам печати конца ХХ в.)

Из предыдущих глав у некоторых читателей может сложиться впечатление, что всё, о чём говорилось выше – радиолокация, противорадиолокация, объединяемых общим понятием РЭБ, имеет достаточно мирный характер. К сожалению, это не так. К настоящему моменту уже существует весьма большое количество накопившихся фактов военного применения средств РЭБ, и с этим нельзя не считаться. Я себя, конечно, никак не причисляю к специалистам, занимающимся исследованиями в области специальных вооружений современных государств. Это находится вне поля моей деятельности. Но у нас есть военные аналитики, изучающие вплотную эти проблемы. Некоторые из них касаются отечественных средств, но их исследования, по-видимому, носят закрытый характер. С другой стороны, имеются эксперты, анализирующие положение в области военного применения средств РЭБ в наиболее крупных государствах мира. В том числе в США. Материалами этих экспертов можно пользоваться, т. к. они публикуются в открытой печати. Знакомясь с этими материалами, возникает впечатление, что наиболее сильно оснащены средствами РЭБ военно-воздушные силы США, действующие в том числе в интересах армии и флота. Конечно, подобные средства имеются и в сухопутных войсках, и на кораблях, но начнём мы всё же с ВВС. Самолёты стратегической, тактической, палубной, а также армейской авиации используют средства РЭБ для индивидуальной и групповой защиты от действия радиоэлектронных систем управления оружием. Кроме того, применяются специально созданные пилотируемые самолёты РЭБ, беспилотные аппараты РЭБ, средства активных помех одноразового использования (ПОИ), устройства отстрела дипольных отражателей (ДО), ИК и радиоловушек (РЛ), ракеты самонаведения по излучению РЛС (ПРЛ).

Рассмотрим вкратце эти носители и их содержимое. Стратегические бомбардировщики имеют два-три приёмника радиоразведки и предупреждения об облучении типа ALR и APR, 10–15 радиопередатчиков активных помех типа ALT и ALQ, перекрывающих диапазон частот от 50 до 18 000 Мгц, до 3 автоматов типа ALF для отстрела ДО, ИК и РЛ ловушек и ПОИ с боекомплектом 100 ловушек и 1000 пачек ДО. Кроме того, могут применяться ПРЛ типа «Стандарт» ARM и ракеты – ложные цели типа SCAD.

Самолёты тактической и палубной авиации имеют контейнеры с аппаратурой активных помех типа ALQ, автоматы для отстрела ДО, ИК-ловушек и ПОИ.

Особо насыщенными являются самолёты и вертолёты РЭБ. Они оборудованы станциями активных помех, практически перекрывающими весь диапазон дециметровых и сантиметровых волн, станциями РТР в тех же диапазонах, автоматами отстрела ДО, ИК, РЛ ловушек, ракетами ПРЛ. Имеются также радиопеленгаторная техника, анализатор радиосигналов, станция помех радиосвязи.

Перейдём к спецвооружению сухопутных войск и ВМФ. В составе сухопутных войск находятся армейские и корпусные батальоны РЭБ. Армейский батальон РЭБ состоит из трёх рот, каждая из которых содержит четыре команды, оснащённые многоцелевыми станциями активных помех самолётным РЛС и системам радиосвязи, а также до 18 команд по подрыву радиовзрывателей ракет и авиабомб. Роты РЭБ корпусного батальона ведут радиотехническую разведку и создают помехи наземным РЛС корректировки артогня, системам наведения самолётов на наземные цели, зенитным и зенитно-ракетным системам в тактической зоне, а также оснащены средствами для подрыва радиовзрывателей ракет, авиабомб и снарядов. Отдельные команды осуществляют нарушение радиосвязи в КВ и УКВ диапазонах. Носителями средств РЭБ являются грузовые автомобили, гусеничные транспортёры и приданные им самолёты и вертолёты.

На военных кораблях США используются комплексы РЭБ, предназначенные для борьбы с РЭС противника. В комплексы входят радиоприёмники обнаружения и предупреждения, радиопеленгаторы, станции активных помех, установки для отстрела ДО и другое оборудование. Особое внимание уделяется средствам создания надёжной завесы из облаков пассивных отражателей. Для этого используются реактивные установки и даже 75 мм авиационные пушки. Кроме того, разработаны специальные ракеты и бомбомёты для стрельбы пачками ДО. С помощью последних перекрывается весь требуемый диапазон частот вплоть до 35 000 Мгц.

Учитывая значительную ЭПР надводной части, при разработке и строительстве современных кораблей максимально используется технология «Стелс». Значительные усилия прилагаются для борьбы с крылатыми ракетами. новые корабли оснащаются системой РЭБ типа «Шортстоп», используемой для создания активных помех системам самонаведения КР на конечном участке их траектории. Действием средств системы управляет ЭВМ, обеспечивающая оптимальный состав воздействия и сокращающий время ответной реакции.

Идёт интенсивная работа по совершенствованию систем гидропротиводействия на подводных лодках. В состав систем входят станции для разведки гидроакустических источников излучения, буксируемые, самоходные и стационарные ложные гидроакустические цели – имитаторы ПЛ, станции акустических помех, самонаводящиеся торпеды по типу ПРЛ.

К опыту боевых действий зарубежных стран

Наиболее крупными боевыми операциями второй половины 20 века были действия США в войне против Вьетнама и события на Ближнем Востоке, когда Египет и Сирия отражали наступление войск Израиля и стран НАТО.

Начнём с войны против Вьетнама. Какую тактику использования средств РЭБ применяла американская авиация? При налётах на крупные объекты Вьетнама больших групп тактической авиации (до 30 самолётов) использовались самолёты РЭБ и ударные самолёты, оснащённые станциями активных помех. Самолёты РЭБ типа ЕВ-66 Е и ЕА-6А выполняли свою задачу на удалении порядка 100 км от побережья, вне зоны досягаемости ПВО. Они производили радиоразведку, излучали маскирующие и дезинформирующие помехи. Это происходило, как правило, за несколько минут до вылета ударной группы, а иногда за несколько часов до начала удара, чтобы вызвать усталость операторов ЗРК и РЛС. При ударе впереди следовали самолёты РЭБ, за ними шли ударные группы самолётов, широко использовавшие бортовые средства создания активных помех. Эти средства применялись наиболее интенсивно за несколько десятков километров до позиционных районов расположения ЗРК после обнаружения самолётов или даже после установления факта пуска зенитной ракеты.

Широко применялись и стратегические бомбардировщики В-52. По данным печати, самолёты В-52 совершили во Вьетнаме 735 самолётовылетов. Большинство полётов совершалось с острова Гуам. Группы по 12–18 самолётов выстраивались после взлёта в боевой порядок «колонна звеньев». Дистанция между звеньями (а в звене 3 самолёта) доходила до нескольких десятков км. При подходе к берегу высота полёта и скорость снижались. Бомбометание выполнялось по данным бортовой РЛС. Для защиты В-52 использовались летящие впереди самолёты РЭБ, ЕВ-66 и истребители сопровождения F-4 и F-105. На маршруте сохранялось радиомолчание, а на подступах к объекту удара начинали излучение помех самолёты РЭБ. В некоторых операциях применялись группы обеспечения в составе 3–4 тактических и палубных истребителей-бомбардировщиков. Под прикрытием помех самолётов ЕВ-66 и ЕА-6А, за несколько минут до выхода ударных групп самолёты обеспечения разбрасывали радиоотражатели. После подавления РЛС системы ПВО к объектам устремлялись стратегические бомбардировщики, применявшие активные и пассивные помехи, а также ложные цели.

К войне на Ближнем Востоке в октябре 1973 г. средства РЭБ готовились заранее. В Израиле около 30 % самолётов были оснащены американскими системами РЭБ. Подобными средствами были оборудованы направленные на Ближний Восток американские истребители-бомбардировщики «Фантом» F-4, штурмовики «Скайхок» А-4, французские истребители «Мираж». Кроме того, были подготовлены самолёты РЭБ и беспилотники. Так, самолёты F-4 использовали аппаратуру предупреждения об облучении и станции активных помех ALQ-71 и -87, а самолёты А-4 – станции помех – ALQ-119 и -120 и станции помех радиосвязи ALQ-55.

Ещё на ранней стадии конфликта в 1969–1970 гг. израильские самолёты и вертолёты создавали радиопомехи из зон на Синайском полуострове. Были также нанесены удары по РЛС систем ПВО ракетами «Шрайк».

В октябре 1973 г. 68 самолётов израильской авиации имели станции радиопомех. К началу войны дополнительно получены модернизированные партии ракет «Шрайк» и «Стандарт» ARM, автоматы для отстрела ДО и ИК-ловушек, а также контейнерные станции помех ALQ-119 для подвески на самолёты F-4.

Тактика применения средств РЭБ израильской авиацией в войне 1973 г. состояла в следующем. В начале налёта создавались помехи РЛС систем ПВО противника, затем на предельно малых высотах производились пуски ПР ракет и авиабомб по РЛС, позициям ЗРК и аэродромам. По ЗРК, как и другим объектам, одновременно с излучением активных помех применялись тепловые ложные цели, а также отвлекающие группы пилотируемых и беспилотных самолётов с средствами РЭБ. После этого все средства переходили на поддержку действий сухопутных войск. В интересах защиты при выходе из зоны поражений ЗРК израильские лётчики использовали противоракетный маневр, состоящий в выполнении резкого пикирования до самых малых высот и удалении из зоны поражения на максимальной скорости с одновременным изменением курса полёта.

Удары по системам ПВО и управления Израиля наносились и авиацией арабских государств. В октябре 1973 г. египетская авиация осуществляла налёты под прикрытием помех на пункты управления и центры РЭБ на Синайском полуострове, в результате чего были выведены из строя наиболее важные объекты, а также несколько ЗРК «Хок».

В свою очередь, сирийская авиация в составе 79 самолётов в октябре 1973 г. под прикрытием активных и пассивных помех нанесла массированный удар по Израилю в районе Голанских высот. Как писала тогда печать, радиопомехи и удары Сирийской авиации были настолько эффективными, что система ПВО Израиля в этом районе была парализована в течение длительного времени.

Участие СССР в локальных военных конфликтах позднего времени

Впервые Советский Союз столкнулся с необходимостью масштабного применения средств противорадиолокационной техники во время корейской войны, начавшейся в 1950 г. Самолёты МИГ-15, боровшиеся в воздухе с американскими «Сейбрами» оказались беззащитными со стороны задней полусферы, что в просторечии называлось «со стороны хвоста». Для снижения боевых потерь истребительной авиации в 108 институте была разработана, изготовлена и введена в эксплуатацию большая партия станций предупреждения об облучении «Сирена». Более подробно я рассказывал об этой истории в разделе, посвящённом руководителю разработки А. Г. Рапопорту.

Массированное применение средств РЭБ произошло в Юго-Восточной Азии, во время войны США против Демократической республики Вьетнам. Советский Союз активно помогал ДРВ в создании ПВО страны, обучал национальные кадры работе на комплексах ЗРК, направлял технику в ДРВ и формировал расчёты комплексов, на первых порах состоявшие из советских офицеров и солдат. Имеется литература, посвящённая этому периоду, вместившая многочисленные эпизоды боевого сотрудничества СССР и ДРВ, из которых я выберу лишь наиболее характерные[27].

Вначале (июль 1965 – первая половина 1966 г.) основное внимание обращалось на прикрытие объектов отдельными ЗРК из засад. Стали появляться ЗРК СА-75 «Двина» и С-75М «Волхов» – первые мобильные советские системы. Уже 24 июля 1965 советскими расчётами с первых ракетных залпов были сбиты три американских самолёта, летевших на бомбардировку Ханоя. День 24 июля отмечается в ДРВ как день зенитных ракетных войск. К 25 августа проведено 5 боевых операций, сбито 14 американских самолётов, израсходовано 18 ракет (1,3 ракеты на самолёт). Итак, в начальный период войны приходилось всего одна или две ракеты на один сбитый самолёт. Почему? Сказывались подготовленность советских расчётов, выучка на полигонах в СССР. Кроме того, американские самолёты летали на средних высотах, выгодных для стрельбы. После потери сотни самолётов в феврале 1966 г. полеты были прекращены. Американское командование стало более тщательно готовить налёты авиации. Они вели разведку, грамотно оценивали систему ракетно-зенитного огня, учли особенности малых высот, искали бреши, коридоры, уязвимые места. Но, главное, они начали усиленно применять средства РЭБ. В апреле 1966 г. налёты авиации возобновились. Ударные самолёты были оснащены передатчиками активных помех повышенной мощности. Налёт поддерживали постановщики помех, барражирующие вне зон поражения ЗРК. Применяли ПРЛ ракеты «Шрайк». Высоты полёта снизились до 1 км и даже ниже. Если пуск был обнаружен, использовался противоракетный маневр: пикирование до высоты 100–150 м с разворотом на 90 и даже 180 градусов. Это был другой противник. Эффективность стрельбы снизилась: расход на один сбитый самолёт увеличился до 12–15 ракет.

Во второй период (июль 1966 – июнь 1967 г.) система ПВО ДРВ совершенствовалась. Повысился уровень истребительной авиации Вьетнама. Так, основу группировки ПВО Ханоя составили 4 зенитно-ракетных полка по 4 дивизиона в каждом. Были выполнены существенные доработки самих комплексов. Граница по высоте была снижена до 300 м, по дальности – до 5 км. Был создан новый модернизированный радиовзрыватель и доработана БЧ с более широким углом разлёта осколков. Повышена помехозащищённость системы наведения. Ввели сигнал «ложный пуск» с имитацией запуска зенитной ракеты. Если недоработанные ЗРК расходовали 8–10 ракет, то после доработки эффективность повысилась до 4–5 ракет на один сбитый самолёт.

Наконец, третий этап (с июля 1967 г.) характерен перенесением боевых действий на Южный Вьетнам. В ДРВ были поставлены модернизированные ЗРК С-75 «Десна» и СА-75М «Волхов». В период окончания боевых действий, в 1972 г., войска ДРВ провели 1155 стрельб с расходом 2059 ракет на 421 сбитый самолёт. Среди них 51 бомбардировщик В-52. Георгий Филиппович Байдуков, начальник 4 ГУ МО (заказчика ЗРК) и бывший сподвижник В. П. Чкалова в его исторических полётах, сказал: «Я считаю, что мировая история должна сохранить имя А. А. Расплетина, а на его фотографию, как на икону, должны молиться в каждом доме вьетнамца». Можно лишь согласиться с этим признанием.

После войны 1967 г., когда Израиль захватил значительные территории, вспышки арабо-израильского вооружённого конфликта продолжалась в 1969–1970 гг. По просьбе египетского президента Г. А. Насера в Египет начали поставляться ЗРК С-75, обучаться египетские расчёты, стали воссоздаваться вооружённые силы Египта на новой основе. Однако американские специалисты, имея опыт боевых действий во Вьетнаме, хорошо освоили особенности систем «Двина» (С-75), отработали новую тактику преодоления ПВО. В Москве стало известно, что комплексы «Двина» несут серьёзные потери. Израильские самолёты на малой высоте пересекали Суэцкий канал, при подходе к Каиру включали активные помехи, забивали приёмники «Двины» и наносили бомбовые удары по египетским дивизионам. «Фантомы» летали на очень малой высоте, поэтому проблему защиты ПВО Египта можно решать, как считали в Москве, поставкой комплексов С-125. Была сформирована дивизия ПВО под руководством генерала А. Г. Смирнова. Кроме С-125 впервые для каждого дивизиона ЗРК С-75 выделялся взвод прикрытия с комплексами «Шилка» и «Стела-2», работающих на малых дальностях. Израильтяне в ответ, говорил впоследствии А. Г. Смирнов, применяли не только сильные помехи, но и наносили удары при налёте с разных сторон.

Конечно, израильские ВВС несли потери, самолёты сбивались и подбивались, пленных лётчиков передавали египетским властям. Но и дивизионы ЗРК также несли потери, особенно египетские. Наши существенно меньше благодаря выучке советских расчётов и, что немаловажно, грамотному созданию запасных и ложных позиций. Как утверждают специалисты, именно вследствие высокой боевой эффективности систем С-125 («Печора») война уже летом 1970 г. была прекращена.

Проблема противоракетной обороны (ПРО) в историческом аспекте. Использование средств РЭБ для преодоления системы ПРО

Настоящий краткий очерк не претендует на полноту и основан на открытых литературных источниках[28]. Начало подготовки к проработке систем ПРО связывают с запиской, поданной семью маршалами Советского Союза во главе с начальником Генштаба В. Д. Соколовским в августе 1953 г. В записке обосновывается необходимость создания системы ПРО. Согласно распоряжению Совмина, разработка была поручена КБ-1 и радиотехническому институту А. Л. Минца (тогда лаборатории Академии наук СССР). Во исполнение указаний Правительства в 1955 г. было образовано СКБ-30 во главе с Г. В. Кисунько (в рамках КБ-1) и начата проработка проекта противоракеты (П. Д. Грушин). Но всего этого было недостаточно. Нужна была РЛС дальнего обнаружения баллистических ракет (БР). Разработка такой РЛС являлась сложной задачей, главным образом ввиду большой дальности, высокой скорости движения и малой радиолокационной заметности БР. Наиболее подготовленными для решения подобных задач в тот, начальный, период времени оказались ЦНИИ-108 и коллектив под руководством А. Л. Минца.

Помню, как в начале 50-х годов в 108 институт была переведена группа военных специалистов во главе с подполковником Н. В. Кондратьевым. Эта группа занималась разработкой РЛС непрерывного излучения в интересах артиллерийской разведки переднего края обороны с использованием СДЦ на основе доплеровского эффекта. Эти работы продолжались до 1953–1957 гг., а завершились созданием малогабаритной РЛС «Зубр». А. И. Берг в ранге замминистра обороны в 1957 г. поставил перед разработчиками задачу значительного повышения энергетического потенциала РЛС непрерывного излучения для дальнего обнаружения самолётов. Этим началась разработка станции «Дунай-1», главным конструктором которой стал В. П. Сосульников. Опыт 108 института того времени подсказывал, что энергетические возможности импульсной РЛС сдерживались ограничением роста СВЧ – мощности выходных генераторов и габаритами станции. Разработчики вновь создаваемой станции полагали, что выигрыш в энергетике относительно импульсных РЛС будет достигнут за счёт применения мощных малошумящих СВЧ усилителей, использованием ЛЧМ сигнала с высоким коэффициентом сжатия и частотного сканирования достаточно узкого луча антенны. К концу 1959 г. макет РЛС был собран и начались его первичные испытания в Подмосковье. В начале февраля 1956 г. вышло постановление ЦК и Совмина, согласно которому главным конструктором системы ПРО (системы «А») был назначен Г. В. Кисунько. Этим же постановлением были утверждены главный конструктор противоракеты П. Д. Грушин и главные конструкторы РЛС В. П. Сосульников и А. Л. Минц. Так в 108 институте зародился проект «Дунай-2» с В. П. Сосульниковым во главе. Развивая концепцию предыдущего заказа, разработчики новой аппаратуры «Дунай-2 опирались на заданные им ТТЗ основные характеристики обнаружения баллистических целей: дальность 1200–1500 км, точность по дальности 1 км, по углам 0,5 град. Понятно, что в рамках принятой концепции эти данные могли быть достигнуты за счёт сужения луча антенны увеличением её длины (в азимутальном направлении), введением ЛЧМ непрерывного сигнала с большим коэффициентом сжатия, частотным сканированием в заданном угловом секторе, повышением выходной СВЧ мощности, разносом приёмной и передающей антенн.

Для ведения ОКР «Дунай-2» был выделен большой коллектив разработчиков (В. П. Сосульников, В. П. Васюков, П. Н. Андреев, М. Е. Лейбман, А. Н. Мусатов, Ф. М. Песелева, А. А. Азатова и многие другие). Основная идея, заложенная в систему ПРО на базе РЛС «Дунай-2», состояла в секторном прикрытии защищаемых объектов.

В отличие от такого подхода в Радиотехническом институте (тогда лаборатории) АН СССР предлагался зональный метод ПРО, согласно которому импульсные РЛС расставлялись вдоль границы защищаемой территории в виде двукратного «забора», обеспечивающего контроль баллистической траектории и экстраполяцию точки падения ракеты. В соответствии с этой концепцией в РТИ АН СССР приступили к разработке центральной станции обнаружения БР, имевшей шифр ЦСО-П (главный конструктор Ю. В. Поляк). При дальности 1500 км РЛС должна была обнаруживать и сопровождать несколько БР с ЭПР около 1 м^2.

В апреле 1956 г. было принято решение о строительстве полигона в пустыне Бетлак-Дала у озера Балхаш. Работы развернулись в 1956–1957 гг. К лету 1958 г. монтаж и настройка аппаратуры РЛС «Дунай-2» на Балхашском полигоне завершались. В сочетании с другими составляющими комплекса РЛС «Дунай-2» представляла солидное сооружение. Только передающая антенна РЛС имела длину 150 м и высоту 8 м, а отстоящая от неё примерно на 1 км приёмная антенна при длине 150 м возвышалась по высоте на 25 м. Радиорелейная линия связи связывала РЛС с главным вычислительным центром и командным пунктом, затем полученные данные передавались на РЛС точного наведения на цель и стартовую позицию противоракеты. Начиная с августа 1958 г. РЛС «Дунай-2» стала обнаруживать ракеты в полёте после их запуска со стартовых установок, а затем перешла в режим автоматического обнаружения и сопровождения БР с измерением их координат и передачей результатов в качестве целеуказания на РЛС точного наведения.

РЛС «Дунай-2» входила в состав противоракетной системы «А». главным конструктором которой был назначен Г. В. Кисунько, он же являлся руководителем выделившимся из КБ-1 СКБ-30. Кроме РЛС «Дунай-2» в систему «А» были введены три РЛС точного наведения, которые состояли из РЛС определения координат цели повышенной точности, высокоточной РЛС координат противоракеты, РЛС вывода противоракет со станцией передачи управляющих команд на ПР и подрыва БЧ, все РЛС разработки СКБ-30.

Пусковые установки противоракет В-1000 создавались в СКБ В. П. Бармина. Главный командно-вычислительный центр разрабатывался под руководством С. А. Лебедева. Первая успешная работа системы «А» по перехвату БР типа Р-5 без оснащения БЧ (боевой части) произошла 24 ноября 1960 г. Затем была серия неудач. 4 марта 1961 г. оказался историческим днём. В этот день противоракета В-1000 с осколочно-фугасной боевой частью перехватила и уничтожила на высоте 25 км БР типа Р-12, запущенную с центрального полигона[29]. Об успешной операции по перехвату БР Г. В. Кисунько доложил телеграммой руководителю страны Н. С. Хрущёву. Вместе с тем надо иметь в виду, что полёт перехваченной ракеты происходил в режиме средней дальности, когда скорость движения не достигает величины, характерной для межконтинентальной БР. В дальнейшем было произведено более десятка успешных пусков ПР с уничтожением боеголовок БР, а также пуски с применением тепловых устройств самонаведения.

Осенью 1962 г. прошла успешная защита эскизного проекта системы «А-35», предназначенной для охраны Москвы от американских МБР «Титан-2» и «Минитмен-2». РЛС «Дунай-2» заменялись на «Дунай-3 (гл. конструктор В. П. Сосульников) и «Дунай-ЗУ» (гл. конструктор А. Н. Мусатов). Увеличивалось количество стрельбовых комплексов. В 1962 г. были начаты строительные работы по созданию системы ПРО под Москвой. В 1970 г. РЛС «Дунай-3» в составе ПРО г. Москвы была сдана заказчику. Одновременно со строительством ПРО г. Москвы создавался экспериментальный вариант системы А-35 на Балхашском полигоне под шифром «Алдан»

Продолжались работы и по созданию РЛС типа «ЦСО-П» с различными модификациями («Днестр», «Днепр», «Дарьял» и др.). В декабре 1961 г. в районе г. Сары-Шаган (озеро Балхаш) были завершены автономные испытания РЛС «ЦСО-П».

Для раннего предупреждения о пусках МБР разрабатывались загоризонтные РЛС большой дальности на основе обратного отражения коротких волн от ионосферы (эффект Н. И. Кабанова). РЛС имели шифр «Дуга» (гл. конструктор Ф. А. Кузминский). В условиях относительно спокойной ионосферы первые образцы РЛС «Дуга» отслеживали полёт ракет с момента старта на Дальнем Востоке и с акватории Тихого океана до достижения ими полигона на Новой Земле. В дальнейшем эти РЛС эксплуатировались на Украине и Дальнем Востоке.

Кроме Москвы целый ряд объектов стратегического назначения нуждались в создании систем ПРО. В связи с этим КБ-1 было поручено разработать и изготовить РЛС дальнего обнаружения С-225. Общее руководство осуществлял А. А. Расплетин, первым начальником головного отдела был назначен Т. Р. Брахман (до 1970 г.), затем – К. К. Капустян. Противоракеты разрабатывались в ОКБ-2 (гл. конструктор П. Д. Грушин) и в КБ «Новатор» (гл. конструктор Л. В. Люльев). Система ПРО, для которой предназначались эти разработки, в дальнейшем получила шифр «А-135». В КБ-1 эта работа шла под названием «Азов». Было несколько особенностей при испытаниях и эксплуатации всего этого комплекса. Первая особенность – использование разгонных блоков для получения скоростей БР, соответствующих режимам как МБР, так и СДБР. Вторая особенность – применение средств преодоления ПРО как лёгких, так и тяжёлых, третья особенность – попытки при пусках БР распознавания разделяющихся боеголовок. Работы продолжались более 20 лет.

Совершенно очевидно, что все вышеперечисленные разработки по системам ПРО шли вслед за аналогичными разработками, шедшими в США. Среди известных можно назвать «Найк-Зевс», «Найк-Х». Ход работ по этим и другим заказам в США можно, по-видимому, проследить по американской специальной литературе.

Для преодоления системы ПРО используются разнообразные средства РЭБ. Ещё в 50-х годах, когда в 108 институте начались работы по обеспечению запуска МБР главного конструктора С. П. Королёва, группа учёных института, среди которых были В. С. Школьников, М. А. Колосов, П. А. Погорелко, А. В. Данилов, обосновала идею применения простейших средств против перехватчиков БР, таких как ложные цели, дипольные отражатели, радиопоглощающие покрытия. После успешного пуска ракеты Р-7 в августе 1957 г. в США стали разрабатывать систему защиты Североамериканского континента в виде системы ПРО «Найк-Зевс». Возник вопрос: можно ли вообще с помощью противоракеты перехватить и уничтожить боеголовку БР, летящую со скоростью 7 км/сек. В тот исторический момент С. П. Королёв считал, что это невозможно. Однако в начале 1961 г. Г. В. Кисунько своей системой «А» показал, что применительно к БР средней дальности это возможно. Вот почему уже с начала 1961 г. в 108 институте начали выполняться экспериментальные работы по созданию средств защиты головных частей МБР от действия РЛС ДО и системы ПРО в целом.

В заказе под шифром «Верба» (гл. конструктор П. А. Погорелко) были разработаны надувные и дипольные отражатели. Пакеты из тонкой плёнки, на которые наносился металлизированный слой, компактно сложенные в ГЧ ракеты до выпуска, раскрывались в безвоздушном пространстве за счёт остаточного давления, имитируя головную часть и боевые блоки. Эту же роль играли и дипольные отражатели, которые, предварительно уложенные, разбрасывались в космосе, защищая от радаров истинную цель.

Заказ под шифром «Кактус» вёл на начальном этапе В. С. Школьников, затем работу продолжал А. В. Данилов. На боеголовку ракеты надевался «чехол» из радиопоглощающего материала, что снижало ЭПР в направлении нормали к ГЧ примерно в 10 раз. С уменьшением радиозаметности снижалась вероятность обнаружения и захвата на сопровождение БЧ. Как ложные цели, так и защитный «чехол» действовали на внеатмосферном участке траектории МБР.

В 1961 г. главным конструктором ОКР «Крот-1» был назначен В. М. Герасименко. Вместе с Ю. А. Спиридоновым они разработали малогабаритную станцию активных помех для защиты ГЧ МБР. На земле ракета комплектуется блоком САП, а в космосе станция отделяется от ракеты и излучает помехи. Как показали исследования, для противодействия РЛС ДО целесообразно излучение непрерывной шумовой помехи, а для нарушения работы РЛС наведения противоракет – ответных импульсно-шумовых помех. В рамках ОКР «Крот-1» было проведено несколько успешных пусков ракет в направлении дислокации системы «А» (озеро Балхаш).

По мере развития ракетной техники совершенствовались и комплексы преодоления ПРО. Так, создавались комплексы средств противодействия (КСП ПРО) для твёрдотопливных ракет, для ракет морского базирования, для защиты от поражения противоракетами, наводимыми в инфракрасном оптическом, рентгеновском диапазонах волн.

Ложные цели первого поколения, приемлемые для внеатмосферного участка траектории БД, сгорали при попадании в плотные слои атмосферы. Понадобилась серьёзная работа по конструированию тяжёлых ложных целей, способных выдерживать большие температурные воздействия и прикрывающих боеголовку БР практически до самой земли.

Серьёзную проблему составило появление разделяющихся головных частей БР. Приходилось оснащать каждую из них комплексами преодоления. Однако сформировалось убеждение, что на ликвидацию любой из боеголовок потребуется по несколько ракет-перехватчиков, а в целом это обойдётся противной стороне в необходимости постоянного дежурства множества радаров, противоракет, других систем, что будет экономически непосильно. С другой стороны, изготовить, например, САП малой массы и небольших габаритов, а затем оснастить такими САП ракеты требует куда меньших затрат.

Полученный опыт позволил разработать КСП ПРО и на ракеты других классов и назначений, в частности, на БР средней и малой дальности, а также на крылатые ракеты.

Но в целом количество баллистических ракет росло как в СССР, так и в США, что повышало гиперопасность случайного или преднамеренного военного столкновения. Нужны были переговоры о сокращении ядерных сил, которые начались в 1969 г. и продолжались до 1972 г. Первый договор об ограничении стратегических вооружений (ОСВ) был подписан руководителями СССР и США 26 мая 1972 г. В переговорах со стороны СССР участвовала авторитетная правительственная делегация, в которую среди других входил и П. С. Плешаков. Он занимал в это время должность первого заместителя министра радиопромышленности и обеспечивал научно-техническую сторону переговорного процесса. Как указывали эксперты отличительной особенностью И. С. Плешакова как переговорщика было его умение аргументировано доказывать свою правоту и находить общие точки соприкосновения в позициях обеих делегаций. Конечно его вклад в успешный ход переговоров, в частности, в Хельсинкский этап 1969–1970 гг., базировался как на его знания техники и производственных возможностей, так и главное на его понимании стратегических последствий любых ограничений.

Теперь перечислим основные методы, используемые в КСП ПРО, и в целом в средствах РЭБ:

– ложные цели;

– активные и пассивные помехи;

– поглощающие покрытия;

– маневрирование ракет и головных частей;

– изменение траектории полёта для снижения вероятности обнаружения;

– предварительные ядерные взрывы для парализации работы РЛС ПРО;

– применение противорадарных ракет.

Примечания

1

В. В. Млечин «Частотный анализ дискретных цепей на линиях задержки». М., Радиотехника и электроника, 1966, Т. XI, № 7; В. В. Млечин «Устойчивость дискретных цепей на линиях задержки». М., Радиотехника и электроника, 1969, Т. XIV, № 8.

2

Млечин В. В. Теория радиоэлектронного преодоления. – М.: Радиотехника, 2009. – С. 1–973.

3

В. В. Млечин. Изобретение по а.с. 471673.

4

60 лет НПО “Алмаз” М.: Унисерв. 2007.

5

Ю. М. Перунов, К. И. Фомичёв, Л. М. Юдин «Радиоэлектронное подавление информканалов систем управления оружием, М., Радиотехника, 2003.

6

А. В. Луначарский. Станиславский, театр и революция. Собрание сочинений в 8 т. 1964 г

7

А. В. Луначарский. Об А. Н. Островском и по поводу его Силуэты. Составитель И. Луначарская. М. Молодая гвардия. ЖЗЛ. 1965 г.

8

Театр и драматургия 1935 г. № 4. См. также сб. 50 лет В. Н. Билль-Белоцерковского М. ЦЕДРАМ. 1935. Предисловие В. Млечина.

9

G. Mie Beitrage zur Optik trüber Medien, speziell Kolloidaler Metalasungen “Ann. Physik” v. 25 p. 377, 1908.

10

Д. В. Канарейкин, Н. Ф. Павлов, В. А. Потехин. Поляризация РЛ сигналов. – М. Соврадио. 1966.

11

Е. Н. Майзельс, П. Я. Уфимцев. Отражение э. м. волн круговой поляризации от металлических тел. Радиотехника и электроника, 1960, № 12, 1925–1928.

12

П. Я. Уфимцев «Метод краевых волн». М. Соврадио, 1962.

13

Я. Н. Фельд, Л. С. Бененсон. Антенно-фидерные устройства, Т. 2. М. Акад. Им. Жуковского, 1959.

14

Б. Е. Черток. Ракеты и люди. М., Машиностроение, 2002 г.

15

А. В. Даценко, В. И. Прищепа. Юрий Васильевич Кондратюк (1897–1942). М., Наука, 1997.

16

Б. Е. Черток. Ракеты и люди. Фили. Подлипки. Тюратам. М., Машиностроение, 2002 г. с. 129.

17

М. И. Финкельштейн. Основы радиолокации. М., Радио и связь, 1983.

18

См.: Н. Винер. Кибернетика. Пер. с англ. М., Сов. радио, 1958; Н. Винер. Кибернетика и общество. Пер. с англ. М., ИЛ, 1967; А. Я. Лернер. Начала кибернетики. М., Наука, 1967.

19

Я. З. Цыпкин. Адаптация и обучение в автоматических системах. М., Наука, 1968.

20

В. М. Свистов. Радиолокационные сигналы и методы их обработки. М., Соврадио, 1977; Ч. Кук, М. Бернфельд. Радиолокационные сигналы. М., Соврадио. 1978.

21

О помехах см. А. И. Леонов, К. И. Фомичёв. Моноимпульсная радиолокация. М., Радио и связь, 1984; Защита от помех. Под ред. М. В. Максимова. М., Сов. радио, 1978; Радиолокационное подавление систем управления оружием. Под ред. Ю. М. Перунова. М., Радиотехника, 2003; Р. Шлезингер. Радиоэлектронная война. Пер. с англ. М., Воениздат, 1963.

22

Теоретические основы радиолокации. Под ред. В. Е. Дулевича. М., Сов. радио, 1978; Теоретические основы радиолокации. Под ред. Я. Д. Ширмана. М., Соврадио, 1970; Р. Шлезингер. Радиоэлектронная война. Пер. с англ. М., Воениздат, 1963.

23

60 лет Победы и перспективы. М., Унисерв, 2007.

24

В книге Халфина А. М. «Основы телевизионной техники», 1955 год, сказано: «Телевизионные приемники были разработаны при участии Гурова, Расплетина и др.».

25

Кроме указанных статей в этот же период были опубликованы работы Е. Г. Момота, касавшиеся иных вопросов.

26

А. И. Палий. Радиоэлектронная борьба. М., Воениздат, 1981 г.

27

Первов М. А. «Зенитное ракетное оружие противовоздушной обороны страны» М. Авиарус-XXI, 2001; Расплетин. К 100-летию со дня рождения. Сборник. М., МОБЦ, 2008.

28

60 лет НПО «Алмаз». М., Унисерв, 2007 г.; А. И. Палий. Радиоэлектронная борьба. М., Воениздат, 1981 г.; Ракетно-космическая оборона России. Хроника основных событий 1945–1970 гг.

29

В записках В. П. Сосульникова баллистическая ракета именуется Р-5.

Content

Виктор Млечин
На передних рубежах радиолокации

Вместо введения

Глава 1 Детские и юношеские годы

Глава 2 Мой отец Владимир Млечин

Журналистика

Школа Луначарского

Репертком

Литературный прообраз «Волги-Волги». Театр Революции. Союз писателей

Глава 3 Зеленоградская

Первые годы

Дачное строительство в ранний период

Второе пришествие

Правление ДСК «Работники искусств»

Глава 4 «РТ», «Лес» и прочая «Тайга»

Глава 5 Волны и капли дождя

Глава 6 Первые работы 108 института по космической тематике (1953–1960)

Глава 7 Кибернетика, радиолокация, помехи (научно-популярный очерк)

Глава 8 Главные конструкторы

А. А. Расплетин

Б. Ф. Высоцкий

Г. Я. Гуськов

А. М. Кугушев

Т. Р. Брахман

И. Я. Альтман

Н. П. Емохонов

А. Г. Рапопорт

В. А. Аудер

В. М. Герасименко

Глава 9 Изобретательство

Существует ли теория изобретательства?

Крупные изобретения. Можно ли найти автора?

Как появляются и как развиваются изобретательские мысли

Глава 10 Персоналии

Аксель Иванович Берг

Александр Андреевич Расплетин и его команда

Пётр Степанович Плешаков

Геннадий Яковлевич Гуськов

Георгий Викторович Кияковский

Маргарита Петровна Морозникова

Виктор Владимирович Шишляков

Антенных дел мастера

Глава 11 Радиоэлектронная борьба продолжается

Об оснащении армии и флота США (по материалам печати конца ХХ в.)

К опыту боевых действий зарубежных стран

Участие СССР в локальных военных конфликтах позднего времени

Проблема противоракетной обороны (ПРО) в историческом аспекте. Использование средств РЭБ для преодоления системы ПРО

Примечания