Ф. Морозова, Е. Булей

Туман и дракон. Книга первая

www.napisanoperom.ru

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.

© Φ. Морозова, Ε. Булей, 2016

© ООО «ИД Написано пером», 2016

* * *

Пролог

– Слушайте же, братья! Мы должны, наконец, приступить к делу и осуществить задуманное!

От мощного, гневного голоса оратора огоньки факелов затрепетали, тени заплясали по кирпичным стенам, изгибаясь в нелепых движениях. Огромный зал отозвался гулом. Собравшиеся были поголовно одеты в черные монашеские балахоны. Но если это монастырь, почему трибуна стоит в центре нарисованной белой краской пентаграммы? Стены украшали медальоны с выгравированными каббалистическими и астрологическими знаками. Над трибуной вперял страшный взгляд в пространство серебряный глаз, вписанный в треугольник. А позади… да, позади трибуны смутно различался щит с неким чудовищным изображением… Но увы, то, что было изображено на щите, заслоняла фигура оратора – широкая, массивная, облачённая не в чёрный, а в белый балахон.

– Но мы еще не закончили работу, Генерал, – раздался робкий голос из зала. – Мы не гарантируем, что все получится… следует проверить некоторые технические нюансы… и потом, соответствует ли все это пра…

– Времени нет проверять, – перебил тот, кого назвали Генералом. – Иначе мы дождемся, что наши враги начнут действовать первыми и измыслят какую-нибудь пакость. Уж они-то никаких правил соблюдать не будут. Плевать им на законы Вселенского равновесия, да и на все остальное, кроме своих интересов.

Новый всплеск голосов, кашель.

– Но Генерал… мы-то тоже вроде как… ээ… не очень уважительно с Вселенским равновесием поступаем… вмешательство во Временную ткань, опять же, может быть чревато… – долетело из задних рядов.

Генерал побагровел.

– Что?! Брат Онорио, да вы, верно, переутомились и бредите! «Чревато»… Вы хоть представляете, что будет, если победят наши недруги, если к власти придет Тот, Второй, из Темного мира?! Да нам тут же будет крышка, и не только нам – всему человечеству, могу поклясться! Аа-апчхи!

– Будьте здоровы, – раздалось из зала.

– Спасибо, – буркнул Генерал. – Проклятые сквозняки… В общем, так, братья: мы немедленно начинаем операцию. Необходимо, чтобы как можно быстрее состоялась встреча Двоих. В исходе я не сомневаюсь, если все организовать правильно. Дуэль, не дуэль – я считаю, вопрос должен быть решен раз и навсегда именно тем способом, который я предложил. В самое ближайшее время. Каждый день промедления увеличивает шансы на победу наших врагов и приближает ап – апчхи! Апокалипсис.

– Неужели покороче нельзя? – проворчал сквозь зубы один из присутствовавших. – Ну скоре-е-ей же…

– Тише, брат Эдуард о!

– Ох, простите! Не надо мне было за ужином есть свинину с бобами…

Генерал меж тем продолжал:

– Но наш долг – предотвратить эти потрясения. Мы сильны, и с нами Высшие силы, хранящие вселенское равновесие. Сделаем же все, чтобы спасти этот мир!

Эхо его голоса пронеслось под кирпичными сводами, а через мгновение зал взорвался бурными аплодисментами. Когда аплодисменты стихли, братия слаженно затянула на латыни нечто, напоминающее псалом. Медальоны на стенах засветились нежным голубоватым светом, разгоравшимся все ярче и ярче, словно пение придавало им силу.

А в это время над крышами в темном небе сияла полная луна, яркая и чистая, как новенькая монетка, донельзя довольная сама собой. Звезды подмигивали то ли земле, то ли друг другу. Вот на фоне ослепительно белого диска мелькнуло что-то маленькое, темное – и скрылось в гуще деревьев, окружавших старый двухэтажный особняк. Если у вас хорошее зрение, вы смогли бы разглядеть летучую мышь, спешащую по своим мышиным делам. Каким – кто ж ее знает; невозможно угадать, что понадобилось мыши в подвале особняка, а именно туда она и юркнула через приоткрытое окошко. Через мгновенье оттуда с испуганным шипением выскочил жирный рыжий кот и порскнул через двор к забору, в кусты. Что случилось: может, он с рождения боится летучих мышей? А может, мышь попалась какая-то неправильная? Бог с ним, оставим кота в покое. Гораздо интереснее то, что из упомянутого окошка вскоре повалил дым – нет, даже не дым, а туман, который каким-то образом сгустился в человеческую фигуру.

– Чёртовы маги! – пробормотал высокий худой мужчина в темном плаще и побрел прочь от дома, отряхиваясь и ругаясь шёпотом.

Вскоре мужчина исчез в кустах, а неизвестно откуда появившаяся летучая мышь перепорхнула через забор и скрылась во тьме.

Валахия, 1476 год

Влад обвел внимательным взглядом тронный зал. Сегодня здесь собрались самые его верные, испытанные в боях и передрягах подданные. Седовласый спэтар Стойку, чье тело покрыто шрамами, полученными в многочисленных боях; самый длинный шрам, пересекавший обветренную щеку, был заработан в бою при Джурджу и князь прекрасно помнил, как это случилось. Боярин Михай, который сопровождал его почти двадцать лет: не раз он предупреждал своего господина о заговорах, спасая тем самым ему жизнь. Были тут и логофет Ион, и Грегор, и Калин, и многие другие – все те, кто не один год служили ему, поддерживали его. Не железо – золото, которое от времени не ржавеет. Сейчас все они сидели на широких дубовых скамьях вдоль стен, бок о бок.

В зале было холодно в это декабрьское утро – камин не давал достаточно тепла, и бояре кутались в тулупы. Князь же, казалось, не ощущал холода – на нем был только тонкий черный кафтан с меховой оторочкой, ладно обтягивающий широкие плечи, такие же черные штаны и сапоги. Несмотря на сорок пять лет, тело Влада Дракулы оставалось сильным, подтянутым, осанка прямой. Разве что седина зазмеилась в темных кудрях да морщины обозначились, сделав черты лица жестче.

– Ну, что еще скажете? – спросил Влад.

Стойка кашлянул в кулак.

– Государь, – начал он и опять закашлялся. – Турки…. Перешли Дунай.

– Сколько их? – спокойно поинтересовался князь.

– Пара тысяч, по нашим данным… но…дело не только в них, – опустив глаза в пол, продолжал Стойка.

– Лайота уже недалеко от Бухареста. Он объединяется с турками.

– Все-таки решился, – усмехнулся Дракула; глаза его недобро сощурились. – И что вы предлагаете?

– Отступать к Тырговиште. А оттуда, если не удержимся, в крайнем случае – к Поенарь.

– Значит, опять бежать. Ну как же, господарю Валахии не привыкать бегать, – с горькой иронией воскликнул Влад. – И дорога знакомая…к Поенарь, потом в Трансильванию, а там, глядишь, и опять в гости к родственничку, королю венгерскому. То-то рад будет!

– У них войско раза в три больше нашего, – угрюмо произнес лагофэт Ион.

– Верно, государь. У нас сейчас дай бог всего тысяча ратников наберется, – снова заговорил Стойка.

– Под Джурджу турок тоже было больше; намного больше, если ты не забыл, – возразил Влад. – И мы не отступали, а нападали, и успешно. А вспомни-ка, Стойка, шестьдесят второй год! Или ты совсем ослабел с тех пор? Или ратники у нас сейчас никудышние? А может, ты, и все вы думаете, что я так стар, что неспособен больше воевать? – он вновь обвел испытующим взглядом собравшихся.

– Нет, что ты, мой князь, конечно, нет! – горячо воскликнул Стойка. – Но…если ты погибнешь – что же будет, – и опять запнулся; старому спэтару так хотелось сказать «со всеми нами», но он продолжил: – с Валахией?

– Если погибну – значит, так господу угодно, – отрезал Дракула. Он встал со своего резного кресла, подошел к окну. Несмотря на холод, распахнул ставни, глубоко вдохнул морозный воздух. За окном медленно кружились снежинки, занося и без того белый двор. В памяти всплыло далекое лето 1462 года. Тогда они славно повеселились, несколько ночей подряд изводя турок ложными атаками, шумя, бряцая оружием, гикая у вражеского лагеря и затем исчезая. Сначала турки выскакивали, в чем были, спросонья хватались за копья и мечи, метались, запрыгивали на ошалевших лошадей и… не находили противника. Потом разозленные, одураченные захватчики стали ждать. Ждали долго, ночь за ночью, в полной боевой готовности, прислушиваясь к малейшему звуку. Валахи же на свидание не являлись. Когда же через какое-то время измученные недосыпом турки уже уверились в слабости и нерешительности валашского господаря и его ратников и перестали ожидать подвоха, Дракула нанес удар. Ночью. Турки сначала не обратили внимания на приближающийся шум – решили, что гяуры всего лишь повторяют шутку. А когда до конца проснулись, спохватились, было поздно… Жаль, султана не удалось убить. Вернуться бы туда, уж второй раз Мехмед бы не ушел живым. Да и Басараб Лайота… если б знать мысли всех предателей до того, как они успели их воплотить!

От воспоминаний его отвлек голос спэтара:

– Государь, так каково твое решение? Подумай, может, все-таки направимся к Тырговиште?

– Нет! – отрезал князь, резко повернувшись. Он вернулся к трону. – Я больше не собираюсь отступать, радовать узурпаторов своим бегством и освобождать для них трон. Пора покончить с этим. Мы встретим врага лицом к лицу. Я должен не бежать от Лайоты, а попытаться убить его. Хотя бы попытаться.

– Но, мой господин, подумайте, если с вами что-нибудь слу… – снова подал было голос Стойка.

– Никаких «но», – перебил его Дракула. – Довольно тратить время и силы на то, чтобы бесконечно терять и возвращать потерянное. Я хочу разорвать этот круг. Раз и навсегда!

Дракула пристально уставился на спэтара. Старый воин потупился.

– Прости мою дерзость, государь, – тихо произнес он. – Ты знаешь, что я, и все мы здесь отдадим жизни за тебя и за Валахию, что били врагов и бить будем. Мы просто хотим видеть тебя в добром здравии на этом троне еще долгие годы – только поэтому я и спорил с тобой. Конечно, пусть будет так, как ты сказал. – Он с достоинством поклонился.

– Хорошо, – кивнул Дракула. – Значит, решено: выступаем завтра. – Он откинулся на спинку трона, потёр висок, в который изнутри стучало настойчивым молоточком. Полуторачасовой совет его утомил. Да, старость, старость… Вот ведь гнусная ведьма: не только змеится в волосах белыми прядями, не только тревожит по ночам болью давно заживших и, казалось бы, забытых ран, не только тяжелит правое подреберье наутро после затянувшегося пира, на котором выпито было, считай, не больше прежнего – она, подлая, посягает на самое дорогое, ради чего он родился на свет: на выносливость, с которой он раньше дни напролёт занимался государственными делами. Спасибо ещё, не мешает ему седая карга держаться в седле и рубиться на мечах. Да, пока не мешает… Но – надолго ли это?

Под сводами разнёсся топот. В зал вбежал запыхавшийся ратник. Торопливо поклонился:

– Государь, мы поймали шпиона Лайоты!

Дракула резко вскинул голову.

– Где?

– У кухни крутился. А при нем – мешочек с чем-то странным.

Влад вздохнул. Усталость как рукой сняло: внутри закипало холодное бешенство. Измена, измена… да когда ж он ее выкорчевать сможет, чтобы под корень, чтобы и побегов поганых не осталось?! Они все, эти претенденты на трон, думают только о своих шкурах и о своих сундуках. За жалкую иллюзию власти и покоя будут туркам туфли лизать – да что туркам, хоть самому сатане. Слово «Родина» для них – пустой звук. «Властелины»! Им же не терпится подставить шею под иноземное ярмо! Рабами живут, рабами и умрут – жадными, продажными, трусливыми. Что ж, он знает, как вести себя с такими. Рабы лучше всего понимают язык боли и страха.

Дракула поднялся с трона.

– Идите, готовьте войска, – махнул он спэтару и боярам. – Я позже подойду.

Князь улыбнулся своим мыслям: он лично допросит пойманного лазутчика. Окажет ему честь.

«Кап… кап…» – дробили капли тишину подвала. С шершавых стен падали крупные слезы, разбивались о каменный пол. Узник скорчился на охапке сырой соломы, трясясь от холода и страха в непроглядной темноте камеры. Он был еще молод. Рыжие всклокоченные волосы, перепачканные кровью, бледное лицо с огромным кровоподтеком на левой скуле – подарочек дракулиных ратников. Руки связаны за спиной. Из одежды – одна разорванная рубаха: кафтан успели содрать. Где-то вдали послышались шаги; ближе, ближе… Низкая дверь со скрипом отворилась. Свет факела выхватил из тьмы фигуру господаря Валахии Влада Дракулы, которого часто называли также Цепешем – Сажателем на кол. И точно, кольев по всей Валахии при нём воздвиглось немало…

За князем маячил высоченный детина страхолюдного вида – Разван по прозвищу Длинный, палач. В жилистых руках он держал жаровню и дерюжный мешок, сквозь который обрисовывались предметы непонятных, но грозных очертаний. Следом шел слуга, неся низенький стул. Поставив его посреди камеры, прислужник бесшумно замер у двери, повинуясь знаку Дракулы.

Князь опустился на стул и некоторое время рассматривал сжавшегося в комок пленника. Пойманный лазутчик в ужасе старался забиться как можно дальше в угол, оттянуть момент расправы. Разван тем временем разжигал угли, с нарочитым лязганьем раскладывал пыточный инструмент. Пилы, свёрла, клещи большие и малые…

– Подойди сюда, – приказал Влад. Пленник попытался подняться на ноги и потерял равновесие.

– Разван, развяжи его, – обратился Влад к палачу. Разван приблизился к пленнику, легко поднял его за шкирку, как котенка, и перерезал веревку, стягивающую руки. После этого с размаху швырнул парня на колени перед Дракулой.

– Как тебя зовут? – спросил князь.

– Раду, – пролепетал пленник. Зубы стучали от пронизывающего холода и страха. Цепеш усмехнулся.

– Надо же, тезка моего дорогого младшего братца… Откуда ты, Раду? – продолжил князь почти ласково.

– Из… Тырговиште, – ответил узник, осмелившись поднять глаза на князя. Он невольно начал успокаиваться от мягкого тона Цепеша.

– Почему ты предал своего государя?

Раду снова задрожал, как овечий хвост.

– П-п… прости, государь… я не хотел, меня заставили… клянусь, я сам бы никогда…пожалуйста, пощади меня, – бессвязно забормотал он, молитвенно сложив руки на груди.

– Тебя заставили… Кто же тебя заставил? – так же ласково спросил Цепеш. – Басараб Лайота? Это он тебя прислал?

Раду замешкался с ответом. Дракула кивнул палачу; тот, не задавая лишних вопросов, развил широкую полосу кнута. В воздухе пронёсся пронзительный свист – и узник завопил от боли: кнут разодрал вместе с лохмотьями рубахи и плоть, оставив жгучую полосу наискосок спины.

– Да! Да! – всхлипывая, зачастил лазутчик. – Это был жупан Игнатий, он служит Басарабу Лайоте! Я все скажу, не бейте меня, умоляю!

– Конечно, ты все расскажешь, куда же ты денешься, – кивнул Дракула. – Я в этом не сомневаюсь. Так что же тебе велел твой хозяин? Что ты должен был сделать, Раду?

Коленопреклоненный лазутчик опустил голову.

– Я… должен был узнать, сколько у тебя войска…. мой государь. И рассказать жупану….

Влад сокрушенно покачал головой.

– А ведь ты обманываешь меня. – Он вновь сделал знак Развану, и тот обрушил на допрашиваемого град ударов. Раду верещал, прикрывая руками голову. Брызги крови разлетались во все стороны, пятная стены. Раду пытался отползти на четвереньках в сторону, уклониться от беспощадных ударов, но они настигали его снова и снова.

– Довольно, – наконец приказал Цепеш. – Давай его сюда.

Разван вновь подтащил лазутчика к господарю, бросил под ноги. Дракула наклонился, поднял голову пленника за волосы.

– Будешь отвечать? Или хочешь еще кнута? Говори: зачем тебя прислали?

– Я… просто разведчик… – прошептал Раду вздрагивая в судорогах боли.

Князь вздохнул, отпустил волосы пленника. Тот уткнулся носом в пол у ног Дракулы, продолжая всхлипывать.

– Видит бог, я хотел дать тебе возможность искупить свою вину – сказал Влад. – Но ты еще и отягощаешь ее ложью. – Он жестом подозвал слугу, стоявшего у двери. Тот передал ему сумку. – Твоя? – спросил он Раду. Тот поднял голову, обреченно кивнул, не сводя глаз с сумки. Дракула извлёк из торбы маленький мешочек. – И это твоё, значит. Ты можешь объяснить, что это? И что ты делал на дворцовой кухне?

– Я не знаю, что это такое, – пролепетал Раду. – Мне подбросили.

– Ага. Ладно. Сейчас вместе и узнаем, – весело сказал Цепеш. – Дайте воды!

Слуга поставил перед князем деревянную чашу с водой. Влад осторожно высыпал туда желтоватый, без запаха, порошок. Протянул чашу Раду.

– Пей.

Лазутчик отшатнулся.

– В чем дело? – наигранно удивился Цепеш. – Тебя что-то смущает? Не любишь такие напитки? Ну ничего, я тебе помогу оценить их вкус! – Он вновь схватил лазутчика за волосы и поднес к его губам чашу.

– Пей!!

Пленник отчаянно задергался.

– Не… надо… – прохрипел он. – Там… яд…мне велели… подсыпать…

Дракула отпустил узника и передал чашу слуге.

– Подсыпать кому?

– Тебе, государь… если не получится – твоим ратникам… прости меня – выдавил из себя Раду и снова бухнулся лицом в пол. У князя на скулах заиграли желваки.

Воцарилось молчание.

– Как он действует? – спокойно спросил князь. За напускным спокойствием чувствовалась сдерживаемая ярость.

– Не знаю, – проскулил пленник. Дракула встал со стула, молча подошел к инструментам Развана и взял первое, что попалось под руку – плеть с прикрепленными на хвостах крючками. С размаху опустил плеть на плечи лазутчика. Еще и еще. Раду отчаянно завопил.

– Отвечай. Как. Он. Действует, – повторял князь, сопровождая каждое слово хлестким ударом. Рубашка пленника окончательно превратилась в окровавленные лоскуты; тоже можно было сказать и о его спине и плечах. Лазутчик простерся у ног Дракулы, уже не в силах даже отползти, уклониться от орудия пытки.

– В воде…он убивает… медленно… – простонал Раду, хрипло дыша.

Князь прекратил экзекуцию, отбросил плеть. Тяжело опустился на стул.

– Говори.

– Он убивает… за несколько часов… в мученьях, – продолжил Раду. – Отравленный… чувствует боль, в животе в груди…потом его тошнит…потом отнимается дыхание…и смерть… Я не хотел этого, мне приказали…я не смел противиться… прости, мой господин, Христом-богом молю… прости-и-и… я искуплю свою вину, буду служить тебе, мой князь… – скулил лазутчик, обхватив дракулины сапоги и прижимаясь к ним избитым лицом.

– Посмотри на меня, Раду, – голос Влада снова стал ласковым, бархатным. Раду нерешительно поднял голову и взглянул князю в лицо. Тот улыбался. Неужели дьявол его пощадит?

– Признаюсь, я сейчас очень хотел угостить тебя твоим напитком, – задумчиво сказал Дракула. – Но решил, что это будет не совсем справедливо.

Луч безумной надежды уже вовсю грел сердце лазутчика Раду. А князь тем временем продолжал:

– Ты сказал, что отравленный этим зельем мучается несколько часов. Всего лишь. По-моему, предавший свою родину и своего государя, достоин большего.

Раду почуял неладное. Он смотрел в зеленые глаза Дракулы, и его вновь медленно охватывал ужас. Дракула же закончил:

– Он заслуживает не нескольких часов мучений – а нескольких дней. Тебе приготовят хороший кол, Раду. Длинный, красивый, как для знатного боярина.

Подземелье огласилось воем. Разван еле оторвал лазутчика от остроносых сапог князя. Раду извивался, пытаясь вырваться, приблизиться к Дракуле:

– Не-е-т, пожалуйста, только не на кол! Лучше убей меня сейчас, мой господиин! Пощади, не на-адо!

Дракула вышел из камеры, с силой хлопнув дверью. На лице его проступила неимоверная усталость; губы искривились в горькой гримасе. Молча поднимался он по лестнице. На стенах плясали изломанные тени.

Много, очень много предстояло еще сделать князю. Время битвы неумолимо приближалось, часы текли, как песок сквозь пальцы.

В церкви было душно, жарко мерцали золотые огоньки свечей. Князь не слушал священника, его мысли были полностью заняты предстоящим сражением. Но все же Влад размашисто осенял себя крестным знамением, когда нужно, так же, как и его приближенные, поглощенные молитвой. Отвлекшись, наконец, от размышлений о завтрашнем дне, он всмотрелся в суровые лики икон. Господь не оставит его в трудную минуту. Да, он грешен – а кто нет? Но все, что он делал, он делал во имя своей родины. Кто виноват, что невозможно достичь процветания без крови, без страданий, без жестокости? Зло должно быть наказано, уничтожено твердой рукой без пощады. Здесь он, князь Дракула, карающий меч в руке господа бога. Он показывает погрязшим во зле, что такое ад – здесь показывает, на земле. А может, тогда и правильно, что его называют дьяволом? – мелькнула вдруг мысль. Владу стало не по себе; он вновь перекрестился и почти беззвучно зашептал молитву. Когда его не станет – продолжит ли кто его дело? Михня, старший сын, должен унаследовать трон. От него, Влада Дракулы, взял он только вспыльчивый упрямый нрав… пожалуй, даже еще более вспыльчивый, чем у родителя своего. Сможет ли он удержать власть, и если да – сможет ли править Валахией достойно? А что будет с Владом и Николаем, рожденными Илоной? Вопросов много, ответов нет.

Обедня продолжалась. «Господу помо-о-ли-мся»! – гудел на всю церковь бас священника. Помолимся. И отправимся изгонять бесов – захватчиков и предателей, терзающих многострадальную Валахию. Очистим родину от скверны. И да не дрогнет рука карающая.

В чужих краях, в иных пределах

Влад Цепеш несся в облаке снежной пыли, зажав мертвой хваткой меч. Конские копыта глухо ударялись о промерзшую землю, морозный воздух обжигал щеки. Черные ветви деревьев, едва прикрытые лохмотьями снега, изгибались, словно руки, воздетые в мольбе. Сзади доносился приглушенный шум битвы – лязганье оружия, крики, ругательства, конское отчаянное ржание. На кровавом снегу валялись измятые, затоптанные штандарты. Долина была усеяна мертвыми и умирающими. Где турки, где валахи? Поди-ка разбери! Мертвых было больше, чем живых. Битва, похоже, близилась к концу… но еще только близилась.

Прямо на Влада с воплями летели пять человек, размахивая оружием. Соотечественники, а стало быть, изменники. В груди князя набухал комок гнева. Хорошо! Нахлынуло знакомое бешенство боя. Противники с криками сшиблись – на Цепеша посыпались удары, но они не достигали цели, встречая отпор его меча. Сейчас у него был словно не один меч, а три, пять, множество! Волосы, мокрые от пота, липли под шлемом к голове. Вот один из нападавших с воплем упал на землю – хорошо! Но дикая боль уже пронзила правую руку; князь глухо вскрикнул и пошатнулся в седле. Враги сразу же воспользовались преимуществом и обрушили на него град ударов. «Какое красное небо… и снег… почему?» – промелькнуло в голове. Хотел выкрикнуть напоследок проклятие предателям, но из горла вырвался только хрип. Что-то теплое, соленое потекло по подбородку. Мир закачался, закрутился… и исчез.

Дальше настало марево. Искрящееся рдяное марево с островками просветлений, во время которых он открывал глаза, видел над своим ложем какие-то фигуры и даже пытался разобрать, что они говорят, но всё смывала новая волна багрового тумана, где тонули все и всяческие очертания. Погружаясь на дно тумана, он наблюдал сцены, в которых прошлое мешалось с небывалым. То плясали там с лихим гиканьем его воины, подхватив под бока красоток – праздновалось возвращение с победой, но какой и над кем, он забыл. То они с венгерским королём Матьяшем и с тянущимся за ними хвостом почтительной свиты шли по берегу пруда, чинно обсуждая итоги крестового похода на Стамбул и отмахиваясь от красных рыбок, которые вились в воздухе вокруг; всё тело горело, хотелось прямо в одежде прыгнуть в воду, но нельзя было нарушить дипломатические приличия. То окружал его погожий летний день, полный расслабляющего зноя, и солнце заполняло небо, и гигантские красные цветы среди зелени склоняли свои пышные головки, но всё это было настолько пропитано ядом тоски и безысходности, что он отчётливо понял, где на сей раз оказался: при дворе султана. И ему снова тринадцать лет. А оттуда цепочка то ли намёков, то ли образов неотвратимо вела в походную палатку полководца, где он стоял перед своим отцом, тоже Владом, и легче было бы опустить голову, чтобы, по крайней мере, не смотреть, как шевелятся отцовские губы, изрекающие его участь, но он пересиливал себя, потому что в этом заключалась в тот миг вся его гордость – не склонить головы даже перед неотвратимостью судьбы, определявшей его, среднего государева сына, в заложники…

В очередной раз вынырнув из марева, он забарахтался на поверхности и совершал усилия до тех пор, пока сознание не обрело более или менее прочную опору. Однако глаза открывать не спешил. Над ним спорили трое. Язык был румынский – правда, какой-то странный румынский: некоторые слова, вроде бы знакомые, звучали непривычно, а попадались и такие, которые ставили его в тупик. Но что касается интонаций, сомнений не было: трое не просто беседовали, а спорили. Причём в споре выбрызгивалось раздражение на грани ругани, с трудом прикрываемое вежливостью. Тем более стоило прислушаться, не подавая вида, что очнулся. Выяснить, где он: у врагов или у своих?

– П-понимаете, доктор, г-генерал ждать не любит, – голос совсем молодой, спотыкающийся на согласных, как это бывает с заиками.

– Нет-нет, я категорически не рекомендую рассказывать ему всё сейчас. – Голос ровный, глуховатый; голос человека, привыкшего успокаивать и объяснять.

– Он ещё не окреп.

– Ну так тем лучше! – Низкий баритон, который казался громче от настойчивых, даже нагловатых интонаций. – Пусть крепнет, проникшись своей миссией.

– Обезболивающие, на которых мы его держим, изменяют сознание. – Снова голос, привыкший успокаивать. – Он вас попросту не поймёт.

– Вот даже как? – Нагловатый, похоже, обрадовался. – Хорошо, что предупредили. С этого дня – никаких обезболивающих.

Когда второй собеседник снова заговорил, успокоительная мягкость его покинула:

– Но это же безумие! Вы что, собираетесь учить меня медицине?

– Д-доктор… Ксаверий… п-пожалуйста, не надо…

– Медицине – нет. А вот истории берусь поучить. Вот это тело, которое тут перед нами валяется чуть ли не в виде трупа, истыканное капельницами и ещё понятия не имею чем, принадлежит не современному хлюпику из числа ваших обычных пациентов. Оно принадлежит тому, кого ни одна инфекция не свалила, а в пятнадцатом веке, между прочим, от всяких осп и холер перемёрло полнаселения. Оно принадлежит тому, кто реку переплывал в полном боевом снаряжении, а его не каждый спортсмен поднимет. Оно принадлежит тому, опять-таки, кто сам себе раны перевязывал, а потом вскакивал в седло и вёл войско в бой. И если вы хотите сказать, что он тут у нас, при полной медицинской заботе и прочих антибиотиках, только без обезболивающих, ласты склеит – я после этого прима-балерина.

То, в каких выражениях описывались его подвиги, побуждало Цепеша немедленно встать и разделаться с незнакомцем, столь непочтительным к государю. Однако при попытке шевельнуться словно раскалённые крючья впились со всех сторон.

– Ксаверий, вы… вы… Арнольд, скажите же ему! Вы же не хотите, чтобы из-за его торопливости пострадал больной?

– Да, Арни, голуба, скажи нашему почтеннейшему доктору, что ты по этому поводу думаешь. Ты же у нас вроде как бы руководитель проекта!

Цепеш почувствовал, что снова отчаливает в направлении багряного тумана. Но нет, ему надо дослушать разговор! И, как утопающий за соломинку, хватаясь за средство, которое все мы используем, когда одолевает дремота, разлепил веки.

– Я… я счит… счит-таю, что… что… Смотрите, он глаза открыл!

Последние слова тот, кого называли Арнольдом и Арни, произнёс без малейшего заикания.

Наклонившись, он приблизил к князю совсем молодое лицо с голубыми глазами и нежной, чуть прыщеватой кожей, выдающей, что её обладатель способен часто и легко краснеть.

– В-ваше величество! С возвращением! П-приветствуем вас мы, ваши в-верные… в-верные…

Молодой человек всё-таки не удержался от того, чтобы покраснеть, и улетучился. Его место занял широколицый блондин, чья внешность напомнила Цепешу о трансильванских саксонцах. Но по-румынски он говорил чисто, без акцента – насколько вообще румынский, на котором изъяснялись эти трое, мог считаться чистым:

– Здравствуйте, ваше величество. Вы, можно сказать, заново родились. Только не пытайтесь говорить или двигаться: сил у вас сейчас не больше, чем у обыкновенного новорождённого. После всего этого металлолома, который мы из вас извлекли…

Цепеш узнал обладателя успокаивающего голоса: видимо, лекарь. Только когда он обращался к нему, голос из успокаивающего превращался в виноватый. Цепеш, привыкнув творить правый суд, такие вещи различал.

– А хотите узнать, ради чего вам дано это новое рождение? – перебил последний из говоривших, оставаясь где-то вне ПОЛЯ видимости.

– Да не спешите вы, Ксаверий! Ваше величество, давайте условимся: хотите сказать «да» – моргните один раз, «нет» – два раза. Вы меня понимаете?

Князь послушно моргнул и попытался, насколько мог, осмотреться. Справа – стена в жёлто-зелёную полоску, наверху – далёкий, украшенный лепниной потолок. В левую его руку внедрялось что-то похожее на тонкую прозрачную змею. Вместо правой громоздился целый ворох повязок с проступающими пятнами крови. Цепешу очень хотелось бы знать, есть ли у него ещё его непобедимая десница. Тяжёлая ноющая боль при попытке шевельнуться выдавала, что вроде бы есть, но это ничего не значило: от старых воинов, потерявших в битвах руку или ногу, он слыхал, что утраченная конечность всю оставшуюся жизнь ощущается так, как если бы она была, и даже болит к перемене погоды.

– Вы когда-нибудь были турецким султаном? – Слева придвинулось новое лицо, чья небритость далеко отстояла и от гладкости щёк и подбородка, и от полноценной бороды. Глаза над этой небритостью совмещали почтительное выражение с лукавством прищура.

Князь с негодованием моргнул дважды.

– Вот видите, доктор, вы ошиблись, он всё понимает, – шепнул небритый и продолжил громко: – Почтительнейше приношу вашему величеству приветствие от лица ваших потомков. Простите, что пришлось вмешаться в историю, вырвав вас из лап смерти, но надеемся, вы не станете за это на нас гневаться. Меня зовут Ксаверий Монада, можно просто Ксаверий. Это Арнольд Хансен, он над нами вроде командира, а это ваш врач, Лучиан Дайковичиу. Все мы готовы служить вам, чем только можем.

Лукаво прищуренные глаза Цепешу не слишком понравились. Но сейчас голос незнакомца был столь глубок и обаятелен, а речь его столь учтива, что первое впечатление отчасти сгладилось. Однако князь не забыл и то, в каких выражениях отзывался о нём Ксаверий, когда думал, что его не слышат. Князь вообще ничего не забывал.

– Ваше величество, – слова Ксаверия лились гладко и услаждающе, – вы прославились многими свершениями. Однако румыны, потомки ваших подданных, дерзнули похитить вас с поля вашего последнего боя, чтобы вы смогли совершить ещё один подвиг. В отличие от остальных, он останется безвестным. Но без него вся ваша слава обернётся позором… Вы меня понимаете?

Цепеш пока не слишком понимал, к чему ведёт Монада, но моргнул один раз.

– Ну вот и отлично, ваше величество. А сейчас наш командир Арнольд Хансен введёт вас в курс дела… Ну, Арни, детка, смелей. Мне что, одному корячиться?

Лицо молодого заики полыхало, как маков цвет. На этом фоне отчётливо выделялась белая головка прыща возле носа.

– В-ваше в-величество! Р-румыны чтут вас как мудрого и х-храброго, х-хотя и сурового правителя, п-по-бедителя турок и борца за н-независимость страны. Но среди всего остального н-населения земного шара имя Д-дракулы в-вызывает совсем иные ассоциации… т-то есть, как бы это п-попроще… К-короче, во всём остальном м-мире имя «Дракула» равняется слову «вампир». Все думают, что вы б-были упырём! Адским к-крово-пийцей! Носферату!

Про земной шар Цепеш подумал, что недослышал: кто же не знает, что земля – это плоская четырёхугольная твердь? А последние слова произвели на него столь сильное впечатление, что он зажмурился, после чего широко раскрыл глаза. Арни это, видимо, воспринял как подтверждение:

– Д-да! И в-виноваты в этой подмене двое н-него-дяев. Один – венгр, н-носферату из Трансильвании, который н-нагло присвоил ваше имя и н-назвался г-гра-фом Дракулой. А второй – ирландец, Абрахам Стокер, к-который написал о нём роман. Роман т-так и н-называется: «Г-граф Дракула – вампир». И п-после него нет ч-че-ловека, к-который не слышал бы о в-вампире Дракуле!

Цепешу ведома была власть письменного слова. В его жизни случился уже немец Михаэль Бехайм, стихотвор-но представивший его полезные для государства деяния как выходки кровожадного изверга – и тем внесший немалую лепту в дурные слухи, что настроили против него и папский престол, и венгерский королевский двор. Увы, добраться до Бехайма и назначить соответствующую его проступку казнь так и не удалось. Зато этот Столпер… или Стовер… Ох, как же путается всё в голове!

– В-ваша вторая жизнь дана вам, в-ваше величество, чтобы пред… предотвратить… Доктор! Что с ним, доктор?

– Ну я же предупреждал! – досадливо бросил лекарь. Схватил какой-то маленький, сверкнувший иглой предмет, но прежде чем пускать его в ход, всё-таки приблизил ухо к губам князя, догадавшись, что он пытается что-то сказать. И отпрянул с недоуменным выражением, услышав шёпот – скорее даже, тень шёпота:

– Никаких… обезболивающих. Я… запрещаю.

Если обезболивающие зелья туманят ему голову, он предпочтёт терпеть боль. У него сейчас ничего не осталось – ни сил, ни его непобедимой десницы; так хотя бы разум должен быть твёрд и остёр. Ему непременно надо разобраться в этой запутанной истории с негодяями, похитившими его имя.

И выяснить: почему же у лекаря делается такой виноватый голос, когда он обращается к нему?

Арни рассеянно листал книгу, уютно устроившись в огромном кресле в гостиной. Золотистые буквы на кожаном переплете сообщали, что книга «Описание провинций Валахия и Молдова» написана Уильямом Уилкинсоном.

Уютно потрескивали дрова в камине, за окном висела какая-то серая сырая мгла. Сегодня даже интересная книга не могла занять Арнольда. Впрочем, это и неудивительно – как часто вам случалось видеть героя интересной книги (точнее, книг) живьем, лицом к лицу? Правда, про этого героя нельзя было сегодня в полной мере сказать, что он жив – скорее, едва жив… но это уже детали. Главное, Арнольд собственными глазами видел Его.

Надо пояснить, что Арни увлекался историей – особенно историей Восточной Европы. В возвышавшемся за его спиной книжном шкафу виднелись разноцветные томики всех степеней потрепанности, на разных языках; попадались и румынские фамилии: Александру Дугу, Мирча Догару – короче, полки были уставлены историческими трудами о вышеупомянутом регионе.

Может, арнольдов интерес был обусловлен тем, что в жилах юноши наличествовала капля румынской крови – со стороны матери. Может, этот факт был вовсе ни при чем…Главное, увлечение имело место, и все тут. Средние века всегда привлекали Арни: сперва мечтательный паренек зачитывался рыцарскими романами, позже, повзрослев, переключился на серьезную историческую науку. Правда, она так и не стала его профессией – в отличие от программирования, – но и назвать Арни дилетантом было бы несправедливо.

Одной из любимейших исторических личностей Арни был валашский князь Влад Басараб, Дракула, он же Влад Цепеш. Сей муж всегда представлялся юному Арни рыцарем с кристальной душой, посвятившим всю жизнь борьбе за счастье родины, оклеветанным и убитым злобными врагами. Перечитав множество книг о Владе, Арни пришел к выводу, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным: чем больше блага приносил Влад своей стране, тем сильнее чернили враги его репутацию… Как несправедлива бывает история!

«Но бог мой, как же все-таки повезло», – думал в восторге юноша. Он вскочил с кресла и возбужденно заметался по комнате. Поверить невозможно, какой-нибудь час назад он стоял у постели раненого Влада! Имел честь помогать ему, облегчать его страдания! И восхищался его мужеством – тот, едва живой, мучающийся от боли, бледный, как полотно, ни на минуту не терял контроль над собой, не стонал, не кричал… даже отказался от обезболивающего. Господи, сколько же твердости в человеке…. Несомненно, именно так и должен вести себя Настоящий Рыцарь!

Арни остановился у окна. Вместо серенькой лондонской улочки, закутанной в туман, ему виделось поле боя: дикие орды вооруженных ятаганами турок, с воплями ужаса убегающих от несущегося на белом коне рыцаря в сверкающих доспехах, над головой которого реет стяг с изображением дракона. Арни, казалось, слышал эти самые вопли и проклятия; стоны умирающих и конский топот. Юноше самому захотелось надеть доспехи (непременно блистающие), вскочить на коня (белого, конечно), и, бок о бок с Владом, ринуться в бой…

– Всё грезишь? – вырвал его из плена воображения знакомый голос, и Арни дёрнулся, точно школьник от окрика учителя.

– Ксаверий… А я тут смотрю, всё ли спокойно в окрестностях…

– Грезишь. – В голосе старшего опытного товарища и, что скрывать, наставника звучала уверенность. – А зря. Война, знаешь ли, не место для сантиментов. Не годится особо привязываться к тому, кем собираешься пожертвовать.

Размышления

Боль поначалу и впрямь-таки оказалась сильна. Лишь пару-тройку дней спустя из кипятка, в котором Влад варился непрерывно и целиком, она превратилась в гнездо змей, покусывавших то там, то тут. Тело совершало привычную работу выздоровления – пусть не так быстро, как в молодости, когда ему случалось быть ранену в бою или на турнире, но лекарь говорил, что выздоровление движется семимильными шагами, и не уставал удивляться, как он говорил, ресурсам организма. Ну что ж, ресурсы так ресурсы, пусть будут, если это теперь так называется.

А вместе со здоровьем приходило знание о том, что же на самом деле произошло. Помимо Арнольда и Ксаверия, к его постели приходило немало людей, в основном в белых халатах, и все они говорили одно и то же. Оказывается, правительство Румынии… нет, эта страна в XXI веке, из которого они прибыли, будет включать в себя не только Jara Româneasca, Валахию, которой он управлял, но и Молдову, и даже Трансильванию… В этом месте князь не мог не испытать гордости за потомков, пошедших по его стопам и объединивших дунайские княжества!.. Так вот, в XXI веке правительство Румынии, устав возмущаться тем, что широкоизвестный роман Стокера бросает тень не только на одного из главных национальных героев (в этом месте Влад снова испытал гордость – надо признать, вполне заслуженную), но и на всю Румынию (приятно ли румынам сознавать, что граждане других стран считают их упырями?), предприняли секретную операцию с целью сделать так, чтобы роман вовсе не увидел свет…

– Однако дело это трудное. Под силу оно единственно тому – да, да, ваше величество! – кто в этом больше всего заинтересован. То есть вам.

– И чтобы добиться этого, – строго спросил Цепеш, – вы прибегли к колдовству?

– Да ну что вы, – развёл руками весёлый и любезный Ксаверий, – какое колдовство? Колдовство, чудеса, магия – это всё чепуха, глупые выдумки. Мы пользуемся достижениями науки. Со времени вашего правления человечество изобрело много полезных вещей: повозки, которые ездят без лошади, корабли, которым, чтобы плыть, не нужно ни паруса, ни гребцов… Вот и повозка для перемещений во времени – назовём её машиной времени – всего лишь творение человеческих рук и ума. Ничуть не более мистичное, чем обыкновенная крестьянская каруца, запряжённая клячей.

Цепешу не слишком поверилось в такую науку, но из осторожности, свойственной тому, кто не раз оказывался в окружении врагов, он не собирался показывать своё недоверие. Другое занимало его:

– Вы вроде сказали, что прибыли из двадцать первого, от рождества Христова, века… А где мы сейчас?

– Своевременный вопрос, ваше величество! Сейчас у нас на дворе лето 1895 года, а находимся мы в городе Лондоне – столице Британской империи. «Правь, Британия, морями» и всё такое.

Господарь валашский был, конечно, осведомлён о том, что есть на свете такая страна – Англия, но принимать послов оттуда ему не случалось: много чести островному захолустью, на судьбы христианского мира не слишком влияющему. А вот поди ж ты! – островное захолустье не только завоевало новые земли, о которых во владовы времена и слыхано не было, но и в придачу поставляет писак, которые нынче люди влиятельные, и плоды их ума распространяются на весь божий свет. Поэтому Влад, то есть не сам Влад, а Дракула, настолько прославился, чуть-чуть уступая в популярности единственно Шерлоку Холмсу.

– А это кто такой? Правитель, доблестный витязь или, может быть, еретик?

– Узнаете, когда начнёте читать по-английски.

Язык, похожий на знакомый Владу по сигишоарскому детству немецкий, но полный непривычных свистящих звуков, он решил изучать сразу же. Без этого занятия оставалось бы только подыхать от скуки. Заучивание новых слов позволяло отвлечься от боли вплоть до того, как мир за вечно задёрнутыми полупрозрачными занавесками темнел, и приходил лекарь со шприцем. На обезболивающие князь соглашался, только если собирался заснуть.

Однажды игла шприца блеснула в руках лекаря в неурочное время, а наступившее вслед за уколом забытьё оказалось глубже и беспамятнее обычного. Придя в себя, Цепеш обнаружил на правой руке новую, удивительную повязку. Белую, как снег, и твёрдую, как кора дуба.

– Это гипс, – объяснил лекарь. – Обращайтесь с ним осторожно: руку собрали буквально из кусочков.

– Я буду владеть ею, как прежде?

– Будете, если не повреждать и не мочить повязку. Запомните: когда настанет время её снять, смогу сказать только я.

Лекарь заботливо склонился над больным, ощупывая руку выше повязки: не врезается ли край? У лекаря было простоватое круглое лицо. Лицо, которое больной успел уже изрядно изучить. Как и его обладателя.

– Можно задать один вопрос?

– Да, разумеется. Любой.

– Когда я расправлюсь с писакой и с упырём – что станется со мной дальше?

Лекарь резко выпрямился. На круглом светлобровом лице отразилось недоумение, а следом – негодование, будто его ни с того ни с сего ударили под дых.

– Ну… Я имел в виду, любой по поводу вашего здоровья…

– Вы сказали – любой. Отвечайте.

Цепеш уже задавал этот вопрос Ксаверию, но тот, на словах проявляя горячую готовность ответить, как-то так умудрялся каждый раз выкрутиться, что не отвечал ничего по существу. Лекарь не таков: не изворотлив. И в придачу слишком вежлив. По тому, как задёргался мелкий мускул на его щеке, было заметно, до какой степени ему хочется уйти от вопроса – или попросту выйти из комнаты.

– Я не уполномочен!..

– Какие здесь полномочия? Вы же знаете. И я узнаю рано или поздно. Так скажите.

Лекарь покрылся красными пятнами. Кто-то другой, вероятно, пожалел бы его, но не Цепеш, который продолжал приковывать его к месту тем же взглядом, каким смотрел на тех, кто трепетал в ожидании его суда.

– Ну… вас просто вернут обратно. В ваше время. Откуда забрали.

– В день и час моей гибели, хотите сказать?

– В… в общем, так.

– Не дадут подготовиться? Послать моих воинов на этих предателей? Хотя бы избежать ловушки?

Теперь Влад понял, откуда в голосе лекаря до сих пор брались отзвуки виноватости. Потому что вина зазвучала в нём с полной силой, когда он горячо заговорил:

– Мы не имеем права настолько вмешиваться в историю! Мы и так уже боимся, что слишком многое в ней изменили. А если вы останетесь живы после 1476 года – вдруг все границы в Европе, и не только в Европе, посыплются, как карточный домик? Мы не должны жертвовать настоящим положением вещей…

– А мной – должны. Понятно.

Лекарь вышел, почти выбежал из комнаты. Всё-таки он это сделал. Правда, поздновато.

Несколько минут спустя лекарь, по-прежнему взволнованный, вернулся в сопровождении Ксаверия – по обыкновению непрошибаемо-улыбчивого. И тот, и другой воззрились на больного с некоторой опаской. Однако больной совершенно спокойно рассматривал открытую книгу, вручённую ему как подспорье в изучении языка, зажав её между гипсом и стеной. На гравюре, занимающей полстраницы, аккуратные мальчики в коротких штанишках играли с аккуратным фокстерьером.

– Ваше величество, – обратился к нему Монада, – не хотите ли поговорить?

Цепеш оторвался от созерцания собачки на картинке.

– О чём тут говорить? Раз уж назначено мне было вышней волей погибнуть так, как это случилось, значит, быть по сему. Господь расщедрился – добавил к жизни малую толику. Стоит ли просить большего? Без вас и того бы не было.

И перевернул плотную, в желтоватых пятнах, страницу. Монада и Дайковичиу слегка потоптались рядом, но, не дождавшись от государя разговорчивости, ушли.

На ночь Влад получил ещё один дурманящий укол, но усилиями воли сражался с сонной одурью. Рука под новой повязкой саднила и дёргала, голова норовила из-за тяжести сорваться с шеи и скатиться на пол, но позволить себе заснуть сейчас он не мог. Днём он ни на минуту не остаётся один: его лечат, учат, наставляют, как он должен думать. Ночь – единственное время его свободы. Время, когда он в состоянии рассмотреть полотно действительности, сотканное для него Ксаверием Монадой и другими. Рассмотреть придирчиво: нет ли в этом полотне прорех?

Прореха зазияла сразу же – и преобширнейшая. Они называют себя посланцами правительства Румынии – и при этом «мы не имеем права вмешиваться в историю»… Если бы Влад располагал этой самой повозкой времени – ох, уж он вмешался бы! И какой, спрашивается, правитель, будь он князь, король или император, поступил бы по-другому? Нипочём не стал бы трястись над нерушимостью границ, имея возможность изменить их в пользу своего народа.

Но допустим, основания трястись есть. Скажем, могущественный колдун, обладатель повозки времени (что бы там ни болтали насчёт науки, по-настоящему-то это колдовство: ни один учёный, ни алхимик, ни богослов, на такое не способен), дал её на время под условие: вот это меняйте на здоровье, а вот это – ни-ни. Тогда вопрос: почему сей могущественный колдун не мог расправиться самостоятельно с каким-то упырём? Зачем понадобился господарь валашский? Сколь бы ни был он храбр и силён, всегда сражался только с человеческими противниками. С нечистью как-то не доводилось.

Да полноте, существует ли он, этот носферату из Трансильвании? Неизвестно. Пока лишь известно, что у его чересчур гостеприимных хозяев концы с концами не сходятся. А как там на самом деле, бог весть. Чтобы в этом разобраться, надо побыстрее встать на ноги. А для скорейшего выздоровления не мешает поспать. Придя к такому выводу, Влад Дракула сдался наконец сонному зелью, внятно постукивавшему в его жилы.

Сон его был безмятежен. Виделись Владу горные вершины родимой Валахии. И никаких упырей.

На свободу с чистой совестью

У Влада Цепеша было очень плохое настроение. Те, кто его лечили и обслуживали, не подозревали, как им повезло. Окажись они вместе с Цепешем в Валахии, в загадочном и романтическом XV веке, это самое плохое настроение не замедлило бы оказать решающее влияние на судьбу всех и каждого. Проще говоря, обозревать бы этим господам окрестности с высоты кола. Князь был очень ими всеми недоволен. Его доконала собственная комната с узкой кроватью, уродливым бежевым шкафом, с нелепыми стенами в зеленую полоску (Ксаверий неоднократно упоминал, что сам подбирал обои – было бы чем хвастаться!). Еда была просто неописуемой – какая-то «полезная для здоровья» каша-размазня, вечный куриный бульон, сухарики, мелко порубленная зелень в сметане, вареная рыба (гадость отменная) и нечто, именуемое «чай с молоком» – бр-р! Когда же мясо всё-таки приносили, то с ним полагалось расправляться при помощи ножа и курьёзной штучки, похожей на крошечные вилы, что было очень нелегко делать одной, и то левой, рукой. Да и стоила ли таких усилий пластинка тощей варёной говядины? Люди в белом настаивали, что Владу пока что нельзя ни жареной свинины, ни баранины, а про сало вообще упоминать не приходится. Нельзя пить даже доброе вино, не говоря уж о цуйке (тут ее попросту не было, можете представить такое?). Это изуверство называлось «диета». Слово-то какое противное, тьфу!

Эти в белом считали, что он недостаточно поправился и окреп. Ну-ну. Влад явственно чувствовал, что окреп он достаточно. Достаточно, чтобы что-то предпринять. После того, как он задал некоторые наводящие вопросы, в нем утвердилось убеждение, что все ему врут. Нагло и бессовестно. Все эти их бормотания о том, что они «имеют задание от румынского правительства» звучали просто жалко. Влада сжигала ярость – он ненавидел, когда ему врут, и еще больше ненавидел, когда его пытаются использовать.

Настало время действовать, а именно – бежать. Бежать и самому во всем разобраться, в том числе и в истории с вампиром – не исключено, что и здесь ему дурят голову. Заодно и посмотрит, какие они, вампиры, бывают. Да и – бывают ли? Бесы и колдуны на свете есть, об этом в священном писании говорится, а об упырях нигде не говорится, кроме бабьих сказок. Вот он и проверит, сколько правды в этих сказках.

Влад продумал все в деталях. Собственно, особой трудности побег не должен был представлять: князя практически не охраняли, будучи уверенными, что он никуда не денется – раненый, в чужом городе. Однако же стоит высунуться в коридор, наткнёшься на кого-нибудь, так что просто вот так вот взять и уйти не получится. Поэтому для начала Цепеш решил утвердить своих лекарей-тюремщиков в мысли, что он все еще болен, и главное – что полностью от них зависит, полностью им доверяет и совершенно не разбирается в окружающей обстановке.

На самом же деле, выбираясь за пределы своей комнаты (при чём он старательно цеплялся за сопровождающего и как можно медленнее переставлял ноги), Влад насобирал по крупицам немало полезных сведений. Дом, в котором он находится – двухэтажный особняк; на первом этаже – парадная дверь, которую открывают каким-то хитромудрым образом, вставляя белую карточку в специальную прорезь. Из окна виднеется небольшой парк с прямыми дорожками, а дальше – ограда из железных прутьев с ажурной калиткой. В отличие от двери, калитку по большей части оставляют незапертой. И в парке обычно никого нет. А вечерами вторника и пятницы весь народ, кроме слуг, уходит на какое-то, как он подслушал, «собрание»… Что ж, отлично. В соответствии с этим и надо строить план побега.

Во вторник после обеда он спросил парня в белом халате, нельзя ли ему выйти на прогулку. Парень обещал, что передаст пожелание врачу. Не обманул: спустя некоторое время в дверь постучали.

– Кто там? – спросил Влад, для вида улёгшийся на кровать.

– Ваше величество, это я, ваш доктор, – в комнату осторожно всунулось круглое белесоватое лицо. После того, как Влад буквально вытащил из него признание, виноватость покинула голос доктора Дайковичиу, зато её место заняла предупредительность, граничащая со страхом… Впрочем, почему «граничащая»? Нотки страха Влад хорошо различал, и нельзя сказать, чтоб был недоволен их наличием.

– Как мы себя чувствуем? – поинтересовался доктор, присаживаясь на стул у владовой постели. – Мне сказали, вы хотите подышать свежим воздухом?

– Да. Хотелось бы немного прогуляться. Но, боюсь, один я не смогу – если начинаю долго ходить, ноги… эээ… подкашиваются.

– Конечно, ваше величество, – кивнул доктор. – Мы с вами можем выйти прямо сейчас, я помогу вам.

Князь возликовал.

– Только сперва надо бы вам переодеться, – заискивающе предложил доктор.

– Что? – насторожился Влад.

– Ну… я имею в виду, не стоит выходить на улицу в таком костюме, как у вас, – Дайковичиу кивнул на владов кафтан – тот самый, в котором Влад был доставлен с поля боя, правда, починенный и выстиранный. Влад нахмурился.

– Простите великодушно, ваше величество, здесь так не ходят. Вы будете слишком… заметны, – поспешно пояснил доктор. – Надо привыкать к местной одежде.

– А, ну конечно, – хлопнул себя по лбу Цепеш. – Что ж, тогда найдите мне что-нибудь подходящее. Только побыстрее.

– Сей момент, – поклонился доктор и выскочил из комнаты с криком: «Джордж! Ты где? Почему тебя искать всегда надо!»

Искомый Джордж был найден на кухне – причем в очень романтический момент. Здоровенный парень нежно обнимал маленькую изящную служаночку Бетти, восемнадцати лет от роду, и как раз собирался запечатлеть на ее девичьих губах пылкий поцелуй.

– Джордж! – взвыл доктор. – Где твоя носит, черт подери!

Бетти и Джордж отшатнулись друг от друга; Бетти, густо покраснев, сделала вид, что собирается мыть посуду, Джорджи просто застыл по стойке смирно. Обычно доктор проявлял себя как довольно-таки невредный хозяин и даже доставлял прислуге немало весёлых минут своими ошибками в английском языке, которым владел, прямо скажем, не блестяще. Этот раненый джентльмен, с которым здесь все так носятся, совсем недавно язык учить начал, а шпарит по-английски уже бойчей и правильней его… Что с ним сегодня стряслось? Какая муха его укусила? Видать, в особняке, где и без того хватало необычных и подозрительных дел, творится что-то из ряда вон выходящее.

– Джордж, лентяя несчастный, немедленно пойти до магазина и купить приличный костюм. Размера… ну, как на моя. Только поуже, – приказал Дайковичиу – Вот тебе деньги. – И он выудил из кармана несколько шиллингов.

– Угу, сэр, – пробормотал Джорджи, принимая означенную сумму в свою широкую лапищу.

– И быстро, – напутствовал его доктор. Посмотрел на Бетти, хмыкнул и вышел. Джорджи поплелся за ним, не забыв, однако, подмигнуть миловидной черноглазой Бетти.

Через полчаса Джордж вернулся. Он ткнулся на кухню – Бетти там уже не было. Она обнаружилась в комнатке рядом с кухней, служащей для хозяйственных нужд. Девушка занималась чисткой серого твидового костюма, принадлежащего одному из хозяев, бронзовокожему, как индиец, мистеру Адорамусу. Рядом красовалась длинная доска для глажки и увесистый утюг, внутри которого рдели угли.

– Джордж, милый, что случилось? – заволновалась Бетти. Даже ее темные кудряшки как-то встревоженно высунулись из белого чепца.

– Да вот, – вздохнул тот, – купил костюмчик, как мистер Дайко… как доктор велел, а он шлеп – и в грязь самую. Ох, и попадет мне теперь. Ещё и из жалованья вычтут.

– Ой, бедный, – добросердечная Бетти отложила щетку и с сочувствием воззрилась на Джорджа. – А давай я его почищу?

Джордж просиял:

– Правда? Почистишь? Бетти, да ты прямо сокровище, ты ж меня спасешь, красавица моя! Спасибо тебе, голубка – Он полез было опять с объятиями, но Бетти отстранилась, лукаво погрозив пальчиком:

– Э нет, сначала костюм!

Невезучий костюм – серый, твидовый и испачканный – был извлечен из свертка, водворён на вешалку и подвергнут чистке. Джордж, с трудом дожидавшийся, когда Бетти закончит работу, все же заключил ее в объятия и продолжил прерванное доктором дело – то бишь поцелуй. Бетти эта идея явно пришлась по вкусу, но тут…

– Джордж! – раздался за дверью отчаянный крик.

– Ой! – Джордж в очередной раз отскочил от подружки. Та метнулась за вешалку, вновь схватив щетку.

– Где ты там ходить, тебе только за смертью посылал! – доктор, изрядно разгневанный ожиданием, влетел в комнату. – Купить костюм?

– Ну да, сэр, чего так волноваться-то, вот он, костюм… – ответствовал Джордж, поворачиваясь к вешалке – и застыл в нерешительности. Два висевших там костюма были прямо-таки близнецами. Наряд, принадлежащий мистеру Адорамусу, и тот, что предназначался раненому джентльмену, вели свое происхождение явно из одного магазина и от одного портного. Оба выглядели чистыми и новыми (мистер Адорамус покупал костюм всего несколько дней назад).

– Ну и где костюм? – грозно поинтересовался доктор.

– Вот! – Джордж, отчаявшись определить, который из костюмов куплен только что, схватил висевший ближе к нему и вручил доктору. Тот, ни слова ни говоря, быстрым шагом направился наверх.

Владу пришлось потрудиться, натягивая рубашку и пиджак через гипс. Кроме того, князь остался не впечатлён цветом и фасоном и не вполне поверил словам доктора, что вот такие одеяния, которые последний валашский крестьянин счёл бы мрачными и кургузыми, в этой стране носят даже царствующие особы. Но так или иначе, дело было сделано. Через час Влад, облаченный в прекрасно сидевший серый твидовый костюм, в сопровождении доктора не спеша вышагивал по дорожкам обширного сада. День выдался почти солнечный – лишь легкая сероватая дымка висела в небе. Желтые листья кленов время от времени медленно планировали на дорожку, в лужи, напоминавшие о недавнем дожде. Цепеш с наслаждением вдыхал свежий воздух и поджидал момент. Он бросил быстрый взгляд на витые железные ворота, к которым они с доктором как раз приближались: калитка не заперта. Отлично! Семенивший рядом доктор что-то рассказывал.

– … а как вы думаете, ваше величество? – послышался вопрос.

– А? – переспросил Цепеш, очнувшись от размышлений.

– Я говорю, что вы думаете об английском климате? Совсем не то, что у нас в Румынии, да?

– Ну… наверное, так, – пожал плечами Влад. Они отошли уже довольно далеко от особняка. Изображая слабость, он оперся на руку доктора, незаметно увлекая его за строй нестриженных кустов и деревьев, ещё не расставшихся с листвой. Теперь и из окон никто их не увидит.

– Посмотрите, что это вон там, за воротами? – спросил Влад с самым заинтересованным видом, указывая пальцем куда-то в направлении кустов, окаймлявших дорожку возле калитки.

– Где? – сощурился доктор в указанном направлении. И тут же получил гипсом по затылку и рухнул на дорожку. Цепеш огляделся – никого. С незабытой сноровкой он подхватил под мышки потерявшего сознание доктора и отволок в кусты. Удар был рассчитан точно – убивать господина Дайковичиу Влад не хотел: лекарь ни в чём не провинился, честно выполнял свои обязанности. А всерьёз рассматривать как противника человека, способного попасться на такую детскую уловку, было бы ниже достоинства истинного воина.

– Полежи-ка тут, господин лекарь, – проворчал Влад и очень быстрым шагом (но не бегом) направился к калитке. Секунда – и он на свободе! Даже осенний воздух стал как будто более свеж. Правда, это ощущение скоро прошло, сменившись иными, гораздо менее радостными.

Влад Цепеш брёл по улицам Лондона, чувствуя, как у него начинает покруживаться голова. Все здесь было до ужаса странным, нелепым, не имеющим право на существование. Серая мостовая, серые дома, словно покрытые каким-то липким налетом; из-за начавшего накрапывать дождика весь город, казалось, погрузился в призрачный морок. Из этого морока временами выныривали необычной формы коляски, пешеходы в дурацкой одежде – ну что это такое, скажите на милость – на голове у человека высокая ведрообразная шляпа, или нечто горшкоподобное; куцый кафтанчик блеклой расцветки или клетчатая хламида! Женщины, правда, выглядели получше – но тоже странновато. Кто только такие шляпы им придумал – руки отрубить! Какие-то корзинки на головы нахлобучили – и считают, что это красиво.

Князь пытался сориентироваться. Ему необходимо было как-то добраться до аббатства Карфакс, где, если верить колдунам, скрывался вампир. Пока же взгляд упал на высокую ограду с большой вывеской на воротах, гласящей «Зоопарк». Читать на местном языке он уже немного научился – но что за «зоо-парк» такой? В воздухе витал не слишком приятный запах, смутно знакомый. Ко входу стекался народ – взрослые и дети, оживленно гомоня, подходили к маленькому домику, что-то совали в окошечко. Влад, исполнившись любопытства, приблизился и пригляделся – оказалось, местный люд берет в окошечке какие-то бумажки – причем, похоже, люди отдают деньги за эти самые бумажки. Потом несут их к воротам и вручают мужчине в черном костюме. Тот зачем-то их рвет и отдает обратно, люди же заходят в ворота.

«Ох, и странные же они все», – подивился князь. Он подумал, а не сделать ли ему то же самое; но решил не тратить время. Вместо этого он остановил какого-то конопатого тощего паренька и спросил:

– Скажи-ка юноша, а что здесь такое?

– Зоопарк здесь, сэр. Вы, видно нездешний?

– Что да, то да, – кивнул Влад.

– Сходите, не пожалеете, – горячо посоветовал паренек.

– А зоо-парк – это что? – продолжил допрос Влад.

– Ну что вы, сэр! Это где животные всякие, – рассмеялся паренек и бодро направился к домику с окошечком.

Тут до Влада дошло: конечно же, это звериный запах разлит здесь в воздухе! Стало быть, «зоо-парк» – обычный зверинец. Интересно, кому он принадлежит: наверное, местному князю. Но что означают бумажки в руках у зевак – Влад не понимал. Он снова задумался, а не сходить ли в этот зверинец; но почувствовал, что сначала не мешало бы поесть – после распроклятой овсянки он успел несколько проголодаться. К тому же следовало побыстрее найти вампира. Решив оставить зверинец на потом, Цепеш продолжил свое путешествие, высматривая харчевню или лавку, где продавали бы съестное. В кармане своего нового одеяния он обнаружил невесть как попавшие туда монетки – целую пригоршню. Неизвестно, правда, на что их хватит – но хоть на что-то же должно!

Он вновь углубился в переплетение улиц, чью серость лишь слегка разжижал малиновыми лучами закат. Сейчас князь двигался в восточном направлении, в Ист-энд, хотя об этом и не подозревал. Где-то на полпути ему, наконец, повезло – обнаружился одинокий скучающий уличный торговец пирожками. Влад подошел поближе. Принюхался.

– Что желаете, сэр? – тонким голосом протянул торговец – довольно упитанный мужчина с голубыми глазами навыкате, облаченный в засаленный фартук поверх тесноватого сюртука и в головной убор с маленькой крышей над глазами – Влад припомнил, что такая шапка называется «кепи».

– А что у тебя есть? – ответил Влад вопросом на вопрос.

– Пироги мясные и рыбные, вареные пудинги с жиром и почками; а если чего сладенького захотите – так вот, с вишней, с яблоками пирожочки, – на красном лице отчетливо нарисовалось намерение продать иноземцу как можно больше «настоящей, восхитительной лондонской выпечки». Влад колебался, разглядывая предложенный товар, преклонный возраст которого бросался в глаза.

– Сэр, вы, я вижу, издалека? – медовым голосом пропел торговец.

– О, ты даже не представляешь, откуда я…

– Так вам надо непременно попробовать настоящий, добрый английский пудинг! Берите вот этот, с почками – не пожалеете!

Князь взял один, поднес к носу. Поморщился.

– Не хотите пудинг – вот, рыбный пирог! И мясной, – не отставал продавец. Влад взял предложенный мясной пирожок – темный, истекающий салом, разломил и сплюнул.

– Так мясо-то у тебя там несвежее, – сердито воскликнул он.

– Да бросьте! – обиделся торговец. – Это вам с непривычки кажется – мы в Лондоне печем пироги по ОСОБЫМ рецептам!

– Нет уж, сам ешь свою тухлятину, – рявкнул Влад, швырнув произведение кулинарного искусства обратно. – Давай-ка лучше этот самый… с яблоками – он ткнул пальцем в круглую булочку.

– Ладно, извольте, – насупился пирожник. – Только заплатите за тот мясной пирог, что вы разломали.

Влад здоровой рукой сгреб торговца за грудки. Заглянул в его бледно-водянистые, остановившиеся с перепугу глаза.

– Что?! Да как ты смеешь требовать с меня деньги за протухшую мерзость, которой даже собак нельзя кормить? Ты знаешь, что я с тобой могу сделать за это?

Князь на минуту подзабыл, что он в Англии, а не в Валахии. Однако это возымело действие: торговец обмяк и позеленел, как мясная начинка пирожков.

– Д-да, извините, сэр… – пролепетал он. – Конечно, вы правы. Не надо…это… платить за это не надо. – Влад выпустил пирожника; тот издал явный вздох облегчения.

– Смотри у меня, – сдвинув для порядка брови, проворчал Цепеш. Затем порылся в кармане, выудил горсть мелочи. Рассмотрел получше; отобрал несколько монеток; решил, что этого более чем достаточно и небрежно кинул на прилавок. – Вот, за твою булку с яблоками. Давай ее сюда. А еще лучше две.

Судя по тому, как ошалело пирожник посмотрел на деньги и как жадно упрятал монетки в карман фартука, их хватало, по меньшей мере, штук на пять таких булок. Но что поделать, если таинственные хозяева не успели научить князя местной валюте? Просить же какого-то там торговца помочь ему разобраться с деньгами, названия которых Влад даже не знал, он посчитал недостойным. Даже если вдруг и попытаться – надует прохвост, как пить дать. Черт с ними всеми, все равно деньги не его, а этих лгунов, от которых он сбежал. Он, князь Валахии, уж никак не пропадет в этом языческом городе. А торговца пусть местный правитель на кол сажает – или как тут у них мошенников казнят.

– Да, сэр. Спасибо, сэр, – принялся кланяться пирожник. – Вот, извольте вашу булочку.

Влад взял и брезгливо повертел маленький комочек жареного теста. Пахло вроде неплохо. Яблоками, а не тухлятиной. Конечно, он найдет потом что-нибудь посолиднее, деньги еще оставались. Но сейчас уж очень хотелось есть, поэтому Цепеш направился восвояси, вгрызаясь во вчерашний пирожок с яблоками.

Тем временем окончательно смерклось. Пешком до Карфакса явно не дойти, это князь понял давно. Тем более перед походом в гости к вампиру требовалось где-нибудь запастись подарком – хорошим, крепким осиновым колом… Влад остановился на тротуаре, оглядываясь по сторонам и соображая, как раздобыть лошадь. Через минуту в конце улицы забрезжил тусклый огонёк, а потом показалась небольшая черная карета, не спеша тащившаяся по направлению к князю. Подпрыгивавший в такт лошадиному ходу фонарик крайне плохо боролся с окружающим мраком.

– Эй, стой! – Влад ловко ухватил лошадь под уздцы.

– Сэр, вы поаккуратней! – возмутился чуть не свалившийся наземь от неожиданности долговязый кэбмен в традиционной для этих мест котелкообразной шляпе. – Я же на вас наехать, прости господи, мог!

– Ты знаешь, где…э… аббатство Карфакс? – спросил Влад, не отпуская лошадь.

– Как же не знать – понятное дело, знаю. Садитесь, ежели вам надо, – ответил кучер.

– Отлично. Но, – Влад на секунду задумался, – сначала отвези-ка меня в ближайший лес.

– Лес?! – озадачился кучер.

– Именно.

– Ээээ… а парк не подойдет?

– Хоть огород. Лишь бы там осина росла, – отрезал Влад.

– Осина…. Ну… это, ладно, садитесь, сэр, – пожал плечами ошарашенный кэбмен.

Цепеша не пришлось упрашивать – он легко вскочил в карету. Кучер привычным жестом дернул за поводья, и кэб тронулся.

– Приехали, сэр! – разбудил задремавшего Влада голос кучера. – Вот вам лес. Осины тут, я полагаю, куча.

Небольшой лесок чернел прямо у дороги, на фоне звёздного неба. Кэбмен все же вывез его из города; сейчас они находились в одном из предместий Лондона.

– У тебя есть топор, возница? – осведомился Влад, выбравшись из кэба.

– Чего? – Кучер разинул рот.

– Бери топор и пошли со мной.

– Сэр, вы это бросьте, – заартачился возница. – Какие еще топоры? – дрожащим голосом спросил он. – Нету у меня топора. С вас, кстати…ээ… дополнительная плата полагается. Мы из города выехали? – выехали. Так что…

В мгновение ока его стащили с козел и встряхнули. Кучер, будучи как минимум на голову выше пассажира, почувствовал себя, тем не менее, ягненком в пасти льва. Кнут выпал из его рук. Кэбмен посмотрел в недобро прищуренные глаза, зеркально словившие отблеск фонарика, и определенно понял, что сейчас его убьют. С особой жестокостью, вероятно. Почему-то мысль о том, что можно сопротивляться, не посетила его голову, и он даже не попытался вырваться. Незнакомец держал его лишь одной рукой. Но крепко.

– Если ты еще раз что-нибудь такое скажешь, – начал он вкрадчиво, почти ласково, – то пожалеешь, что родился на свет. Немедленно бери топор, нож или что там у тебя есть и пошли со мной. Мне нужна осина. И ты поможешь мне ее найти и срубить. Посмей только перечить!

В ласковом голосе слышалось нечто такое, отчего мурашки целыми стадами принялись бегать по спине кучера, а в зеркально взблёскивающих, как у зверя, глазах виднелось… лучше не говорить, что. Глядя в эти глаза, любой, наверное, захотел бы подчиниться всему, что их владелец приказывает. Лишь бы больше ТАК не смотрел!

В общем, возница закивал:

– Да, сэр. Слушаюсь, сэр.

Несмотря на слабость в коленках, метнулся в кэб и быстро выудил откуда-то из-под сидения довольно большой нож…

Некоторое время спустя Влад вновь восседал в кэбе, довольный, придерживая на коленях на совесть выструганный свеженький осиновый кол. Под мерный шум колес он опять начал подремывать. Возница же вздыхал и качал головой. Он вспотел, устал, как черт, сражаясь при свете почти выгоревшей в итоге масляной лампы с проклятой осиной – тонюсенькой на вид, но крепкой, черт подери! И сам не мог взять в толк, почему он выполнил все требования необычного иностранца. Но сомнений в том, что он этим избежал чего-то очень нехорошего, у кэбмена не было. Все время, пока он трудился в качестве лесоруба – то бишь осиноруба или даже осинореза и выстругивателя колов, иностранец стоял над душой, выразительно поигрывая его же кнутом. Подгонял. Командовал. И – смотрел. Бр-р!

А Влад тем временем мирно спал, притулившись в углу кэба.

– Аббатство Карфакс, сэр, – наконец, вырвал его из сна гнусавый голос кэбмена.

Князь выглянул в окно. Перед ним высилась темная громадина, окруженная старой, кое-где полуобвалившейся каменной оградой.

Цепеш вышел из кэба, бросил вознице остатки мелочи и направился к воротам. Кэбмен, явно ощущая себя неуютно возле мрачного здания (и возле грозного пассажира), побыстрее ретировался вместе с экипажем, даже не пересчитав полученную плату.

Внушительное старинное здание с четырьмя фасадами было наглядным примером того, что раньше строили на совесть – замшелые, кое-где крошащиеся стены выглядели, тем не менее, крепкими и неприступными. Расположенные довольно высоко окна были забраны решетками. Обширный особняк примыкал к зданию поменьше, походившему на часовню. Все эти остатки былого великолепия окружал запущенный сад. Запустение зияло, сквозило и завывало из каждого уголка аббатства Карфакс.

«Вроде и вправду похоже на вампирское жилище, – подумал Цепеш. – Хотя… не знаю; может, и брехня это все…Ну ничего, сейчас выясним».

Приблизившись к тяжелой дубовой двери, Влад с силой потянул ее на себя. Дверь оказалась незапертой. В нос сразу же ударил запах сырости, плесени и… то ли разрытой могилы, то ли чего-то еще – неживого, нечистого.

Скудный отблеск зарождающегося рассвета сочился из окон. Цепеш пожалел, что у него нет с собой огня, но вскоре глаза князя привыкли к полумраку, и он смог разглядеть просторную комнату, заваленную хламом и обломками мебели. С потолка свисали хлопья паутины. Влад направился далее – везде та же картина. И никаких следов вампира. Влад начал склоняться к тому, что его и в этом надули. Но вот в следующей комнате князь обнаружил заколоченные ящики. Неприятный запах все усиливался. «А вот это уже кое-что, – воспрянул Влад духом. – Может, и впрямь вампир обретается в этих ящиках!» Он несильно пнул один, попытался содрать крышку. Получилось. Однако вместо искомого вампира в ящике оказалась земля. Цепеш сплюнул.

– Где же он прячется, нечисть? – начал злиться князь. Наличие ящиков почти убедило его в том, что в аббатстве расположился самый настоящий носферату – ведь, согласно легендам, которые он слышал раньше, вампиры должны спать только в родной земле. Страха во владовом сердце не было вовсе – только любопытство. И – чем дальше, тем сильнее – охотничий азарт. И вот, наконец, в одной из комнат Влад набрёл на гроб без крышки.

Гроб был весьма длинен – и он, в отличие от остальных, не был пуст. В нём покоилось тело, которое слабое освещение не позволяло разглядеть подробно. На фоне щедро присыпанной сырой землёй обивки, сливавшейся с чёрной одеждой, белели только крупные, с длинными пальцами, руки и продолговатое лицо. Неподвижность тела, его поза и отсутствие звуков дыхания свидетельствовали, что в гробу лежит труп. Но что бы, спрашивается, делать трупу в таком месте, явно не подходящем для погребения? Ясное дело: вот он – вампир!

Забреди в аббатство Карфакс образованный лондонец, от такой мысли он мог бы не только убежать со всех ног, но и сойти с ума. Однако средневековый князь понятия не имел об эпохе Просвещения, распространившей в широкие массы идею, что нечистой силы не бывает, и встреча с фольклорным персонажем отнюдь не означала для него крушения основ миропорядка. Для него всё было просто: ну, значит, не врали сказки, есть на свете вампиры. Но из-за чего тут волноваться-то? Вампиров полагается убивать. Каковое намерение он и осуществит. Сейчас же.

И Влад занёс кол.

В тот же миг с бледного лица полыхнул алый огонь пронзительных глаз.

За полчаса до описываемых событий

Граф Дракула готовился ко сну. Рассвет уже вплотную подступал к Лондону и окрестностям, не делая исключения и для Пэрфлита. Солнце настойчиво пыталось пробиться сквозь туман. Ему это явно удавалось; небо на востоке понемногу начинало сереть.

Граф удовлетворенно оглядел зал. Обстановка навевала покой и умиротворение: густая пыль на полу ржавчина на обитой железом двери, кружева паутины, почти такие же, как в его трансильванском замке. Даже пауки выглядели столь же толстыми. Дух запустения и тлена, такой родной и упоительный, дарил чувство защищенности. Какой же он все-таки умница, что выбрал для своей резиденции именно Карфакс!

Дракула со вкусом зевнул, скинул черный плащ на облезлый пыльный стул, задул свечу и, похрустев суставами, вытянулся в гробу. Сразу же мелькнула мысль, что надо будет почистить сюртук перед следующим визитом к Люси. Губы вампира тронула мечтательная улыбка. «Лю-си… Люси», – мысленно произнес он, чувствуя, как от звуков этого имени приятное тепло разливается во всем теле. Кровь красотки Люси Вестенра была поистине изысканным блюдом; кажется, даже имела небольшой опьяняющий эффект. Дракула еще раз похвалил себя за блестящую идею переезда в Британию – где бы еще он нашел такой деликатес? Наверняка большинство английских девушек так же великолепны на вкус… причем во всех смыслах. Они так невинны, так сладки…

Вампир улыбнулся еще шире – мисс Вестенра радовала его не только с гастрономической точки зрения. Прошлым вечером, когда граф в очередной раз наведался к ней в будуар, девица увлеченно листала какую-то восточную книжицу с весьма пикантными картинками… «Тысячу и одну ночь», кажется. Графу практически не понадобилось вводить англичанку в транс – то ли благодаря просмотру вышеупомянутых картинок, то ли тому, что он, граф, вызвал в мисс романтические чувства как мужчина (а такие вещи граф чуял издалека), но Люси прямо-таки расцвела от счастья при виде него. Когда он, окруженный мерцающим туманом, как всегда, статный и элегантный в черном плаще, величественно вплыл через окно в комнату Люси, мисс чуть не выпрыгнула из платья, поедая графа обожающим взглядом. Щеки Люси Вестенра разрумянились, грудь вздымалась, роскошные рыжие кудри растрепались. Девушка протянула к нему руки, призывно улыбаясь….

«Нет, я так до полудня не засну», – одернул себя граф. Он вновь вздохнул и сладко облизнулся. В голову лезли всякие приятные, но не способствующие сну воспоминания; граф завздыхал и заворочался. Следовало подумать о чем-нибудь успокаивающем… мысленно посчитать черных овец или гробы, к примеру. Можно также прикинуть расходы на месяц – правда, от этого наверняка испортится настроение. Лучше, пожалуй, овцы.

Граф зажмурился и старательно принялся считать: «Одна черная овца, две черных овцы, три черных овцы», – пытаясь представить кудрявых блеющих животинок на лугу. Довольно долго ничего не получалось: сначала вместо черных овец перед глазами возникала белоснежная шея мисс Люси вкупе с не менее белоснежными плечами и с… в общем, со всем остальным, расположенным ниже; потом картинки из арабской книжицы, заставившие, признаться, покраснеть даже его, графа Дракулу… Однако, в конце концов, все-таки появились долгожданные овцы, а с ними за компанию пауки, потом физиономия лондонского нотариуса, зачем-то стригущего овец… Короче говоря, граф уже начал проваливаться в сон, как вдруг что-то словно подбросило его изнутри: всем своим существом вампир ощутил опасность, причем прямо рядом, перед собственным носом. Он распахнул глаза. Это было очень своевременно, потому что над ним навис усатый человек с колом в руке – и с весьма недвусмысленными намерениями.

Граф перехватил занесенную руку незнакомца. И тут началось нечто странное.

Обычно – а граф оказывался в подобной ситуации не первый раз – так вот, обычно злоумышленники в таких случаях принимались вопить от ужаса, вырываться, терять сознание, и заканчивалось все тем, что граф закусывал неудачливым киллером. Или просто ломал ему шею.

Но этот колоносец и не собирался пугаться. Он лишь скривился в недовольной гримасе и процедил сквозь зубы по-венгерски:

– Как вы смеете! Сейчас же отпустите меня! Мне хватит и одной сломанной руки!

– Что-о-о? – оторопел граф. – Это как ВЫ смеете! Ворвались в мой дом, хотели меня убить и еще мне же и выговариваете!

Незнакомец резко, презрительно хохотнул в ответ. Граф от неожиданности выпустил его руку.

– Если этот дом такой же ваш, как и имя, которым вы себя называете, он вам также не принадлежит, – припечатал незнакомец, отбросив кол и разминая руку, на которой остались белые следы от железных пальцев вампира.

Дракула рывком сел в гробу. «Наверное, мне снится кошмар», – предположил он. И сам себе не поверил. Слишком уж реальным, телесным казался «кошмар», презрительно взиравший на него из-под черных густых бровей. Незнакомец был невысокого роста, но хорошо сложён; черты смугловатого лица резкие, глаза – круглые, каре-зеленого оттенка. Под ястребиным носом красовались роскошные черные усы; темные же волнистые волосы спадали на плечи. Незваный гость явно не был британцем. Более того, он не был и человеком из народа, судя по властности, сквозившей в каждой его черточке. Несостоявшийся убийца вампиров, кем бы он там ни являлся, явно привык повелевать. Одет он был, как рядовой лондонец из средних слоев общества, но серый твидовый костюм смотрелся на незнакомце, как нечто инородное. Поверх воротничка следовало бы находиться нормальной простецкой, курносой и сероглазой английской физиономии, но уж никак не этому надменному чернобровому лику. Правая рука загипсована и висит на перевязи – значит, незнакомец недавно был ранен.

– Кто вы такой, в конце концов?

Ответ оказался неожиданным:

– Князь Влад Басараб, господарь Валахии, – с вызовом заявил незнакомец. – Еще меня называют Дракула.

– Сообщив это, он уселся на единственный целый стул, прямо на графский плащ.

– Кто-о-? Др… Дракула-аа? – протянул ошарашенный вампир. У него чуть было не вырвалось: «А я тогда кто, по-вашему»?

– Вообще-то, Дракула – это я, – вместо этого сообщил он. – Я – граф Дракула. – Граф хотел было встать, но подумал, что как-то нехорошо будет – наглый незнакомец сидит, а он, хозяин дома, стоит; поэтому остался сидеть в гробу.

Незнакомец, присвоивший себе графское имя, язвительно хохотнул.

– Дракула… Ну конечно. А я тогда– папа римский!

– Что? – совсем растерялся вампир, но тут же сообразил, что над ним попросту издеваются. Он вскочил на ноги.

– Послушайте, вы! – рявкнул он. – Не знаю, как вас там зовут на самом деле, но я не позволю смеяться над собой! Немедленно отвечайте, кто вы, и как попали в мой дом! Иначе…

– Иначе? – вопросительно изогнул бровь Дракула № 2, не переставая иронически улыбаться.

– Иначе вы умрете мучительной смертью! – проревел граф в ярости.

Пришелец тоже вскочил на ноги, сжимая кол.

– Посмей только тронуть меня, нечисть!

Дракула злобно зашипел, глядя на вампироборческое орудие. Испытывать его на себе совсем как-то не хотелось. Наступал рассвет, и он чувствовал некоторую усталость. Неизвестно, чем может закончиться драка с вооруженным незнакомцем, казавшимся достаточно сильным и главное, уверенным в себе. К тому же, необходимо выяснить, что значит все это кабаре с путаницей имен. Он глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, и уже более миролюбивым тоном продолжил:

– Минуточку. Давайте-ка попробуем разобраться. Итак, вы утверждаете, что вы – Дракула.

– О, да. Именно так.

– Но дело в том, что вы ошибаетесь, потому что это я – Дракула, и всегда им был.

Незваный гость прищурился:

– Вы в этом уверены? Вы получили это имя по праву рождения, ибо его носил ваш отец? Или вас так прозвали за какие-то деяния? За какие же и когда?

Граф слегка растерялся. Дело в том, что вот отца-то, равно как маму и прочих родственников, он совершено не помнил, хотя, согласно логике, они должны были у него когда-то быть. И никаких особых деяний за собой не числил – не считать же за «деяния» питье крови! И уж совершенно до основания стерлось из памяти, как, собственно, он стал носферату Просто он ВСЕГДА был собой – вампиром Дракулой, и точка. Граф расправил плечи и придал своему лицу такое надменное выражение, какое только мог:

– Я – последний из древнего рода, восходящего корнями к самому Атилле. Много, много веков провел я в моем замке на перевале Борго. Много, много веков жители Трансильвании трепетали, услышав мое имя, – начал он мрачно-торжественным тоном.

Обычно это производило неизгладимое впечатление на слушателей. Но на Влада, похоже, не подействовало.

– Что-то я не припомню в Трансильвании семейство, носящее имя Дракула. Моего отца прозвали «Дракул», потому что он в свое время вступил в Орден Дракона, дабы защищать христиан от мусульманских псов. Я же назван был Draculea, а это значит «сын Дракула». Может, вы и ведете свой род от Атиллы, но братом мне не приходитесь, а значит, и Дракулой быть не можете.

У графа засосало под ложечкой от обиды. И невозможности происходящего.

– Да как вы смеете!

– Я рассказал вам о своем отце; расскажите же и мне о своем, – с иезуитской улыбкой попросил Влад.

Граф почувствовал, что почва уходит из-под ног. Положение спасет только уверенность и натиск!

– С какой стати я должен слушаться вас и рассказывать что-то о себе? Если вы даже действительно князь, я не ваш подданный! – загремел он.

Глаза второго Дракулы недобро вспыхнули.

– Я-то ДЕЙСТВИТЕЛЬНО князь. А вот кто ВЫ такой на самом деле? Сдается мне, вы просто не можете ничего рассказать о своей семье, потому что у нечисти не может быть ни семьи, ни имени.

Дракула уже поднялся было в воздух, чтобы броситься на обидчика и разорвать того в клочки, но остановился. Самое печальное, что пришелец, назвавшийся Владом, был прав – не было у графа семьи. Он это отчетливо понял. Никогда не было. И про Атиллу он говорил скорее по привычке, для солидности. Реальности соответствовало лишь то, что до переезда в Англию он много столетий жил в замке в ущелье Борго, что в Трансильвании. Что было до этого, Дракула не помнил. Не помнил даже того, кто жил в замке до него – если, конечно, там вообще кто-нибудь когда-нибудь жил.

Графу сделалось грустно. Пришелец же выжидающе смотрел на него, и в его взгляде не было ни капли страха, отчего настроение вампира упало еще на несколько градусов.

Он устало опустился в гроб.

– Чего вы от меня хотите? – тихо спросил он. – Убить меня? Вы не похожи на охотника за вампирами. Те не расспрашивают о генеалогическом древе, а просто пытаются делать свое дело.

– Чего я хочу? Я хочу восстановить справедливость. Имя «Дракула» должно говорить людям о воинской славе, о борьбе за процветание родины, а не об адских кознях нежити. И еще – я просто желаю посмотреть на того, о ком мне так много рассказывали и самому понять, чего в этом городе хотят от меня. А там уж поглядим.

– Подождите-подождите, – заинтересовался граф. – А откуда вообще вам известно обо мне? Кто и что вам рассказывал?

Влад развел руками.

– Я и сам знаю о них немного. С одной стороны, они спасли мне жизнь, и значит, вряд ли могут быть врагами – по крайней мере, так я сначала думал. Они сказали, что мое имя, – тут граф снова ощутил позыв разорвать наглеца на мелкие кусочки, – присвоил прихвостень Люцифера, вампир, и я должен уничтожить его. Еще они постоянно твердили о дьявольской книге, которую пишет какой-то…э-э… Абрахам Стокер. Господи, как же трудно запоминать все эти варварские имена!

– Что за книга? Вы не могли бы подробнее рассказать о ней?

– Книга? Ах, да… в ней как раз все и дело. Там говорится о вампире, носящем имя Дракула, и описываются нечестивые дела, творимые этим носферату….

– То есть мной? – уточнил граф. – Вы хотите сказать, эта книга – мое, как бы поточнее выразиться, жизнеописание?

– Ну да, – кивнул Влад. – И если позволить ей дойти до людей, имя Дракулы навеки будет оклеветано.

– Я не заказывал никому свою биографию, – помрачнел Дракула. – Мне совершенно ни к чему излишняя популярность. Чем больше о тебе знают, тем больше ты уязвим, как известно. Подождите-ка, а мой адрес вы тоже у них узнали?

– Именно так.

Дракула помрачнел.

– Дело плохо. И вы пришли, чтобы убить меня?

Влад только широко улыбнулся в ответ.

– Послушайте, милейший князь, – вкрадчиво начал Дракула. – А у вас не возникало желание получше во всем разобраться? Кто эти люди? Зачем они спасли вас?

– Желание возникало. Я не доверяю им. Чем больше наблюдаю за этими людьми, тем меньше они мне нравятся. Они увязли во лжи. Может, они и не злоумышляют против меня, но явно мне лгут. Вот во всем ли… и главное, зачем? Пока я этого не пойму, к ним не вернусь.

– Весьма разумно. Более того: мне кажется, нам следует объединить наши усилия. Ведь если книга, о которой вы упоминали, появится на свет, нам обоим это осложнит существование. Сами посудите: вам претит, что имя «Дракула» в общественном мнении будет связано с вампиром, то есть со мной, я правильно вас понял? А мне известность нанесёт немалый урон. Придется, чего доброго, опять переселяться; а мне бы очень не хотелось. В общем, нам надо бы разобраться с этим… Стокером и либо заставить его переписать свое сочинение, либо вообще уничтожить его. И мне было бы весьма любопытно взглянуть на тех, кто пытается использовать вас, валашского князя, в своих целях, – с мрачной улыбкой добавил граф.

Вампир затронул нужную струнку: лицо князя потемнело.

– Использовать МЕНЯ? Силы небесные! Знать бы ещё, для каких целей… Ничего, я всех выведу на чистую воду! Вы предлагаете союз? Хорошо. Никогда не предполагал, что возьму в союзники нежить; ну да будь по-вашему! Но не думайте, что вам удастся безнаказанно завладеть именем Дракулы: я потом об этом позабочусь. И не пытайтесь предлагать мне примкнуть к пособникам нечистого!

– Ладно-ладно, не волнуйтесь, дорогой князь; я вовсе не собираюсь посягать на вашу веру или ваши владения! – Фу-у, кажется, удалось! Сегодня уже никто не будет размахивать колом у него перед носом. – Давайте подумаем, что делать дальше.

– Хм… возвращаться к этим… хитромудрым мне не след, как я уже говорил, – задумчиво ответствовал Влад. – Вот что: поживу-ка я здесь. Дом у вас хоть и грязный, но большой – места двоим хватит. Я не привередлив.

– Э-э-э… ну… – протянул захваченный врасплох граф. – Оставайтесь, конечно. Будьте моим гостем.

Князь встал со стула, прошелся по комнате, брезгливо морщась. Пару раз чихнул.

– Ну у вас и пыли!

– Меня устраивает, – поджал губы граф.

– Вода у вас есть? – спросил Влад.

– Э-э-э… Вообще-то нет. Она мне ни к чему.

Князь скорчил гримасу.

– Ладно. Мне следовало самому догадаться – какая еще вода, вы же вампир. – Он демонстративно поддел пальцем паутину; брезгливо тряхнул рукой. – Про еду даже спрашивать не буду. Ни жаркого, ни чесночной колбасы, ни вина вы мне явно не предложите…

Граф не выдержал:

– Послушайте, князь! Почему вы все время пытаетесь меня уязвить? Да, я не нуждаюсь в воде и человеческой пище; да, я, как и все вампиры, люблю запустение и сплю среди пыли и паутины! В гробу, заметьте! Мой дом не рассчитан на гостей – на человеческих гостей.

Разве что я бы сделал и вас носферату – вот тогда вам было бы комфортно! Кстати о еде – что-то я проголодался… – Граф оскалился, приняв как можно более устрашающий вид.

Князь машинально схватился было за меч, но ввиду его отсутствия просто грохнул кулаком по столу.

– Еще раз посмеете сказать такое, и я отправлю вас обратно в ад!

– Да-да, и будете ловить Стокера сами! Бегать за ним по всему Лондону! – парировал граф Дракула. – И кстати, вы заставили меня отыскать в памяти кое-какие сведения… Вы, случайно, не тот ли самый валашский князь, который правил в XV веке и получил за свой образ действий прозвище «Цепеш»?

Судя по тому, как изменилось лицо второго Дракул ы, Дракула-первый угодил в точку.

– Так меня прозвали враги, – нехотя и не сразу ответил Цепеш (ну что ж, для разнообразия можно именовать его так). – К ним я всегда был грозен. Зато для своего народа – благодетелен.

Граф с удовольствием расхохотался.

– По-моему, это следует спросить у самого народа. Судя по сказкам, которые румыны, обитающие в моей местности, рассказывают до сих пор, он как-то не склонен восхвалять ваши благодеяния. Зато вспоминает на все лады, как вы из-за ничтожных провинностей сажали людей на кол…

– Чушь! Клевета! И вообще, что вы этим хотите сказать?

– Ничего, ровным счётом ничего, – молвил граф примирительно. Испортив настроение нахальному пришельцу, он восстановил своё душевное равновесие – что бы там ни говорила теология по поводу наличия души у вампира. – Нам ни к чему сводить счеты, любезный князь, согласитесь. Предлагаю немного отдохнуть и затем со свежими силами выработать план действий.

– Так и быть, – буркнул Цепеш. – Здравое предложение.

Граф огляделся в поисках подходящей для гостя постели. С этим тоже намечались трудности, поскольку уложить князя спать можно было только: а) на столе – но стол был слишком маленький; б) в одном из ящиков с землей – но на это князь, скорее всего, не согласится; и в) на полу.

Граф выбрал последний вариант.

– Я полагаю, дорогой мой князь, что вы сможете устроиться на полу. Кровати у меня, извините, тоже нет, – сообщил он гостю. – А завтра мы что-нибудь придумаем.

Цепеш внимательно осмотрел комнату еще раз.

– Спасибо, граф, ценю ваше гостеприимство, – ответствовал он ворчливо, и, недолго думая, расстелил на полу графский плащ и растянулся на нем, бережно устраивая загипсованную руку Граф открыл было рот, но сразу же и закрыл. Ему очень хотелось спать. «Черт с ним, с плащом, – мысленно махнул рукой граф. – Новый куплю». Он улегся в гроб и закрыл глаза.

Пасмурное утро окончательно воцарилось над аббатством Карфакс.

А тем временем в особняке на окраине Лондона происходило бурление. Постоянный персонал сбрасывал белые халаты и надевал чёрные балахоны с капюшонами. Преобразившись не то в монахов, не то в выходцев из глубокого средневековья, они устремлялись вниз по лестнице, в подвал. На пути к ним присоединялись другие люди, облачённые так же, но проникавшие либо через парадный ход, при помощи белых карточек, либо – и это показалось бы совсем загадочным стороннему наблюдателю – из комнаты, на двери которой красовалась табличка «Лаборатория». Когда дверь открывалась, то вместе с новоприбывшим выпускала порцию зелёного мерцающего сияния.

А в подвале – в подвале особняка размещалось иное пространство, не имеющее ничего общего ни с царством науки и гигиены, ни с буржуазной размеренной викторианской эпохой. Кирпичные стены здесь украшали серебряные медальоны с изображениями астрологических знаков и знакомых только посвященным символов, взблёскивающих при свете факелов и свеч. В центре нанесённой на пол белой краской пентаграммы красовалось обтянутое зелёной тканью возвышение, совмещавшее функции трибуны и алтаря.

Несмотря на размеры подвального помещения, здесь вскоре стало довольно-таки тесно. Члены сборища переговаривались между собой и приставали с вопросами к Арни, который не мог удовлетворить ничьего любопытства, будучи сражён судорогами вновь нахлынувшего заикания. От него любопытствующие перемещались к Монаде, который, расплываясь в предельно открытой и туповатой улыбке, отделывался ничего не значащими фразами.

Бурление резко прекратилось, когда в комнате объявился человек довольно-таки крупной комплекции. В отличие от остальных, он носил белый балахон. Расстёгнутый воротник позволял видеть серебряный крестик на цепочке; от обычных крестов он отличался тем, что вместо фигуры Христа нёс на себе тело крылатого змея. Пригладив треугольную бородку и подкрутив кверху небольшие усы, новоприбывший занял главное место на возвышении и, обведя начальственным взглядом аудиторию, произнёс:

– Ну, здравствуйте, братья.

– Приветствуем, Генерал! – раскатилось среди собравшихся.

Судя по сумрачно сдвинутым бровям Генерала, он был весьма недоволен и не собирался этого скрывать.

– Ну что, глубокоуважаемый Арнольд, так-то вы следите за осуществлением собственного плана? Цепеш-то сбежал!

Арни пытался выдавить что-то в своё оправдание, однако звуки, вылетавшие из его горла, не претендовали на большее, нежели спазматический кашель. Вволю насладившись смущением подчинённого, Генерал окончательно добил его:

– Если вас действительно волнует ваша карьера в Ордене, советую о ней побеспокоиться.

От такой угрозы Арнольд обрёл дар речи:

– А при чём здесь я? Он от к… кор… кормёжки сбежал.

– Что-что?

– П-постоянно жаловался, что мяса почти не дают. В-вечные каши, каши… Напитки, опять же, какие-то гадкие…

– Позвольте! – подскочил с места повар, брат Рикар, изумлявший худобой и таким высоким ростом, что ритуальный балахон едва доходил ему до колен. – Я что, по-вашему, готовить не умею? Да я ему баранину под чесночным соусом так приготовил бы – пальчики оближешь! Но ведь доктор Дайковичиу не разрешил бы! Правда, брат Луциус?

Доктор Дайковичиу был в тёмных круглых очках, придававших его простецкому белесоватому лицу неожиданно инфернальный вид. Отвечая на вопрос, он снял было очки, но болезненно сощурился и снова надел: видимо, свет, даже такой неяркий, какому полагалось властвовать в ритуальном помещении, резал ему глаза.

– Жирная баранина и алкоголь? При его-то печени? Если бы вы видели анализы…

– В гробу я видел его анализы! – Генерал медленно, но верно выходил из себя. – В гробу я видел его печень! Если она была достаточно здорова для успешного выполнения задания, этого хватило бы с лихвой. Что у нас тут, по-вашему, санаторий для покойных царствующих особ?

И добавил наставительно:

– Если в дальнейшем будем ещё перемещать деятелей из иных времён, возьмите на заметку, что надо обеспечивать им питание в соответствии с родной эпохой.

– Доктор не только в этом виноват, – раздался тихий скромный голосок, принадлежавший брату Онорио. – Ходят слухи, что он крайне неосторожно поставил Цепеша в известность относительно его дальнейшей судьбы.

– Это правда? – спросил Генерал, нервно подкрутив правый ус.

Доктор снова снял очки, снова зажмурился и снова водрузил их на нос.

– Извините, мне трудно говорить. У меня, видите ли, сотрясение мозга…

– Так правда или нет?

– Ну… я всего лишь сказал, что по завершении задания его вернут в момент смерти. Мне с самого начала это было не по душе: как-то не привык, знаете, лечить людей для того, чтобы их убивали…

– Так вы это сделали, – припечатал Генерал.

– Ну да! Да! Так же, как любой другой на моём месте сделал бы. Вы что, Цепеша не знаете? Еле дышит, из одежды – одни бинты, а смотрит и приказывает так, будто он – хозяин положения. И если разобраться, ведь так оно и есть, а?

– Это не оправдание. Вступая в Орден, вы знали, на что шли.

– Не знал! Честное слово, не знал! – Доктор частил со стремительностью отчаявшегося. – Откровенно говоря, я думал: ну что такое магические ордена в наше время? Интеллектуальное развлечение, только и всего. А все эти слова при посвящении, про испытания стойкости и всё такое – ну, думал, что это просто красивый ритуал, а дальше будет изучение древних трактатов, истории Европы… Я даже операцию «Лондон» воспринимал как ролевую игру, а когда на самом деле увидел кэбы, газовые фонари– я ж чуть с ума не сошёл! Если бы я сразу узнал, какие цели на самом деле ставит перед собой Орден! Господи, если бы я у себя тогда, в Брашове, мог только предположить…

– Замолчите, – властно прервал его Генерал. – У вас сотрясение мозга.

И обрушился на Монаду, который, невзирая на происходящее, продолжал раздражающе улыбаться:

– Ну ладно, Луциус – брат молодой, начинающий. А вы-то, Ксаверий?

– А чё я-то? – Улыбка Ксаверия расцвела ещё шире.

Генерал свирепо потеребил бородку. Краска гнева постепенно наползала на его массивное лицо.

– Как – что вы-то? Цепеш в течение столь долгого срока был у вас в руках. Почему вы не побеспокоились о том, чтобы обработать его сознание, сделать верным Ордену? Уж вам, казалось бы, произвести такую операцию с человеком из Средневековья – раз плюнуть! Одна из ваших докторских степеней – по психологии, не правда ли?

– Вот именно. – Ксаверий больше не улыбался, но сохранял благодушное выражение лица. – И эта степень позволяет мне определить, что возможно, а что, пардон, никак не. Генерал, вам известно, что маленькие дети совершенно не поддаются гипнозу?

– А при чём здесь дети?

– А известно ли вам, что больным с психозами, находящимся в состоянии бреда, невозможно ничего внушить?

– Допустим, но к чему вы клоните?

– К тому, что задолго до нас уже поняли султан турецкий и король венгерский: Цепешем управлять нельзя. По невнушаемости он – как целая детсадовская группа бредящих психотиков. Влиять на Цепеша? Ни боже мой! Я им бескорыстно любуюсь.

Один из братьев хихикнул, но затих, пригвождённый генеральским взглядом.

– Никогда не разделял вашего чувства юмора, Ксаверий. Как вы можете любоваться Цепешем, если он сбежал?

– Сбежать – не значит ускользнуть от нашего надзора. Если начистоту, Генерал, я предвидел подобный исход. А потому, скооперировавшись с почтеннейшим доктором Дайковичиу, сделал вот что…

По мере дальнейших объяснений щёки Генерала покидала гневная багровизна.

– Α-a, вот что значит «сбежать – не значит ускользнуть»… Ловко! Ну что ж, на этот раз вашей команде удалось выкрутиться. Операция «Лондон» продолжается!

Мечты всмятку

Стояло обычное лондонское утро… нет, день… нет, если настаивать на точности, стрелки часов приближались к двенадцати, когда возле театра «Лицеум» замаячила долговязая фигура. Это был мистер Стокер, театральный менеджер. Мистер Абрахам Стокер, которого даже не самые близкие знакомые называли попросту Брем, нервно подпрыгивал и время от времени теребил светлую широкую бороду, что служило у него признаком не лучшего расположения духа. На то были причины. Во-первых, он наступил в лужу, где лошадёнка какого-то кэбмена оставила немалое количество навоза. Во-вторых, при одевании выяснилось, что прислуга выгладила воротничок рубашки с чрезмерным усердием, придавшим исходной белизне оттенок жжёного сахара. И в-третьих – и, позвольте заметить, в-ос-новных! – на завтрак были яйца всмятку! Снова, снова яйца всмятку!

– Флосси, – жалобно возопил он, выдёргивая ложечку из желтоватой жижицы, – дорогая, ну почему яйца? Почему всегда яйца? Я же вчера просил бифштекс!

Флоренс, его дражайшая супруга, откинулась на спинку стула и, подобрав с кружевной груди лорнет на шнурке, уставилась сквозь него на мужа, как на некий странный предмет изобразительного искусства.

– Милый, – холодно ответила она, – жалованье, которое определил тебе Ирвинг, не настолько велико, чтобы мы могли себе позволить лишние расходы на мясника. К тому же мясо не полезно для твоего слабого здоровья.

Слабость здоровья, державшая Брема Стокера в постели, миновала, когда ему исполнилось семь лет. С тех времён и по сей день он ощущал время от времени лишь один вид слабости – тот, от которого излечивает порция хорошо прожаренного бифштекса.

– Значит, на мясника денег нет? – поддался он безумному порыву. – А на лорнет есть? А на модный пояс к выходному платью? А на трёхтомник этого поэта… этого, как его… его же невозможно читать!

Зажмурясь от собственной смелости, Стокер ждал громов и молний. Их не последовало. Он осторожно открыл один глаз. Жена поникла над яйцами всмятку в позе скорбящей Ниобеи. Стокер открыл второй глаз. По щеке Флоренс скользила медленная, выразительная слеза.

– Флосси! Фло, цветочек мой! Ах я, грубиян! Что я наделал?

– Невозможно читать, – произнесла Флоренс надрывным голосом, и вторая слеза покатилась по второй щеке. – Ну конечно, чего ещё ожидать от юриста, который тратит жизнь на угождение второсортному актёру?

– Сэр Генри Ирвинг не второ…

– Подумать только, в меня был влюблён сам Оскар Уайльд! Между прочим, он высоко ценил мой литературный вкус…

О нет! Только не это! Стокер упал бы перед женой на колени, но ему мешало расположение обеденного стола.

– Фло, душенька, забудь об Уайльде! Тем более, всё равно сидеть ему в тюрьме. Поверь, пройдёт совсем немного времени, и твой муженёк станет литературной знаменитостью не хуже Уайльда.

Щеки Флоренс гневно вспыхнули, мигом высушив слёзы:

– Ну и чем ты думаешь прославиться? Своими вампирами?

Стоило Стокеру об этом вспомнить, всё существо его заполняла едкая изжога. И причиной тому служили отнюдь не варёные яйца.

Брем Стокер всегда знал, что он – избранник судьбы, предназначенный для чего-то великого. Он знал это ещё в нежном возрасте, когда, лёжа по обыкновению из-за болезни в постели отрываясь от увлекательной книги сказок, устремлял свой взор вперёд – и на скучной белой стене представал он сам, только величественный, мудрый, добрый волшебник, наделённый способностью творить чудеса и окружённый поклонниками. И, разумеется, способный ходить… Ну, ходить-то он выучился давно, а исполнение давней мечты всё отодвигалось и отодвигалось. В семнадцать лет ему казалось, что возьмётся за её осуществление после двадцати, как только выучится юриспруденции, которая позволит ему не беспокоиться о средствах. Но его двадцать лет давно позади. В хаосе надежд миновали и тридцать. А теперь, переступив порог сорокалетия, стоит ли ему ещё ждать, что мечта исполнится? Тем более (с горечью приходится признать), что единственный, кто всё ещё верит в его великое будущее – это он сам. Он был (и остаётся) знаком со многими известными литераторами, но максимум, что он от них услышал, – то, что не лишён определённых способностей. Не только надменный и эксцентричный Уайльд, но даже этот неотёсанный юнец Йейтс с грязными ногтями за глаза подсмеивались над его писательскими, как они выражались, «потугами». Он мог бы надеяться взять над ними верх хотя бы в области магии, но, по непонятным причинам, ни один оккультный орден, представители которых стали так многочисленны и модны в Британской империи, не согласился его принять.

И всё же, всё же, всё же – откуда это золотое свечение, окутывающее взор, стоит закрыть глаза и сосредоточиться на будущем? Что, если ему всё-таки суждено прославиться?

«Да, прославлюсь! Да, своими вампирами! – упрямо повторял Стокер, наступая в лужи и не замечая этого. – Хотя почему "своими"? Одним вампиром, зато каким! С тех пор, как я переселил своего графа из Штирии в Трансильванию и наконец-то подыскал ему подходящее имя, роман пошёл на лад.»

Роман действительно шёл на лад: объём его всё увеличивался и увеличивался. Уже два ящика письменного стола плохо закрывались: исписанная бумага лезла во все стороны, просясь на волю. Вот и сейчас во внутреннем кармане ждали своего часа заветные страницы, которые так и шептали: «Нам нужен читатель… Ну, хотя бы слушатель…»

Стокер погладил страницы, словно любимого зверька (те отозвались приветственным шуршанием), и потянул на себя медную ручку небольшой двери. Чувство причастности к избранным, имеющим право входить в театр по-домашнему, с чёрного хода, на миг осенило его ирландскую голову. Всё же юриспруденция была ошибкой. Он человек искусства, и если искусство этого пока не понимает, то рано или поздно поймёт.

Но за порогом театра его встретило не искусство. Встретил его бухгалтер, мистер Мэллони, который, почёсывая запачканный чернилами нос, требовал срочного ознакомления со сметой театральных расходов на квартал.

– Да-да, конечно. А потом, ради отдыха, разрешите вам прочесть пару страниц одного очень увлекательного произведения.

Лицо мистера Мэллони скривилось в античную маску горя.

– Знаете, мистер Стокер, не сегодня. Да, страшно много работы. И я не готов. Честно говоря, в литературе я не знаток. Моё дело – цифры, вот, извольте взглянуть.

Что за хворь поразила служащих театра «Лицеум»? Как только просишь у них чуточку внимания к своему произведению – разбегаются, корча ужасные рожи. Неужели тема вампиров совершенно не занимает современного читателя? Нет, не может быть! Во всём виноват приземлённый материализм – болезнь таких грузных, погрязших в повседневной рутине персон, как бухгалтер. Слушателей нужно искать среди юных неиспорченных леди с чистой душой. Но вначале, пусть даже со скрежетом зубовным, он должен заняться сметой расходов…

– …Девочки, прячемся! Борода с вампирами идёт!

И молодые актрисульки театра «Лицеум» – Филлис, Айрис и Дороти – брызнули в разные стороны, спасаясь от возникшей на горизонте опасности. Опасность заключалась в исписанных страницах, которые менеджер театра нёс перед собой так трепетно и бережно, что к гадалке не ходи: это и есть свежая порция его рукописи. Сейчас ка-ак поймает и ка-ак давай читать целыми милями: про какие-то снежные бури, про горную страну Штирию, про завывание волков и таинственных покойниц, которые выглядят свежими и румяными, хотя со дня их смерти минуло сто лет… Плавали – знаем!

На их несчастье, платья с турнюрами менее способствовали быстроте передвижения, чем мужские панталоны. А потому Стокер сравнительно легко настиг самую непроворную из стайки, полненькую блондинку Дороти, и, смущённо изогнув над ней свою длинную фигуру, тихо произнёс – почти прошептал:

– Прошу прощения, мисс, но, если вы сейчас свободны от репетиции, я хотел бы попросить у вас совета. Вы – утончённая ценительница драматургии, а моё произведение в высшей мере драматично, поэтому мне показалось, что вы соблаговолите…

– Ладно, – снизошла Дороти, – послушаю.

– О, вы так добры!

Общая женская уборная, где гримировались актрисы второго состава, была безлюдна в этот час. Стокер зажёг газовый свет. Дороти, не желая ссориться с менеджером, села на стул, предварительно обмахнув его от остатков чьей-то пудры, и сделала круглые восторженные глаза, в каждом из которых должна была явственно отражаться готовность внимать.

Внимать пришлось долго: почерк у менеджера был убористый. Речь шла о каком-то лондонском стряпчем по имени Джон или как-то вроде того, который ехал по Венгрии к графу с чудны́м именем Дракула (Дороти полагала, что такие имена бывают не у графов, а у цыган), рассматривая горные красоты и заказывая национальные блюда; актриса не особенно вникала в содержание. Откуда-то полезла совершенно неприличная зевота… Кажется, на какой-то момент Дороти утеряла восторженность глаз, потому что Стокер, оторвавшись от чтения, обеспокоенно спросил:

– Вам скучно?

– Нет-нет, что вы, мистер Стокер, – как можно бодрее ответила Дороти. – Очень интересно, честное слово. Прямо как «Вампир Варни», там тоже Венгрия была.

Стокер вроде бы комплименту не обрадовался, однако чтение продолжил. Стряпчий всё ехал и ехал, а пейзажи вокруг него становились всё ужаснее и ужаснее, пока он не добрался до замка – и до графа.

– На пороге стоял высокий бледный старик с длинными седыми усами, – почти завывал Стокер, – с головы до ног в чёрном…

Дороти почувствовала, что восторженность снова уплывает из глаз. Чтобы вернуть её, она возвела взгляд к потолку– и завизжала:

– Ой, мама! Ой, мистер Стокер! Там…

Стокер подпрыгнул.

– Летучая мышь! – продолжала визжать Дороти, блаженствуя от сознания полного своего права отменить читку ввиду таких чрезвычайных обстоятельств. – Ой, мы-ы-ышь! Мышища!

Стокер запрокинул голову. Действительно, в углу под потолком чернело тельце необычно крупного нетопыря. Вдобавок к своим размерам, животное, по-видимому, обладало редкостным разумом, потому что вместо того, чтобы пуститься летать по комнате как сумасшедшее от этого визга, сделало попытку укрыться в тени.

Не получилось! Отдав приказ мисс Дороти открыть дверь, Стокер вступил в схватку с омерзительной тварью. Свернув рукописные листы в трубочку, он, словно муху – газетой, попытался огреть ею зверя. Не достал. А мышь снялась с места и неторопливо, можно даже сказать, торжественно вылетела в открывшийся дверной проём. Стокер запустил рукописью ей вслед. Задел лишь край крыла. Мышь, обернувшись на прощанье, подарила ему презрительный взгляд крохотных, но чертовски острых и проницательных глазок, после чего пустилась в странствие по длинным коридорам театра «Лицеум»…

– Старик! – часом позже воскликнул граф, потирая ушибленные пальцы, которые при воспоминании вновь заныли. Рассказывая о своих впечатлениях от Стокера, он свирепо расхаживал по комнате аббатства Карфакс взад-вперёд. – Это долговязое чучело с крохотными глазками, бесформенным носом, да в придачу ещё в пятнистой рубашке посмело обозвать меня – стариком? Я более чем уверен, что из нас двоих та молодая особа, которая едва сдерживала зевоту от его бредней, предпочла бы меня… Нет, положительно, нельзя, чтобы этот гнусный роман увидел свет!

– Не увидит. – Голос Цепеша звучал ровно. – А Стокера завтра же увидят. На колу возле входа в его театр.

– Нет, князь, погодите. Так нельзя.

– Почему? Неужели вы считаете эту меру слишком сильной? Я нахожу её полезной, только и всего.

– Да нет же! Против казни я ничего не имею. Я возражаю против слова «завтра». Если расправиться со Стокером сейчас, останутся черновики. Если он умрёт, его жена может их издать. А если он умрёт такой эффектной смертью – боюсь вас огорчить, князь, но сажание на кол не слишком типично для сегодняшней Британии – наверняка найдётся издатель, который для рекламы…

– Погодите, – прервал его Цепеш, – вы сказали уже слишком много непонятных слов. Объясните, граф: что такое «реклама» и «издатель»? И как так получается, что книгу никто не переписывает, но она расходится по всему миру?

Граф был рад продемонстрировать свои знания по вопросу книгопечатания и современного издательского дела. Цепеш слушал, не перебивал, время от времени вставлял дельные уточнения. Его внимание и заинтересованность польстили бы любому лектору – и даже вампиру, в котором помимо воли просыпалась симпатия к тому, кого он менее суток назад готов был прикончить.

– До чего же вы много знаете о современном мире, – словно для того, чтобы закрепить эту симпатию, одобрил Цепеш. – А я пока что – гораздо меньше. Зато я знаю людей. А они всегда и всюду одинаковы. Из этого и надо исходить при составлении плана, в котором вам, граф, отводится важная и ответственная роль…

– После расскажете о вашем плане. А сейчас я иду спать.

– Э нет, постойте! А мне-то надо где-то спать, как вы думаете?

– Н-да, если вы собираетесь задержаться в Карфаксе, надо бы позаботиться о вашем спальном месте. Но я, честное слово, не готов вот так сразу…

– Ладно, я сам уже отчасти позаботился: отыскал тут, среди вашего хлама, подходящий сундук… Мне ведь случалось и в сундуке спать, представляете? В детстве, в Сигишоаре – знаете эти здоровенные немецкие лари, где хранят и хлеб, и утварь? Считалось, что ребёнку в нём стелить в самый раз: не упадёт во сне, не разобьётся. Вот только крышку с ларя снимали, чтобы я случайно под ней не задохнулся…

«Лучше бы её тогда покрепче захлопнули», – злобно подумал вампир. Наклюнувшаяся было симпатия вмиг испарилась; он ощутил, что нежданный сосед по Карфаксу умудрился за короткий срок надоесть ему хуже горькой редьки. Вот сегодня с утра – не успел несчастный граф как следует заснуть, почти сразу же новоявленный тёзка растолкал его: «Хватит спать! Пора искать Стокера!» Граф попытался как можно величественнее возразить в том смысле, что он не привык выходить днём, потому что терпеть не может солнца. Но валашский государь не поддался: «Какое солнце, над распроклятым городом сплошной туман!» Удостоверившись в его правоте и лишившись аргумента для отказа (к тому же и спать что-то расхотелось), граф превратился в летучую мышь и понёсся по указанному адресу, в театр «Лицеум». По завершении этой миссии он считал свой долг на сегодня исполненным – ан нет, оказывается, не тут-то было.

«Если я не лягу спать немедленно, то полностью сломаю себе режим ночи и на свидание с Люси не попаду. Но это бы ещё полбеды: я не так уж голоден. Пусть рыжеволосая красавица потрепещет в ожидании, поднакопит свежую кровь… Главное – успеть до заката. Во время заката меня, как и всех не-мёртвых, сковывает сон, которому невозможно противиться…»

– Ну, в мои-то сорок пять мне в сундук нипочём не поместиться, – весело продолжал Влад, не подозревая о вампирских терзаниях, – но на крышке пристроиться – оно вроде бы и ничего. Да вот беда – крышка резная, на ней не улежишь. Найдите мне, что ли, матрас, или хоть охапку сена.

– Сено? Гм… Ах да, вспомнил: пролетая над окрестностями, я заметил, что в психиатрической лечебнице доктора Сьюарда выбросили целую кучу постельных принадлежностей. Пока не приехала повозка мусорщика, чтобы вывезти их на свалку, может, пойдём и разыщем что-то подходящее для вас? Тут совсем недалеко.

И прибавил, глядя князю прямо в лицо, на котором начинало уже скапливаться надменное неудовольствие:

– Если желаете получить более роскошное ложе, ищите сами. А я буквально с ног валюсь. Я не привык бодрствовать днём, слышите!

– Ладно, – снизошёл господарь Валахии, – на таком ли ещё в походах почивать приходилось! Ведите. Только много я унести не смогу. Придётся вам. У меня, как видите, рука сломана.

Вдвоём они вышли из Карфакса.

– А что такое психиатрическая лечебница? – спросил по дороге Влад.

– Сумасшедший дом, – растолковал граф.

– А что такое сумасшедший дом?

– А что, при вас в Валахии даже сумасшедших домов не было? Ну, это такое место, где держат душевнобольных… Одержимых бесами, как это у вас называлось в средние века, – тут же уточнил граф, предупреждая следующий вопрос.

– Поди ж ты! А у нас их держали при монастырях. Или просто сжигали.

– Сейчас другое время. Сейчас их редко заковывают в цепи. Пытаются даже лечить. Я-то знаю об этом не понаслышке: время от времени наведываюсь к Сьюарду, чтобы навестить одного своего знакомого…

Доктор Джон Сьюард, молодой, но уже возглавляющий солидную психиатрическую клинику джентльмен, с выпуклым лбом и глазами навыкате, которые могли бы принадлежать чрезвычайно уверенному в себе бульдогу, уединился в кабинете, чтобы полистать журнал «Ланцет» – светоч передовой медицинской науки. Так, что там у нас? На основании данных о присоединении инфекции после обычной школьной порки ассоциация медиков призывает ввести закон о всеобщем обеззараживании розог… Пролистываем. Обширная статья о роли согревающих компрессов в терапии холеры? Мимо. Опиум как лучшее средство против тропической лихорадки? Не ново. Невропатолог делится своим опытом лечения истерии у женщин путём удаления clitoris? – а вот это стоит внимательно прочесть… Оттягивая удовольствие от чтения столь завлекательной статьи, доктор Сьюард выглянул в окно – и оторопел. С той стороны больничного забора, куда по распоряжению кастелянши свалили матрасы, подушки и одеяла, особо пострадавшие от соприкосновения с пациентами, стояли двое психически больных… Они что, сбежали? Сьюард едва не позвонил в звонок, подающий сигнал санитарам, но сначала решил приглядеться. Пожалуй, нет… он не опознаёт в этих двоих господах – один повыше, в чёрном костюме, другой пониже, в сером – никого из тех, кто лечится в его клинике. Значит, поднимать тревогу ни к чему. Но отчего же он принял этих двоих за сумасшедших?

Загадка разъяснилась вскоре, когда двое, облачённые в недешёвые костюмы и, насколько позволяло установить расстояние, имеющие весьма благородную внешность, взвалили на себя часть списанного больничного инвентаря и пошли прочь, неторопливо беседуя. Доктор Сьюард на несколько секунд буквально впал от изумления в беспамятство, после чего обнаружил себя у окна в причудливой позе, со свежим номером «Ланцета» под мышкой. «Сколько же на свете сумасшедших – и по ту сторону забора не меньше, чем по эту!» Придя к вышеупомянутому философскому выводу, он встряхнул головой и, более не выглядывая в окно, словно опасаясь увидеть там нечто ещё более странное, вернулся к чтению статьи.

Магия в теории и на практике

– Магистр, прошу прощения…

Сэмюэль Лиддел Мазерс, склонявшийся над шахматной доской, вздрогнул и обернул к младшему адепту, незаметно приблизившемуся сзади, своё треугольное, украшенное острой рыжеватое бородкой лицо, напоминавшее изображения королей на витражах какого-нибудь древнего уэльского собора. Вздрогнул и адепт: вообще-то он знал, что совершает кощунство. Всем в Герметическом Ордене Золотой Зари (для своих просто «Золотая Заря») было отлично известно, что когда его глава играет в шахматы, его ни в коем случае нельзя отвлекать. Потому что это была не простая игра. Напротив Мазерса не было соперника: там, где он предполагался, стоял пустой стул. Однако стул, похоже, был не совсем пуст: прежде, чем передвинуть одну из чёрных фигур (сам он играл белыми), магистр вглядывался в пустоту перед собой, шевелил губами и, получив ответ от невидимого игрока, делал ход за него.

– Ты что, – прошипел Мазерс, – не видишь, что я играю с духом?

– Простите, магистр! Простите, дух! Но к нам опять пришёл этот Стокер.

– Что ему нужно? Ах, да… Ну, скажите, что положение светил не благоприятствует посвящению.

– Это мы уже говорили в позапрошлый раз.

– Ну, тогда – что он должен пройти испытательный срок.

– У него как раз кончился третий испытательный срок.

– О, великий Осирис! Скажите, у нас зал для обрядов на ремонте.

– Ну, скажем, и что? Так и будет ходить и спрашивать, когда же ремонт кончится. И всё ходит и ходит… Вы бы, магистр, поговорили с ним, а? А то ведь так и будет ходить. Житья от него нет.

Сэмюэль Мазерс испустил заунывный стон, который сделал бы честь призраку, служащему объектом гордости владельцев старинного английского замка. Встал из-за шахматного стола, поправил съехавший головной убор, поддёрнул балахон с орнаментом в виде солярных знаков и, отвесив вежливый поклон пустому стулу, прошествовал в зал почестей, куда в Золотой Заре было принято препровождать посетителей.

Младший адепт последовал за ним. Но перед этим он позволил себе попристальнее вглядеться в пространство над стулом – и поспешно отвернулся, заприметив две красные черты, обозначавшие контур чего-то округлого… Что это: рога – или неведомый орган, признак чуждой физиологии явившегося на призыв существа? Адепт был покамест всего лишь младшим. А посему предпочёл не уточнять.

Тем временем Стокер прохаживался по залу почестей. Поистине, внушительное зрелище! Стены были сплошь покрыты портретами прославленных магов, великих посвященных и других отцов-прародителей, чей опыт, согласно утверждению Мазерса, использовала и претворяла в жизнь Золотая Заря. Некоторых ирландец узнал сразу: таких, например, как бог Гермес, в сандалиях с крылышками и жезлом из переплетённых змей, или Джордано Бруно – в рубахе с грубо затянутым воротом, с итальянским вислым носом и аккуратными усиками. Другие были полностью неизвестны даже для него, убившего чёрт-те сколько времени на оккультную литературу. Вот, например, тот господин в чёрном, отделанном мехом плаще, с кружевным воротником и вьющимися локонами по моде XVII века: до чего же примечательное лицо! Орлиный нос, густые, сросшиеся над переносицей брови, твёрдая линия подбородка, а главное – глаза… Чёрные, как уголь, острые и сверкающие, как клинок. Должно быть, портрет принадлежит кисти выдающегося художника; даже странно, что не довелось его раньше встречать ни в одном каталоге…

Стокер предавался созерцанию портретов, лишь бы не думать о предстоящем разговоре. Разговоры с главами оккультных организаций для него приблизительно равнялись разговорам с издателями: вторые не хотели принимать его книги, первые – его самого… то есть, принимать в члены своих орденов. Уже три таких ордена ему отказало – и это в наше время, когда в Лондоне их как собак нерезаных! Формулировка «по причине отсутствия магических способностей» была особенно обидной, поскольку Стокер продолжал верить, что способностей этих в нём пруд пруди. Просто никто до сих пор не удосужился их открыть.

Но Золотая Заря – это же совсем особый орден! Молодой, динамичный, не закосневший в самодовольстве. И глава его, Сэмюэль Мазерс, такой приятный, симпатичный человек. Его жена, сестра философа Анри Бергсона, как-то раз участвовала в организации благотворительного вечера вместе с его Флосси. Он не может отказать Стокеру! И пока что не отказал. По крайней мере, через адептов ордена обещал посвящение, даже назначал срок, который, правда, всё откладывался и откладывался…

«Может, так он даёт понять, что не хочет иметь со мной дело?» Внезапная мысль сдавила сердце, отяжелила голову. Нет! О, нет! Это было бы слишком жестоко: подарить надежду, а потом её отнять…

Щёлкающий звук шагов заставил Стокера отвернуться от портрета, а вслед за собственными шагами явился Мазерс, во всей красе. Его хламида ниспадала просторными складками, в которых прятались вышитые гладью оккультные символы. Из-под неё выглядывали позолоченные сандалии. Голову венчал обруч, украшенный пятиконечными звёздами. При виде такого великолепия Стокер, явившийся в Золотую Зарю со службы, почувствовал себя неисправимо современным и заурядным.

– Здравствуйте, дорогой мистер Стокер! – воскликнул Мазерс, простерев к нему руки как бы для объятия, но по мере приближения Стокера объятие как-то оседало, переродившись в конце концов всего лишь в рукопожатие. – Что-то давненько вы нас не посещали.

– Но вы же сами назначили мне испытательный срок?..

– Да, назначил.

– И как?

– Что «как»? Это я должен спросить вас: как? Посещали ли вас древние боги? Видения? Может быть, потусторонние голоса изрекали вам поразительно глубокие истины, неизвестные этому суетному миру?

Видят древние боги, Стокер хотел солгать! Точнее, на секунду у него мелькнула необыкновенно неоккультная мысль, что все эти видения и потусторонности – всего лишь условности, призванные отличить своих от не своих. И всё, что от него требуется – сказать: «Да, посещали». И соорудить рассказ о таком сверхъестественном случае… Но нет! Эта недостойная мысль умерла в его сердце. Во-первых, вот так, с ходу, без правки и черновика, он способен был придумать разве что какую-нибудь нелепость, которую Мазерс с ходу разоблачил бы. А во-вторых – как же так, ведь он, собственно, пришёл сюда ради получения глубоких истин и знамений! Разве посмел бы он своей ложью показать, что не верит ни во что подобное?

– Нет, – сознался он, потупя взор к волосатым ногам Мазерса, перевитым ремешками сандалий. – Никаких видений я не получал.

Магистр Золотой Зари вздохнул. Был ли это вздох сожаления? Или облегчения, быть может?

– Почтенный мистер Стокер, вы – человек чрезвычайно чувствительный и… я бы сказал, многообещающий. Возможно, из вас получится отличный маг… – Стокер набросился на Мазерса с объятиями, и тот отстранился: – Я сказал, возможно! Но, понимаете, Золотая Заря придерживается совершенно особой политики в отношении своих будущих членов. Кто-то может сказать, что мы слишком требовательны, однако на правах магистра ордена я заявляю, что эта требовательность окупается. Тем более для вас – лично для вас, я полагаю, предназначен совершенно особый уровень доказательств причастности к сверхъестественному…

– Что же это за уровень? – спросил Стокер. Теперь он смотрел не на ноги Мазерса, а на его хламиду, пониже острой бородки.

– Очень просто. Вы – человек, для которого соприкосновение с силами, лежащими вне этого мира, будет либо спасительно, либо губительно. Я не хочу стать причиной второго варианта, безрассудно, по собственной воле, посвящая вас в члены ордена. Давайте подождём, пока эти силы сами выразят свою волю относительно вас. Если в вашей жизни начнут происходить события, которые невозможно объяснить никакими естественными причинами, и вы сможете предъявить доказательства того – ну, я буду считать, что духи сами посвятили вас. И мне остаётся лишь принять их решение как своё. Но не торопитесь: такое может произойти не в этом году… лет через десять или… как знать?

– Но я уже не юноша, чтобы столько ждать!

– Дорогой мистер Стокер, истинные посвященные не имеют возраста. Были и такие, которые вступали в ордена уже на склоне лет и достигали высот в нашем искусстве.

– А если посвящения так и не произойдёт?

– Значит, так будет лучше для вас. Это будет означать, что соприкосновение с оккультным ремеслом низвергнет столь чувствительного человека в бездну чёрного ужаса, который…

– Но вы не понимаете!.. С самого детства я знал, что рождён для чего-то волшебного, для чего-то… не присущего этому миру! Позвольте, я вам не рассказывал, как ещё на коленях у нянюшки отыскал пропавшую у матери брошь? Но погодите, когда я вспоминаю о моей дорогой матушке, слёзы наворачиваются на глаза…

– О нет, не надо, не вспоминайте, мистер Стокер. Не надо рыданий, мы же разумные люди… Не исключено, что я назначил слишком долгий срок и сверхъестественные события начнут происходить с вами уже завтра. Бесстрастное ожидание – вот слова, в которых заключена мудрость для вас. А теперь позвольте распрощаться. Деятельность ордена отнимает так много сил и времени!

Некоторое время Мазерс наблюдал из окна за удалявшейся фигурой Стокера. Его спина печальной не выглядела. Похоже, Стокер принял слова магистра за руководство к действию и теперь отправлялся на поиски сверхъестественных приключений.

– Больше не появится? – спросил младший адепт.

– Хотел бы я в это верить, – процедил Мазерс.

Первое знакомство

– А теперь предлагаю выпить за человека никому не известного, но благодаря которому наш несравненный мистер Генри Ирвинг в полной мере радует нас своим талантом… За менеджера театра «Лицеум»! За вас, мистер Стокер!

Празднование премьеры спектакля, где несравненный Ирвинг играл Мефистофеля, началось в самом театре, но быстро переместилось к мистеру Иеремии Айзексону – одному из самых давних и преданных его поклонников, а также лондонских меценатов. Продолжалось оно уже более двух часов и приближалось к той грани, за которой чинные поздравления переходят в пьяный разброд, а самые благонамеренные из празднующих откланиваются, ссылаясь на необходимость поцеловать детей перед отходом ко сну. Лишь эта грань, которая уже брезжила в паре дюймов от актуальной действительности, могла объяснить то, что имя Стокера вообще было упомянуто. Потому что Стокера обычно никто не упоминал.

Стокер воздвиг свою длинную фигуру над столом и принуждённо заулыбался. С одной стороны, ему было приятно, что о нём заговорили, с другой – тост слишком походил на оскорбление. Но со всех сторон к нему потянулись руки с бокалами, из которых выплёскивалось вино, и сентиментальный ирландец почувствовал, что глазам становится горячо от слёз.

– Друзья мои! Спасибо… спасибо. Все мы здесь преданы святому искусству. И я всего лишь служу ему своими слабыми…

– Да здравствует британский флот! – перебил вдруг чей-то пьяненький голос эту прочувствованную речь. – Ура боцману Бобу Перкинсу! Гип-гип-ура!

Почему-то фамилия «Перкинс» звучит порой довольно-таки смешно. В частности, в сочетании с именем «Боб». А уж то, что неведомый Боб Перкинс является боцманом, заставил собравшихся буквально грохнуть смехом. Грохотали басы, вторили им дисканты. Заливисто подхихикивали дамы. И когда демон смеха покинул собравшихся, выяснилось, что он навсегда унёс с собой грустный и возвышенный момент торжества Стокера. Несостоявшегося. Да. Как всегда.

А веселье продолжалось – ещё более буйное и откровенное, чем раньше, как будто издевательство над Стокером добавило в него какую-то пряную, бесстыдную ноту… Да нет, к чему лгать себе? Над Стокером никто не издевался. О нём тут же забыли. На него даже почти не обратили внимания, когда он, наступая на ноги, выбирался из-за стола.

Полный расстроенных чувств, Стокер присел в стороне ото всех и подумал, что вышел из-за стола, пожалуй, рановато. В таком состоянии хотелось выпить ещё. Прямо скажем, изрядно выпить. Напиться бы… Но нельзя! Есть мнение, что ирландцы – завзятые пьянчуги. Не хватало ещё подтвердить его собственной персоной! Собственной… ничем не примечательной… персоной… Перед глазами мутилось – кажется, это подступали слёзы, а может, даже не весьма великое количество алкоголя, употреблённое за столом, сказывалось… Несколько пар в знак совсем уж полного разгула начали без музыки вальсировать по комнате. За столом снова произносили речь. Хотелось покончить с собой.

– Мистер Стокер, – раздался рядом низкий, с оттенком гулкой глубины, но приятный мужской голос, – разрешите осведомиться: не вы ли спроектировали декорации к сегодняшнему спектаклю?

Стокер повернулся, едва не потеряв равновесие. На соседнем стуле угнездился очень бледный брюнет с зачёсанными назад волосами, густыми, сросшимися на переносице бровями и орлиным носом. Хотя в помещении, где скопилась такая орава, было тепло до духоты, незнакомец кутался в чёрный, с красной подкладкой, плащ… Незнакомец? Ну нет, откуда-то Стокер его знает. Поразительно запоминающееся лицо. Актёр? Театральный критик? Кто-то из завзятых театралов, попадающихся на таких вечеринках?

– Извините, сэр, мне очень неловко, но, хотя мы, очевидно, были представлены друг другу, я не могу вспомнить ваше имя…

– Дракс – В голосе мистера Дракса прозвучало некоторое недоумение. Он даже слегка развёл руками: мол, неужели это нужно напоминать? В речи его звучал какой-то акцент, который Стокер затруднялся идентифицировать. Немец? Вполне вероятно: фамилия похожа на немецкую. Во всяком случае, не шотландец и не ирландец.

– Ах да, мистер Дракс, разумеется. – Откуда же он его знает? Проклятая память! – Так что вы спросили?

– Декорации. Великолепные декорации. Каменное подземелье в первом действии, бьющий посреди сцены фонтан во втором. Ваш художественный вкус породил эти чудесные достижения современного театрального дела – я не ошибся?

– Не стоит так уж преувеличивать, эту работу сделал декоратор…

– Камни были превосходны! Из папье-маше? Выглядят так, словно их привезли на крестьянских телегах прямо из средневековых развалин!

– …Но, конечно, именно я давал ему указания.

– Значит, я не ошибся, мистер Стокер. У вас безупречный вкус. Полагаю, он проявляется не только в оформлении спектаклей? Мне почему-то кажется, что вы должны – нет, просто обязаны давать ему выход в собственном творчестве.

– Н-ну, – зарделся Стокер, – откровенно говоря…

– Вы художник?

– Не совсем.

Стокер неожиданно ощутил душевный подъём, а вслед за тем и физически поднялся на ноги. И они с Драксом принялись прогуливаться, уворачиваясь от вальсирующих. Стокер и не думал, что этот тошный вечер подарит ему такого замечательного собеседника. Даже акцент, поначалу резавший слух, начал казаться просто обворожительным.

– Ну тогда вы, должно быть, поэт, мистер Стокер? Мы с вами совсем недолго разговариваем, но я уже поражён тем, как умело вы владеете словом.

– Да, признаться, вы отчасти угадали. Но я пишу не стихи, а прозу.

– Неужели? – Ни с того, ни с сего Дракс резко изменил направление движения, и Стокер должен был последовать за ним, не понимая, что его смутило. – Вы писатель? Трудно поверить… э, то есть трудно поверить, что вы не поэт. Настолько ваш слог остёр и выразителен!

Стокер, пытавшийся понять, отчего Дракс так внезапно свернул, поглядел в ту сторону, куда они не пошли, с риском свернуть себе шею. Может, увидел персону, с которой совсем не хотел встречаться? Но в такой сутолоке выделить определённого человека было бы непросто. Стокер заметил лишь небольшую картину на стене, изображавшую группку монахинь в чёрных одеяниях и белых головных платках, с отчётливо выписанными нагрудными крестами… О нет, разумеется, монахини здесь не при чём.

– Я действительно пишу прозу.

– И где же можно купить ваши книги?

– Пока нигде. – Молниеносное воспоминание о книге «Поручения и обязанности служащего суда второй инстанции в Ирландии», наверняка пылящейся где-нибудь среди груды инструкций, пронеслось и погасло. – Но обещаю, как только моё главное произведение будет издано, я немедленно подарю вам экземпляр.

– С автографом?

– С автографом.

– Я поставлю его на почётную полку в своём книжном шкафу. Но нельзя ли хоть намекнуть, о чём будет идти речь в ро… в произведении? Обещаю, я не выдам вашей тайны!

– Хорошо, так и быть. Если вкратце, то в нём идёт речь о клерке, который отправляется в Трансильванию – это такая местность на континенте – к некоему графу. Графа зовут Дракула…

Как незаметно летит время! Лишь когда Стокер перестал в процессе пересказывания сюжета натыкаться на людей, то сообразил, что количество их в зале резко уменьшилось. Почти все разъехались по домам. Лишь за столом тоскливо глядел на полупустую последнюю бутылку бренди тот самый, кто предложил выпить за боцмана Перкинса. Каким-то чудом он ещё держался в вертикальном положении, хотя покачивался вправо-влево так, что, должно быть, видел перед собой не одну бутылку, а целый стеклянный веер.

Мистер Дракс внимательно смотрел на Стокера, и у Стокера внутри расцветало тёплое чувство. Дракс ни разу его не перебил! Он не сказал «Да, дорогой мистер Стокер, это крайне увлекательно, но мне пора домой!» Вот что значит – человек по-настоящему разбирается в искусстве.

– Дорогой мистер Стокер, – сказал Дракс, и сердце у Стокера упало, – ваш роман будет превосходен, – и сердце вернулось на место. – Он напоминает мне некоторые рассказы моего друга – профессора, исследователя трансильванского фольклора. Вы удивительно точно уловили атмосферу легенд о вампирах…

– А ваш друг занимается легендами о вампирах?

– Да, это одно из основных направлений его деятельности. На днях, когда мы с ним виделись…

– Так он сейчас в Лондоне?!

– Да, но скоро собирается к себе на родину. Так вот, атмосфера…

– Мистер Дракс Дорогой, бесценный мистер Дракс, а нет ли какой-нибудь возможности познакомиться с вашим другом?

Дракс наморщил лоб:

– Это будет трудно. Профессор очень занят в последнее время. Кроме того, он не любит светскую жизнь.

– Я сам не любитель светской жизни. Зато я очень люблю легенды о вампирах. Прошу вас!

Дракс многозначительно пожевал губами. Стокер вглядывался в его лицо с надеждой и мольбой.

Когда граф Дракула вернулся домой, второй Дракула брился. Вместо зеркала он использовал до блеска начищенный медный таз, возле которого поставил свечу.

– Фу и фто там? – осведомился Цепеш, выскребая бритвой надутую правую щёку. Делать это левой рукой было нелегко.

– Устал, – коротко ответил вампир.

– Кто, Стокер? Чем вы его утомили?

– Нет. Я устал. Он-то мог бы рассказывать всю ночь о своём замечательном и неповторимом романе и остаться свеж, как кровь семнадцатилетней девственницы. Редкостный зануда. Знаете, князь, у меня много причин для неприязни к вашим собратьям по человеческому роду, но я начинаю думать, что, уничтожив этот самый роман, окажу великую услугу человечеству.

– А я окажу великую услугу человечеству, уничтожив самого Стокера.

– Ну уж нет! После нынешнего вечера у меня самого чешутся руки… то есть клыки!

– Не спорьте, граф. – Закончив со щекой, Влад перешёл к подбородку, и поэтому дальнейшее звучало с большими паузами. – Что у вас есть… кроме клыков? А я… в самой Османской Порте… постигал науку уничтожения людей самыми… медленными и мучительными… способами. Обещаю… вы останетесь удовлетворены.

– Но я должен участвовать!

– На здоровье. Мне одному и не справиться – я ведь с гипсом. Составлю для вас перечень необходимого оборудования…

– Погодите-погодите, князь, не так скоро. Черновики ещё у нас не в руках. Зато я назначил Стокеру встречу.

– Я тоже буду на ней присутствовать?

– Стокер слёзно умолял меня привести вас. Я осчастливил его, согласившись.

– Отлично, – сказал князь, обтирая волоски, приставшие к лицу, белым носовым платком. Точнее, платком, который был белым. Только что.

– Пришлось потруди… Позвольте, это же мой платок!

– Знаю. Сейчас он нужен мне.

– Я не позволял вам брать мои личные вещи!

– Сколько шума из-за ничтожного платочка! Пожалуй, вы всё-таки неблагородного происхождения. Что вы на меня взъелись из-за такой мелочи?

Судя по мгновенно выплеснувшемуся гневу, объяснить гостю из средневековья значение личной собственности будет нелегко. Вампир и не стал бы объяснять: много чести человеческому отродью, да ещё такому беспардонному! Просто разобрался бы с ним по-свойски. Но… встреча уже назначена. И кого, кроме Цепеша, он может туда привести?

«По крайней мере, мою одежду он брать не будет, – обречённо подумал граф Дракула. – Размер не подойдёт».

Трансильванские народные пугания

Вот таким нестандартным образом граф Дракула обзавёлся компаньоном. С той разницей, что компаньоны при богатых людях бывают обычно вежливы, ненавязчивы и услужливы, чего от Цепеша никак не получалось ждать.

Не подумайте только, что за все предшествующие двести с лишним лет не-жизни на этой грешной земле граф был совершенно лишён общения с людьми. Однако общение это носило крайне ограниченный характер и происходило либо с теми, кого он сделал не-мёртвыми, либо с теми, кто о его не-мёртвости понятия не имел. А когда живые узнавали о том, что он является не-мёртвым, неизменно поднималась какая-то суматоха, густо замешанная на страхе. Да, страх – основное чувство, которое Дракула привык внушать. И хотя иногда – так, сугубо для разнообразия – вместо страха ему удавалось внушать любовь (исключительно особам прекрасного пола), всё же он принимал за аксиому, что люди должны его бояться. Как же иначе? Ведь он – вампир!

И тут – здравствуйте, пожалуйста! – сваливается на голову этот необыкновенный смертный, и теперь голова идёт кругом от его необыкновенности. С одной стороны, как будто бы неплохо, что Влад (невозможно даже в мыслях называть его Дракулой!) его не боится: иначе совместные действия против Стокера были бы весьма затруднительны. Но с другой – о, вампир чувствовал себя так, будто у него почву вышибли из-под ног! Почему, ну почему этот проклятый румын не испытывает перед Его Тёмностью Дракулой Трансильванским ни малейшего трепета?

Решено: средневекового господаря надо как следует напугать.

Какое время наилучшим образом предназначено для пугания? Разумеется, ночь. Будучи существом, ведущим преимущественно ночной образ жизни, вампир отлично знал это. По ночам люди обычно спят. А в спящем виде они особенно уязвимы. Так вот: этой же ночью он всё поставит на свои места.

Для осуществления плана следовало выждать, когда князь уснёт. Ждать пришлось недолго: сон у средневекового воина был такой же отменный, как и аппетит. Когда граф, минут через пятнадцать после того, как Цепеш удалился на отдых в свою спальню, заглянул туда, объект устрашения посапывал под шерстяным одеялом, угол которого был отгрызен кем-то из буйных питомцев доктора Сьюарда, уютно подмостив ладонь под свежевыбритую щёку. Пора! Для начала вампир, беззвучно хихикая от предвкушаемого удовольствия, преобразился в летучую мышь. Люди почему-то очень пугаются этих симпатичных грациозных созданий. А когда летучая мышь, пикируя на голову, вцепляется коготками в волосы, это вызывает настоящую панику! Только бы не проснулся раньше времени… Нет, дрыхнет, как ни в чём не бывало. Граф кружил над Цепешем, тщательно прицеливаясь. Ну! Вперёд! Впе…

Бумс.

В крохотном мозгу летучей мыши полыхнула ослепительная молния, отшвырнувшая тело куда-то вбок. Лишь сползая в щель между сундуком и стеной, граф понял, что случилось: Цепеш, не просыпаясь, прихлопнул его, как особо крупного комара. Рукой в гипсе. А сам продолжал невозмутимо посапывать.

Настоящая летучая мышь, пожалуй, не оправилась бы от подобного удара. Однако вампир – дело другое. Повалявшись в щели, граф кое-как собрал воедино кости, мысли и крылья и медленно выполз. Превратился в человека. Полежал ещё, обмозговывая дальнейшие варианты. Пожалуй, приключений в виде летучей мыши хватает по уши. Имелся у него в запасе ещё один зооморфный облик – волк-оборотень, чудовищное существо на двух ногах, поросшее мехом, с внушительными жёлтыми когтями и с пастью, полной зубов. От одного вида этой пасти люди гарантированно падали в обморок или удирали со всех ног; ну, то есть, все нормальные люди… те, которые не Цепеш… но попробовать стоило. Однако чтобы преобразиться в оборотня, требовалось вдохновение, о котором, вследствие первой неудачи, приходилось разве что мечтать.

Нуда ничего, ещё не весь ресурс исчерпан! Будущие жертвы, как правило, пугались его лица – подсвеченного снизу посреди полной тьмы…

Медленно, величественно, зловеще Дракула приближался, держа перед собой зажжённую свечу. Но как только он оказался рядом с постелью, князь сонно причмокнул и перевернулся на спину. И раздался – рёв! Нет, ну на самом деле это был храп, однако по силе и раскатистости равный львиному рыку. Сдутый его волной огонёк потух.

«Нет, я отказываюсь работать в таких условиях!» – Крик негодования так и рвался из груди. Однако граф затолкнул его обратно, вопреки тому, что Цепешев храп продолжал раздражать его слух. Если бы Цепеш храпел равномерно, к этому ещё можно было бы притерпеться, но его оперные рулады и модуляции напрочь исключали такую возможность. Желая поскорее закончить со всей этой ерундой, граф снова высек огонь, зажёг свечу и, перекрывая храп, произнёс – голосом низким, торжественным и грозным, словно близкий гром:

– Восстань и внемли, о смертный!

Обычно он мог разбудить человека одним лишь пристальным взглядом, однако это был явно не цепешев случай.

Подействовало! Ура, подействовало! Храп прервался, Влад соскочил с постели, словно по военной тревоге. Глаза его, и без того большие, расширились так, что граф уже торжествовал победу… Вплоть до того момента, когда этот омерзительный смертный согнулся пополам, и испускаемые им звуки засвидетельствовали, что о страхе здесь и речи не шло.

– Уах-ха-ха-ха! – Смех Цепеша был преисполнен дикарского восторга. – Ой, не могу! Что это с вами?

– А в чём дело? – нервно спросил граф, отводя свечу от лица.

– Вы на себя в зеркало посмотрите!

– Я не отражаюсь в зеркалах. И с вашей стороны крайне бестактно напоминать мне об этом!

– Ладно, бросьте, на что тут обижаться? Просто выглядите так, будто вас по голове оглоушили. На вас тут в последнее время ничего не падало сверху?

«Падало! Ваш гипс!» – хотелось заорать вампиру, но он опять сдержался. А Влада, который, отхохотавшись, уселся на свой сундук, разобрала словоохотливость:

– Такое лицо, как вот у вас сейчас, видал я последний раз при дворе моего шурина Матьяша Корвина, когда бился на турнире со славным французским витязем Ангерраном де Фуа. Счастье его, что надел он тогда не лёгкий турнирный шлем, а настоящий боевой… Вы в снаряжении воинском разбираетесь?

– Так, знаете ли, не слишком. Мне ни к чему.

– И лат, наверно, никогда не носили? Эх, многое вы упустили в жизни! А ведь для знатного мужа это немаловажное уменье…

И Цепеш пустился в пространный рассказ о том, как надевается панцирь и прочие детали рыцарских доспехов, и как во всём этом садиться на коня, и как спешиваться, и как справлять нужду, и во что был облачён оный славный витязь Ангерран де Фуа в тот злосчастный для него день, когда вызвался состязаться на турнире с самим господарем валашским.

Граф никогда не считал себя застенчивым. Более того, его обычный способ действий заставлял людей подозревать его в грубости – вплоть до брутальносте. Однако сейчас он открывал о себе неприятную истину: всё это относилось лишь к его действиям в привычной роли вампира. Что же касается повседневного общения, вот как сейчас, он мучительно стеснялся перебить собеседника, сказать, что воинские подробности минувших лет ему ничуть не интересны, и только с тоской пережидал, когда же всё это кончится.

– …бряк из седла наземь, как мешок с мукой, шлем вдребезги, а лицо – ну точь-в-точь как у вас сейчас! – заключил господарь Влад, и Дракула не удержался от вздоха облегчения. – Ну, да на турнирах бывало и не такое. Помню, ещё…

– Князь, – не выдержал Дракула, – время вообще-то позднее. Вас случайно не клонит в сон?

– Да, отдохнуть не мешало бы, – согласился Цепеш, к неописуемой радости графа. И снова забрался в постель. Вампир же поспешил к двери, во избежание продолжения летописи былых турниров.

– Так что сказать-то хотели? – настиг его голос Цепеша.

– Что?

– Да вот разбудили-то вы меня – сказать, видно, что-то хотели?

У Дракулы не осталось уже сил что-либо придумывать.

– Я разбудил вас, потому что вы храпели. Громко храпели. Ужасно храпели!

– А, да, бывает. Храплю, когда на спину переворачиваюсь. Так и быть, лягу на бок. А вам тоже спокойной ночи.

И Цепеш, натянув на себя одеяло, отвернулся к стене. И сразу принялся посапывать.

До рассвета было ещё далеко, но у графа опустились руки. Пожалуй, следовало признать поражение – временное, да, всего лишь временное. Следующей ночью он снова попытается взять реванш. А сегодня… сегодня он что-то утомился. Граф подавил зевок. Пожалуй, сейчас он сам пойдёт и приляжет… в гроб… и баиньки…

Привычная мягкая земля любимого гроба успокоительно обволакивала, дарила покой. Веки сами собою сомкнулись. Забрезжили вдали, постепенно приближаясь, вершины Карпат, и вот он уже парил над ними, широко простирая чёрные, словно безлунная полночь, складки плаща, свободный и довольный, как вдруг…

– А-а-а-а! – Вампир, подскочив, чуть не вылетел из гроба. Прямо по курсу возвышался, приближаясь, крест!

Крест приближался не во сне, а наяву. Он состоял из двух сложенных небольших дощечек. И держал его не кто иной, как Цепеш.

– Ага, подействовало, – сказал Цепеш, отбрасывая дощечки. – А иначе не разбудить вас было. Бужу-бужу – не получается. Уж извините. Я вас не слишком напугал?

Дракула, дёргаясь, точно поражённый пляской святого Витта, со злостью вгляделся в лицо валашского господаря: никак, издевается? Но на смуглом усатом лице не отражалось ничего, кроме воистину средневекового простодушия.

– Н-н-ничуть. Ничуть не напугали, мой дорогой князь. Наоборот, благодарю, что разбудили: мне как раз приснился кошмар. Так что случилось?

– А вот вы мне говорили, что Стокер свой роман читает всем сплошь, направо и налево. Что нам делать со слушателями?

– Э… не знаю… ничего. Зачем с ними что-то делать, возиться, если они даже наше имя как следует запомнить не могут-сам наблюдал… Не беспокойтесь, князь. И спите. Спокойной ночи, я вам говорю!

Граф подумал, что расправиться со Стокером следует как можно быстрее. А после этого – о, с каким наслаждением он отведает княжеской крови…

О, нет! Если Цепеш настолько невыносим в виде смертного, то от не-мёртвого Цепеша и вовсе рехнуться можно будет.

Вот ведь проклятый румын!

Воспитание чувств, или Соблазнение невинной девы

Люси Вестенра вертелась перед зеркалом, примеряла новую шелковую сорочку. Люси изнывала от предвкушения – сегодня придет Он. Вот уже две недели мисс Вестенра пребывала на вершине блаженства – с того самого вечера в театре… Но давайте обо всём по порядку. Итак, в Королевском театре оперы в Ковент Гардене давали «Травиату», а Люси Вестенра скучала в ложе, так как не была ярой почитательницей оперы, в отличие от своего жениха лорда Годалминга. В антракте она отослала лорда за мороженым, а сама скучающе листала программку. Ей слегка надоела опера, сильно надоел Годалминг и не менее сильно хотелось шампанского… но так как благовоспитанная юная особа не станет тянуть шампанское безо всякого повода, пришлось попросить мороженого.

И вот тут-то все и началось. Прямо за ее спиной прозвучал низкий голос с непонятным акцентом:

– Леди, не позволите ли позаимствовать вашу программку?

Люси обернулась – и статный брюнет с орлиным носом и завораживающим взглядом разнес девичье сердце вдребезги.

– О, сэр…

– Граф Дракоци к вашим услугам, – поклонился брюнет. На вид ему было лет под сорок. Атлетическая фигура, аристократические черты лица, отличавшегося не менее аристократической бледностью, жгучие темные очи, безукоризненный вечерний костюм… В общем, полный набор для покоренья юных неопытных девиц.

– О, граф, конечно, мне вовсе не жалко для вас… этой программки… – Люси, к своему ужасу, почувствовала, что слова застревают в горле, губы сами собой расползаются в глупенькой восторженной улыбке, и она вот-вот хлопнется в обморок.

Граф с обольстительной и довольной улыбкой, в которой сверкнули ослепительно белые зубы, вновь поклонился и взял из дрожащей лапки Люси программку. Он явно уловил, какое впечатление произвел на юную англичанку – и судя по всему, для него это не было неожиданностью. Дальше завязался светский разговор о таких необыкновенно важных предметах, как погода, природа и мода. Люси хихикала, опускала глазки, с робкой надеждой спрашивала: «Как вы думаете, а послезавтра снова пойдёт дождь?» – лишь бы слушать и слушать этот обволакивающий голос… Короче говоря, мисс Вестенра – англичанка, девятнадцати лет от роду, из хорошей семьи, волосы рыжие, глаза зеленые, характер живой – влюбилась с первого взгляда в иностранного графа из… впрочем, она толком и не запомнила, откуда. Вот имя она запомнила. Остальное было как-то несущественно.

Когда заявился лорд Годалминг с веселым возгласом: «А вот и мороженое!» – Люси непонимающе уставилась на него – какое мороженое? Какой такой лорд? Потом вспомнила, и у нее стало кисло во рту – так блекло смотрелся ее обожатель на фоне графа Дракоци. Годалминг переводил взгляд с Люси на незнакомца и обратно. Потом нахмурился. Однако граф с любезной улыбкой представился и ему и снова завел светскую болтов… то есть беседу, и лоб Годалминга разгладился.

Ну, а потом оказалось, что граф обожает оперу, частенько бывает в Ковент Гардене, и вообще, будет рад вновь увидеться с прелестной мисс Вестенра и ее женихом. Граф даже вручил Люси и Годалмингу визитную карточку, оформленную в черно-красных тонах.

После этого вечера бедная Люси двое суток ходила сама не своя, потеряла аппетит, похудела, отказала от дома лорду Годалмингу, поссорилась вдрызг с Квинси Моррисом (еще одним своим поклонником), начала грубить матушке и орать на служанку, а также часто плакать без причины – короче, впала в любовную тоску. Вечерами она рассматривала карточку графа Дракоци и вздыхала, да так, что камень бы растаял от жалости. В голове вращалась одна-единственная мысль: как бы ей снова пообщаться с предметом страсти нежной? На ум, как назло, ничего толкового не приходило. Неизвестно, чем бы кончились эти страдания, если бы… если бы не случилось нечто необъяснимое и прекрасное. Прекрасное с точки зрения несчастной влюбленной Люси.

Как-то ночью Люси проснулась от странного шороха и стука – словно что-то мягкое и небольшое билось о стекло. Она открыла глаза. Шторы были не задернуты, и на фоне освещенного луной безоблачного ночного неба Люси увидела огромную летучую мышь, явно желающую попасть в ее комнату. Летучих мышей Люси не очень любила, поэтому решила, что лучше ее прогнать – а то ведь спать не даст. Она встала, нашарила мухобойку с бамбуковой ручкой, открыла окно и принялась размахивать мухобойкой с возгласами: «Кыш! Пошла отсюда!» Но мышь, вместо того, чтобы улететь, бросилась прямо на Люси. Та завизжала, хлопнувшись на персидский ковер мяг… то есть, тем местом, которое истинная леди не должна даже именовать. И вдруг…. Перед ней предстал граф Дракоци собственной персоной. Люси застыла.

– Д-д-добрый вечер, – только и смогла произнести она.

Граф не ответил. Глаза его пылали, как раскаленные угли. Он схватил Люси в охапку и сжал в объятиях. И тут мисс Вестенра проняло: ей стало абсолютно напле… то есть безразлично, что граф, оказывается, имеет странную и малообъяснимую привычку превращаться в летучую мышь и влетать к девушкам в спальни, предварительно не договорившись о визите; что глаза у него горят красным, а из-под верхней губы высовываются кончики зубов, точнее, клыков. Наконец-то она очутилась в объятиях своего обожаемого Дракоци! Люси издала почти кошачий стон и, повиснув у графа на шее, впилась ему в губы. Глаза Дракоци выкатились из орбит от удивления. Люси тем временем потихоньку тащила иностранца к кровати, прижавшись к нему так плотно, что в её объятиях гасли его содрогания – конвульсии полыхающей страсти… А чем же ещё, по-вашему, могли быть эти движения? Ведь не попытками вырваться, в конце концов?

– Я вас люблю! – задыхаясь, промурлыкала Люси, на секунду оторвавшись от желанных уст графа со звуком, похожим на звук пробки, вытаскиваемой из бутылки. И, не дав ему опомниться, снова присосалась. Через секунду мисс обрушила графа на свою девичью постельку, и… Что было далее, мы описывать не будем – скажем только, что здоровая и страстная натура мисс Вестенра наконец-то прорвала плотину безукоризненного викторианского воспитания. А её возлюбленный, поначалу пытавшийся как-то сдержать Люси, вскоре прекратил борения и отдался воле волн.

Утром Люси проснулась уставшая, как три служанки, но довольная. Сладко потянувшись, улыбнулась своим мыслям – надо же, неужели такое бывает? Неужели она провела ночь с графом Дракоци? Постойте-ка…. А как он вообще оказался в спальне? Красные глаза… летучая мышь… «Нет, я, наверное, схожу потихоньку с ума. Нельзя так влюбляться!» – подумала Люси. Встав и набросив пеньюар, она подошла к зеркалу. Господи! На шее красовались две отметины, две аккуратные дырочки. Но… подобная мелочь уже не могла ни на что повлиять. Да, граф оказался вампиром. Ну и ладно. Среди людей встречаются такие проходимцы и негодяи, что ни один вампир не сравнится.

Итак, Люси примеряла сорочку, предвкушая, как предстанет перед графом в новом шикарном белье…. Какой он все-таки душка, ее граф! Девушка ужасно соскучилась. Как было бы чудесно, если бы граф проводил с ней не только ночи, но и дни, и вообще…взял бы и женился на ней. А почему нет? Она красива, богата; он – тоже. Люси вздохнула, поправила бретельку. Что, если любимый днем не спит (он, правда, утверждал, что вампиры, как правило, ведут себя именно так), а… проводит время с другими женщинами? От этой мысли сделалось дурно, в горле появился комок. Нет, долой ревность! Граф любит ее одну, она точно знает.

Люси приложила к шее золотую цепочку; потом передумала и вернула драгоценность в резную шкатулку. Между тем солнце зашло. Люси зажгла свечу и мечтательно воззрилась на темный прямоугольник окна. Потом на всякий случай подошла и приоткрыла его. В комнате тут же стало прохладно, и девушка накинула на плечи индийскую шаль.

Вскоре появившиеся из ниоткуда молочные щупальца тумана медленно поползли через окно, проникая в комнату. Люси просияла – это точно граф! Через минуту она уже повисла на шее у своего прекрасного кавалера…

Какая прекрасная еда! Нет, решительно, граф Дракула готов был признать, что никогда ещё (за последние шестьдесят лет) свежая кровь не поступала к нему в такой очаровательной упаковке. Временами, правда, рыжая англичанка казалась немного слишком дерзкой… пожалуй, чересчур эксцентричной… но это-то и придавало её горячему содержимому особый пряный вкус. От обмена поцелуями и обычного сеанса девичьего воркования на тему «ах-мой-любимый-я так-ждала» внутри заранее сделалось тепло; вампир с трудом удерживался, чтобы не заурчать, как кот при виде миски с колбасой. Вдруг Люси отстранилась и пристально посмотрела на него.

– Что это? – неожиданно холодно спросила она.

– А в чем дело?

– От тебя пахнет духами!

Граф пожал плечами:

– Вряд ли, дорогая.

Люси принюхалась.

– Нет, точно пахнет. «Грезы одалиски», я сама такие хотела купить!

– Не может быть. Это в твоей уютной комнате не продохнуть от разных ароматов.

– Ах, ты ещё и отрицаешь? Значит, ты был с другой. Днем!

– Но, прелесть моя, вампиры днем отдыхают, ты же знаешь! – искренне изумился граф. Эксцентричность пищи выходила даже за обычные пределы.

– Не знаю, не знаю, – протянула Люси тоном, не предвещавшим ничего хорошего. – Может, и спят. Но не весь же день, верно? Ты вот, по-моему, многое успеваешь.

– Люси, я просто спал в своём гробу! – граф начал закипать.

– Нет, не просто! И не спал! – топнула ногой Люси. – И если спал – то явно не один! Я так тебя люблю, а ты… Ну что, что умеет та, другая, чего не умею я?!

– Люси… – попытался вставить слово Дракула. Но рыжую мисс было не остановить.

– Ты ни разу даже словом не обмолвился, что хочешь быть со мной навсегда! Я для тебя только игрушка, ты являешься ко мне, благоухая чужими духами, поразвле-кавшись неизвестно с кем! – Люси плюхнулась на кровать, спрятала лицо в ладонях и залилась слезами.

Граф терпеть не мог женских слёз. Они всегда вгоняли его в растерянность, а потом, без перехода, в ярость.

– Да дай же ты мне хоть слово сказать! – рявкнул он. Люси вздрогнула и испуганно воздела к нему заплаканное лицо.

– Драгоценная моя, я люблю только тебя. Но чтобы быть со мной всегда, как ты говоришь, чтобы быть моей спутницей и наперсницей, ты должна стать вампиром!

– Да? Тогда сделай меня вампиром. Ты же можешь, верно? – просительно сказала девушка, моментально прекратив всхлипывать и заглядывая ему в глаза.

– Могу, но… пойми, милая, вампиром быть совсем непросто. Это вовсе не вечный праздник, как думают некоторые.

– Ну и пусть! – воскликнула Люси; глаза ее загорелись.

– Но, девочка моя, – граф присел рядом с Люси на постель, обнял ее и принялся гладить по голове, – любимая, вампиризм предполагает ограничения, неудобства, даже лишения. Тебе от многого придется отказаться, изменить свои привычки, взгляды, принципы. Ты вынуждена будешь жить в ночи, охотиться на людей…

– Ну и ладно! – горячо ответила девушка и, прильнув к графу, принялась ластиться, как ручной зверёк. – Зато мы всегда будем вместе, никогда не расстанемся! Ну и-и-лый, ну пожалуйста!

Граф возвёл глаза к потолку. На потолке ничего интересного не отмечалось, но любую другую женщину это побудило бы задуматься о своём поведении. Однако Люси не относилась к разряду «любых других». Не дождавшись ответа, она медленно встала с видом оскорбленной королевы.

– Я девушка из приличной семьи, – ледяным тоном заявила она. – И если я люблю вас, а вы – хочется верить – меня, я вправе ожидать, что вы сделаете мне предложение! Если для этого необходима такая мелочь, как стать вампиром – я готова. Однако вы почему-то колеблетесь… Я не понимаю вас, граф!

Граф оглядел свою рыжеволосую подругу. Щеки Люси порозовели, локоны растрепались, глаза сияли, сорочка съехала, открывая точеное плечико – девушка была весьма привлекательна в гневе. «С другой стороны, а почему бы и нет? – задумался граф. – Так будет намного проще. Иначе ее не остановишь – примется скандалить постоянно, придется ее бросить, а она, хоть и взбалмошная, все-таки милая и….и тако-о-е умеет, м-м-м… Да и вообще, мне может понадобиться помощница. Мало ли что…» Иными словами, Дракула принял решение.

– Ну, хорошо, дорогая, – ласково сказал он. – Ты станешь вампиршей. И моей супругой. Мы будем путешествовать по вечности вместе…

Граф благоразумно умолчал, что в Трансильвании его ожидают ещё трое путешественниц по вечности. И не солгал, если разобраться. В Англии-то ни одной!

Люси восторженно взвизгнула и совершила новую попытку наброситься на него с объятиями. Однако на сей раз вампир этого ей не позволил. Довольно глупостей – пора переходить к сути! Вот шея… с незажившими следами предыдущих поцелуев… как тому и следует быть… Сегодня он дал себе волю: насыщался безостановочно, не обращая внимания на партнёршу, которая сначала вскрикивала, то блаженно, то болезненно, потом постанывала, а под конец еле слышно побулькивала, как труба, из которой утекают последние порции воды. «А ведь придётся искать новые источники питания, теперь для нас двоих», – мелькнула прозаическая мыслишка, но тут же потонула, смытая волной удовольствия, которое составляет самую сокровенную сердцевину существования любого вампира и ради которого, что ни говори, стоит продолжать эту сложную, полную опасностей, но всё же такую замечательную не-жизнь!

Как узнать мороя?

Стоя у окна крепости, Влад задумчиво вертел в руках стрелу. «Турки близко. Бегите!»– гласила надпись, вырезанная на ней. Князь посмотрел в окно: внизу, насколько хватало глаз, щетинился лес, разорванный темной лентой Арджеша. День поворачивал к вечеру; небо затянула серая дымка.

Несмотря на плохое известие, Влад чувствовал какое-то странное воодушевление и легкость – как будто исчезло нечто, давно ему мешавшее. И вдруг его осенило: рука-то совершенно здорова! Твердая белая повязка, сковывавшая ее, исчезла. Более того – исчез и нелепый туманный город, и колдуны, и главное – вампир. Сердце князя затопила радость. Он вернулся! Все кончилось! Вот сейчас в дверь постучат, войдет местный крестьянин, житель Арефа, и скажет, что знает, как вывести его, Влада, из крепости. Это уже происходило один раз и вот теперь повторяется. И правда: через секунду послышался стук. Затем дверь с робким скрипом приоткрылась.

– Ваше величество? – раздался голос, и в комнату вошел кряжистый усатый крестьянин. Поклонился, сдернув с головы овчинную шапку.

– Чего тебе, Ион? – нахмурившись для порядка, спросил Цепеш. Он предчувствовал ответ.

– Турки окружили Поенарь. Но мы знаем, как спасти вас. Вы должны бежать, мой господин.

Влад милостиво кивнул.

– Что ж, рассказывай…

…«Цок-цок», – звонко выстукивали копыта по каменистой тропе. Подковы на них были прибиты особым способом – задом наперед, дабы ввести врага в заблуждение. Пусть-ка помучается турок, пытаясь понять, в какую же сторону на самом деле ускакал валашский воевода!

Влад покачивался в седле. Сумрачные горы задумчиво взирали на всадников. На глаза навернулись сладкие слезы облегчения. Он и впрямь дома! Впереди ждет Трансильвания. Рядом верные арефяне – крепкие, молчаливые мужики с честными простыми лицами.

Вдруг прямо перед князем материализовался янычар на черном коне. Две оскаленные, пышущие злобой морды – человеческая и лошадиная – с диким визгом-ржанием неслись на Цепеша.

«А вот этого не было», – слегка удивился Влад. Но даже появление турка не испортило настроения: Влад был готов расцеловать свирепую усатую физиономию просто за то, что ее хозяин – не вампир, не чернокнижник и не житель Лондона.

Конечно, вместо этого Цепеш выхватил саблю и замахнулся на врага. Турок же схватил его за плечо и принялся трясти, приговаривая при этом по-венгерски:

– Просыпайтесь, любезный князь, просыпайтесь же!

Влад зажмурился и… открыл глаза там же, где и заснул – в аббатстве Карфакс, на сундуке, под одеялом из сумасшедшего дома. Граф Дракула тряс его за плечо, продолжая упрашивать:

– Да проснитесь же! Нам пора в ресторан, Стокер уже, наверное, заждался!

– Тьфу ты! – в сердцах сплюнул Цепеш.

– Что?!

– Да нет, ничего, – отмахнулся Влад, морщась от боли в пояснице (результат лежания в неудобной позе на жестком сундуке). – Так… дурной сон привиделся.

Граф подозрительно покосился на него, но промолчал.

Ровно без пяти девять у ресторана «Палас», что на Кенсингтон Хай Стрит (надо отметить, место не из дешёвых), остановился кэб, из которого вышли двое джентльменов – один смуглый, длинноволосый, зеленоглазый, в элегантном сером костюме и с гипсовой повязкой, которая высовывалась из правого рукава своим изрядно потёртым и пожелтевшим передним краем; второй – высокий, бледный, с орлиным профилем, с ног до головы одетый в черное. Длинноволосый, выйдя из кэба первым, величаво проследовал к стеклянным дверям, предоставив другому расплачиваться с кэбменом. Другой проворчал нечто весьма похожее на «Средневековый варвар!», однако расплатился.

Ресторан встретил новых посетителей золотистым теплым облаком света, гулом голосов, приглушенной фортепианной музыкой. Убранство «Паласа» изобиловало вишневым бархатом, позолотой и хрусталем – ресторан можно было сравнить со зрелой дамой при полном параде. Публика за столиками сидела соответствующая – если поискать, наверняка можно было отыскать здесь пару-тройку особ дворянского происхождения, нескольких успешных банкиров и тому подобных лиц, имеющих вес в обществе. Высокий бледный джентльмен держался так, словно интерьер был ему не в новинку. Его спутник рассматривал заведение с благосклонностью, и на лице его было написано: «Вот место, достойное меня!»

Стокер маялся за столиком в углу. Напротив него разместилась совсем юная девица в бежевом клетчатом платье из серии «простенько, но со вкусом». Белокурые кудряшки, тщательно уложенные в пучок, норовили вырваться из плена, придавая круглому наивному личику сероглазой «английской розы» дополнительное очарование.

Двое вошедших переглянулись.

– Хм… а это еще кто? – нахмурился высокий и бледный.

– А она мила, – констатировал обладатель гипсовой повязки. – Но уж очень тощая, как все местные девицы. И румянца никакого.

– Вопрос в том, кто она и что здесь делает, – проворчал его спутник. – Впрочем, разберемся.

Пара подошла к столику. Стокер, завидев их, просиял:

– Α-a, мистер Дракс Добрый вечер, очень рад вас снова видеть… Здравствуйте, сэр.

– Добрый вечер, – отозвался Дракс, пожимая протянутую руку писателя.

Стокер повернулся к девушке:

– Мистер Дракс, это кузина моей жены, мисс Стефани Файер. Стефани, это мой новый друг мистер Арчибальд Дракс, большой поклонник творчества Генри. – Дракс церемонно поцеловал руку Стефани; та зарделась, и прощебетала что-то вроде «Очень рада, сэр».

– Мистер Стокер, разрешите представить вам профессора…..эээ…

– Принчипеску[1], – сообщил тот.

– Влада Принчипеску – лучшего в Румынии специалиста по трансильванскому фольклору, – завершил Дракс.

Влад Принчипеску снисходительно наклонил голову в знак приветствия и даже пожал протянутую руку захлебнувшегося восторгом Стокера. Наконец с церемониями было покончено, и компания расселась по местам. Из ниоткуда возник официант, с поклоном раздавший меню.

Стокер, залившись нежным румянцем, объявил:

– Господа, я, с вашего позволения, уже заказал легкие закуски – салат с шампиньонами. Остальное – на ваш вкус.

– С чем салат? – переспросил профессор.

– С шампиньонами. Это грибы, – пояснила Стефани, с неприкрытым интересом разглядывая иностранца.

– А… ну ладно, пускай будут грибы, – кивнул Влад и принялся листать меню. По мере ознакомления с названиями, половина которых был а на французском, на лице его всё сильнее и сильнее проступала озадаченность.

– Вам помочь, дорогой мистер… Принчипеску? – поспешил на помощь Стокер.

– Да, уж, сделайте одолжение, – проворчал профессор, заслужив иронический взгляд Дракса. – Я что-то не очень понял, чем здесь кормят, в этой харчев…. этом ресторане.

Пока Стокер и профессор разбирались в названиях блюд, Дракс обратил свое благосклонное внимание на мисс Стефани.

– Весьма неплохой ресторан, вы не находите?

– Да, здесь очень мило, – ответствовала та, взмахнув ресницами. – А вы почему ничего не выбираете, мистер Дракс? – Тот и вправду едва заглянул в меню и сразу же отложил.

– Я не голоден, – уклончиво ответил он.

– Здесь, я думаю, готовят очень вкусно, – не успокаивалась Стефи. – Вам непременно стоит что-нибудь заказать. – Она открыла папку. – Вот, например, курица с апельсиновым соусом. Вы любите курицу?

– Н-не очень.

– А вы представьте, что есть страны, где люди голодают, и эта вот курица могла бы спасти кому-то жизнь! – вдруг с укором заявила Стефани. Дракс недоумённо моргнул.

– Стефи, ну зачем ты так, – одернул родственницу Стокер. – Понимаете, Арчибальд, Стефи у нас мечтает быть врачом-миссионером. Уехать в дальние страны и спасать души и тела страждущих дикарей.

– И ничего смешного, кузен – надулась Стефи. – Да, мечтаю! Несправедливо, что право быть врачом узурпировали мужчины. Мы, женщины, созданы господом для помощи и заботы, эта профессия как раз для нас. И потом, несчастные дикари – такие же люди, как мы с вами, но прозябающие в невежестве и болезнях. Их необходимо приобщать к культуре и цивилизации!

Завершив свою речь, Стефани с видом оскорбленной королевы принялась листать меню. Брем Стокер тем временем пошел в лобовую атаку:

– Как вам Лондон, уважаемый профессор?

– Да так, ничего себе, – пожал плечами Принчипеску. – Большой город.

– О да, – согласился Стокер. – Признайтесь, он показался вам довольно грязным? Наш знаменитый «гороховый суп», знаете ли… Я имею в виду туман. В Трансильвании, наверное, воздух не в пример чище? Горы, леса…

– Что да, то да, – не стал спорить профессор, изучая бра на стенах. В щёлки между багровыми бархатными шторами глядела серая темнота.

– Моему другу очень нравится Лондон, – вставил свое слово Дракс. – Он обожает пешие прогулки по городу. Верно, Влад?

– Прогуляться я люблю. Особенно в солнечную погоду… в отличие от некоторых моих знакомых, – добавил Принчипеску, многозначительно посмотрев на Дракса. – Вообще, ваш город несколько…э-э-э… странное место. Но прелюбопытное.

Стокер, наконец, не выдержал и от прелюдий перешел к главному.

– Скажите, уважаемый профессор, вы не могли бы проконсультировать меня по некоторым фольклорным вопросам? Наш общий друг мистер Дракс, наверное, уже сказал вам, что я пишу роман о… вампирах? – Дракс чуть переменился в лице. Профессор кивнул с безразличным видом. – Однако дело в том, что я, к стыду своему, знаю о них не то чтобы много. Да, я ознакомился с кое-какими материалами, некоторые из моих друзей, как, например, Арминиус Вамбери – вы случайно не знакомы? – Влад покачал головой. – Так вот, некоторые из моих друзей любезно снабдили меня информацией о Трансильвании – но вы-то наверняка владеете чрезвычайно обширными знаниями в этой области. Вы ведь оттуда родом, не так ли?

Официант материализовался вновь – вместе с шампиньоновым салатом.

– Я-то? – Влад с интересом заглянул в поставленную перед ним тарелку. – Я – да, как раз из Трансильвании. Из Сигишоары.

– О, замечательно! И там наверняка существуют поверья, связанные с вампирами?

– Ясное дело, существуют, – кивнул профессор, охотно орудуя вилкой.

– О, пожалуйста, расскажите о них!

– А что тут рассказывать? Закапываешь такого, а он на третью ночь возвращается: грязный, вонючий, в земле весь. И прямо в спальню норовит. Но, слава богу, без приглашения не зайдет. Надо его по доброй воле впустить. И, представьте, некоторые впускают! Вот дураки-то, прости господи!

Дракс, рассеянно крутивший в руках вилку, скривился. Стефи хихикнула.

– Думаю, не стоит вот так вот осуждать бедняг, – начал было Дракс. – Ведь вампиры, насколько я знаю, умеют очаровывать, разве не так, э-э… дорогой профессор?

– Очаровывать? Я вас умоляю! – презрительно хмыкнул Принчипеску. – В стригоях и мороях ничего красивого нет. Зубы, как у волка, лица красные, глаза кровью налиты…опять же, вонь могильная, черви с одежды падают. Ну что за красавцы, скажите на милость! А напьются крови, так их раздувает, что твои бурдюки!

Стокер чуть не подавился салатом: писательское воображение явно подкинуло ему соответствующую яркую картинку. Стефи брезгливо сморщилась, но промолчала. Дракс выразительно зыркнул на друга, но тот и бровью не повел и, как ни в чем не бывало, переключился на другую тему:

– Арчибальд, ты, я вижу, ни к чему не притронулся, как всегда? А я вот ужасно проголодался сегодня. Ты позволишь взять твою порцию?

– Конечно, профессор, – с кислой миной процедил Дракс. И пододвинул свою тарелку к Принчипеску, который присвоил съестное без тени смущения.

– Ах, мистер Дракс, вы и впрямь ничего не едите? – всплеснула руками Стефани.

– А он не может. Стоит моему бедному другу хоть что-то съесть, его тут же тошнит. Прямо тотчас, на месте.

– Боже мой! – Стефи теперь уже с глубоким состраданием глядела на Дракса. – У вас больной желудок? Простите, пожалуйста, я не знала…

Глаза Дракса метали молнии, лицо позеленело.

– Милейший профессор несколько эксцентричен и склонен к…. хм… преувеличениям. Я полагаю, эта черта свойственна всем южанам. Смею заверить, со мной все вовсе не так плохо, как он описывает!

– Он просто переживает за вас, – возразила Стефи, с тревогой вглядываясь в мертвенно-бледное лицо Дракса. В этот момент снова перед столиком возник официант и принялся сноровисто расставлять тарелки.

Дракс глянул на прекрасно прожаренную ягнятину с картофелем, и губы его искривились в брезгливой гримасе. Стефи не преминула обратить на это внимание:

– Мистер Дракс, вы совершенно напрасно заказали столь тяжелое блюдо! Полагаю, пусть его тоже съест профессор.

Принчипеску потянул к себе вышеупомянутое блюдо, произнеся тоном светского льва: «Благодарю вас, леди»! И затем с невинным видом осведомился:

– Арчи, ты не против?

Тот выдавил из себя что-то вроде «угумс».

Леди, то есть Стефани, тем временем неслась дальше на всех парах:

– Вам бы следовало заказать мисочку жидкой овсянки на воде – нет ничего лучше для больного желудка! Ну, можно еще пшеничный сухарик. Поверьте мне, я ведь будущий врач! А если вы страдаете расстройством, то лучше выпить рисовый отвар.

Все это было сказано тоном, не допускающим возражений. Дракс собирался было что-то ответить, но не стал.

– Да, мой друг предпочитает исключительно жидкую пищу, – кивнул профессор; виртуозно отхватил ножом здоровенный кусок ягнятины и воткнул в него вилку. Затем поднял бокал с красным вином: – Здоровье моего лучшего друга Арчибальда Дракса! Благополучного тебе исцеления, Арчибальд!

Присутствующие последовали его примеру… все, кроме Дракса. Принчипеску и Стокер осушили бокалы до дна, Стефани сделала лишь маленький глоток и вновь сочувственно воззрилась на Арчибальда. Тот изучал узоры на скатерти, напоминая грозовую тучу, которая вот-вот прорвется тропическим ливнем. Стокер озадаченно переводил взгляд с Дракса на Принчипеску и обратно. Ему подумалось, что дружеские отношения – вещь сложная и многообразная.

Впрочем, писателя в первую очередь волновали энциклопедические знания трансильванского профессора в области фольклора, и он продолжил:

– Уважаемый профессор, а вот, к примеру, какие способы уничтожения носферату вам известны? Что думают об этом в Трансильвании?

– Носферату? А, в смысле, стригоев, – Принчипеску умудрялся одновременно обгрызать насаженный на вилку кусок ягнятины и читать лекцию с апломбом заправского профессора. – Уничтожить их очень просто: осиновым колом. Обязательно в сердце. Ну, или сжечь. Хотя это не очень надежно, если до золы не сгорят – могут исцелиться. Колом, пожалуй, лучше.

Стокер кивнул:

– Так я и думал.

Дракс отчего-то дотронулся до собственной груди.

– Ах, какой ужас! – воскликнула Стефани. – Колом в сердце – это же, наверное, больно? Неужели нельзя действовать как-то гуманнее?

– Дорогая кузина, речь идет о вымышленных, мифологических существах, тем более – о нечисти, – успокоил ее Стокер.

– Верно, нечисть жалеть ни к чему, – подтвердил профессор, отпивая вино. – Она вас бы не пожалела, мисс…

– Стефани, – напомнила девушка.

– Да, мисс Стефани, – повторил Влад. – Стригои и так мертвы сами по себе, так что плакать о них было бы глупо. Кстати, у них и разума-то, пожалуй, нет, только злоба и желание насытиться.

Что-то звякнуло. Это Дракс уронил вилку на паркет.

– Вы имеете в виду, они подчиняются только инстинкту? Но многие считают, что вампиры все же сохраняют интеллект после обращения? – спросил он, сделав такое движение, словно хотел запустить поднятую официантом вилку в профессора Принчипеску.

– Я бы так не сказал, Арчибальд, – покачал головой Принчипеску. – Разве создание с человеческим разумом станет убивать собственных родственников, чтобы напиться их крови? Или, скажем, беззащитных детей из родной деревни? Нет, в стригоях нет уже ни чувств, ни рассудка. Они злее диких зверей. Одно слово – нечистая сила! Это вам любой крестьянин подтвердит. Кстати, вот вам еще одно средство от стригоев и мороев: чеснок. Повесьте несколько головок покрупнее в доме, и ни один живой мертвец не зайдет – Лицо Влада раскраснелось от съеденного и выпитого. Он хитро взглянул на сидевшего с похоронным выражением Дракса; в глазах профессора плясали чертики… нет, здоровенные бесы. Дракс же, особенно после упоминания о чесноке, приобрёл такой вид, будто его вырвет.

– Знаете что, эта тема очень нехорошая, – надула губки Стефи. – Нельзя ли поговорить о чем-нибудь другом?

– Стефани, мы ведь специально встретились здесь, чтобы поговорить о теме моей книги. Ты же знаешь, что я пишу про вампиров! – укоризненно сказал Стокер.

– А вы, дорогой Брем, знаете, что я терпеть не могу рассказов про всякие зверства, особенно за столом, – возразила Стефи. – К тому же, взгляните на бедного мистера Дракса: вам бы понравилось выслушивать совершенно отбивающие аппетит вещи, тем более с больным желудком? Ему же дурно, правда, мистер Дракс?

– Не волнуйтесь, мисс Стефи, пожалуйста, – еле выдавил Дракс. – Спасибо за сострадание. Я в… полном порядке, все просто прекрасно! – Он взглянул на свои позолоченные часы на цепочке: – О, нам пора, дорогой профессор.

– Как? Уже? – расстроился Стокер. – Но я хотел задать еще пару вопросов господину профессору!

– Я полагаю, полчаса у нас точно имеется! – с самой любезной улыбкой заявил Принчипеску. – Если мистеру Стокеру любопытно, я расскажу ему, пожалуй, о способах обнаружения могил стригоев. Но сначала неплохо было бы выпить еще по бокалу этого превосходного вина!

Стокер был готов броситься на шею профессору и расцеловать в обе щеки. Дракс же своими длинными белыми пальцами рвал салфетку на мелкие кусочки, посылая другу такие выразительные взгляды, словно салфеткой был он.

Стокер тем временем подозвал официанта, и вскоре на столе возникла еще одна бутылка красного бургундского.

– Так вот, дражайший мой мистер Стокер, – начал свое повествование Влад. – Чтобы найти могилу стригоя, надо…

Дракс прикрыл глаза. Кажется, он был на грани обморока.

– Мистер Дракс, хотите, я запишу вам пару рецептов настойки от болей в желудке? – раздался нежный голосок Стефи. – Где-то у меня был карандаш и блокнот….

– Стефани принялась рыться в крохотной гобеленовой сумочке.

Дракс испустил страдальческий вздох. Поднял глаза на Стефи и лучезарно улыбнулся:

– О, да, мисс Стефани. Я буду чрезвычайно счастлив!

Если бы какой-нибудь художник захотел вдруг сейчас создать полотно под названием «покорность судьбе», лучшего натурщика, чем мистер Дракс, он не нашел бы.

– Если вы покажете мне свои черновики, я с удовольствием внесу добавления. Твердо обещать не могу, но постараюсь… – раздался голос профессора.

– О, пожалуйста, окажите мне эту услугу! Я буду несказанно благодарен, – пылко воскликнул Стокер.

– Когда и куда мне принести рукопись, уважаемый профессор?

– Мы с Арчибальдом будем вас ждать в… аббатстве Карфакс, верно, Арчибальд? Я думаю, завтра вечером. Часов в восемь.

– А? Да-да, разумеется, мистер Стокер. Но лучше послезавтра, – окончательно очнулся Дракс. – Чтобы мы смогли до… достойно приготовиться к вашему визиту.

Дракс и Принчипеску переглянулись.

– О, Карфакс так давно был необитаем, – удивился Стокер.

– Да, – отозвался Дракс, – я нашёл его в плохом состоянии, но стены ещё крепкие…

– Мистер Дракс, вот ваши рецепты, – Стефи закончила водить карандашом в блокнотике, вырвала листочек и с торжественным видом вручила Драксу, который принял подарок со словами:

– Благодарю вас, мисс Стефани! Не сомневаюсь, что ваши рецепты мне очень помогут! Вы просто прирожденный доктор!

Стефи зарделась и почти влюбленно взглянула на Дракса. Тот вернул ей нежный взгляд, причём особенно задержал глаза на ее белоснежной шейке, украшенной бархоткой.

Попрощавшись, два иностранных джентльмена покинули ресторан, который продолжал жить своей обычной вечерней жизнью. Посетители приходили и уходили; официанты сновали между столиками. В золотистом мареве по-прежнему нежно звучало тихое фортепианное арпеджио…

«На заре ты её не буди…»

Люси открыла глаза. Лежать было несколько жестко и тесновато; кровать стала какой-то узкой. Кроме того, было совсем темно и сыро. «Где это я»? – удивилась девушка. Потом вспомнила – господи, да она же теперь вампир! Люси скосила глаза. Вопреки темноте, видела девушка отлично. Так и есть, она лежит в гробу, в склепе. В углах стоят вазы с увядающими цветами; такие же цветы покоятся у нее на груди. Низкий потолок склепа мрачен и тяжел; он так не похож на потолок ее девичьей спаленки. Слава богу, ее догадались похоронить в пристойном наряде: белое кружево всегда ей шло. Правда, платье (то есть саван) не в талию – это грустно: Люси любила наряды, подчеркивающие фигуру. Ну да ладно… Люси стряхнула с себя разномастные цветы, села. Засунула палец в рот и нащупала острые кончики клыков.

«Это что же – теперь зубы будут изо рта торчать?! – огорчилась она. – На кого я буду похожа?»

– Не волнуйся, дитя мое: они втягиваются. Как когти у кошки, – раздался вдруг рядом знакомый голос. Люси, оказывается, пропустила момент проскальзывания тумана – то есть графа в виде тумана – через дверные щели. Сейчас Дракула во всей красе (подтянут, строен, черно-красный плащ стекает с широких плеч) стоял у ее гроба. Люси улыбнулась и поправила рыжие кудри.

– Здравствуй, милый, – проворковала она и протянула графу губки для поцелуя. Поцелуя не последовало. Люси обиделась.

– Я, наверное, выгляжу ужасно. Милый, нет ли у тебя зеркальца?

– Люси, мы, вампиры, не отражаемся в зеркале.

– Что?! Не… не отражаемся? О, нет, не может быть! Какой ужас! Как же я смогу причесаться, переодеться? – Сказать, что Люси была в шоке, значит не сказать ничего.

– Э… никак, – пожал плечами граф. – Это, моя милая девочка, плата за могущество, за власть над людьми; наконец, за бессмертие.

– Не надо мне такого бессмертия! – топнула ногой вылетевшая из гроба Люси. – Провести вечность непричесанной, в измятых платьях? А может, я лицо испачкаю: что, так и ходить пятьсот лет, если рядом нет никого, кто бы подсказал?

– Люси, не горячись. – Граф попытался обнять юную вампиршу, но та с шипением отшатнулась.

– Не трогай меня! Это все из-за тебя! – выкрикнула она; затем закрыла лицо руками и расплакалась. – Не хочу быть вампиром! Вы, мужчины, все такие: думаете только о себе! А как потом бедные девушки должны жить, вас не волнует.

– Люси, Люси, ну что ты такое говоришь! Если бы я не любил тебя и не заботился о тебе, разве я подарил бы тебе бессмертие?

– Ага. В этой темной дыре, в гробу, в пауками и крысами! – огрызнулась Люси. – Я хочу домой, в свою спальню! На свои шелковые простыни! Хочу платье из зеленого муслина, с декольте, по парижской моде! К черту этот белый балахон, – она со злостью дернула за свой кружевной рукав.

– Дорогая, успокойся; я подарю тебе много платьев, много драгоценностей. Мы скоро отправимся в Париж, в Милан! Будем ходить в оперу. Ты станешь королевой ночи, твой прекрасный мраморный лик и изумрудные глаза, подобные звездам, повергнут всех мужчин ниц! Они будут умолять тебя о благосклонном взгляде, – выдал галантную тираду граф, ухитрившись поймать и поцеловать руку юной вампирши.

Хитрость и умасливание сработали – семейный скандал прекратил разгораться. Люси заслушалась.

– К тому же не забывай, – продолжал граф, – ты же будешь вечно молода и прекрасна! Твои ровесницы постареют и покинут этот мир, а ты навсегда останешься красавицей.

– Ну да… конечно. Это не так уж плохо. Наверное, я злая… следовало поблагодарить тебя за такой подарок, а я еще ворчу. – Вампирша прильнула к графу и постаралась послать ему самый кокетливый взгляд из-под пушистых ресниц (она надеялась, что они остались такими же пушистыми, как при жизни). – Милый, знаешь… я, кажется, голодна…

– О, – граф ласково обнял девушку, – Ну ладно, сердечко моё, я на тебя не сержусь. В каком-то смысле ты еще совсем новорожденный ребенок. А новообращенным вампирам следует особенно хорошо питаться. Поэтому полетим, поохотимся.

– Полетим? Какая прелесть! – взвизгнула Люси. – Всегда об этом мечтала! А как мы отсюда выйдем?

– Повторяй за мной, – наставительно сказал граф и медленно превратился в туман. Люси попыталась, но… но вместо элегантного опалово-жемчужного облачка трансформировалась в нечто, напоминающее жидкий молочный кисель, кляксой растекшийся по пыльному полу склепа. Правда, тут же вернула себе прежний облик и надула губки.

– Не получается, – жалобно сказала она.

Граф, также вернувшийся в прежнее состояние, только покачал головой.

– Когда превращаешься, надо представлять именно туман. Туман, для которого нет преград, легкий и вездесущий. А ты о чем думала?

– Я… ну, наверное, что к этому балахону не помешал бы поясок, – задумчиво провозгласила Люси. – Я же все-таки на улицу выхожу…

– Нет-нет, милая, это неправильно. Думай, пожалуйста, о тумане. Не о платьях, а о ту-ма-не. Хорошо?

– Я попробую, – пообещала Люси.

Туман получился с третьей попытки, когда граф уже начал терять терпение. Наконец вампиры оказались на свободе, за дверью склепа.

Царила тихая, ясная ночь. Тонкий серпик месяца скромно поблескивал в вышине, прикрываясь прозрачной облачной кисеей и безмятежно взирая на простиравшееся под ним кладбище. Липы и клены еле слышно шуршали листвой, что-то нашептывая безмолвным памятникам. Нежно пела ночная птица. Граф и Люси, уже в человеческом обличье, медленно шли по дорожке меж надгробий.

– Как тут романтично! – восхищенно воскликнула Люси. – Я правда, раньше не особо любила прогулки по кладбищам, но сейчас, раз уж я… м-м-м… умерла, наверное, привередничать было бы глупо. К тому же я не знала, что кладбища бывают такими красивыми по ночам. А где мы будем охотиться?

– Лучше всего в районе Уайтчепел. Там исчезновение человека не вызовет особых подозрений.

– Что? В Уйатчепел? Ты предлагаешь пить кровь грязных нищих и пьяниц? Да за кого ты меня принимаешь?!

– Люси, послушай…

– Нет, и слушать не желаю! – топнула ножкой в белой туфельке Люси. – Обещает свозить меня в Париж, и тут же заставляет кусать немытые шеи всяких там трубочистов!

– Ну почему сразу трубочистов, и почему немытые? Мы найдем прехорошенького юношу или ребенка. Ты хочешь поцеловать юного красавца, а, Люси?

В этот момент в конце аллеи послышались голоса. Граф и Люси быстренько обернулись туманом и зависли над одной из могил. Оттуда им было все видно в деталях, ибо вампирское зрение гораздо острее человеческого и даже кошачьего.

На дорожке показались двое тощих юнцов лет шестнадцати. Ребята отнюдь не принадлежали к дворянскому сословию и богатых родителей не имели. Один из них, брюнет, нес корзину, из которой торчало горлышко бутылки.

– Представляешь, Майк, они меня за труса держат! – послышался его возмущенный басок.

– Нас! – многозначительно поднял указательный палец конопатый Майк.

– Нас. Думают, мы не можем ночь на кладбище провести? Ха!

– Точно, Джонни!

– Ну, мы им носы-то утрем! Вот просидим здесь до рассвета – и пять шиллингов наши!

– Истинно, наши!

Друзья выбрали себе местечко возле какого-то очень старого надгробия – надпись на плите уже практически стерлась, камень порос мхом. Темноволосый Джонни принялся выгружать содержимое корзины: пузатую бутыль с пивом (вампиры учуяли запах издалека), затем объемистый сверток, в котором оказался кусок вареной говядины, узелок с солью и круглая булка. Майк расстелил кусок ткани прямо на земле, и парнишки принялись за еду.

Граф мысленно передал Люси: «А вот и ужин, дитя мое. Вперед!» Приняв человеческий облик, он направился к юношам. Люси засеменила за ним.

Парни прекратили жевать и заворожено смотрели на появившегося вдруг из ниоткуда бледного джентльмена в красно-черном плаще и красивую леди в белом.

– Ох ты ж, тудыть, – отреагировал Майк.

Джонни, не дожевав кусок говядины, замер с полуоткрытым ртом.

– Джо, глянь-ка, откуда они взялись? Странные какие-то, – прошептал Майк, не сводя глаз с приближающихся фигур. На бледном лице графа расползалась нехорошая улыбка. Глаза тлели красным.

– Майк… А ведь это – выходцы из могилы… точно говорю, – судорожно сглотнув, сообщил Джо. – Рвём отсюда. Черт с ними, с пятью шиллингами.

– Э, а может, все-таки никакие они не выходцы? Или нам того… от пива мерещится? – Майку явно жалко было терять деньги.

– Бежи-и-им! – потянул его за рукав Джон, но уже не смог подняться с земли – взгляд красных глаз парализовал его волю, приковал к земле, как жука на булавке. Майк, стоя на коленях, обмяк рядом. Получить пять шиллингов парням не светило. И вернуться утром домой – тоже.

– Ну, моя дорогая, – обратился Дракула к подошедшей вплотную и внимательно разглядывающей ребят Люси, – выбирай любого.

– Вот этих? – сморщилась Люси и дернула изящным носиком. – От них же пахнет ужасным дешевым пивом! И шеи у них грязные. Кошмар!

Граф начал раздражаться:

– Люси, я думал, ты голодна! Вот перед тобой прекрасная добыча – юная, свежая кровь. А ты говоришь о каком-то пиве. Прости, я что-то тебя не понимаю.

– Да, я хочу есть, – губы юной вампирши задрожали. – Но даже когда я была очень голодна, я же не ела, например, немытые фрукты! И дома никто не предлагал мне плохо пахнущую, невкусную пищу. Что же тут непонятного – я не могу пить кровь этих юношей!

Дракула резко развернулся на каблуках.

– Знаете что, мисс Вестенра: я устал от ваших капризов! Я не ваша матушка, не нянька и не кормилица! Я не могу все ночи напролет думать о выполнениях ваших прихотей! Или вы сейчас выбираете себе одного их этих мальчиков, или прощайте! Охотьтесь сами! – Граф сорвался на крик.

Люси поняла, что если она сейчас не пойдет на уступки, поездки в Париж с Миланом, бриллиантов и платьев, скорее всего, не будет. И более того, она рискует остаться одна-одинешенька в этом страшноватом новом мире, не зная ничего о правилах вампирского существования. Кроме того, граф – он ведь такой… таинственный, могущественный, роковой… настоящий байронический герой. Он – ее любовник, отец и опекун в одном флаконе. Нет, она не хочет, не может потерять его!

Она повисла у графа на шее.

– Извини, любимый, я просто еще не привыкла к тому, что я вампир… Обещаю, что не буду капризничать и научусь всему-всему!

Граф тяжело вздохнул.

– Люси, Люси, сколько еще подобных обещаний я сегодня услышу? И, боюсь, ни одно из них не будет выполнено.

– Любимый, я же извинилась! Я правда хочу быть хорошей вампиршей, неужели ты мне не веришь?

– Ох-охоо… дитя мое, прошу тебя – просто всегда делай то, что я тебе говорю, ладно? И не спорь.

– Успокоившийся граф поцеловал Люси в лоб. – А теперь давай, наконец, поужинаем: я, признаться, тоже проголо… – Он обернулся и осекся: мальчишки уже мелькали где-то вдали. Корзина осталась валяться на земле вместе с бутылкой, из которой вытекали остатки пива.

– А вот теперь мы действительно отправимся в Уайтчепел! – тоном, не терпящим возражений, заявил Дракула. Люси покорно кивнула, не сдержав печального вздоха.

Рукописи горят

Темноту в окрестностях аббатства Карфакс пронизал тоскливый и тягучий крик совы. Нам неизвестно, что привело эту птицу издавна служащую олицетворением всего зловещего и таинственного, в черту города. Возможно, она сделала это, чтобы поохотиться на крыс, которыми кишат лондонские помойки. А возможно, прилетела нарочно для того, чтобы подать знак высокому бородатому ирландцу, приближавшемуся к аббатству: «Будь настороже! Ты вступаешь в области, полные мрака, обморачивания и опасностей!»

Во втором случае совиную миссию трудно счесть выполненной, поскольку ирландец (вы, конечно, узнали мистера Стокера) продолжал двигаться к Карфаксу крупным шагом, отягощенный грузом перевязаных бечёвкой рукописей. Сову он просто не услышал. В данный момент он вообще был глух ко всему, кроме собственных мыслей.

«Эти Дракс и Принчипеску – они, конечно, выглядят и ведут себя странновато. Но нельзя же требовать от жителей Восточной Европы поведения, свойственного современному культурному лондонцу! Мы, англичане, должны быть снисходительны к остальному миру, не достигшему пока что высот цивилизации… Однако, если исключить странность манер, профессор Принчипеску вызывает восхищение обширностью своих познаний. Как он расписал типичного трансильванского вампира – мороз по коже! Произвело впечатление даже на Стефи, а ведь, при её занятиях медициной, она не из тех, кого легко смутить… С другой стороны, не будет ли это чересчур шокирующе для публики? Я вовсе не жажду славы де Сада или Уайльда – и тем более их тюремного заключения… А, всё равно! Покажу рукописи профессору Принчипеску, дождусь его вердикта, а там видно будет.»

У входа в аббатство Стокер привычно поискал взглядом дверной молоток. Не нашёл. Постучал кулаком – сперва робко, потом сильнее. Никто не откликнулся. Потянул дверь на себя – она оказалась не заперта. И лишь очутившись внутри просторного гулкого холла, понял, почему его могли не услышать. Издалека доносился стук. Ровный, размеренный, чёткий.

«Что это: какой-то плотницкий инструмент? Ах да, говорил же Дракс, что переехал сюда недавно и нашёл дом в плохом состоянии: наверняка рабочие что-то чинят…»

Дракс образовался рядом так внезапно, что это наводило на мысль о потайных дверях и скрытых лестницах. Свеча, освещавшая его лицо снизу, искажала его черты и населяла глаза целыми созвездиями красных искр.

«Интересный оптический эффект», – отметил Стокер, обмениваясь приветствиями с хозяином.

– Дорогой мистер Дракс, вы так любезны! Встречаете меня лично, не поручив это слугам.

– Я отпустил прислугу на этот вечер, мистер Стокер, чтобы в полной мере насладиться вашим обществом. А это, надо полагать, рукописи? Чудесно. Профессор ждёт вас. Пожалуйте сюда.

С этими словами Дракс (до чего же сильная у него рука!) властно направил гостя к узкой лесенке, ведущей, по-видимому, в подвал.

«Определённо, иностранцы понятия не имеют о приличиях. Принимать гостей в подвале! Правда, если наверху ведётся ремонт, не стоит порицать хозяев за нарушение этикета.»

Однако, вопреки этому благодушному предположению, по мере спуска по каменным, скошенным в разные стороны, ступеням стук, так раздражавший слух Стокера, становился не тише, а громче. Ещё пара ступеней – и глазам его открылась неожиданная картина. Сумрачное приземистое длинное помещение, возле стен которого громоздились рассохшиеся бочки (надо полагать, от прежних хозяев), освещали факелы в высоких железных подставках. Их рдяное пламя выхватывало из темноты профессора Принчипеску который, невзирая на свой гипс, с удивительной для учёного мужа мастеровитостью заострял недлинную, изрядной толщины жердь. За ним угадывалось какое-то верёвчатое сооружение, вызывающее одним своим видом слабость в ногах.

– Добрый ве…

По мере приветствия Стокеру отчего-то становилось всё ясней, что вечер не будет добрым – по крайней мере, для него. Не закончив, он рванул назад, но упёрся прямо в грудь стоявшего на ступеньках и загораживавшего проход Дракса. Дракс улыбнулся – и недоброе предчувствие окончательно материализовалось в форме клыков, сверкнувших между бледными тонкими губами. Ибо это были очень длинные, очень белые и очень – необычно для человека! – острые клыки.

– Бесценный мистер Стокер, – тон Дракса оставался так же вежлив, – что же вы так скоро нас покидаете? Нет-нет, даже не пытайтесь, мы не отпустим вас без отдыха. Положите сюда ваш груз… Расслабьтесь… Будет не больнее, чем от укуса пчелы…

Сверкающее острое содержимое рта мистера Дракса завораживало Стокера, точно птичку – стеклянный взгляд удава. Любопытство манило узнать, как это будет, когда эти клыки вопьются в его живое и весьма чувствительное тело, однако равный по силе инстинкт самосохранения заставлял отклоняться назад, отклоняться… при том, что ноги как-то вдруг утратили возможность сдвинуться с места…

– Стойте, граф! Так нечестно! Договорились же: на кол!

От окрика, полоснувшего хлыстом, Стокер, мигом выйдя из-под вампирских чар, не удержал равновесия и шлёпнулся на грязные плиты, выстилавшие подвал Карфакса. А тот, кого назвали графом, зашипел, как змея, и обернулся к Принчипеску, выставившему против него кол. И оба заговорили на повышенных тонах на незнакомом ирландцу языке. Знакомство с историей Трансильвании заставляло подозревать в нём венгерский, но с тем же успехом это мог быть словацкий, русский или любой другой восточный язык. Единственное, что мог уловить Стокер – то, что звучал он страшно.

Если бы Стокер мог понять, о чём говорили Дракулы, ему стало бы ещё страшней. Потому что диалог между ними происходил следующий:

– Не вмешивайтесь, князь! Зачем убивать без всякой пользы того, кого можно сделать вампиром-слугой?

– Этого глупца? На что он нам сдался?

– Пошлём его разведать, что происходит в особняке.

– Чтобы он учинил там переполох и выдал нас? Бросьте! Единственный способ его использовать – предать примерной казни.

– Но вампиризм как раз и станет для него казнью, растянутой во времени.

– Вы что, не знаете его? Да он только обрадуется!

Их в высшей степени захватывающую беседу прервал шорох. С одинаковой свирепостью обратившись к Стокеру они обнаружили, что гость пытается их покинуть, ползком, но шустро. У него был шанс достичь таким манером лестницы, однако, на своё несчастье, Стокер оказался хотя и плохим, но истинным писателем. И он не мог бросить своё выстраданное детище на произвол судьбы. Однако зашуршавшие рукописи в итоге решили судьбу – и собственную, и своего автора.

Прижатый к полу сильными руками Влада, над которым нависал граф-вампир, ирландский писака закатил глаза. Из горла, пополам с хрипом, вырвалось:

– За что?

– За Дракулу! – ответили дуэтом.

– За то, что опозорил честное имя Дракулы!

– Нет, за то, что сделал Дракулу известным!

Кажется, князь и граф снова готовы были подраться. Воспользовавшись дарованной ими передышкой, Стокер отполз к стене. Клочок бороды оказался вырван, о состоянии костюма лучше было не упоминать. Впрочем, при таком освещении это не играло особой роли.

– Но позвольте, господа, – слова мешались с кашлем, – я продолжаю не понимать… Дракула? Нуда, так зовут главного героя моей книги…

– Сам признался! – возликовал Цепеш. – Ну и какое имел право ты, пыль придорожная, оклеветать правителя, который всю жизнь положил на благо своей страны?

– Ни на кого я не клеветал! – Стокер попытался вжаться спиной в стену, однако стена, увы, была не гуттаперчевая. – Имя «Дракула» я почерпнул из книги Эмили Джерард «Страна за лесами», которую читал на отдыхе, в Уитби. Мне оно понравилось… своим звучанием… такое, знаете ли, мужественное, необычное, сильное имя… Ни о каком правителе я не знаю. Честное слово! И знать не хочу!

Предъявив миру эти исполненные трагической страсти слова, Стокер совершил новую попытку вжаться в стену. Его глаза блуждали, взгляд то задерживался на князе, то перемещался к графу. Почему-то графа каждый раз он разглядывал дольше.

– Понял! – завопил вдруг он с новыми силами. – Я всё понял! Меня же предупреждал Мазерс! Это магическое испытание?

– Готово, – презрительно сказал вампир. – Поздравляю, князь, наш друг от страха смерти сошёл с ума.

– От страха смерти? Ну уж нет, – авторитетно возразил Влад, – перед смертью все они только притворяются, к жалости взывают. Вот как посидят на колу, так к концу первых суток сознание и впрямь начинает путаться.

Меж тем Стокер с лицом, преисполненным вдохновения, чему весьма способствовала повреждённая борода, продолжал нести околесицу:

– Вы нарочно явились, чтобы испытать, насколько силён мой дух? Я узнал вас, великий адепт скрытой науки! Я видел ваш портрет…

– Что за чушь! Я никаких портретов не заказывал. Никому. Никогда.

– Но на этом портрете изображены вы, совершенно точно, вы! Эта характерная линия сросшихся бровей, эта складка у губ, это выражение глаз – всё в точности ваше, даже близкие родственники не бывают похожи до такой степени. А я-то гадал: где я мог вас видеть? Простите, простите, что не узнал вас сразу…

Граф прислушивался к стокеровским завываниям уже гораздо внимательнее.

– Так где же вы могли меня видеть? То есть тот портрет, о котором говорите?

– Испытываете? – Стокер умудрился изобразить на своём пострадавшем лице нечто вроде усмешки. – Разумеется, в Золотой Заре, среди портретов великих магов и учителей человечества.

– Граф, так вы у нас – учитель человечества? – хмыкнул Цепеш. – Пожалуй, наш друг и впрямь нездоров.

– Э нет, князь, погодите-погодите! Теперь уже я желаю знать, что за люди развешивают на стенах мои портреты… или не мои, а… Стокер, кто они такие?

– Маги. Самые сильные в Великобритании, а может быть, и в мире.

– А я кто, по-вашему, такой?

– Великий посвященный. На портрете вы в костюме приблизительно XVII века… Теперь всё ясно! Вы живёте на земле долгие столетия… благодаря человеческой крови!

Дракула терпеливо вздохнул.

– О себе я всё знаю. Однако мне хотелось бы знать, что именно известно обо мне другим. А потому… мистер Стокер, дайте-ка вашу руку.

За руку Дракула поднял Стокера с пола. Тот стоял, колеблясь, как тростник.

– Вот что: мы с князем, так и быть, согласны подарить вам жизнь…

– Вот ещё! – взревел князь.

– …в обмен на обещание никогда не писать роман о вампире Дракуле. И разузнать обо мне в Золотой Заре всё, что только сможете.

Князь продолжал выражать недовольство.

– Послушайте, – шепнул ему по-венгерски граф, – помнится, вы любопытствовали, откуда я взялся?

– Как-нибудь без этого обо…

– И как получил своё – то есть ваше – имя?

Князь гневно закусил свою выступающую нижнюю губу однако ничего не ответил. Это само по себе уже было добрым знаком.

– Дадим ему попробовать. А казнить всегда успеем.

И, чтобы окончательно умаслить своего строптивого товарища, граф добавил:

– Предлагаю вам сжечь его рукописи. Это у вас лучше получится. Вы же знаете, я недолюбливаю огонь.

Рукописи горели. Трещали страницы, сворачивались и смуглели, превращались в тонкие трубочки, а после рассыпались белизной бархатистого пепла. Испарялись с них, исчезая в вечности, сюжетные линии, точно найденные подробности, казавшиеся единственно верными слова.

Стокер глядел, как гибнет в огне его творение, раздираемый противоположными чувствами. Он всё ещё дрожал за свою жизнь – и радовался, что остался в живых; сожалел о каждой из страниц, с которыми было связано столько труда и наслаждения – и параллельно испытывал всепоглощающий восторг от того, что его герой, которого он мыслил своим созданием, находится совсем рядом, что он существует! Творение, становящееся жизнью – не об этом ли мечтает каждый настоящий художник? И каждый маг…

Но на самом ли деле всё это происходит? А может, он просто сошёл с ума? Необходимо срочно спросить у Мазерса…

Ах да, он всё равно скоро увидится с Мазерсом. Это вопрос жизни и смерти.

Выяснение отношений

Сегодня вечером граф пребывал не в лучшем расположении духа. Похоже, решение сделать Люси своей вечной подругой было весьма опрометчивым: приходилось с горечью констатировать факт, что после смерти её эксцентричный и резкий характер ничуть не исправился. Чуть-чуть освоив профессиональные приёмы не-мёртвых, она желала всё делать по-своему – да так, что у Дракулы глаза на лоб лезли. Признаться, он до такой степени устал от необходимости постоянно следить за ней и исправлять последствия её ошибок и капризов, что сегодня решил отдохнуть. Пусть-ка свежеиспечённая вампирша поохотится сама! А он настолько вымотался, что даже есть не хочется.

Зато Цепеш не страдал отсутствием аппетита и уминал за обе щёки хлеб с сыром и ветчиной, заполняя пространство вокруг себя отвратительным запахом человеческой еды. Если бы для удовлетворения этой низменной физиологической потребности он уединился в каком-нибудь закоулке, это было бы ещё выносимо. Однако средневековый князь привык вкушать яства в компании, а единственную на данный момент компанию представлял вампир. Граф сделал попытку намекнуть на свои чувства, улёгшись в гроб. Но князь был недоступен столь тонким намёкам. Как ни в чём не бывало, он устроился перед гробом. Ел, пил и говорил – естественно, как поёт жаворонок:

– За Стокером надо проследить, не возьмётся ли снова за роман. Если вы, граф, намерены и дальше оставаться в Англии, вы уж за ним приглядывайте. А у меня в Европе дел полно. Судя по картам, маловато земли у королевства Румыния: я бы ему добавил ещё Трансильванию и Южную Добруджу. Да и Бессарабию стоит у России отобрать. Уж я покажу современному изнеженному поколению, что такое настоящая война! Тем более, люди столько всякого напридумывали, что воевать теперь – одно удовольствие. Самоходные повозки без лошадей сделали, немец Отто Лилиенталь, как пишут в сегодняшней газете, испытывает каких-то искусственных птиц… А я тут вчера заходил в тир, поучился с новым оружием обращаться. Ну что я вам скажу – едва поверил, что игрушка, на вид столь малая, бьёт в цель сильнее арбалета!

Последовало затишье, во время которого граф стал надеяться, что поток излияний кончился. Приподнявшись из гроба, он увидел, что Цепеш как раз обтирает губы и руки салфеткой. Обтёр, бросил её к объедкам и с удовольствием сказал:

– И чудаки же эти, из особняка, если думали, что я добровольно себя отдам в их руки. Нет уж! Обойдутся как-нибудь и султан, и валашские бояре без моего мёртвого тела. А следующий, двадцатый век будет, как я предвижу, интересным, и в нём я своё тело использую по назначению. Лишь когда совсем состарюсь, лет так в шестьдесят, уйду в монастырь, если уцелели они ещё в этом развращённом мире. Но, должно быть, уцелели, а то без них не стал бы Бог терпеть грехов людей, смёл бы нас с земли начисто…

Граф опустил голову на подушку гроба, довольно явственно стукнув затылком о дерево. Но Цепеша не заставил уняться даже этот звук.

– Да, вот ещё что… Негоже мне уезжать из Англии, не разведав напоследок: что ж это за люди, которые меня, считай, из могилы вытащили, а после умогилить хотели? И в этом, граф, мне поможете вы.

Этого уж вампир вынести не мог! Он так стремительно выметнулся из гроба, что через секунду уже стоял перед Цепешем, скрестив руки на груди и надменно – по крайней мере, он постарался добавить побольше надменности – сдвинув брови:

– Что я слышу, князь? Вы рассчитываете на мою помощь – после всего того, что вы мне сделали?

– Что я вам сделал? – В голосе этого наглого смертного звучало лёгкое недоумение. – Ну, я всего лишь помог вам осуществить возмездие над Стокером.

– Нет! Я имею в виду ваше поведение в ресторане.

– По-прежнему не понимаю.

– Да неужели? После того, как вы меня выставляли на посмешище целый вечер – да вы должны благодарить меня, если я отпущу вас живым!

Цепеш удивлённо развёл руками. Его спокойствие выводило графа из себя: неужели он, повелитель вампиров и ужас Трансильвании, настолько поддался влиянию цивилизации в Лондоне, что его никто не боится? Нет, не может быть! Этот клерк, Харкер… ну, и мисс Люси хотя бы частично, поначалу – все они разделяли страх и благоговение, которые граф всегда умел вселять в людские сердца. Почему же на этого средневекового болвана ничто не действует? Может ли он быть настолько храбр – или настолько туп?

– А что такого? Стокер всё равно ничего не понял. Но если вы, граф, до сих пор переживаете из-за таких пустяков, можете считать, что мы весь вечер вместе шутили над Стокером. Милостиво разрешаю вам считать именно так.

Не-ет!! Не хватало только его милостивого разрешения!.. Граф чувствовал, что гнев буквально рвётся наружу… И наконец прорвался! Брызнувшей из-под кожи серой шерстью, заострившимися когтями и лёгким покалыванием в стремительно вытягивавшихся передних отделах лица. Трансформация в волка-оборотня обычно требовала большого напряжения сил, но сегодня она прошла как по маслу. «Энергия гнева – мощное оружие, если использовать её по назначению», – естествоиспытательски отметил про себя граф, в то время как его тело, принадлежащее огромному человековолку, росло, и росла его радость, что сейчас Цепеш отступит, что в каре-зелёных глазах мелькнёт испуг, что он повернётся к нему спиной и обратится в позорное бегство…

Цепеш действительно отступил на шаг. Деловито оглядел графа с головы до ног – точнее, в данный момент до лап. И спокойно, даже можно сказать, расслабленно повернулся спиной:

– Кстати, граф, если вы всё равно уж когти отпустили, почешите мне спину, пожалуйста. Слева, пониже лопатки.

Гнев отступил так же внезапно, как и нахлынул. Ещё хотелось наброситься, рвать волчьей пастью эту широкую красноватую шею – но пасть уже трансформировалась обратно, и клыки стали не так велики, и вообще, набрасываться на жертву, которая не бежит, не боится и не сопротивляется – это неинтересно и неспортивно.

– Пусть турецкий султан вас чешет, – проворчал вампир, уже полностью в человеческом облике, отряхивая клок серой шерсти, приставший к рукаву. – С какой стати я…

– С такой, что мне с гипсом не достать.

Если вампир вас не укусил, это не значит, что он перестал на вас злиться.

– С гипсом, с гипсом… Не слишком ли вы носитесь со своим гипсом?

– О чём это вы? – Цепеш повернулся к нему лицом.

– О том! Постоянно твердите, что не можете сделать то или другое, потому что гипс мешает. А если просто потому, что – не можете?

Глаза у Цепеша раскрылись широко-широко, даже против обычного размера.

– Да, да! Что вы совсем не такой ловкий и сильный, как похваляетесь? Тогда конечно, выгоднее ходить с гипсом до конца своих дней.

Ага, на сей раз вампир угодил в больное место! Цепеш закусил нижнюю губу. Несколько секунд он покачался с пятки на носок, уставясь на графа с мальчишески-обиженным выражением, а потом отошёл и направился в угол, туда, где прямо на полу стояло несколько подсвечников, лишь в одном из которых горела свеча. Взял пустой подсвечник в левую руку и, прислонив правую к стене, и с силой ударил по гипсу.

В мгновение ока граф оказался рядом:

– Эй, дружище, ну я пошутил, ну что за истерика? Прекратите! Вам же сказали, что повязку нельзя снимать!

Цепеш опустил руки. Гипс был на месте, хотя и тронутый зазмеившейся трещиной.

– Рано или поздно снять всё равно придётся. Почему бы не сейчас?

– Но вам же не сказали, сколько ещё с ней надо ходить.

– Вот именно!

Граф хмыкнул с сомнением.

– Разумеется, это ваш гипс. И это ваша рука. И всё-таки подумайте как следует: а вдруг она ещё не срослась?

– Уверен, что срослась. Совсем не болит.

– Я не специалист в медицине, но, по-моему, «не болит» – недостаточно чёткий критерий… Ну смотрите! Если не сможете владеть рукой, я не стану с вами нянчиться.

Цепеш коротко кивнул. И снова занёс подсвечник.

– Э, да что ж вы творите? Хотите сломать руку во второй раз? Давайте уж я помогу.

Граф сам не понимал, что заставляет его помогать человеку, которого совсем недавно хотелось разорвать на куски. Это внезапно пробудившееся и нехарактерное для него милосердие как-то даже его испугало.

«Ну, на то есть рациональное обоснование, – успокоил он себя. – Цепеш ещё способен пригодиться. Не знаю, зачем, не знаю, когда, но… способен. И лучше иметь при себе здорового Цепеша, чем больного. Так что никакого милосердия, просто трезвый расчёт.»

Железные пальцы графа с лёгкостью, точно скорлупу пустого ореха, разломили повязку по трещине и разделили её на две половины. На белый свет явилась рука – серовато-грязная от гипсовых разводов, пересечённая в нескольких местах тёмно-розовыми шрамами, однако прямая и, похоже, годная к употребле… то бишь, к действию.

– А это что? – спросил Цепеш.

И Дракулы склонились над обломками гипса, в которых что-то блеснуло при свете свечи.

Легенда о маге

Глава Золотой Зари смотрел в окно, задумчиво постукивая пальцами по стеклу. Мысли его блуждали где-то между оплатой счёта за пентакли (чертовски дорогое у нас, магов, оборудование), премьерой пьесы Метерлинка и хорошенькой мисс, которая при первом же знакомстве дала понять, что ужасно интересуется всем сверхъестественным и чудесным. Пожалуй, судя по её бледному высокому лбу и внушаемости, у неё есть способности медиума. Надо проверить. Но даже если это не так, он похлопочет перед братьями по ордену о том, чтобы её приняли, хотя бы и без посвящения. Такие хорошенькие мисс, распространяющие повсюду слухи о великой силе Герметического Ордена (и естественно, преувеличивающие её, чтобы казаться значительнее) – большой ресурс. Не то, что этот ирландец Стокер, который своей неотёсанностью и восторженностью создал бы впечатление, будто в Золотой Заре состоят сплошь такие же идиоты, как он. К счастью, Мазерс в последний раз сумел решительно дать ему от ворот поворот, и если только не…

О великие боги Египта! Про серого речь, а серый навстречь! Сердце Мазерса на секунду замерло, стоило увидеть, что Стокер, собственной ирландской персоной, приближается к подъезду. Причём приближается стремительно, размахивая руками и даже слегка подпрыгивая, что при его росте особенно нелепо… Уж не сошёл ли он с ума? Сэмюэль Мазерс не успел обдумать этот важный вопрос, так как стук дверного молоточка выбил из головы все мысли. Судя по звуку шагов, Стокер пронёсся прямиком в зал почестей. Мазерсу пришлось волей-неволей проследовать туда же.

– Дорогой мистер Мазерс, вы были совершенно правы, – начал Стокер безо всяких предисловий, не поздоровавшись и даже не сняв шляпу. Борода у него торчала беспорядочно (похоже, с одной стороны был даже вырван клок) и в придачу, кажется, за прошедшие дни он похудел. – Сверхъестественные сущности ополчились на меня. Боюсь, я неосторожно привёл в действие силы, с которыми не могу справиться.

– Какие силы? Да вы присядьте, мистер Стокер.

Игнорируя вежливое предложение, Стокер принялся лихорадочно расхаживать по залу, останавливаясь то возле одного, то возле другого портрета.

– Это Джордано Бруно, не так ли?

– Совершенно верно, творец гипотезы о множественности обитаемых миров… Мистер Стокер, вы хорошо себя чувствуете?

– Совсем не хорошо, но что поделать, мой друг? – Отмочив столь фамильярное обращение, Стокер вдруг наклонился к Мазерсу, в упор приблизив усталые, испещрённые красными прожилками глаза. – Этот мир – юдоль скорби, и я подозреваю, что все остальные обитаемые миры тоже таковы. Бедный, бедный Джордано Бруно! Множество тоскливых, ужасных и опасных обитаемых миров – ведь это же кошмар!

– С вами произошло что-то ужасное, мой друг?

– Мазерс попытался подделаться под стиль Стокера. Главное – не раздражать его. Чем чёрт не шутит? Ирландец-мужчина высокий и крепкий; к тому же у безумцев, как известно, физическая сила увеличивается…

– Да, достаточно ужасное. Я вдруг понял, что мы здесь, на своём уютном зелёном острове, в своём англосаксонском мире, погружены в повседневные заботы, не ведая, что силы зла в любой миг способны лишить нас покоя, жизни и даже самой души. Страны континента, в особенности балканские – это зловещее место, где давно зародилась чума… А это что за приятный молодой человек?

– Это Франсуа Прела, он же Франческо Прелати, близкий друг и магический наставник Жиля де Рэ. Вдвоём они расчленили десятки крестьянских мальчиков, в надежде выделить из их тел эликсир бессмертия.

– Бессмертия? Так вы действительно считаете возможным, чтобы человек жил триста и более лет – и ни морщины не прибавилось на его лице?

«А в его безумии есть своя система», – суммировал Мазерс свои ощущения цитатой из «Гамлета». Балканы, бессмертие, сверхъестественный ужас… Всё-таки Сэмюэль Мазерс привык иметь дело с достаточно странными вещами, которые показались бы фантастическими простому обывателю. А вдруг Стокер не сошёл с ума? Точнее, вдруг Стокер сошёл с ума не просто так?

– Мистер Стокер, вы встречались с бессмертными? Стокер проигнорировал вопрос, перейдя к другому портрету:

– А это кто? Что это за аристократ с такими пронзительными глазами?

– Угадали, это действительно аристократ – венгерский. Его звали Ласло Эстерхази, и это один из самых таинственных выпускников Шоломанче – знаменитой школы магического искусства, расположенной в Трансильвании… Так с кем же вы встречались? Что навело вас на мысль, что ваш собеседник бессмертен?

Продолжая расспросы, Мазерс не преминул заметить, что при слове «Трансильвания» Стокера передёрнуло, будто он прикоснулся к лейденской банке.

– Вы были правы, Мазерс, – игнорируя вопросы, произнёс Стокер, и в его голосе звучала глубокая печаль. – Вы обещали, что такому чувствительному человеку, как я, соприкосновение со сверхъестественным сулит неисчерпаемые бездны ужаса. Именно в такой бездне тону я сейчас.

– Но кто это с вами сделал?

Стокер наконец-то снял шляпу и принялся комкать её одной рукой, отерев другой вспотевший лоб. Он попытался отойти от портрета Ласло Эстерхази, но вернулся, словно привязанный к нему невидимой верёвкой. Снова попытался – и снова вернулся. Будто бы утомившись бороться с влиянием нарисованных, однако властительных глаз Эстерхази, Стокер наконец повернулся к нему спиной.

– Мне запрещено об этом говорить, – сказал он так грустно, что у Мазерса это вызвало бы жалость, если бы Стокер сам по себе вызывал чуть меньше раздражения. – Он обещал, что не станет меня преследовать, если я… если я выполню его условие… А чем знаменит Ласло Эстерхази?

На секунду Мазерс ощутил в подложечной области сильный импульс, которым интуиция обычно давала магу понять, что стоит быть поосторожнее со словами. Однако теперь, когда имя Эстерхази всё равно произнесено и его связь с Шоломанче раскрыта, Стокер может обратиться в библиотеку и выяснить всё сам. Следовательно, Мазерс не совершит промаха, если поделится информацией…

Богатая биография венгерского мага XVII века прей доставляет множество фактов, прославивших бы кого угодно, и только незнакомство англосаксов с такой далёкой страной, как Венгрия, объясняет, почему его знают меньше, нежели его менее удачливых французских или немецких собратьев. Ведь кто такой, в сущности, доктор Фауст? Неудачник, посвятивший всю жизнь изучению наук, но настолько не развивший свой ум, что под конец жизни заключил крайне невыгодный договор с демоном не высшего ранга – и тот обставил его, как младенца. Ласло Эстерхази – совсем иное дело! Отпрыск одного из знатнейших и богатейших венгерских семейств, он ещё в молодости оставил блестящие перспективы карьеры при дворе ради обучения в Шоломанче. Курс обучения был долог и труден, но Ласло закончил его с отличием. Однако после выпускного экзамена, в ходе которого испытывались умения менять погоду, насылать болезни, перемещаться в Тонкий мир и обратно и прочие необходимые навыки, его ждало ещё одно препятствие: в Шоломанче сохранялась древняя традиция приносить одного из выпускников в жертву потусторонним силам, покровительствующим заведению. Чтобы определить, кого на сей раз выбрали потусторонние силы, окончивших курс обучения загоняли в огромный подземный зал, заполненный разнообразными препятствиями. Требовалось пройти их все, чтобы добраться до выхода. А того, кто выходил последним, ждал алтарь, покрытый застарелой кровью, и фигурные ножи.

Выпускники, подгоняемые страхом, старались проскочить препятствия как можно быстрее, а уж возле выхода и вовсе расталкивали бывших однокашников локтями. Все, кроме Ласло Эстерхази. Как гласит легенда, он не торопился – и к выходу пришёл последним. Маг-палач в кожаном фартуке взял его за локоть, сожалея, что такой одарённый ученик не успеет применить свои знания во внешнем мире. Но Ласло отстранил его.

«Гляди, – сказал Ласло Эстерхази, – за мной идёт ещё один. Вот его и бери.»

И, полуобернувшись, указал на свою тень. И тогда тень поднялась, образовав двойника Ласло Эстерхази, схожего с ним до последней чёрточки!

История умалчивает, что было дальше: принесли ли получившегося двойника в жертву и удалось ли Эстерхази снова отрастить себе тень. Но факт остаётся фактом: после этого случая жертвоприношения в Шоломанче прекратились. А Эстерхази беспрепятственно ушёл во внешний мир и там, внеся свою долю суматохи в жизнь тогдашней Европы, и без того измученной Реформацией, удалился в один из трансильванских замков, принадлежавших ему по праву рождения…

– …где ставил опыты, относящиеся к высшим разделам оккультной науки, – договаривал Мазерс, в то время как Стокер с блуждающим взором тискал свою несчастную шляпу. – Что это было, никто не знает достоверно.

– И всё же?

– Н-ну… вроде бы изобретал какие-то приёмы, связанные с перемещением обитателей Тонкого мира в нашу посюстороннюю, гм, юдоль скорби. Что-то там было связано с зеркалами: по крайней мере, Ласло Эстерхази закупал их в большом количестве, а потом сваливал у дверей замка уже надтреснутыми. Учитывая, сколько стоили зеркала в то время, мы можем понять, что он был действительно богат, впрочем, маг такого уровня может с лёгкостью избегать денежных затрудне…

Стокер нахлобучил помятую шляпу, и тень от неё скрыла подёргивающиеся, болезненные глаза.

– Спасибо, мистер Мазерс, вы мне очень помо… гм… то есть я хотел сказать, ваша занимательная история заставила меня отвлечься. По правде говоря, я и сам уже не помню, зачем приходил. Извините. Счастливо оставаться.

– И вам всего доброго, – как можно сердечнее молвил Мазерс.

Выпроводив Стокера, он немедленно позвал к себе всё того же младшего адепта, который в прошлый раз отвлёк его от игры в шахматы.

– Вот что, – сказал Мазерс, – следуй за Стокером. Только незаметно. Он, конечно, сейчас не в себе, поэтому и так ничего не замечает, но лучше всё-таки применяй чары невидимости.

– Убить его? – понимающе кивнул младший адепт.

– Что?.. Зачем убить?

– Ну, чтоб не ходил больше. А то всё ходит и ходит, житья от него нет.

– Нет, знаешь ли, обстоятельства переменились. Ну, иди! И следи за всеми перемещениями Стокера! Нам надо выяснить, с кем он встречается и где бывает.

«Если Ласло Эстерхази до сих пор жив, значит, он открыл секрет бессмертия. Если Золотая Заря получит секрет бессмертия… это всё, о чём можно мечтать!»

Тайны гипсовой повязки

Итак, вернёмся в аббатство Карфакс, где как раз Дракулы склонились над белыми осколками, рассыпанными по пыльному полу.

– Смотрите-ка, это было у вас в гипсе, – удивленно сказал граф, поднимая нечто серебристое, маленькое, круглое, напоминавшее компас без стрелки, только намного меньше. Сзади имелось что-то вроде застежки. Вампир осторожно стер пыль со стеклянного окошечка, загадочно мерцавшего зеленоватым светом. Влад ошарашенно уставился на находку.

– Дайте сюда, – попросил он. Вампир протянул ему вещицу. Влад с величайшей осторожностью принял светящуюся штуковину. Поднес к глазам, повертел. Зачем-то понюхал. Несколько раз встряхнул. В ответ на это окошко еще сильнее замерцало: казалось, внутри пробегали искры. Цепеш положил вещицу на стол.

– Вот так украшенье! И что это может быть, а? Как думаете?

Вампир нахмурился. Вновь взял в руки находку, тоже потряс. Искорки опять забегали в веселом хороводе. Вернул на стол; простер над кругляшком руку, замер, прикрыв глаза.

– Следов магии нет. Это создание человеческого разума. Машина.

– Да уж вижу, что не зверушка, – фыркнул Цепеш. – Понять бы, для чего она.

Граф скорчил неопределенную гримасу – дескать, откуда я знаю!

Цепеш на минуту задумался. Взял вещицу в руки, прошелся по комнате. Искры в окошечке просто взбесились: принялись вовсю мигать и носиться, как рой потревоженных пчел. Влад остановился – искры тоже поутихли. Он повторил опыт с теми же результатами. Затем еще. Всучил ее графу:

– Пройдитесь-ка! – Граф пожал плечами, но просьбу выполнил. Все повторилось. Цепеш загадочно улыбнулся.

– А я понял, кажется, – заявил он. – Эта штука показывает кому-то, что я куда-то иду! А скорее всего, и то, куда именно. Те, кто ее оставил, ухитряются следить за мной с ее помощью. Уж не ведаю, как, но ухитряются.

– Видимо, вы правы, мой друг, – кивнул вампир, снова кладя приборчик на стол. – Иначе зачем еще этим людям было вставлять ее в повязку. Кстати, как ваша рука?

Цепеш удивленно посмотрел на графа – из-за странной находки он как-то даже забыл про собственное ранение. Осторожно попробовал поднять руку, согнуть в локте; затем вытянул ее в сторону, опять согнул.

– Вроде не болит. Зажила, слава богу, – обрадованно сказал он.

– Ну и прекрасно, – кисловато улыбнулся вампир – его покоробило слово «бог». – Ачто будем делать с этим?

– Выбросим, – предложил Влад.

– Не годится. Ваши преследователи сразу поймут, что вы их раскрыли. И примут еще какие-нибудь меры. Надо поступить по-другому…

В этот момент со стороны окна раздался шорох. Глаза вампира сверкнули красным; он метнулся к окну со скоростью молнии. Послышалась какая-то возня, забористое ругательство, истошный кошачий вой. Вскоре граф вернулся к столу, держа за шиворот упитанного пушистого черного кота в роскошном кожаном ошейнике. На щеке вампира красовалась длинная царапина, волосы были взлохмачены. Кот же прижал уши от ужаса и оцепенел: не каждый же день тебя хватают вампиры! Наверняка он уже распрощался с жизнью. Впрочем, короткий бой Повелителю Ночи он все-таки дал: царапина тому подтверждение.

– Будьте добры, помогите мне, любезный князь! – попросил граф, кивнув в сторону прибора.

Пока вампир держал кота (тот, как было сказано, оставил попытки к сопротивлению), Влад закреплял прибор с внутренней стороны кошачьего ошейника.

– Готово! – возвестил он, наконец. Вампир отпустил кота; тот брызнул в сторону окна и испарился с потрясающей скорость, видимо, боясь, что вампир передумает.

– Пусть теперь побегают заговорщики! – хохотнул Цепеш. – Бьюсь об заклад, им и кота-то не поймать!

– А уж если поймают, представляете, что с ними будет?

– Я бы дорого отдал, чтобы увидеть в этот момент их физиономии!

Между тем кот… впрочем, мы должны отметить, что это был не просто какой-то там «кот», а Мармадюк Олафссон Старший, обожаемый питомец миссис Эбигайль-Марии Уилсон, престарелой вдовы банкира… Так вот, несчастный Мармадюк прямо-таки летел над землей, стремясь оказаться как можно дальше от страшного дома. Никто и никогда не обращался с ним так бесцеремонно; ни один человек в его жизни не хватал его, красу и гордость дома Уилсонов, за шкирку, как помойного бродягу. Его унизили и чуть не убили! Ему что-то прицепили к ошейнику! Спасибо, что не на хвост, мистер вампир! Мармадюк бы предпочел лежать с прокушенной шеей, нежели показаться в свете с побрякушкой на хвосте. Такого позора гордый сын ангорских родителей не пережил бы.

Мармадюк в панике влетел в приоткрытое окно своего, то бишь банкирского, дома. Помочь забыть об ужасе этой дьявольской ночи могла бы только миска чудесных жирных сливок, всегда заботливо оставляемая для него служанкой на кухне. Мармадюк вздохнул и поплелся за сливками.

Проказник из психушки

Ренфильд лежал на кровати, закинув руки за голову и задумчиво следил за мухой. Муха поглядывала на Ренфильда. «Опасается», – подумал Ренфильд. Муха была не одна – по столу ползало несколько ее братьев (или сестриц), так как Ренфильд уже давно не убирал посуду. А зачем – на это персонал больницы имеется, им деньги платят. Самого Ренфильда тарелки с засохшей трехдневной грязью ничуть не угнетали. Они были необходимы: на них летели мухи – чудесные, жирные мухи. Хотя, признаться, жужжащие насекомые уже поднадоели бывшему адвокату. Ему хотелось большего – например, птичку. Маленькую, напуганную, с бешено бьющимся сердечком. И чтобы пищала погромче. Ренфильд мечтательно вздохнул и почесал ступню через дырявый носок. Глазок в двери палаты приоткрылся: судя по всему, лысый Бен, сегодня его смена. Подглядывает… Ренфильд привык к любопытству санитаров и доктора. А что, пусть смотрят и завидуют! Ренфильд быстрее молнии метнулся к столу, поймал толстую зеленую муху – ту самую, осторожную – и с аппетитом сжевал. За дверью послышался подозрительный звук, напоминающий рыгание, и возглас: «Фу-у!» «Ага, как же, „фу“, – подумал бывший адвокат.

– Небось лысому самому хочется. Вот притворяла!» Он усмехнулся и едва удержался, чтобы не показать санитару язык. Жалкие людишки! Они даже пищей для Господина быть недостойны. А он, Ренфильд, – избранный. Он понял это после поездки в Трансильванию… Помятое лицо Ренфильда расплылось в улыбке, в груди сладко екнуло. Ах, какие приятные воспоминания!

Повелитель, Повелитель, когда же ты дашь мне вечную жизнь? Ты так прекрасен, мудр и велик, я заслужу твою благосклонность, сделаю все, что прикажешь», – думал Ренфильд. Он чувствовал, что Повелитель рядом, что он скоро придет, и это наполняло душу бывшего адвоката восторгом.

Глазок на двери опять брякнул. Ренфильду подумалось, что, когда Господин одарит его своей милостью, первым, чью кровь Ренфильд попробует, будет доктор. Он, по крайней мере, всегда хорошо одет, выбрит, и от него не воняет луком, как от потного санитара Бена…

За окном садилось солнце. Скоро ночь, время Господина. Ренфильд задремал.

Его разбудил какой-то шорох и тихий голос: «Ренфильд!» Ренфильд открыл глаза и обомлел: над кроватью возвышался темный силуэт. Бывшего адвоката в мгновенье ока смело с кровати: перед ним стоял Дракула. Бледный лик, орлиный профиль, строгий взгляд огненных глаз, с широких плеч ниспадает черный плащ. Ренфильд задушенно пискнул: «О, Повелитель!» – и бухнулся в ноги графу. Тут же, не теряя времени, он вцепился в графские ботинки и принялся их лобызать с такой страстью, что вампир нахмурился и слегка попятился. Конечно, приятно, что тебя почитают, но прием вышел уж чересчур теплый. У Ренфильда был такой пылкий вид, как будто он обнимал не ноги вампира, а невесту или возлюбленную.

– Э-э, Ренфильд, довольно, хватит! – повысил голос вампир, пытаясь вырвать ботинок из лапок фаната. Ренфильд посмотрел на него томным взором и проворковал: «О, мой Господин, я так счастлив вас видеть! Вы пришли подарить мне вечную жизнь?» – и возобновил целование ботинок.

Дракулу передернуло.

– Не так скоро, любезный. Ну хватит, оставь в покое мою обувь, сейчас же! – ему пришлось повысить голос почти до крика, чтобы Ренфильд отлип от штиблет и застыл, уткнувшись носом в пол.

– Зная твою преданность, – начал Дракула; при этих словах сумасшедший адвокат расцвел и снова потянулся к графской обуви. Дракула вовремя отскочил. – Зная твою преданность, – продолжил он, – я решил дать тебе одно поручение.

– А если я его выполню, ты дашь мне вечную жизнь? – с надеждой вопросил Ренфильд, восторженно глядя на графа снизу вверх.

– Я рассмотрю твою просьбу, – уклончиво ответил вампир. Он представил, что кусает Ренфильда, и почувствовал легкую тошноту. Что-то в этом Ренфильде было… неправильное. Даже не то, что он псих – помешательство адвоката касалось только одной темы, в остальном он был вполне способен на адекватные действия по приказу; просто… ну в общем, был бы Ренфильд юной девицей, его восторженность пришлась бы графу весьма по вкусу, но подобные сентименты со стороны небритого мужчины в пижаме слегка напрягали.

– Итак, слушай же меня, Ренфильд! Ты должен незаметно проникнуть в дом номер четыре по улице Риджентс – это особняк с прилегающим парком – и просто послушать, о чем там говорят. В восемь часов вечера по вторникам и пятницам в этом доме проходят какие-то собрания. Тебе необходимо узнать, что обсуждают на этих собраниях, что вообще эти люди из себя представляют, и все рассказать мне. Понятно?

– Да, Господин, – отозвался Ренфильд и стукнул лбом об пол.

– Я помогу тебе бежать, дам одежду. Тебя никто не хватится, по крайней мере до утра.

– А потом, вы возьмете меня с собой? – Ренфильд прямо светился.

– Если все сделаешь – возможно. Не сомневайся, я награжу тебя, – пообещал Дракула.

– О, да, я все сделаю, Господин, конечно, не сомневайтесь! Все, что хотите, и вы дадите мне вечную жизнь!

Граф тяжело вздохнул. Он уже раскаивался, что связался с сумасшедшим. Но что делать: ни одного помощника-человека у него не имелось. Этот-то, хоть и со сдвигом, но предан ему. Сам Дракула пытался проникнуть в особняк, но не смог: судя по всему, маги там собирались довольно серьезные, а дом был напичкан артефактами, вредными и даже опасными для вампира. Оставалось надеяться на Ренфильда и на вампирскую счастливую звезду. А вдруг получится? Граф даже позволил Ренфильду вновь припасть к своим ботинкам, в качестве поощрения. Все равно обувь чистить придётся.

– Хорошо, Ренфильд, – как можно ласковее молвил он. – В скором времени я приду снова. После заката. Не забудь о своем обещании. Если же предашь меня, – граф многозначительно изогнул бровь и глянул сурово, – наказание будет ужасным.

– О, о, клянусь, я выполню любое твое желание, Господин! – захлебнулся чувствами адвокат. – Что бы ты ни делал со мной, я все приму, я принадлежу тебе!

– Вот и прекрасно, – выдавил из себя улыбку граф. – До встречи, мой верный Ренфильд. – С этими словами Дракула по-быстрому багровым туманом испарился через окно. Ренфильд же, взгромоздившись на стул (решетчатое окно было довольно высоко от пола), долго махал вслед рукой.

Трудно быть Ласло

К аббатству Карфакс Стокер приближался с опаской, несмотря даже на то, что на сей раз кругом не царила ночь, а занимался рассвет скудного дня поздней осени (было около девяти часов утра, если точно). Несмотря на то, что разговор с Мазерсом вселил в него определённый оптимизм, воспоминания о том, что случилось с ним в прошлый раз в этих мрачных стенах, вызывали дрожь в коленях, отчего походка по мере приближения становилась всё медленнее и медленнее. Стокер не мог даже определить, кого из двоих зловещих иностранцев – мистера Дракса или Принчипеску – он боится сильней. Каждый раз, когда пытался, получалось, что одинаково. А если брать их двоих вместе, то страх возрастал вдвое.

«Пусть там будет кто-то один! – заклинал Стокер неблагосклонную и, похоже, посмеивающуюся над ним судьбу. – С одним я уж как-нибудь справлюсь!»

Однако судьба продолжала криво усмехаться: постучав в дверь и не получив, как обычно, ответа, Стокер робко всунулся в гулкий, пыльный и пустынный холл и услышал отзвуки двух голосов. Это явно были Дракс и Принчипеску. Даже не пытаясь различить знакомые слова в их восточноевропейской тарабарщине, Стокер пошёл на голоса и появился в комнате в тот самый момент, когда из уст Дракса явственно прозвучало его имя.

Возможно, это было что-то вроде:

«Ну вот, подлец Стокер обманул, как мы и ожидали. Придётся самим прийти за ним».

Или:

«От Стокера я ничего дельного не жду. Он, как всегда, что-нибудь напутает, не сообразит, сломает…»

Стокер прервал дальнейшее обсуждение, явившись собственной персоной перед теми, кто, мгновенно замолчав, уставились на него. В комнате трещал камин, что придавало некоторый парадоксальный уют её угрюмой потемнелой сырости. Профессор Принчипеску развалился на стуле вблизи камина. Мистер Дракс – подальше, в глубокой тени.

– Здравствуйте… господа, – выдавил из себя Стокер, подозрительно обшаривая глазами комнату, особенно её самые тёмные углы. Ничего похожего на кол там не отмечалось, однако расслабляться не стоило: у Дракса-то оружие было всегда при себе. Точнее, он сам был оружием… Нет, лучше об этом не думать!

– Здравствуйте, здравствуйте, мистер Стокер, – многозначительно, с богатым подтекстом, молвил Принчипеску. А Дракс лишь молча кивнул. Поздоровавшийся Стокер выжидающе застыл на месте, поскольку сесть ему не предлагали. Да и не на что было.

– Я… я кое-что узнал. О венгерском маге, то есть о вас, мистер Дракс…

– Прошу поаккуратнее! – Дракс поморщился.

– Пусть его говорит, – Принчипеску оказался великодушнее. – Ну, Стокер, так что же вы узнали?

И Стокер, подгоняемый желанием быстрее покинуть эти давившие на него стены, начал бурный монолог. В подробностях и красках, точно был лично знаком с великим венгерским магом Ласло Эстерхази, он расписал его деяния. В лицах представил эпизод с формированием из тени двойника. Немалое внимание уделил зеркалам, которые одно время буквально устилали подходы к трансильванскому замку Эстерхази… На Дракса он в это время старался не смотреть. А глядя на Принчипеску, отмечал, что тот время от времени бросает на своего друга выразительные взгляды, от которых тот только дальше отодвигается в тень.

– Прекрасно! – перебил его Принчипеску как раз тогда, когда Стокер исчерпал и информацию, и вдохновение, и продолжал лишь по инерции перетирать уже сказанное, лишь бы не оставаться наедине с тем, что могло ожидать его по окончании разговора. – Итак, Ласло…

– Это почему же Ласло? – Голос Дракса звучал несколько нервно.

– Ну вы же сами слышали: вы Ласло Эстерхази. Что ж вы не радуетесь? Вы же так хотели обрести своё прошлое.

– Это не прошлое, а свет знает что!

Стокер испугался, что они снова начнут переругиваться на своей тарабарщине – и так разойдутся, что опять накинутся на него. Однако, к его радости (скорее даже восторгу!) Принчипеску сказал:

– Ну ладно, полагаю, это мы обсудим без посторонних. А Стокера можно отпустить. Если он не собирается писать роман. Ведь не собираетесь?

– Ни в коем случае! – горячо подтвердил Стокер.

– Хорошо, пусть идёт. – В голосе Дракса звучало такое смятение, что Стокер посочувствовал бы ему, когда бы воспоминание о предшествующих событиях не отзывалось дрожью в теле. – Я тоже, знаете ли, пойду прогуляюсь. Я чувствую, что свежий воздух мне сейчас совершенно необходим.

После чего Стокер, типично по-английски, не попрощавшись, взял старт и, меньше чем за минуту проскочив всё аббатство, обнаружил себя уже на улице. Но скорость не снизил и там.

Составлять компанию мистеру Драксу в его прогулке совсем не хотелось!

Генерал нервно расхаживал по кабинету взад-вперед. Красный персидский ковер приглушал звук шагов, но у Ксаверия, примостившегося в любимом кожаном кресле, уже кружилась голова от генеральского мелькания. Недавно повешенный над столом портрет адмирала Нельсона неодобрительно взирал на перемещения главы ордена Дракона (портрет был недавно торжественно водружен на стену потому, что Генерал ухитрялся находить в себе сходство со знаменитым адмиралом, хотя больше напоминал, пожалуй, кайзера Вильгельма I).

– Где, ты говоришь, видели шоломонариев? – озабоченно поинтересовался Генерал, закуривая сигару.

– Да прямо неподалеку от Карфакса, – ответил Ксаверий, тоже прихватив сигару с генеральского стола, причем без разрешения ее хозяина. – Паренек чары невидимости не успел наложить вовремя, наши его и засекли. Колдуны пытаются сесть на хвост Цепешу, судя по всему.

– И что, поймали шоломонара этого?

– А смысл? – пожал плечами Ксаверий, с удовольствием затягиваясь. – Мы и так знаем, чего они хотят. Если, конечно, – он задумался – если, конечно, это вообще они.

– То есть как?

– Вы не допускаете существования третьей силы? – внимательно глядя на босса, заявил Ксаверий Монада. – Что, если это был не шоломонаровский агент, а… чей-то еще?

– Кой черт еще, третьей силы! Шоломонары это стопроцентно! – фыркнул Генерал. – Они, похоже, пронюхали о наших планах и теперь пытаются все испортить! В свойственной им подпольной манере! На открытый бой колдуны редко осмеливаются.

– А мы чем лучше? – ехидно хихикнул Ксаверий. – Пытаемся сорвать битву. По-тихому устранить конкурента, так сказать… А ведь по всем кармическим параметрам битва-таки должна состояться…

– Ну уж нет! Обойдемся без этой самой драки; потом последствия расхлебывать что-то не хочется, – скривился Генерал. – К черту ваши кармические параметры: пускай лучше Цепеш выполнит свою миссию. Судя по нему, он это явно намерен сделать.

– Не знаю, намерен или нет, – протянул Монада. – Кстати, о Цепеше: что-то последнее время он стал вести себя странно: сигналы идут совершенно хаотичные. Такое впечатление, что князь мечется туда-сюда по улицам безо всякой цели, периодически залезая на крыши, на деревья, в подвалы. Более того, сигнал частенько идет с помоек.

– Что-что? – опешил Генерал. – С каких еще помоек?

– Обычных, городских, – пожал плечами Ксаверий; достал мятый клетчатый платок, шумно высморкался. – Еще князь проводит много времени в особняке миссис Уилсон, вдовы банкира. Я бы это понял, будь вдовушка цветущего возраста – так ей все шестьдесят! И чего Влад Цепеш там забыл? Я бы на его месте нашел помоложе…

– Тьфу, Ксаверий Монада, вы вечно пошлите!

– Даже и не думал. Я просто логически мыслю.

– Тут мыслить мало: тут надо пойти и проверить. Посылай надежного человека, пусть он отследит Цепеша и выяснит, что с ним такое случилось.

– Отличная идея, босс, – одобрил Монада. – Прямо сегодня и займусь. Разрешите откланяться? – Генерал только махнул рукой: дескать, идите. Ксаверий встал с кресла, и, шутливо щелкнув каблуками по-военному, покинул кабинет.

– Шут гороховый, – буркнул Генерал. Иногда манеры Ксаверия Монады его просто бесили: было похоже, что тот постоянно насмехается над всеми поголовно, включая его, главу Ордена. Еще Монада мог злоупотребить спиртным, был охоч до женского пола и неимоверно ехиден, самоуверен и нагл; к тому же выглядел и вел себя вечно как последний раздолбай. Эти пороки искупало главное: Монада был одним из лучших магов, плюс к этому имел превосходное медицинское образование и вдобавок обладал умом Макиавелли и кардинала Ришелье вместе взятых. Это как минимум. Поэтому Генерал терпел все его штучки. Вот и сейчас предстояло решить главную проблему: найти князя Влада Цепеша-Дракулу и проследить, чтобы тот разобрался с вампиром. Тогда можно будет вернуться домой и вздохнуть спокойно; устроить себе маленький отпуск у моря, где-нибудь в Ницце. Генерал погрузился в мечты о ласковых синих волнах, солнышке и мягком теплом песке. Можно добавить сюда рюмочку-другую французского коньяку… а может, общение с какой-нибудь милой барышней… не одному же Монаде-то все блага земной жизни!

Без кушетки не обойтись!

На самом деле, граф сказал «прогуляюсь» единственно для того, чтобы отвязаться от дальнейших расспросов Цепеша. Всё, что происходило после того, как за ним закрылись тяжёлые дубовые створки двери аббатства Карфакс, мало напоминало такую приятную вещь, как прогулка. Скорее это была попытка справиться с волнением и даже тревогой, нахлынувшими после слов Стокера. «Зеркала… возле его замка находили надтреснутые зеркала…» Дракула старался добыть из недр памяти хоть малейший намёк, зачем ему в бытность Ласло Эстерхази понадобились эти самые, будь они неладны, зеркала и от чего они трескались, но напрасно. Он вообще не находил в своей памяти ни малейшего намёка на этого самого Ласло Эстерхази, которого ему подсунули в качестве него самого. Ласло был магом… ну да, у графа тоже масса сверхъестественных возможностей, но он готов был поклясться, что никогда не учился им. Он просто ими владел, для него это было столь же естественно, как для птицы – полёт… Вот и сейчас он, почти не заметив как, воспарил и принялся летучей мышью нарезать круги в воздухе, предаваясь мучительным размышлениям.

Стокер – болван, конечно. Вполне вероятно, он мог что-нибудь перепутать. Однако было в его рассказе что-то такое, чего не получалось сбросить со счетов. Была, была в не-жизни Дракулы какая-то тёмная тайна, связанная с зеркалами! Всегда, сколько себя помнит, он питал неприязнь к этим игрушкам человеческого тщеславия. Он избегал с ними соприкасаться… ну, в первую очередь потому, что делать ему с ними было особенно нечего – он в них не отражался. Ну, а кроме того? Да, да, присутствовало что-то ещё, что сейчас зашебуршилось, застучалось из самого глубокого подвала памяти, просясь наружу. И Дракула вдруг понял, что шебуршилось оно, на самом деле, давно, и лишь сейчас, после визита ирландца, он дал себе труд расслышать отзвук этих смутных колебаний.

Он должен вспомнить! Должен! Но чем активнее вампир принуждал себя к воспоминаниям, тем менее успешным был результат. Он лихорадочно метался над окрестностями, едва замечая, что рассвет давно уже вступил в свои права. Наконец обратил на это внимание, но домой идти всё равно не хотелось: несмотря на некоторое физическое утомление, он чувствовал, что сейчас не заснёт, а ворочаться в гробу под мысли о Ласло Эстерхази было бы настоящим мучением. Так что Дракула ограничился тем, что спикировал на землю и принял человеческий облик. После этого он принялся расхаживать взад и вперёд, стиснув виски, панически хватаясь за обрывки самых ранних воспоминаний, которые то всплывали, то снова тонули в густом кипящем бульоне графского мыслительного процесса. Вот он идёт по деревне близ замка… страшно голоден… от него все шарахаются, кричат… что кричат? И когда были зеркала – до или после приступа голода? И при чём тут вообще зеркала? Нет, он так с ума сойдёт!

– Извините, сэр, не позволите ли сделать вам одно предложение?

Граф резко остановился и попытался сориентироваться в обстановке. Он почти не удивился тому, что ноги, как оказалось, принесли его к лечебнице доктора Сьюарда: словно бы все, скорбные главою, непременно должны стекаться к этому мрачному пристанищу. Возле ворот стоял человек в чёрном врачебном сюртуке и мерил Дракулу живыми тёмными глазами, явно выводя какие-то свои заключения.

– Я невропатолог, – продолжал врач по-английски с сильным акцентом, – приехал на конференцию по новым методам лечения душевных болезней. Извините мою настойчивость, сэр, но вы уже минут пять ходите здесь кругами. Если у вас найдётся ещё полчаса времени и вы не лишены интереса к науке, я предложил бы вам поучаствовать в эксперименте, который, кстати, поможет снять ваше беспокойство.

Первым побуждением вампира было резко ответить «Нет!» – и раствориться в воздухе. Но этот врач чем-то заинтересовал его:

– Сперва скажите, что это за эксперимент.

– Не волнуйтесь: никаких инструментов, никакой боли. Мы будем просто обмениваться словами.

– А зачем? – продолжал недоверчиво уточнять Дракула.

– Метод свободных ассоциаций позволяет вывести бессознательные побуждения в сознание…

– Что-что?

– Видите ли, многие психические болезни объясняются тем, что люди склонны вытеснять, то есть, попросту говоря, забывать те вещи, которые заставляют их казаться плохими в собственных глазах и глазах общества. Если сделать их доступными для осознания, больной исцелится.

Граф задумался. Совпадение слова «забывать» с тем, что его волновало, казалось не случайным.

– Они не выделили мне ни одного больного для демонстрации моего метода! – Тёмные глаза врача возмущённо сверкнули. – Сказали, чтобы я сам шёл его искать. По-моему, они попросту не хотят меня слушать. Неужели из-за того, что я еврей?

– Так вы заставляете людей вспоминать то, что забыто? Даже если это случилось очень давно?

– Именно так. Бессознательное помнит всё, начиная с самого рождения, и проявляет себя в снах, оговорках и свободных ассоциациях, которые…

– А вы не поможете вспомнить, отчего в меня вселяют страх зеркала?

– Так это же моя тема! Лечением именно таких случаев я занимаюсь. Не уверен, что смогу исцелить вас за один сеанс, но сегодня мы непременно подберём ключи к вашему бессознательному.

– Я согласен.

– Замечательно! Как я благодарен вам! Ещё один вопрос: вы ведь тоже не англичанин?

– Я венгр.

– Так мы земляки! Я из Австрии, хотя и стажировался в Париже, у самого Шарко. Но пойдёмте же! Демонстрация лечения истерии гипнозом вот-вот кончится!

И, увлекаемый австрийским врачом, граф вступил в двери мрачной обители, куда ему уже случалось проникать совсем другим образом. Обычно он не утруждал себя знакомством с интерьерами клиники, за исключением палаты Ренфильда. Поэтому полной неожиданностью для него стало то, что в центре этих плохо освещенных смрадных коридоров скрывался зал, белый и пышный, как первый снег в горах Трансильвании. Ряды, заполненные благоговейно притихшими врачами, амфитеатром сбегали к сцене, где измождённая женщина в серой глухой одежде причудливо изгибалась, повинуясь пассам маленьких толстых рук важного господина в пенсне. Глаза у загипнотизированной были точно у чучела лисы, доставшегося графу от одной знатной богатой жертвы и простоявшего почти сто лет, пока его не съела моль. Воротничок блузки расстегнулся от усилий, открыв тонкую белую шею с едва намеченной синей жилкой – надо сказать, весьма привлекательную. Граф отметил это мельком. Из-за переживаний у него совершенно пропал аппетит.

Вторжение графа и австрийского врача не прошло незамеченным. На них зашикали. Господин в пенсне на миг отвлёкся от своей подопечной, которая замерла на цыпочках, с поднятой левой рукой. Дракула и австриец пробрались поближе к доктору Сьюарду, который сухо кивнул в знак того, что заметил их. Но выступление и впрямь подошло к концу. Повинуясь щелчку толстых пальцев гипнотизёра, женщина в сером вздрогнула. В её глаза медленно вливались выражение и смысл. Оглядев аудиторию и словно только сейчас осознав, что находится среди мужчин, она съёжилась и со стыдливой поспешностью принялась застёгивать воротничок.

– Мисс Дженкинс, вы снова способны видеть? – загремел гипнотизёр.

– Ох, да что же это? Кругом столько народу, а я неприбранная!

– Слепота прошла! – провозгласил толстячок в песне.

Раздались аплодисменты, после которых Джон Сьюард поднялся с места:

– Уважаемые господа! Довожу до вашего сведения, что доктор Фосс…

– Фрейд! – оскорблённо поправил австриец.

– Ну да – в общем, наш коллега из Австро-Венгрии нашёл себе пациента, и после обсуждения мы будем иметь удовольствие наблюдать его работу.

Из обсуждения Дракула уловил только то, что недостаточно осведомлён о природе столь загадочного явления, как гипнотизм. В другое время он не упустил бы случая пополнить свои знания по этому вопросу. Но сейчас мешали настырные слова «Эстерхази», «магия» и «зеркало», которые вспыхивали и гасли в сознании, сменяя друг друга.

– А теперь, – снова поднялся Сьюард, – мы всё-таки увидим выступление доктора Фэ… Фрейда?.. доктора Зигмунда Фрейда, демонстрирующего метод свободных ассоциаций…

– В лечении фобий, – подсказал Фрейд.

– Всего за пятнадцать минут вам удалось найти и уговорить больного с фобией? Да вы просто венский кудесник, Зигмунд! А, вот ещё что: вам нужно какое-нибудь оборудование?

– Кушетка.

– Непременно кушетка? А стулом не обойдётесь?

– Непременно, – горделиво вздёрнул подбородок Фрейд. – Стул разрушит весь метод. Со стулом я работать отказываюсь.

Пока санитары разыскивали, тащили и устанавливали на сцене кушетку, изъятую, судя по роскошному виду, из кабинета самого Сьюарда, у графа, как бы он ни был взволнован, родилась идея, почему другие врачи не жаждут связываться с выступлением Зигмунда Фрейда. Еврейское происхождение здесь не при чём. Им просто кушетки таскать не хочется.

Итак, когда кушетка была принесена и установлена, Дракула растянулся на ней. Лежать в окружении такого количества теплокровных дышащих существ оказалось жутко неуютно… да что там, просто жутко. Руки дрожали, готовые превратиться в крылья и унести его подальше отсюда. Чтобы унять дрожь, он попытался сосредоточиться на далёком белом потолке. Словно сквозь сон доходил до него голос Фрейда, повествующего о его боязни зеркал.

«Спокойнее, – уговаривал себя граф, – эти люди – не маги: они не смогут сделать ничего плохого, даже если захотят.»

Всё же в определённый момент паника оказалась настолько сильна, что он едва не подскочил с кушетки. Но как раз в это время Фрейд, чей голос стал необычайно властным, спросил:

– Вы готовы?

Ну, раз уж он здесь…

– Готов.

– Тогда начнём. Я называю слово. Вы отвечаете любым другим, которое приходит вам в голову – сразу же, не задумываясь. Главное – быстрота. Похоже на детскую игру. Понятно?

– Да.

– Итак – ночь.

– Бодрость.

Эксперимент начался.

У Влада четыре ноги, а позади у него длинный хвост…

Агент Роджер Смоллвизард, маг младшей категории, уже битый час скучал неподалеку от Карфакса. Замаскированный под дворника, он старательно вымел булыжную мостовую, в чем совершенно не было необходимости, походил взад-вперед, якобы проверяя, не осталось ли мусора, обозрел все кусты, поглядывая на квадратик датчика (последний, размером меньше портсигара, был завернут в несвежий носовой платок агента, опять же в целях конспирации). Ничего примечательного. Но вот сигнал, еще недавно шедший из самого Карфакса, непостижимым образом переметнулся в особняк миссис Уилсон, банкирской вдовы. Причем явно никто ниоткуда не выходил! Недоумевающий Роджер чертыхнулся и переместился ближе к особняку. Снова потекли минуты, густые, как желе.

Светило солнце, было хоть и несколько прохладно, но дождя не предвиделось; птички вопили в кустах что-то о своем, наболевшем, травка зеленела… короче говоря, кругом царила идиллия, и все было бы хорошо, только вот Цепеш никак не появлялся. Агент же не желал слушать птичек и любоваться растительностью: сейчас бы в паб – пропустить пивка и перекусить. Наконец, когда агент успел изрядно соскучиться и замерзнуть, огонек на маленькой металлической пластине активно замигал красным: объект покинул дом. Подобрав метлу, агент направился за сигналом, следуя тонкой красной пунктирной нити, мигающей на дисплее.

Ах, если бы он знал, что за объект выскользнул сейчас из окна кухни вдовушкиного дома! На валашского правителя, равно как и на какую-нибудь иную венценосную особу он ну совершенно не походил – прежде всего потому, что был котом. Да, именно: датчик исправно ловил сигнал, исходящий от маячка, прикрепленного к ошейнику несчастного Мармадюка Олафссона Старшего.

Мармадюк уже практически оправился от давешнего удара: поистине, сливки, почесывание за ушком, и главное, пламенная страсть соседской белой кошечки творят чудеса. Загадочная штуковина на ошейнике кота не беспокоила – он о ней уже, признаться, и подзабыл. Сейчас он отправился проинспектировать окрестности на предмет наличия чужаков (подлежащих немедленному изгнанию), а также ловли птичек и встречи с кошачьими леди. Недалеко от дома внимание гордо вышагивающего кота привлекло надсадное мяуканье: на липе сидела совсем юная незнакомая кошечка серой масти. Бедняжка явно боялась слезть, хотя высота была не очень-то велика. Мармадюк остановился у ствола, задрал голову и хрипло мяукнул, подбадривая незнакомку. Она была очень мила, хотя и не породистая. Засмотревшись на даму, мистер Олафссон Старший не учуял, что сзади нарисовался матерый далматинец Дикки, питомец мистера Соумса. Его хозяин был невысокого мнения о женском поле в частности и о человечестве вообще – короче, являлся закоренелым мизогином и мизантропом, что не могло не отразиться на собаке. Именно Дик и загнал юную кошачью особу на дерево, облаяв по полной программе. Его владелец проделать подобное с представительницами прекрасного пола, конечно, не мог – но если бы мог, то непременно бы это сделал со всем удовольствием.

Мармадюк взвыл и припустил наутек: драться с крупной псиной ему не улыбалось. Дик рванул за ним, а через некоторое время в том же направлении пронесся сбитый с толку агент Роджер, отчаянно вертя головой по сторонам. Судя по датчику где-то тут только что должен был пробегать князь Влад. Какого черта ему было нестись бегом – непонятно, но прибор-то это показывал! Роджер летел напрямую через кусты, пыхтя и ругаясь сквозь зубы. Впрочем, мог бы и вслух – хруст ломаемых им веток все равно бы заглушил все добрые пожелания и эпитеты, адресованные князю, родному Ордену, персонально главе Ордена и старшим магам. Особенно теплые пожелания были посланы в великий Астрал, когда агент Роджер влетел в какие-то мелкие, но жутко колючие заросли. Метла давно была выброшена – не до нее! Несмотря на все неприятности, обязательный агент пытался высмотреть валашского владыку– безуспешно! Но он все еще надеялся. Прибор не мог врать.

Внезапно сигнал оборвался. Роджер встал, как вкопанный, с трудом переводя дыхание. Физической мощью щуплый агент не отличался, спорт недолюбливал, о чем теперь жалел. В самом деле, на кой вам сдалась физкультура, если вы маг! По крайней мере, сразу после поступления в Орден Роджер так считал. Как бы то ни было, его обязанность – именно следить за князем, хорошенько замаскировавшись, а не носиться по кустам, как борзая, – сердито подумал Роджер.

Агент уткнулся носом в датчик. Красная линия замерла. Внезапно где-то впереди раздался утробный кошачий рев, шипение, а за ними – жалобный визг. Роджер вздрогнул и сплюнул. Прямо на агента пулей вылетел крупный далматинец: глаза безумные, хвост поджат, нос расцарапан.

Не успел Роджер выругаться, как линия ожила и повела его куда-то в сторону. Через какое-то время беднягу опять ждало разочарование: он уперся в заваленный мусором тупичок, вляпавшись правым ботинком в нечто слизистое, желтое и источавшее подозрительный запах. Средневековый князь залез в помойку?! Судя по прибору – да, согласно здравому смыслу – нет, и еще раз нет. Ботинок предательски заскользил куда-то в сторону, и агент шлепнулся на четвереньки в пресловутую желтую субстанцию (спасибо, что не лицом)! В очередной раз ругнувшись, Роджер кое-как поднялся на ноги, осмотрел брюки: отстирать вряд ли удастся. Он тоскливо вздохнул, повертел головой по сторонам. На жуткого вида ржавой железяке на вершине кучи восседала пара котов: один – рыжий – явно местный, ободранный и клочкастый (то был не он, а она, но Роджер этого не знал), а второй, похоже, домашний – жирный, черный, с ошейником. Парочка таращилась на него с насмешкой и явным превосходством, свойственным всем кошачьим, даже помойным. Агент Роджер посмотрел на котов и почувствовал, что находится на волоске от того, чтобы бросить ко всем псам… то есть котам прибор прямо в лежащую перед ним ароматную кучу отбросов, а потом мысленно отправить туда же и Орден. Может, он так и сделал бы, если бы в эту секунду прямо слева от него не появились… следы. Отпечатки ботинок размера этак сорок пятого, черного цвета (похоже, их невидимый владелец вляпался в деготь), образовывались прямо из ниоткуда, цепочкой змеясь в направлении соседнего переулка. Шагов слышно не было – обладатель испачканных ботинок старался не производить шума.

Роджер все же был магом, хоть и младшей категории, и сразу сделал правильный вывод: заклинание невидимости! Некто, пытаясь остаться незамеченным, тоже следит за ним, и за его объектом! Причем этот кто-то явно тоже маг… Мозг Смоллвизарда пронзила молния озарения: да это же шоломонарский агент! А кому еще быть-то! Представители враждебного ордена – Шоломанче – пронюхали про их план и теперь хотят все испортить! Более того: загадочные перемещения князя – это же их рук дело, как он сразу не догадался? Может, они и его превратили в невидимку, и он сошел от этого с ума (бедный, бедный князь), и сейчас мечется по окрестностям, не разбирая дороги, охваченный ужасом! Вот она, разгадка! Хвала небесам, проклятый колдун вляпался в какую-то гадость и обнаружил себя. Ну, теперь-то он получит! Роджер ощутил небывалое воодушевление: у него появился шанс отыграться за все сегодняшние несчастья. Он закрыл глаза и тихонечко пробормотал длинное заклинание на латыни. Хихикнул. Добавил еще пару фраз. После этого радостно улыбнулся и быстрым пружинящим шагом – куда только подевалась усталость – двинулся прочь от помойки, засунув прибор в карман. Требовалось поскорее доложить Генералу о появлении шпионов конкурирующей организации…

Старый Билл, сапожник, любил выпить. «Ну и что? – спросите вы. – Эка невидаль!» А невидаль в том, что за весь свой многолетний стаж выпивохи Билли не видел ничего подобного тому, что предстало перед его изумленным мутным взором: прямо по переулку средь бела дня шел высокий голый человек, извалянный в смоле и пышных разноцветных перьях (среди куриных там явно попадались и перья попугая – желтые, зеленые, красные). Причем шел совершенно спокойно, нимало не стесняясь своего вида – словно всю жизнь вот так вот и проходил, или словно это новая мода. Билли попытался что-то сказать незнакомцу, но кроме хриплого «Э-э-э… Ссэр-р-ик – СССЭРРР!» – у него ничего не вышло. Разинув рот, он тыкал пальцем в направлении волшебного видения, которое удивленно воззрилось на него, затем продолжило свой путь. Билл выудил из глубокого кармана изгвазданного пальто бутылку, на дне которой плескалась мутная жижица, гордо именуемая «виски», посмотрел на нее долгим пронзительным взглядом и шваркнул об землю. Затем помахал пальцем перед носом у кого-то – дескать, не-ет, шалишь, не возьмешь! – покачал кудлатой нечесаной головой и нетвердым шагом продолжил свой путь. Сегодня был великий день в его жизни: Билли решил, что допился до разноцветных чертей и следует прямо сейчас же завязывать.

Человек в перьях успел пройти еще полпереулка, когда навстречу попалась пожилая леди, одетая бедно, но чисто. Голубые глаза её округлились, сделавшись похожими на пуговки, рот приоткрылся буквой «о», а затем из него раздался приглушенный жалобный писк. Леди, несмотря на возраст, весьма резво рванула подальше от неземной красоты странного создания. Создание недоуменно пожало плечами – дескать, а что тут такого-то! Ну, иду я, голый, в перьях – и что?

Аларчик просто открывался: агент Роджер немного изменил заклинание невидимости, защищавшее незнакомца, причем довольно хитрым образом: сам невидимка продолжал себя таковым считать, в то время как окружающие имели счастье лицезреть его в вышеописанном виде, то есть в смоле и в перьях. Конечно же, на самом деле не было ни того, ни другого, все чистой воды иллюзия – на джентльмене по имени Иеремия Фрикс красовался вполне респектабельный костюм, но… но весь Пэрфлит видел перья. А коли так, уже неважно, были ли они или нет на самом деле, ибо встречают, как известно, по одежке. Хрупкую иллюзию невидимости окончательно разрушила некая мисс лет восьми. Она указала розовым пальчиком на чудо в перьях и радостно воскликнула, оборачиваясь к разинувшей рот матушке:

– Ой, мамочка, какие красивые перышки! А зачем дядя их приклеил и почему он голый?

Тут мистер Фрикс окончательно понял, что дело дрянь. Изменившись в лице, он бегом направился подальше от людных улиц и поспешил укрыться в кустах. Проверив испорченное заклинание невидимости, он чуть не рухнул в обморок от собственного экзотического облика и принялся срочно вызывать подмогу с помощью специальных телепатических заклинаний. Никогда еще Иеремия Фрикс, член оккультной организации Золотая Заря, не попадал в подобное ужасное, унизительное положение. Кто же, ну кто же мог это с ним проделать?! Он начал припоминать странного щуплого носатого дворника, ошивавшегося возле Карфакса. Этот же белобрысый чудак встретился ему на помойке, когда Фрикс, пронаблюдав за Стокером в Карфаксе, возвращался назад. Наверняка он и напортил с заклинанием. Значит, он весьма сильный маг. Вопрос еще, что за маг, из какого ордена? Все это Иеремия собирался доложить Мазерсу.

– Что?! Испортил заклинание невидимости?! Это он вас так?! – Мазерс едва сдерживался, чтобы не хихикнуть – обижать преданного члена Ордена мистера Фрикса, и так уже пострадавшего, он не хотел. Шел сеанс телепатической передачи информации. То, что узнал достопочтенный глава Золотой Зари Сэмюэль Мазерс, не лезло ни в какие ворота. Чем дальше в лес, тем больше дров – так, кажется, говорилось в какой-то народной поговорке.

Он не жалел, что покинул Париж. Лондонское «Дело Эстерхази» оказалось отнюдь не пустышкой. События закручивались во все более тугую пружину. Перед мысленным взором мистера Мазерса, удобно устроившегося сейчас в огромном кожаном кресле, маячили картинки – или, правильнее сказать, мыслеобразы, передаваемые несчастным Фриксом. В сыгранной над ним шутке явно просматривалась работа мастера. А вот откуда сей мастер… Н-да. Предстояло повозиться, чтобы это выяснить; а выяснив, принять меры. Дело пахло конкуренцией. Кто-то явно заинтересовался Эстерхази; иначе зачем было следить за Фриксом и тем более ставить тому палки в колеса?

– Успокойтесь, мистер Фрикс, – передал мысль Мазерс. – Сейчас я вам помогу.

Он положил руку на стоящую на столе небольшую хрустальную пирамиду на черной подставке и вызвал в памяти образ Фрикса во всех подробностях (включая бородавку на лбу), затем мысленно прочитал заклинание. Теперь любой житель Пэрфлита, проходя мимо Фрикса, не увидел бы никаких перьев. И самого мистера Фрикса не увидел бы, ибо Мазерс восстановил завесу невидимости, защищавшую агента. Сам же Мазерс имел теперь счастье лицезреть агента Фрикса в его нормальном повседневном виде, то бишь в костюме, шляпе и ботинках. Точнее, не самого агента, а его мыслеобраз. Хотя, признаться, перья даже где-то шли агенту Фриксу… жаль уничтожать такую занятную иллюзию! Мазерс снова еле удержался, чтобы не расплыться в улыбке.

– А теперь, – скомандовал он агенту, телепатически рассыпавшемуся в благодарностях, – сосредоточьтесь на этом самом «дворнике». И побольше эмоций, пожалуйста. Представьте, что он стоит перед вами. Нам сейчас необходимо взять след.

Фрикс попыхтел немного и сообщил, что ничего не выходит: он не чувствует энергетический след незнакомца. Наверное, тот слишком далеко ушел или слишком много времени прошло. Мазерс поморщился: ох уж эти маги-недоучки! Никто не хочет совершенствовать дух, стремиться к возвышенному, презрев низменные земные страстишки – все норовят использовать высшее искусство в своих шкурных интересах. А ведь магия не для этого. О божественном надо думать, вот что! Только так и можно достичь подлинных высот мастерства, иначе останешься жалким ремесленником.

Мазерс пригубил кофе с бальзамом из стоящей перед ним прозрачной фарфоровой чашечки, заел тоненьким бисквитом, вновь закрыл глаза и продолжил мысленную беседу с Фриксом:

– Мистер Фрикс, я сейчас передам вам немного своей энергии. Пожалуйста, попытайтесь еще раз найти того человека.

Через несколько секунд в мозгу Мазерса раздался торжествующий крик:

– Есть! Я его вижу! Он в кэбе… так…. Ага. Вижу дорогу!

Мазерс поморщился:

– Не кричите так, сэр.

– Ой, извините, магистр, – засмущался Фрикс, мысленно покраснев.

– Вы сейчас ведь еще в Пэрфлите? Что? Ах, в кустах… Я же восстановил вашу невидимость, так что можете выходить.

В голове Мазерса тут же появился мыслеобраз: двухметровый верзила в расстегнутом пиджаке и съехавшей набок шляпе смущенно вылезает из зеленых зарослей; стряхивает с себя колючки, листья, мелкие веточки и паутину.

– Следуйте за ним, Фрикс, – велел глава Золотой Зари. – Глаз с него не спускайте. Проследите, куда он направляется и потом все доложите мне напрямую.

– Да, сэр. Слушаюсь, сэр, – ответствовал Фрикс, и Мазерс отключил связь. Глава Ордена был уверен в агенте Фриксе. Старательный агент обязательно выведет Орден на след таинственного вредителя, и уж тогда Мазерс примет меры. Причем такие, что вставшим у него на пути личностям мало не покажется. С чувством глубоко удовлетворения Сэмюэль Мазерс допил кофе и принялся за чтение новой книги по оккультизму, захваченной из Парижа.

Метод свободных ассоциаций

– Весёлый.

– Беспокойный.

– Красный.

– Вкусный.

Эксперимент оказался не таким лёгким, как представлялся до его начала. Если бы Дракула был человеком, он бы уже вспотел. Темп слов, которыми забрасывал его Фрейд, всё нарастал и нарастал; стараясь соответствовать этому темпу, граф отвечал автоматически:

– Вечером.

– Накануне.

– Опыт.

– Подвал.

Граф больше не пытался ничего вспомнить; о зеркалах он вообще забыл. Темп затягивал, диктовал свои условия:

– Снаружи.

– Деревня.

– Порядок.

– Учёный.

– Земля.

– Труп.

«Откуда взялся труп? Чей?» – Дракула не успел удивиться. Его волокло дальше.

– Оглядываться.

– Н… назад.

Это был единственный раз, когда вампир схитрил. На самом деле, ассоциацией были слова «Тонкий мир». Однако даже в том напряжении, в котором он пребывал, Дракула понял, что делиться ими с врачами не стоит.

– Тело.

– Мёртвое.

Больше всего Дракулу изматывало то, что параллельно словам его захлёстывали какие-то образы, чрезвычайно отчётливые, настойчивые и – бессмысленные. Так бывает, когда улавливаешь детали целого, но не можешь сложить их в единую картину. Подвал… да, подвал… с земляным полом… запах комковатой сырой земли… бронзовая грифонья лапа несовременной – такие давно разучились изготавливать – рамы зеркала… Но при попытке заглянуть в само стекло всё мутится, как болотная вода, в которую бросили камень…

– Бежать.

– Идти.

Да, он идёт, идёт по деревне, давно исчезнувшей с лица земли; тому, что она обезлюдела, поспособствовали не снежные лавины, не землетрясение и не засуха – нет, стихийным бедствием для неё стал он. При виде покосившихся хижин, где его всегда ожидали еда и подобострастный страх, граф испытал грусть и умиление, точно взрослый при виде своих детских игрушек. Крестьяне ещё не знали, чего от него ожидать: ведь это было его первое явление деревне. Однако уже тогда люто испугались. Об этом свидетельствовали не только перекошенные лица, но и выкрики…

– Отец.

– Лежит.

«Господин! Что с вами, господин?» – кричали они. А потом кто-то вдруг завопил: «Это не он! Не он! Смотрите, какой бледный! Это дракул, принявший его облик!» И хор нестройных грубых голосов подхватил вразнобой «Дракул! Дракула!», и крестьяне бросились врассыпную, когда он, наконец-то дав себе отчёт в том, что нестерпимо голоден, выхватил из их толпы одну, совсем молоденькую, чернокосую, чья тонкая гибкая шея не была скрыта под одним из этих уродливых толстых платков, которые почему-то вечно наверчивают на себя деревенские женщины. Он всё пил, и пил, и пил, пока не почувствовал, что она обмякает в его руках, и не уронил её тело, как посетитель придорожного трактира – салфетку. Голод ещё оставался где-то в голове и кончиках пальцев, но желудок подсказывал, что не в силах более вместить ни капельки. Ничего, настанет и следующий приём пищи – так скоро, как он захочет. А сейчас пора вернуться в замок, где на сырой, крепко пахнущей земле подвала лежит тело его невольного отца…

– Яйцо.

– Паук.

– Мать.

– Ничто.

Труп валялся ничком, с подвёрнутой под грудь рукой, возле бронзовой грифоньей ножки. Дракула (так его назвали в деревне и, очевидно, так он должен отныне себя называть) перевернул его и вгляделся в лицо – продолговатое, с крупным горбатым носом и густыми бровями. Так вот, значит, как он, Дракула, выглядит в этом мире. Что ж, с человеческой точки зрения, вид у него внушительный и благородный. Телосложение правильное, рост высокий. И возраст цветущий. Повезло: как правило, маги – плешивые седобородые трухлявые грибы. Притом беззубые… Он с гордостью ощупал языком свои превосходные крепкие клыки, которые только что принесли ему столько удовольствия и пользы, и, запахнувшись в снятый со стены плащ, принялся расхаживать по подземной лаборатории. На полу валялся фрагмент челюсти с зубами, очень похожими на его собственные – он пнул его в угол. Остановился возле крупного розоватого яйца, висевшего внутри реторты в сети нежной паутины; швырнул реторту наземь и давил её каблуком, пока из-под него не перестал доноситься еле слышный писк. Он не хотел знать, в чём там было дело с яйцом: элементарная осторожность требовала избавиться от плодов всех прочих опытов. Ещё новых гостей из Тонкого мира не хватало! Достаточно его одного. Он – единственный, неповторимый и невероятный. Он – Дракула.

– Зеркало.

– Дверь…

– Страх!

Граф не ответил.

– Страх! – настойчиво повторил Фрейд.

Граф всё ещё не отвечал. Среди врачей поднялся сперва тихий, но затем всё более громкий шум.

– Коллега, ваш больной в обмороке!

– У кого-нибудь есть при себе нюхательные соли?

– Нет, не надо! – Граф взметнулся с кушетки. Нюхал он эти ваши соли: гадость страшная, хуже чеснока. – Я вспомнил… вспомнил… Да, теперь я знаю, откуда этот страх зеркал, только оставьте меня в покое!

Шатаясь, с трудом ощущая паркет под ногами, он прошёл через весь зал, а в коридоре, не мудрствуя лукаво, превратился в туман и просочился в ближайшую палату, а оттуда – в забранное решёткой окно. Кого стесняться, когда вокруг одни сумасшедшие?

Он не услышал, как Фрейд сказал:

– Что ж, случай ясный, хотя и тяжёлый. На основе имеющегося у меня опыта работы с другими фобиями могу предположить, что на пациента произвёл фатальное впечатление инцидент, которому он стал свидетелем в раннем детстве. Нечаянно зайдя в родительскую спальню, он увидел отражение в зеркале coitus'а отца и матери, причём отец лежал на матери, почти закрывая её своим телом: отсюда в отношении неё слово «ничто». В гневе он пожелал смерти отцу, чего по сей день не может простить себе. В общем, то, что по-настоящему его страшит – отцеубийство!

– Ох, Зигмунд, ну и фантазёр же вы! Неужели найдётся хоть один здравомыслящий человек, который поверил бы в эти невероятные бредни?

Маги на досуге

– Эх, друг Арни! – вздохнул стоявший над столом в позе «зю» Ксаверий, распрямившись и сладко потянувшись. – Нельзя же так не любить себя, родимого! Тебе обязательно следует отдохнуть и развеяться, а то я рискую лишиться помощника, – авторитетно заявил он, плюхаясь на венский стул.

Стул жалобно скрипнул. Арни поднял голову от реторт и растерянно моргнул. Вид у него и впрямь был не цветущий; целый рабочий день, проведенный в заваленном магически-научным оборудованием и кучей книг кабинете Монады, практически без перерыва на обед, был большими буквами начертан на лице юного мага: бледно-зеленый цвет кожи, темные круги под глазами, слегка ошалевший взгляд. На внешности Ксаверия труды праведные не сказались – его хитрая физиономия неизменно вызывала лишь одну мысль: «Этому джентльмену не мешает побриться».

– Что ты говоришь, Ксаверий? – рассеянно переспросил Арни.

Монада брезгливо отодвинул на край широченного стола кучу исписанных листков вперемешку с толстыми томами. Колбочки и приборчики негодующе звякнули – Ксаверий едва не снес несколько из них на пол.

– Я говорю, что ты сейчас бросишь все это хозяйство, – он кивнул на книги и колбочки, – и пойдешь со мной в «Веселую бутылку». Там, кстати, будут Ветти и Кэтти… и, может, даже Арианна.

Арни отчаянно покраснел.

– Но, Ксаверий, я хотел почитать новую книгу по симпатической магии! Мне только вчера привезли… а еще журнал по геральдике…

– Нет уж, дружочек! – Ксаверий сдвинул брови. – Единственная магия, которая тебе сейчас нужна – это вино и общество Ветти, Кэтти и Арианны. А может, и другие девочки подтянутся! – Он заговорщически подмигнул смутившемуся Арни.

– Слушай, Ксаверий! Я не хочу ни к каким девочкам! Я хочу поесть и почитать книгу! – всё же попытался тот противостоять искусителю.

– Насчет «поесть» – желание здравое. А вот насчет книг – это дудки. Целый день сидеть, воткнувшись носом в графики временных флуктуации и после этого опять уставиться в книгу – да тебе что, зрение надоело? Давай-давай, поднимайся! Кончай строить из себя доктора Фауста, вспомни, чем для него обернулись лишняя жажда знаний и трудоголизм!

Он чуть не силком выдернул Арни из-за стола, подошел к огромным оленьим рогам-вешалке, снял оттуда клетчатое пальто и принялся напяливать на приятеля.

– А нельзя ли тогда п-п-просто пойти куда-нибудь…. Ну, где п-п-п-отише, поспокойнее? Просто поесть… без этих всех… Ветти, Кэтти. И как ее там… – робко предложил Арни, не делая попыток к сопротивлению – таковые обычно не срабатывали.

Ксаверий покончил с упаковыванием друга, аккуратно застегнув последнюю пуговицу и нахлобучив на Арни шляпу.

– Дорогой мой юный друг! Стеснительный маг – явление неестественное. Поверь старшему товарищу! Пора избавляться от недостатков и начинать жить полной жизнью. К тому же – это по секрету – Арианна к тебе неравнодушна. В общем, доверься мне, и я покажу тебе, что такое настоящий здоровый образ жизни! – торжественно провозгласил Ксаверий и хлопнул Арни по плечу. Арни только тяжело вздохнул, закатив глаза к потолку всем своим видом показывая: «Ну вот, опять мучиться придется»!

Монада набросил на плечи слегка потертый (как и большинство его вещей) пиджачок, иронически оглядел свою персону, отразившуюся в полный рост в старинном овальном зеркале с бронзовыми завитушками и, обняв друга за плечи, поволок к выходу.

Три часа спустя. Ресторан «Веселая бутылка».

В этот пятничный вечер ресторан на Кар-стрит был, как всегда, полон народу. Дуэт музыкантов, состоящий из скрипача и пианиста, наигрывал развеселую музычку сливавшуюся с гулом голосов и смехом. Под высокими сводами в стиле немецкого барокко витал сизый табачный дым, средневековые рыцари и дамы с настенных фресок, казалось, морщились: будь бедняги живыми, а не нарисованными, они наверняка страдали бы головной болью и кашлем. В длинные узкие окна сквозь мглу проникал свет фонарей.

Публика в «Веселой бутылке» собиралась разношерстная – в основном студенты, актеры и актрисы, средней руки адвокаты и медики. Представители так называемого высшего света там в открытую не появлялись (впрочем, поговаривают, несколько раз заходил на огонек некий герцог – инкогнито, разумеется). Простой люд также предпочитал другие заведения: «Бутылка» показалась бы чистильщику обуви или кэбмену дороговатой и претенциозной. Ксаверий частенько выводил сюда Арни, и тот все никак не мог привыкнуть к шумной и развеселой обстановке заведения. Вот и сейчас молодой человек сидел, потупившись, над тарелкой и нехотя ковырял картофельное пюре с говядиной. Арни был голоден, но поведение друга начисто отшибло у него аппетит. Что же такого делал Ксаверий, спросите вы? Да ничего особенного. Просто расслаблялся, как всегда.

Заключалось это в том, что он с веселым видом восседал за столом напротив Арни, а на коленях у милейшего мага вольготно устроилась высокая пышногрудая красотка с черными, как маслины, глазами. Красотке было лет 18 на вид. Бежевое платье с оборками выгодно оттеняло смуглую кожу, в декольте фасона «хорошо-бы-дальше-да некуда» подпрыгивал серебряный медальон. Выражение лица у прелестницы было самое что ни на есть довольное; в руках – бокал шампанского. Это была легендарная Ветти – подающая надежды актриса небольшого лондонского театра, девушка милая, веселая и жизнерадостная, обожающая шампанское и Монаду (его, впрочем, обожали все знакомые женского пола, независимо от возраста). Арни это прямо-таки шокировало. Он не первый раз наблюдал подобные картины, но не мог спокойно смотреть на чересчур сибаритское, не сказать жестче, поведение заслуженного мага. Маг, по мнению Арни, должен вести себя сдержанно, а тискать легкомысленных девиц по ресторанам – занятие для… для… в общем, бог знает для каких субъектов. И вообще, Арнольд чувствовал себя весьма стесненно в такой шумной суматошной атмосфере. Несмотря на юный возраст, ему больше по душе была тишина кабинета, мягкое кресло да интересная книга. Ну, можно к этому добавить ма-аленькую рюмочку хереса. Но безжалостный приятель поставил цель сделать из Арни настоящего мужчину и взял за правило организовывать воспитательные походы в ресторан «Веселая бутылка», где сам наслаждался хорошими напитками, обществом симпатичных и раскованных дам, музыкой и танцами – короче, «культурно отдыхал», а Арни, призванный учиться делать то же самое, откровенно маялся.

Итак, Монада что-то шептал на ушко Ветти, та хихикала. Слева от довольной жизнью парочки размещалась подруга Ветти из того же театра, по имени Кэтти. Подробно рассказывать мы о ней не будем, так как пришлось бы повторяться – любовь к изысканным веселящим напиткам и к Монаде у Кэтти вряд ли была слабее, чем у Ветти. Разница между красотками заключалась лишь в масти: Кэтти обладала бронзового цвета прямыми волосами, бледным личиком и синими очами. Платье веттиной коллеги было изумрудного оттенка, что выгодно подчеркивало оттенок глаз. Сейчас Кэтти с выражением полного отчаяния прикладывалась к своему бокалу, бросая обиженные взгляды на Монаду и Ветти. Монада, слегка в подпитии, сего факта пока не замечал. Арни ненадолго даже забыл стесняться: ему стало интересно, чем кончится мини-драма за столом. Наконец, Монада, прекратив на секунду чирикать с Ветти, повернул свой взор в сторону забытой Кэтти. Лукаво посмотрев на нее, он самым сладким голосом вопросил:

– Кэтти, душа моя, а что это мы такие хмурые сегодня? Ты больше не любишь старину Ксаверия?

Кэтти покраснела, губы ее задрожали:

– Не обращайте на меня внимания, веселитесь – выдавила она, окатив Ветти, обнимавшую Ксаверия за шею, убийственно холодным взглядом. И тут же отвернулась. Ксаверий недоуменно моргнул, потом понимающе округлил глаза:

– О, прекраснейшая Кэтти, звезда моя, – начал он патетическим тоном. – Кэтти встрепенулась и с надеждой взглянула на Ксаверия. – Неужели ты могла хоть на секунду вообразить, что старина Ксаверий о тебе не думает? Я вот как раз хотел предложить тебе более удобное местечко, чем этот жесткий стул, – он подмигнул и жестом указал на свои коленки. Ветти, не обладающая столь ревнивым характером, прыснула. Она явно не очень-то и возражала против идеи Монады. На лице Кэтти отразилось удовлетворение; она не заставила себя долго упрашивать.

– Ну ладно, Ксаверий, – хихикнула девушка. – На первый раз прощаю. – Она тоже вспорхнула на колени к Монаде. Тот даже не крякнул; прочем, Ветти и Кэтти телосложения были достаточно субтильного.

Глаза мага лукаво и довольно поблескивали. Он, явно наслаждаясь моментом, обнял обеих девиц и принялся опять что-то тихонько рассказывать с загадочным видом, а Ветти и Кэтти тут же покатились со смеху: судя по всему, Монада развлекал дам анекдотами – это он умел блестяще. Причем Ксаверий, будто бы невзначай, время от времени касался губами то одной нежной шейки, то другой, что приводило девушек в неприкрытый восторг. Шаловливые руки ласково поглаживали девичьи плечи, иногда слегка соскальзывая куда-то в декольте.

Арни почувствовал, что больше не в состоянии это наблюдать. Что хорошего Ксаверий находит в подобных развлечениях? Что женщины находят в Монаде? Они всегда и всюду слетаются на него, как пчелы на варенье.

Однако последней каплей стало появление некоей Арианны – певицы. Эта белокурая пышная мисс с томным взором и кошачьими манерами появилась словно из-под земли.

– О, Ксаверий! Ты снова привел своего друга, как замечательно, – с псевдофранцузским прононсом пропела она, поправляя цветы на крошечной модной шляпке. – Добрый вечер, сэр! Как ваша медицинская практика? – обратилась она к Арнольду, кокетливо хлопая длинными ресницами. Дело в том, что Монада в свое время представил их с Арни как врачей, специалистов по тропическим болезням – не говорить же, в самом деле, что они маги! Арианна сразу же проявила неподдельный интерес к молодому, ясноглазому, застенчивому юноше.

– Зд… здравствуйте, – заикаясь, пролепетал Арни. Он и так дико смущался при разговоре с дамами, а с такими, как Арианна, вдвойне. Тем более что в последнее время зеленые глаза, золотистые локоны и вообще различные части тела мисс Арианны – весьма привлекательные, что греха таить – стали ни с того ни с сего все чаще мелькать во снах молодого человека. Его это пугало и удручало. А уж созерцание всего этого во плоти требовало напряжения всех душевных сил Арнольда.

– Вы… извините, мне пора! Отдыхайте, желаю приятного вечера! – Арнольд, поняв, что не может оставаться здесь ни секунды более, схватил шляпу и пальто и ринулся к выходу. Очередной воспитательный сеанс Монады не удался.

Неожиданное предложение

– Но, Генри, неужели ты и впрямь готов поставить мою пьесу? – вопрошал Стокер в полной растерянности.

Как говорится, счастье приходит слишком поздно. Не успел ирландец выкарабкаться из сетей ужаса, в который его повергла кровожадно-оккультная неразбериха вокруг имени «Дракула», не успел толком оплакать гибель в огне своего любимого детища, как Генри Ирвинг с видом таинственного благодетеля, заговорщицки подмигивая, пригласил его к себе домой. И там – запросто, по-дружески – оглушил известием, что наконец-то прочёл его пьесу. Те самые двадцать листов, в которые Стокер где-то с полгода назад перелил свой сюжет, решив, что успешный спектакль проложит путь роману. И о которых успел забыть, приписав долгое молчание Ирвинга своему неуспеху на драматургическом поприще.

– Ты что, мне не веришь? – с укором воскликнул Генри. – Да, да, в сотый раз повторяю: пьеса расчудесная! Чистая юная дева и старый огненноглазый монстр в плаще! Зрители «Лицеума» кресла поломают от восторга. Классический сюжет. Дружище, я тебя недооценивал!

Тёмные глаза Генри Ирвинга выжидающе уставились на Стокера. Тот только пожал плечами.

– Та-ак. Отсутствие «да» означает «нет», я правильно тебя понял? Ты мне отказываешь? – прищурился Ирвинг. – Хорошо. Не буду тебя больше уговаривать.

Кресло скрипнуло, когда он поднялся, выражая всем видом намерение проводить гостя. Стокер почувствовал, что все у него внутри оборвалось. Он взметнулся на ноги.

– Генри, пожалуйста, подожди! Я не говорил «нет», просто…

– Что – «просто»? – грубовато переспросил Ирвинг.

– Я… не могу тебе рассказать всего… просто… из-за этой пьесы у меня могут быть большие неприятности.

– Что такое, дружище?

– Есть люди, которым… которым не очень нравится роман… и они высказали мне это в грубой форме. В весьма грубой.

– Α-a, особо злобные критики, что ли? – протянул Ирвинг, вновь устраиваясь в кресле.

– Ну… можно и так сказать, – вздохнул Стокер, всё ещё стоя навытяжку, как провинившийся школьник перед учителем. Он совершенно отчаялся объяснить причину, по которой никак нельзя ставить пьесу на основе романа о Дракуле. Ну, не рассказывать же, в самом деле, что его грозились убить вампир и бешеный усатый иностранец! Однако если отказать, то Генри – замечательный, неповторимый Генри – скорее всего, обидится навсегда. А ничего более ужасного, чем разрыв отношений с Генри Ирвингом, Брем и помыслить не мог.

Большие черные швейцарские часы тикали на стене ирвинговского кабинета. Молчание делало их особенно громкими.

– Брем, успокойся, – мягко сказал Ирвинг. – Не стоит быть таким чувствительным, мой бедный друг. Не думаю, что тебе следует бояться критиков: пусть себе надрываются, нам-то что с того? Не повесят же они тебя, в самом деле!

«О, эти-то как раз могут», – с тоской подумал Стокер.

– Поверь мне, пьеса о вампире Дракуле будет иметь успех. Для начала мы можем обкатать ее на наших – устроить небольшой показ для сотрудников театра. Ну, разумеется, для их друзей и родственников. Заодно решим вопрос с оформлением авторского права. Брем, не будь таким трусом!

На самом деле, Стокер не трусил. По крайней мере, в данный момент страх вытесняли совсем иные переживания. Что и говорить, идея заманчивая! Пусть роман погиб, но внутри, в сердце автора, он жив, и было бы нелепо это отрицать. Более того, происшествие в подземелье, когда он на своей шкуре узнал, что испытывает жертва вампира, могло добавить теме вампиризма в его отображении новые краски. А эти двое, служившие для него источником смертельного ужаса – право же, руки чешутся вставить их в пьесу. Сколько нового материала! Сколько колоритных черт можно позаимствовать для его Дракулы – и у вампира, и у профессора Принчипеску…

Да, опасно. Но как маняще!

– Хорошо, Генри… если только… сделать показ для театральных…

Генри вновь вскочил на ноги; его длинная худая фигура распрямилась резко, как складная трость.

– Вот и прекрасно! – громко заявил он, хлопнув Стокера по плечу. – Друг мой, во-он в том шкафчике, – он указал на изящный шкаф с застекленными дверцами в углу кабинета, – превосходнейший ямайский ром! Полагаю, мы можем выпить за успех нашего проекта!

Оба приятеля, придвинув кресла, расположились возле стола, где красовалась пузатая бутылка и пара рюмок. Тощие коленки Генри торчали над низеньким столом.

– За успех! – провозгласил Ирвинг, торжественно подняв рюмку с коричневой жидкостью.

После второй порции рома умиротворенный и расслабившийся Стокер подумал: «А ведь и правда, хорошая идея: сделать показ только для своих. «Вампир Дракула»… нет, просто "Вампир"! Тогда эти двое никак не узнают…» Он вздохнул и с улыбкой посмотрел на Генри. Тот, сверкая взглядом из-под кустистых бровей, увлеченно рассказывал байки из театральной жизни, однако Стокер слушал вполуха, продолжая успокаивать себя и твердить: «Не узнают они. Не узнают».

Мысли сделались тягучими, густыми и приятными, как горячий шоколад. «Все обойдется», – окончательно решил Стокер и потянулся к вновь наполненной заботливым Генри рюмочке.

Воспоминания, воспоминания…

Когда граф, сам не ведая как, добрался до аббатства Карфакс, Цепеш встретил его на пороге, с раздражением грызя зелёное яблоко.

– О, наконец-то, – сказал он. – Я чуть было не отправился вас разыскивать. Ну и где вас черти носят среди бела дня?

У вампира не хватило сил отвечать на эти новые колкости. Он просто прошёл мимо господаря валашского. Однако лечь спать – последнее, чего ему сейчас хотелось бы, а потому он сел за стол и с тяжким вздохом подпер подбородок рукой.

Цепеш снова возник перед ним:

– Так что же стряслось? Рассказывайте.

Новый, ещё более тяжкий вздох был ему ответом.

Недогрызенное яблоко упало на пол. Цепеш наклонился к графу, заглянул ему в лицо и сказал совсем иным тоном – тёплым и сочувственным:

– На вас лица нет. Что, всё так плохо?

– Всё – так – плохо, – произнёс граф, удивляясь загробности своего голоса. Прежде ему специально приходилось добиваться такого эффекта, а теперь получилось само. Только его это ничуть не обрадовало.

Цепеш покачал головой и исчез из поля зрения. Граф продолжал сидеть, облокотясь на стол и предаваясь смутным думам, от которых его оторвало раздавшееся сбоку бульканье. Прямо к нему по столу прилетела кружка, откуда разило спиртным духом.

– Пейте.

Вампир отодвинул кружку:

– Не могу.

– Надо. – Цепеш снова придвинул кружку, теперь настойчивее. – Полегчает.

– Да говорю же, не могу! Я никогда не пью вина.

– Так что ж с вами делать? – Судя по звукам, князь сам глотнул средства от тоски. – Вот беда! Сам на себя не похож… Чем же вам помочь?

Если бы граф знал, непременно сказал бы сейчас Цепешу Потому что это был какой-то новый, удивительный Цепеш. Такого Цепеша граф ещё не видел. Неужели всё так просто, и человеку достаточно всего лишь перестать быть вечно издевающейся сволочью, чтобы все вокруг прониклись к нему доверием? Вампир не забыл прежнего Цепеша. Но, против воли, начинал проникаться.

Новый Цепеш присел возле него. Положил руку на плечо. Заглянул в лицо каре-зелёными глазами, внимательными и растроганными:

– Ну, чем вас утешить, а? Скажите же, не молчите! Ну хотите… хотите, я вас испугаюсь?

– Что?!

– То есть, я не уверен, что получится. Но я постараюсь. Хотите? Только скажите!

Граф не в состоянии был больше терпеть. Слёзы обжигали глаза, слова рвались бурным бессвязным потоком:

– Я побывал в лечебнице… Сьюарда… Там один австриец… врач… заставил вспомнить… как с этим жить? Невыносимо…

– Австрийский лекарь наболтал вам каких-то сказок? Наплюйте! Кто им верит?

– Нет, он ничего мне не говорил, я сам вспомнил! Сам! Зеркала… моё имя… о, теперь я всё понимаю!

И, сперва также отрывочно, но постепенно всё более связно, Дракула изложил Цепешу последовательность событий, увязывающую в единое целое и рассказ Стокера, и его собственные воспоминания, уклониться от которых больше было нельзя.

Шёл уже седьмой год с тех пор, как Ласло Эстерхази уединился в своём карпатском замке и всецело посвятил себя оккультным опытам. В первое время беспокоили его и родичи, которым не нравились его неподходящие для дворянина занятия и сопутствующая им тёмная слава; и сильные мира сего, которые совсем недавно пользовались его услугами и просили новых. Однако постепенно и те, и другие вынуждены были смириться с его нежеланием поддерживать старые связи. Это его вполне устраивало. Единственными, с кем он продолжал по необходимости видеться, были жители принадлежащей ему деревни, которые поставляли еду и вино для его стола. А он, заботясь об их и, следовательно, собственном благосостоянии, наколдовывал необходимую для хороших урожаев погоду, давал лекарства от свирепствовавших в округе болезней. Он понимал, что это не вызывает благодарности, а напротив, усиливает страх перед ним; видел, что его пилюли и отвары они многократно крестят, прежде чем проглотить; слышал однажды произнесённое у себя за спиной шипящим шёпотом «дракула» – это невенгерское, заимствованное от румын словцо означало что-то вроде «сын дьявола». Но что ему за дело до всего этого? Между их неоформленным младенческим сознанием и его изощрённым магией умом зияла пропасть, которую он не имел ни малейшего желания заполнять. Для этого он был слишком аристократ – отпрыск гордых Эстерхази.

Лишь одна, зато великая задача стояла перед ним: наладить прямое сообщение с иным или, как именуют его истинные адепты, Тонким миром. Чтобы люди, оснащённые новейшими магическими техниками, смогли, не умирая и не теряя сознание, проникнуть туда и своими глазами увидеть красоты и ужасы, столь пристально описываемые жрецами всех религий. Чтобы его обитатели – боги и ангелы, бесы и страшилища – заглядывали на ужин, делясь рассказами о том, как там у них всё устроено… Демонов и двойников Ласло научился визуализировать давно, однако знал, что это всего лишь овеществлённые проекции сознания. На подобном жульничании основана львиная доля славы магии как таковой. Так или иначе, он это перерос. Его занимали зеркала, издавна считавшиеся вратами в потустороннее. Количество магических приёмов, которые он применил к этим стёклам, покрытым с одной стороны сплавом ртути, всё росло и росло, а результата всё не было и не было. Другой на его месте отступил бы, однако Ласло Эстерхази, в придачу к врождённым талантам и необыкновенно обширным знаниям в области магии, обладал редкостным упорством – которое было вознаграждено. На седьмом году опытов его старания, казалось, приблизили его к результату. Если зеркала, в которые он до этого швырял слова магических формул, в лучшем случае трескались под напором рвущейся изнутри силы, то с новым – самым красивым, прозрачно-чистым, в бронзовой раме – начало происходить что-то новенькое. Стекло не трескалось, зато, стоило отвернуться, колебалось, точно густой дым или вода в пруду.

И вот как-то раз, спустившись в подвал после недельного отсутствия (выбирался из замка за необходимыми компонентами волшебных зелий), Эстерхази обнаружил перед зеркалом небольшой желтоватый предмет. Это оказался фрагмент нижней челюсти с самыми странными на свете зубами, не похожими ни на человеческие, ни на зубы хищного зверя. А когда маг отвернулся и пошёл к выходу, едва ощутимое дуновение донесло длинную фразу, из которой он уловил лишь что-то похожее на «sanguis».

– In nomine patris et filii et spiritus sanguinis, – вслух пошутил Ласло Эстерхази и замер: хотя ребяческий страх перед богохульством давно не был ему свойствен, глухо и невыносимо торжественно прозвучали в подземной лаборатории эти слова.

Итак, он остановился. Вновь повернулся к зеркалу. Не увидел там ничего, кроме собственного отражения, не слишком ясного при свете факелов на стенах. Тем не менее что-то в зеркале приковало его внимание и заставило двинуться навстречу ему. С каждым шагом отражение делалось всё яснее и яснее – и отчего-то навевало всё бо́льшую тревогу и удивление… Но отчего? Что могло удивить его в собственном облике? Так и не найдя ответа, Эстерхази перевёл взгляд выше собственной головы в зеркале, на окружающий её фон – и покрылся холодным потом. Вместо освещенных факелами низких подвальных сводов в зеркале тянулись ввысь колонны, волнисто озаряемые непривычным для нашего бренного мира зеленоватым мерцанием. И не только это заставило вспотеть… Был ещё полный невыносимой ясности миг, когда, разглядывая эти колонны, маг почувствовал на себе чей-то взгляд.

Его рассматривал – он сам… Нет, не он! Тот, из зеркала!

Всего лишь миг – до того, как их глаза встретились. А дальше разум охватило железными клещами понимание, что им двоим не под силу оставаться в этом мире.

Железные клещи стиснулись, вырвали Ласло из собственного тела. «Значит, вот она какая, смерть», – успел подумать он.

По всей видимости, великий маг Ласло Эстерхази пришёл в себя уже по ту сторону зеркального стекла. Но об этом ничего не узнал выходец из Тонкого мира, которому предстояло отныне носить это славное и страшное имя – Дракула.

– Вот так, – закончил граф печально. – Вы были правы. У меня никогда не было дома. Заботливая мать не качала мою колыбель. Да и колыбели-то не было, так же, как матери и отца. Я пришел из ниоткуда, по воле амбициозного колдуна. Я провел века, питаясь лишь ужасом и ненавистью. Одинокий, не знающий ни любви, ни дружбы. Исчезни я – кто оплачет вампира Дракулу? Все только вздохнут с облегчением. Вы, люди, не понимаете, как много вам дано. У вас бывают семьи, друзья… те, кто всегда поддержит; кто, если надо, жизнью пожертвует ради вас! Причем бескорыстно и по собственной воле. А как, должно быть, прекрасно жить и развиваться в родном доме, под защитой родителей… в невинности, радости и безмятежности… засыпать в мягкой постели, под материнскую колыбельную. Те, кого я сделал носферату, по крайней мере, когда-то наслаждались семейным счастьем. Я же – ни разу. Я… завидую роду людскому, дорогой князь. Как же я ему завидую…

Вампир понурил голову. Казалось, он вот-вот разрыдается. В комнате воцарилась гнетущая тишина. Даже жирный паук, замерший в углу, выглядел удрученным и расстроенным исповедью. Пара крыс, догрызавших под сломанным стулом остатки яблока, бросили свое занятие и таращились на графа. Похоже, по их мордочкам катились слезы.

Влад Цепеш молчал, сжав обеими руками пустую кружку и смотрел тяжелым взглядом куда-то в угол.

– Семья, говорите…радость и безмятежность… – он недобро усмехнулся. – А вот представьте себе, как этакого безмятежного дитятю сажают с младшим братишкой в повозку и везут ко двору турецкого султана, врага и поработителя! Одних, без отца и матери, только со слугами. Младший мальчонка ревёт, просится к матушке – нет, нельзя к матушке. Возврата домой уже нет. Парнишки теперь заложники; родной отец их собственными руками отправил прямо в логово врагов, в знак своей покорности. А что делать – это политика, господа! Османы потребовали гарантий верности – сила на их стороне. Много лет придется княжеским детям провести на чужбине. Подчиняться, терпеть унижения. Что такое ребенок– безответное существо… ему любой может причинить боль, обидеть, оскорбить. И сдачи не дашь… маленький, слабый человечек ничего не сделает взрослому верзиле. И вот дитя подчиняется силе, глотает обиды… день за днем, год за годом. Пока не вырастет. Хотя и тогда ему приходится улыбаться тем, кого он ненавидит. Даже чаще, чем раньше. И, живя среди врагов, он постоянно мечтает о том, чтобы стать сильнее их. Стать свободным от них. Самая сладкая мечта…

Голос Влада дрожал от сдерживаемого гнева – слишком яркими были воспоминания. Он жалел, что слова не могут в должной мере передать всего пережитого. Надо же, вампир страдает, что у него не было детства! А он, Влад, предпочел бы забыть навеки про собственное… хотя нет, до того момента, как их с братом Раду увезли в Эдирне, столицу оттоманской империи, все было просто чудесно. Вот он, пятилетний, бежит к отцу: отец смеется, ловит его, подкидывает вверх, к солнышку. Влад визжит, хохочет от счастья. Шпили сигишоарских башен весело блестят.

Вот Влад пускает в ручье кораблик из коры. Игрушечное суденышко несется по волнам, а мальчик представляет, что это огромный боевой корабль. Раду, младший братишка, переворачивает игрушку прутиком, Влад кричит на него, но увидев слезы на пухлых щечках, смягчается: Раду ведь совсем крохотный несмышленыш. Они вместе идут за материалом для нового корабля. Влад чувствует себя таким взрослым, ответственным, бережно, но твердо держа маленькую ладошку.

А вот совсем другие картинки. Влад повторяет за надутым, как павлин, учителем глаголы: здесь, при дворе султана, приходится как следует изучать турецкий – куда деваться… Подросток ошибается, и жирный бородатый Ахмет-ага обзывает его «глупым». Влад сердится, повышает голос на надоевшего хуже горькой редьки турка. В ответ короткопалая рука, унизанная разноцветными перстнями, обжигает щеку. Боль – ничто по сравнению с унижением, и Влад плачет потом в одиночестве весь вечер. Никто не видит этих злых слез. Никто не видит, как он кромсает ножом шелковую подушку, с наслаждением представляя, что это вовсе не подушка, а толстое пузо Ахмет-аги.

Еще несколько лет спустя: Раду прибегает к нему, весь зареванный; руки дрожат, лицо горит. На вопрос брата, что с ним случилось, отвечает такое… юный Влад в бешенстве сжимает кулаки, с огромным трудом удерживаясь от того, чтобы не пойти сейчас же и не задушить принца Мехмеда за ту чудовищную вещь, которую чертов развратник сделал с Раду.

Да, Влад всегда понимал, что отец вынужден был отдать их, что у него не было другого выхода. Несомненно, такая жертва причиняла боль и ему самому. Но обида все же много лет подтачивала сердце: ведь не старшего сына, Мирчу выбрал батюшка в заложники. Еще бы – Мирча наследник по праву старшинства! Хотя Влад всегда любил брата, и вряд ли был бы действительно рад, окажись тот тогда на его месте. Да и отца любил. Несмотря ни на что.

Много, много воспоминаний кружат в голове Влада Басараба. Часть из них он бы с удовольствием выбросил, вытравил – но это невозможно.

Глупый вампир! В колыбельку ему захотелось! Как можно завидовать слабости, зависимости, незащищенности! Уж чему-чему, а этому-то…

– Это чрезвычайно печальная история. Я очень сожалею, что вам пришлось такое пережить. Однако… в вашем человеческом мире все же есть вещи, за которые не жаль заплатить самую высокую цену, – прервал владовы признания голос графа. – И мне они, увы, недоступны.

Влад покачал головой и плеснул себе в кружку виски.

– Да, конечно, бедняга граф, – в зазвеневшем внезапно голосе тоска мешалась с сарказмом, – вы никогда не знали братской поддержки. Вам не изведать, каково это, когда любимый младший братишка, ставший главной наложницей злейшего врага страны, идёт на вас войной. Впечатления, скажу я вам, незабываемые!

И он опорожнил кружку, будто там была вода, даже не взглянув на блюдо, где ещё оставалось одно яблоко, правда, кривобокое и червивое. Похоже, закуска – последнее, чего сейчас жаждала растревоженная душа валашского князя.

– Что за гадость пьют эти англичане, – проворчал он, обтирая усы. – Сюда бы жбан нашей доброй цуйки… Да, так на чём я остановился?

– На том, что ваш брат, ставший налож…

– Не сметь! – От удара кулаком по столу подпрыгнула и зазвенела посуда. – Да как у вас язык повернулся?

– Вы же сами!..

– Так то я!

И снова забулькало виски, переходя из бутылки в кружку.

Граф, несмотря на всю грусть по поводу своего нечеловеческого происхождения, забеспокоился. В силу физиологии он никогда не пробовал алкоголя, за исключением того, что плескался порой в крови жертв и рождал лёгкое головокружение; но для вампира не было секретом то, что люди, много выпив без закуски, начинают вести себя очень своеобразно. Учитывая обычный, так сказать, повседневный уровень своеобразия господаря Влада, это могло плохо кончиться.

– Слушайте, князь, а из съестного у вас ничего не осталось? Сыр, мясо, колбаса? – с отвращением перечислял вампир ненавистные продукты. Но его самопожертвование пропало втуне: Цепеш был не настолько пьян, чтобы поддаться на этот простой маневр.

– Э, нет! – потряс он пальцем перед самым графским носом. – Всякая нечисть собралась указывать, что мне есть и сколько пить? Я этого и от жены не терпел! Впрочем, о жене вам тоже бесполезно, раз вы в семейной жизни ничего не понимаете…

Этого уже вампир снести не мог! Распрямившись, как готовая к атаке кобра, он навис над Владом масштабами своего немалого роста. Чёрный плащ развернулся крыльями.

– Ну вот что! – загремел граф. – Я уже понял, что мои горести для вас – пустяк! Что вы вознамерились целый вечер пить и доказывать, что вы тут самый несчастный… Допустим, я никогда не знал, каково это – быть человеком. Но что я не разбираюсь в отношениях с женщинами – тут вы неправы. Глубоко неправы!

Вампир принялся взволнованно расхаживать по комнате. Точнее, слово «расхаживать» сюда не вполне подходило, поскольку, забывшись, он просто проявлялся то в одном углу, то в другом.

– Вот так встречаешься с молодой красавицей… Я не беру в расчёт случайные связи, поймите: жить-то надо: чаще это бывает ненадолго, исключительно ради еды. Но в не-мёртвых я всегда обращал только тех женщин, к кому испытывал подлинные чувства… Так вот: встречаешься с ней, пока она жива, и такой она представляется милой, такой застенчивой, боязливой и скромной, что думаешь: какое счастье, я отыскал настоящий бриллиант! Мечтая о долгих веках жизни душа в душу, делаешь её своей супругой. И вот тут-то начинается! Капризы, ссоры, склоки на ровном месте. А уж претензий – немерено!

– Точно, точно, – неожиданно оживился Цепеш, всё ещё сжимая кружку. – Я тоже этой… как её… ну той, от которой мой старшенький, Михня… говорил же ей с самого начала, что жениться на девушке низкого происхождения не смогу, что князья в этом над собою не властны. Она вроде согласилась: да, мол, ничего страшного, мне ничего и не надо, я просто тебя люблю… Как же, «ничего не надо»! Едва понесла дитя, сразу принялась ныть: «Не по-божески это, что ребёночек станет незаконнорожденным, надо покрыть грех венчаньем»… Тьфу! Вам легче, у вас, по крайней мере, нету трона.

– Это мне-то легче? В своих краях я – магнат, и немало девиц на выданье, даже зная, кто я такой, набиваются ко мне в жёны. Но потом как пойдёт обычный репертуар: «А что ты мне сегодня принёс?», «Ты мне давно ничего не дарил», «Докажи, что любишь свою маленькую мышку!» Вечно между собою ссорятся, но если им по-настоящему что-то нужно, мигом объединяются против меня, и тогда – только держись!

– Ну, это бы ещё полбеды! Не знаете вы, какая морока с детьми, особенно когда каждый может стать наследником престола!

– Зато вам не понять, что такое разбираться с ревнивыми жёнами двести лет подряд!

Дракулы уже почти орали, перебивая один другого. Внезапно оба замолчали. Падали одна за другой в вечность весомые капли истекающих минут, а они всё молчали и приглядывались друг к другу, словно впервые увидели.

– Извините меня, князь, – первым нарушил молчание вампир, – что-то я не в меру разбушевался.

– И вы меня извините. Я, видно, многовато выпил.

– Жизнь человеческая трудна, понимаю…

– И в вашей не-жизни полным-полно трудностей…

– Это всё приступ моей чёрной меланхолии…

– А я уже волноваться начал: смотрю, вас нет и нет, а потом заваливаетесь домой в таком виде, краше в гроб кладут…

Цепеш запнулся. Обвёл взглядом угрюмое помещение, столь типичное для основательной архитектуры аббатства Карфакс. И завершил – гораздо оптимистичнее, чем начал:

– Слушайте, граф, что ж мы засели в этой дыре, как сычи? Пойдёмте, погуляем, развеем вашу чёрную меланхолию.

– А почему бы и нет? – бодро ответствовал вампир, которого в эти сутки решительно не брал сон. – Куда пойдём?

– Да куда угодно! Хоть в оптический театр, на движущиеся картины посмотреть; хоть в музей мадам Тюссо, где восковые идолы выставлены, точь-в-точь как люди. Мест много, куда захотите, туда и отправимся.

– Согласен! Только надо успеть до заката.

– А что такое должно случиться на закате?

– Засну, где бы ни находился, и буду спать, пока не наступит тьма.

– А я вас разбужу.

– Невозможно. Проверено. Я не проснусь, даже если Лондон провалится под землю. Увы, обязательный сон на закате – неприятность, объединяющая всех не-мёртвых.

– Вот оно как у вас… Ну да ничего, времени до заката ещё много. Постараемся вернуться.

И они двинулись к выходу, обсуждая предстоящую культурную программу.

– Англичане – мастера на выдумки, – разносилось по аббатству Карфакс, – только жить в Лондоне всё же трудновато. И если б я не встретил вас…

– Да, повезло нам, что мы тут встретились! Так что там насчёт музея восковых фигур?

Миссия невыполнима

В усаженном аккуратными кустиками дворе лечебницы, обнесенным высоким забором, прогуливалось несколько человек. Четверо из них были в больничных пижамах и накинутых по случаю прохладной погоды пальто; двое – в белых халатах. Пациенты дышали воздухом перед ужином, согласно распорядку клиники. Правда, на прогулку выпускали не всех – буйные, конечно же, оставались под замком. Возможность пройтись по травке между симпатичными клумбами, обложенными разноцветными камешками, выпала сегодня и Ренфильду Он в последнее время вел себя исключительно примерно; улыбался доктору и санитарам, вежливо и разумно отвечал на вопросы и даже перестал жевать мух и клянчить котенка. В общем, производил самое благоприятное впечатление. Доктор Сьюард пребывал в радужном настроении, будучи уверен, что Ренфильд пошел на поправку благодаря его уникальной методике лечения. Увы, милейший мистер Сьюард ошибался, несмотря на весь свой профессиональный опыт. Хитрый адвокат только исполнял повеление Господина, которое, в частности, состояло в том, чтобы вести себя как можно примернее, усыпить бдительность персонала клиники. За Ренфильдом должны были ослабить контроль. Замысел ренфильдова Господина, то есть графа Дракулы, удался – впервые за долгое время доктор разрешил пожирателю мух прогулки. Сегодня вечером, как только зайдет солнце, Ренфильд должен был бежать при помощи графа, обещавшего, если вы помните, обезвредить санитаров и снабдить беглеца одеждой – не носиться же тому по городу в больничной пижаме. Задача бывшего адвоката состояла в том, чтобы разведать, что за люди собираются в таинственном особняке на улице Риджентс, и зачем они, собственно, собираются.

Итак, день X настал. До заката оставалось еще пара-тройка часов как минимум, и наконец-то пробившееся через лондонский смог солнце щедро освещало скуку больничного двора. Примостившемуся на скамейке Ренфильду все трудней становилось сохранять самообладание: его уже охватывало нетерпение с примесью страха – словом, вполне нормальное состояние для человека, на которого возложена ответственная миссия с последующей щедрой наградой за ее выполнение. Напомним, что Ренфильд был не слабоумным, а сумасшедшим. Он просто хотел жить вечно и верил, что поедание тварей божьих живьем ему в этом поможет. А еще больше ему поможет Великий и Всемогущий Бессмертный, его величество Вампир, в котором адвокату до дрожи в коленках нравилось все – от наряда и манеры держаться до захватывающей дух силы и магических способностей. Ренфильд жаждал походить на своего кумира.

Бывший адвокат замечтался, глядя на чуть колышущуюся от ветерка жёлтую кленовую листву. Он представлял, как вместе с Господином летит в черном небе навстречу сияющей луне, купается в ее лучах, а потом пьет теплую кровь кош… кой черт, кошки! Доктора Сьюарда, благоухающего одеколоном «Адмирал»! Сьюард умоляюще глядит ему в глаза, но не может пошевелиться: он полностью в его власти. О, да, тысячу раз да! Господин обещал сделать Ренфильда таким же, как он, дать ему вечную жизнь, если Ренфильд выполнит все его приказания. А он выполнит, пусть никто не сомневается! Эх, ну где же этот чертов закат? Скорей, скорей! Уже чесался нос от нетерпения. Душа рвалась прочь из опостылевшей клиники.

Вдруг его внимание привлек какой-то шум и крики. Ренфильд оглянулся. Мирную тишину двора нарушили двое его собратьев по клинике: толстый Джонни и мистер Тапки, как его все тут звали, что-то не поделили и теперь мутузили друг друга почем зря, обмениваясь вычурными ругательствами, наподобие «А у тебя физиономия, как у простуженной свиньи»!

Ренфильд слегка удивился: мистер Тапки был обычно тихим и незаметным, как мышь. С чего бы вдруг ему драться? К мутузящей друг друга парочке присоединился третий участник – Мэлвин Мелкий, который всегда был чуточку склонен к эксцессам. Санитары с руганью бросились разнимать противников. Ренфильд, нахмурясь, продолжал созерцать происходящее, и тут его осенило: а вдруг это Господин все устроил, для организации побега? Вдруг именно сейчас и стоит бежать? Есть, правда, одно «но»: Господин говорил, что все начнется после заката. Что-то тут не сходится. Мысли адвоката заметались, как ошпаренные крысы. Что делать?! В конце концов Ренфильд решил сделать то, чего ему больше всего хотелось: бежать. Если даже эта драка и не дело рук, то бишь магической власти Господина, он будет доволен сообразительностью верного слуги. Зачем упускать данный судьбой шанс? Зачем тянуть до вечера? Драка и не думала затихать: в воздух летели клочки пижамы дуэлянтов, крики становились все яростней. Санитары полностью сосредоточились на нелегком деле разнимания сумасшедших, и никто не обращал внимания на Ренфильда, тихонько стоящего у клумбы с хризантемами. Ренфильд, сорвав для вида цветок, воткнул в него нос и, на всякий случай делая вид, что наслаждается ароматом, бочком направился в северный, самый глухой угол двора. Там под забором имелся подкоп, сделанный огромным облезлым кабысдохом, который (Ренфильд лично наблюдал) лазил к рыженькой псинке Дэзи, принадлежащей поварихе Мэгги. Подкоп был тайной, открытой буквально на днях. Воспользоваться им Ренфильд вряд ли смог бы в обычной обстановке – санитары бдительно следили за пациентами. Но сегодня… Сегодня настал звездный час адвоката-зоофага! Ренфильд попробовал протиснуться в дыру – нет, не выходит. Он принялся лихорадочно разрывать землю ногтями, морщась от боли, поминутно оглядываясь и трепеща, что вот-вот появится кто-нибудь из санитаров. Но судя по воплям, побоище продолжалось. Ренфильд нашел толстый сук; работа пошла легче. Через некоторое время он снова попробовал протиснуться в лаз – и о, счастье! Удалось! Перемазавшись, как трубочист, ободрав руки и колени, Ренфильд вылез за пределы территории лечебницы. Хвала кабысдоху!

Натянув слетевшие при побеге тапки, Ренфильд припустил наутек. Интуиция подсказывала ему, что следует держаться самых глухих улочек, дабы не нарваться на неприятности – из одежды на беглеце была лишь пижама да старенькое пальто. Прибавим сюда тапочки. К тому же все грязное до невозможности. В общем, вид не для прогулки по городу. Ренфильд добросовестно петлял по улицам, стараясь придерживаться самых глухих, зачуханных и бедных. Народу навстречу попадалось не так чтобы много – несколько жриц любви в блеклых шляпках (они только переглянулись и захихикали при виде Ренфильда). Пара каких-то неважно одетых личностей. На бывшего адвоката в серой пижаме конечно, пялились, но не очень навязчиво: в районе Уайтчепела странно одетые субъекты редкостью не были. Больничная пижама могла все же вызвать некоторые подозрения, но Ренфильда осенила светлая идея – притвориться пьяным. Он принялся старательно пошатываться, глуповато улыбаясь и что-то напевая себе под нос. Взгляды прохожих стали более насмешливыми и менее настороженными. Ренфильд вздохнул с облегчением. Однако же разгуливать и дальше в таком виде наш зоофаг не хотел. В одном из крошечных сумрачных переулков он заприметил сушащееся на веревке тряпье – потертые штаны необъятного размера. Воровато оглядываясь на подслеповатые окна домов, Ренфильд содрал с веревки одежку и быстро отбежав за угол, натянул штаны прямо поверх пижамных. Вроде не сваливаются… В пальто поверх этого безобразия можно было более-менее спокойно расхаживать по улицам.

Тут адвокат почувствовал, что голоден. Выполнять ответственную миссию на пустой желудок ему как-то не хотелось. Следовало всё же перекусить. Вот только одна небольшая проблема – отсутствие денег… Но Ренфильд уповал на свою счастливую звезду и на помощь Господина.

Попетляв еще какое-то время по узким улочкам, мощеным булыжником, он заметил вывеску: «Кот и сметана». На выкрашенном светло-зеленой краской квадратном щите был намалеван жирный рыжий кот, перед которым стояла несколько кривая миска, наполненная чем-то белым, долженствовавшим изображать сметану. Кот умильно облизывался. Животное на картине явно страдало косоглазием – по вине художника. В пыльном окошке теплело желтое пятно света; слышался гул голосов и приглушенная развеселая музычка. Ренфильд дернул на себя скрипучую дверь и вошел внутрь.

В полутемном грязноватом помещении наблюдалось несколько деревянных длинных столов, за которыми на скамьях сидели посетители, явно не принадлежавшие к сливкам лондонского общества. Сливки в этот район и не заглядывали. На оклеенных обоями с непонятным рисунком стенах виднелась пара картин: на одной изображался охотник с собакой и ружьем, стоящий у лесного озера, на другой – играющие в карты собаки, одетые как джентльмены. Оба шедевра были от души засижены мухами, так что разглядеть детали представлялось весьма затруднительным. Да никто ими и не интересовался: клиенты были заняты тем, ради чего сюда пришли – пили, ели, обсуждали насущные проблемы, шлепали об стол картами. В сизом вонючем облаке табачного дыма сияла, как луна в облаках, толстая физиономия бармена в белом, точнее, сером фартуке. Носатый мальчик-скрипач на табуреточке выводил нечто жизнерадостное, но ужасно фальшивое. Впрочем, никто не возражал.

Ренфильд огляделся и присел на краешек скамьи возле личности, показавшейся ему наиболее добродушной. Личность эта, на вид лет тридцати с лишним, одетая в потертый пиджак с заплатами на локтях, именовалась Уильямом О'Лири и зарабатывала себе на жизнь чисткой обуви. Добродушное выражение лица мистеру О'Лири досталось от родителей; его папаша тоже на всех производил впечатление душевного парня, хотя это был чисто внешний эффект: стоило бравому ирландцу залить в себя стаканчик-другой джина или виски, его сразу же тянуло на подвиги, заключавшиеся в расквашивании носов джентльменов, не согласных с мистером О'Лири-старшим по тому или иному вопросу.

Причем абсолютно без разницы, по какому именно. Дискуссии заводились на любую тему, финал был всегда примерно одинаков.

Уильям был поспокойнее. К крайним мерам он прибегал не после второго стакана, как его папенька, а после третьего-четвертого, не раньше. До этого он действительно был способен на благородные душевные порывы – например, угостить ближнего своего пивом, в обмен на то, чтобы этот ближний потом слушал излияния мистера О'Лири весь оставшийся вечер и, главное, соглашался со всем сказанным.

Наш мистер Ренфильд, не знавший всех этих подробностей, присел возле вышеупомянутого О'Лири – крепкого мужичка с располагающим открытым лицом и веселым (правда, уже слегка мутным) взглядом ярко-синих глаз. Возле мужичка лежала полотняная сумка, из которой высовывалась деревянная щетка и еще какая-то ерунда, выдававшая профессию милейшего лондонца.

Уильям О'Лири как раз приканчивал третью кружку пива, заедая пирогом с говядиной. Он покосился на странного джентльмена в больших не по размеру штанах и узком пальто, из-под которого виднелось нечто, напоминавшее пижаму. Джентльмен кротко смотрел в его тарелку. Он явно хотел есть.

– Что, сэр, никак, вы на мели, что ли?

– Ну… – замялся бывший адвокат, не сводя глаз с пирога. – Как бы вам сказать… просто… я посмотрел на вас и подумал: «Вот человек, который уж наверняка прекрасно разбирается в кулинарии. У него непременно изысканный вкус, и он сможет мне посоветовать, что тут стоит заказывать, а что нет». Простите, если отвлекаю вас от ужина.

– В чем я разбираюсь? В ку… А, в еде, вы хотите сказать? Ну да, у меня это… ик! – ик – зысканный вкус, это в точку, – растаял мистер О'Лири.

Ренфильд учтиво поклонился.

– Позвольте представиться: Ренфильд, адвокат. Увы, бывший.

– Ну ничего себе – адвокат! – с уважением покачал головой Уильям. – А я Уилл О'Лири. Чищу обувь. Слушайте, мистер адвокат, а что вы забыли в нашей-то дыре? Сколько сюда, в «Кота и сметану» хожу, никогда адвокатов тут не видел.

– Ах, это долгая и грустная история, – состроил похоронную мину Ренфильд. – Могу лишь сказать, что люди иногда бывают очень злы, не хотят понять ближнего своего…отбирают у него все и запирают в… ну, неважно, куда.

– Н-да-а, – протянул О'Лири, рассматривая бледную физиономию Ренфильда. Верить или не верить этому странному джентльмену? Хоть костюм его не больно-то смахивает на адвокатский, зато черты лица довольно благородны, взгляд умный… короче говоря, шут его знает, а вдруг не врет?

– Видать, вы натерпелись в жизни. Это, получается, вас ограбили, так?

Ренфильд состроил неопределенную гримасу, долженствующую означать согласие.

– Ну, можно и так это назвать…если в широком смысле.

– Уж не из-за женщины ли весь сыр-бор? – поинтересовался О'Лири, прихлебывая пиво.

Ренфильд только закатил глаза.

– О, нет, уважаемый мистер О'Лири. Я пострадал за идею. За правду и научный прогресс.

О'Лири теперь уже с живейшим интересом и уважением воззрился на Ренфильда.

– Слушайте, мистер адвокат, а не хотите сами попробовать пирог? Я вас уверяю, он просто расчудесный! – С этими словами Уильям отломил пол-куска и вручил Ренфильду. Проголодавшийся адвокат с благодарностью принял подарок и вцепился в него зубами.

Через полчаса О'Лири и Ренфильд чокались пивными кружками и пили за научный прогресс и высокие идеи, причем О'Лири уже мог только улыбаться, пить и кивать. Он к этому моменту уже успел поведать Ренфильду о своей ревнивой супруге, трех прожорливых детях и всех тяготах жизни простого чистильщика обуви. Ренфильд все это выслушал с приличествующим случаю сочувствующим выражением, чем заслужил дополнительную симпатию ирландца. Два джентльмена пришли к полному взаимопониманию. Разница между ними сейчас заключалась лишь в том, что Ренфильд был практически трезвым – так, только чуть-чуть навеселе, – а О'Лири уже находился на полпути в нирвану. Ирландец чувствовал горячую любовь к новому другу, счастье от общения и обилия пива и желание поспать. Последнее очень скоро возобладало, и добродушный ирландец воткнулся носом в тарелку с остатками пирога и мирно уснул.

Ренфильд немного подумал, и, воровато оглянувшись, вытянул из-под бока нового приятеля сумку с орудиями труда. Никто не обращал внимания на него, и он смог беспрепятственно проскользнуть к двери, а там и на улицу.

Искусство требует жертв

А в «Лицеуме» шла репетиция. Как водится, дым стоял коромыслом. Даже более, чем всегда, ибо нынешней постановкой, пьесой «Вампир», занимался сам Генри Ирвинг. Облаченный в черный плащ мужчина лет пятидесяти с несколько помятым набеленным лицом, обречённо опустив руки, стоял возле кровати, где с кислой миной восседала блондинка с пышными формами, упакованными в кисейный пеньюар. Помощник Генри, молодой режиссер Ч., пытался втолковать актерам, как надо играть. На столике рядом с кроватью валялась толстая стопка листков – сценарий.

– Я еще раз повторяю: жертва графа Дракулы должна испытывать ужас и страсть одновременно. Душевный трепет и зов плоти! Покажите мне, пожалуйста, ужас и страсть, Конни!

– Это как? – озадаченно подала голос главная героиня.

– Я раз пятьдесят объяснял уже, как, – страдальчески воскликнул помреж, всплеснув руками. – А вы, мисс Конни, выглядите так, будто вот-вот заснете! Вас обнимает мужчина, и не просто мужчина – демон, а вы только что не зеваете!

«Вампир» хихикнул. Мистер Ч. так зыркнул на него, что тот смущенно закашлялся.

– А вы, Джонни! Как вы играете? По-вашему, вы хорошо играете? Нет, вы скажите, скажите мне!

– Ну… ничего так, по-моему. – Актёр самодовольно повёл большими округлыми плечами.

Невысокая, но ладно скроенная фигура мистера Ч. в этот момент была прямо-таки воплощением трагизма.

– Вот именно – ничего! – рявкнул он. Покраснели даже уши на коротко остриженной голове. – А мне надо, чтобы было не «ничего», а настоящий вампир! Демон-соблазнитель, черт побери!

Задник, изображающий окно с глуповато-жёлтой, как цыплёнок, картонной луной и черными угловатыми силуэтами деревьев, весьма подходил к сцене, которую вполне можно было бы назвать «мучитель и жертвы», а то и «избиение младенцев».

– Из Джонни демон, как из меня негритянская принцесса, – хмыкнула Конни, расправляя белокурые локоны. – И вообще, у него воротник в самые уши упирается. Щёки висят. И брови все время отклеиваются. Я так не могу настроиться.

– Э, Конни, ты что, брови у меня приклеены как надо, не ври! – обиженно возразил Джон, ощупывая мохнатые, сходящиеся у переносицы брови (именно такие, по мнению гримёра, полагались вампиру из Трансильвании).

– Значит, так, – сурово отрезал мистер Ч. – Если вы оба сей же момент не возьметесь за ум, я подхожу к мистеру Ирвингу и прошу вас заменить. Полагаю, он найдет кем. Имейте в виду: он сейчас смотрит на вас и наверняка думает о том же!

– Ну ладно тебе, не злись, – надула губки Конни. – Прямо уж, какие мы суровые! – Девушка знала, что имела некоторое право фамильярничать; впрочем, таким правом могла похвастаться по меньшей мере половина женской части труппы. Мистер Ч. имел репутацию весьма темпераментного мужчины, несмотря на то, что отнюдь не напоминал лорда Байрона, и к тому же обладал несколько вспыльчивым характером.

Генри и Стокер наблюдали за сценой. В том, как кривил губы Ирвинг, читалась профессиональная оценка происходящего. Стокер же то и дело вцеплялся в свои потные, стоящие дыбом волосы так, словно намеревался выполоть их с корнями.

– Н-да… может, нам заменить вампира? – спросил Стокер с надеждой.

– Не ду-умаю, – протянул Генри.

– А может, ты бы взялся сам за эту роль? Ты же идеально подходишь, поверь.

– Я? О, нет, мой друг, я сейчас должен заниматься еще и «Королем Артуром».

– Но это невозможно! – Стокер перешёл на взволнованный шёпот, поглядывая в сторону исполнителя главной роли. – Мой Дракула – и этот раскрашенный индюк?

– Полно, Брем, не преувеличивай. Через пару репетиций все будет замечательно. Ч. – настоящий профессионал: он сделает из сапожника лорда. А пока – не пойти ли тебе отдохнуть? Не нервируй актёров: они и без того взволнованы.

Стокер в очередной раз вцепился себе в волосы и побрёл из зала. Наткнулся на кресло. Обрушил прислонённый к стене реквизит. Несмотря на грохот, вслед ему никто не обернулся.

Возле двери его заловил пожилой блондин с голубыми глазами, в немарком коричневом костюме, плоховато сидевшем на его по-крестьянски кряжистой фигуре. Стокер видел его на репетициях и раньше – и принимал за работника сцены или осветителя. Но сейчас этот человек вдруг заслонил ему путь и, доверительно взяв его за пуговицу, сказал с акцентом:

– Мистер Стокер, я – доктор Ван Хельсинг из Голландии. Джонни – о, ja, сей Джонни, что играет вашего Дракулу – он совершил такую любезность привести меня сюда. Позвольте спросить: где вы брали материал о вампирах для вашей гениальной пьесы?

От слова «гениальный» Стокера перекосило. Он споткнулся ещё раз, на ровном месте, отнял свою пуговицу у доктора и ринулся прочь из театра. Ван Хельсинг остался стоять, недоумённо разводя руками.

Враг с хвостом

Солнце уже готово было зайти. Ренфильд решил не мешкать и направился по данному ему Дракулой адресу.

Искомый особняк нашелся на удивление быстро. Серый и строгий, даже мрачноватый, он, казалось, придирчиво и презрительно взирал на всех и вся. Ренфильд уселся у решетчатых ворот, разложил прихваченный у ирландца инвентарь и придал лицу выражение, которое, по его мнению, должен иметь честный чистильщик обуви. Дело в том, что у него созрел план, который должен был, по мнению хитрого зоофага, помочь выполнению шпионской миссии, то есть выяснению всей подноготной о таинственном собрании в особняке посредством тщательного наблюдения. Ради этого бывший адвокат наступил на горло собственным сословным предрассудкам и прикинулся простым работником щетки и ваксы.

Тем временем почтенный агент Фрикс (если вы его помните), подъезжал к вышеупомянутому особняку в кэбе. В путешествии в качестве невидимки есть, безусловно, своя прелесть – в частности, можно не платить за кэб. Однако имеется и куча неудобств. Фрикс старательно вжимался в уголок, ибо его соседом был некий полный рыжий джентльмен, пребывающий в уверенности, что в кэбе он едет один. Нельзя было допустить, чтобы он ненароком сел на мистера Фрикса или наступил ему на ногу; поэтому агент изо всех пытался быть не только невидимым, но и бестелесным. Получалось не очень хорошо, из-за габаритов самого агента и его соседа. В списке неудобств также числился и сильный запах лука, исходящий от рыжего джентльмена. В общем, путешествие агента Фрикса назвать приятным было нельзя. Но он старался не обращать внимания на мелочи – самое главное, что кэб остановился в аккурат напротив мрачноватого особняка, к которому вел магический след. Таинственный обидчик Фрикса скрылся за дверями это особняка. Рыжий любитель лука, а за ним и Фрикс вышли из кэба. Рыжий направился к тем же самым дверям, ну, а Фрикс, прочитав табличку с названием улицы, старательно телепатировал адрес мистеру Мазерсу.

Сэмюэль Мазерс ликовал. Его переполняли радость и предвкушение – правда, несколько нехорошего характера, ибо Мазерс решил устроить магическую взбучку незнакомцам с улицы Риджентс, посмевшим вмешиваться в его дела. Следовало дать им понять, кто тут главный, и отбить охоту даже думать про Эстерхази. Если с первого раза запугать не удастся, по крайней мере, уж точно удастся прощупать, на что они способны. В любом случае Мазерс считал родной Орден самой могущественной оккультной организацией современности и не сомневался, что никто не сможет взять верх над Золотой Зарей.

Пообещав Фриксу повышение, он занялся созывом экстренного собрания членов Золотой Зари. В ход были пущены как телепатия, так и обычные посыльные.

Ренфильд перечистил ботинки уже, пожалуй, половине Ордена Дракона. Джентльмены прибывали один за другим (пропускать заседание никому не хотелось – себе дороже).

Ренфильду до зубовного скрежета надоело вкалывать чистильщиком обуви, хотя ему удалось заработать неплохую кучку мелочи. Солнце почти зашло, и пора было уже как-то проникнуть в дом. Только вот как… Бывший адвокат напряженно размышлял.

Будучи погруженным в размышления, он не сразу услышал возглас: «Эй, парень, ты что, заснул?» Ренфильд встрепенулся: над ним стоял неряшливо одетый, плохо выбритый субъект и явно хотел почистить свои ободранные коричневые штиблеты.

– А, извините, сэр, – смиренно ответствовал Ренфильд и старательно прошелся щеткой по древним ботам.

Клиент придирчиво осмотрел свою обувь, хмыкнул, и, бросив Ренфильду пенни, прошествовал все в тот же дом.

Бывший адвокат проводил его взглядом. «Н-да, приличные джентльмены так одеваться не должны, – подумал он. – Хотя… может, это маскировка…» И тут словно молния прошила его мозг: вот же он, способ проникнуть внутрь! Просто взять и попробовать войти – дескать, никаких вопросов по поводу моего задрипанного костюма, ибо это не лохмотья никакие, а маскировка!

Бросив свои орудия труда прямо на тротуаре, Ренфильд принял горделивую осанку, выпятил грудь колесом и направился к входу. Позвонил.

– Добрый вечер, сэ…. – послышалось из-за распахнувшейся двери. Слуга – высокий краснорожий малый – осекся, увидев, что за «сэр» вошел в дом.

– Ты куда это прешься, а? Мы милостыню не подаем! – враз изменил он тон, встав на пути у бывшего адвоката и грозно сдвинув брови.

– Что?! – Ренфильд тут же принял вид оскорбленного короля. – Как ты смеешь так со мной разговаривать? Ничего себе, прислуга! Я пришел на… на собрание, а меня оскорбляют!

На красной физиономии слуги отразилась напряженная работа мысли.

– Я немедленно пожалуюсь… э… твоему хозяину! – продолжал бушевать Ренфильд.

– А… а, извините, сэр, – сдался слуга. – Проходите, пожалуйста… сюда, направо и вниз.

Да, в Ренфильде явно погиб неплохой актер. Парень по имени Мартин поверил, что странный мистер в лохмотьях действительно пришел по важному делу, как и остальные джентльмены. А что одежда странная – наверное, так и надо: кто их разберет, этих господ! Может, это сыщик переодетый, или еще кто поважнее. В любом случае, пусть себе проходит – все лучше, чем потом нагоняй получать от хозяина.

Ренфильд, сердце которого выпрыгивало из груди, а по лбу стекали бисеринки пота, перевел дух и направился в указанном направлении. Он боялся поверить, что его трюк удался. Вот уж правду говорят: наглость – второе счастье!

Бывший адвокат спустился по узкой лестнице в подвальный этаж. Здесь царил полумрак и прохлада; откуда-то издалека слышался шум голосов. Перед Ренфильдом простирался длинный и достаточно темный коридор, в конце которого плясал неровный свет. Ренфильд медленно пошел к нему. Шаги его были практически бесшумны. Свет становился все ярче: казалось, там, впереди, мерцает огонь. Вскоре Ренфильд очутился в большом зале, заполненном мужчинами в чёрных балахонах. В помещении не наблюдалось ни одного окна, зато по стенам были развешаны странные знаки – серебряные, бронзовые тарелки с выгравированными на них таинственными знаками и иероглифами. Ренфильд был человеком достаточно образованным, слыхал о Папюсе и сразу сообразил, что это магические пентакли. Впереди, на возвышении, покрытом черной материей с такими же знаками, виднелось нечто вроде алтаря с большим треугольником, установленным на специальной подставке – возможно, тоже серебряным. По бокам горели две толстые свечи в огромных подсвечниках. За алтарем находился плотный лысый человек средних лет, также одетый в балахон, только белый. За спиной человека на затянутой черным полотнищем стене висел опять же пентакль, только огромный, как щит. На нем был изображен свернувшийся в кольцо дракон, то ли с крестом, то ли с мечом на спине. Ренфильд был просто ошеломлен увиденным. Это же явно колдуны! Маги, черт их возьми, то ли белые, то ли черные, то ли поди разбери какие!

Ему стало очень не по себе, но при мысли о Господине он немного успокоился: за него, Ренфильда, есть кому заступиться, если что. Единственное, что заставляло его сейчас нервничать, было отсутствие местной униформы. Впрочем, народу скопилось достаточно много, и все смотрели на белобалахонника. Адвокат забился в уголок в надежде остаться незамеченным и навострил уши.

Тем временем прекрасно выспавшийся граф Дракула открыл глаза. Откинул крышку гроба, сел и сладко потянулся. Он легко спрыгнул на пол. На улице уже сгущалась тьма, и графу хотелось перекусить. А потом следовало помочь бежать из дома скорби этому полоумному, Ренфильду. Ведь сегодня как раз вечер пятницы…

Он встряхнул и расправил плащ, накинул его на плечи и совсем было собрался выходить, как вдруг в его голове словно что-то щелкнуло: мысленным взором вампир увидел странный зал, сборище мужчин в балахонах. Сперва граф немного опешил; но потом его осенило – он же смотрит глазами Ренфильда! Поскольку Ренфильд поклонялся ему, Дракуле, и провозглашал своим повелителем, между ними установилась телепатическая связь. Да и граф, признаться, как-то попробовал чуточку крови бывшего адвоката, после чего его долго мутило, ибо вкус и качество были преотвратные… Тем не менее, связь была подключена.

Сейчас Ренфильд как раз мысленно взывал к нему, благодаря чему вампир был в какой-то степени в курсе происходящего с милейшим зоофагом. Дракула слегка удивился – обычно все срабатывало, когда призывал кого-то он, а не наоборот – но, видимо, оттого, что Ренфильд был все же не в своем уме, связь действовала несколько по-иному.

Обдумав этот момент, граф вдруг спохватился: «Стоп! Он же должен ждать меня в лечебнице…» Дракула сосредоточился на картинке, пытаясь понять, куда занесло Ренфильда. Через пару секунд все стало ясно: Ренфильд был уже в особняке, на собрании. «Черт! Как он смел меня не дождаться, чокнутый мухоед! Сам сбежал, видите ли! Теперь его наверняка уже ищут». Граф изрядно рассердился, но потом рассудил, что все пока что не так уж плохо – Ренфильд-то добрался до места и сейчас наблюдает за происходящим. Не стоит пока ничего предпринимать. Лучше сначала узнать, что же творится в особняке.

А творилось там нечто из ряда вон выходящее.

Ренфильд очень долго внимал белобалахоннику, вещавшему о величии Ордена, о важности священной миссии и об уничтожении злых сил, мешающих праведному делу. Бедный адвокат уже почти заснул – стоя, с открытыми глазами. От голоса оратора шумела голова, тело будто налилось свинцом. К тому же становилось душновато – вентиляция в подвале была слабая. От окончательного провала в сумеречное состояние меж сном и явью замученного зоофага спасал лишь периодический стук оратора кулаком по трибуне для придания речи еще большей выразительности. Если бы не эти глухие «бум», Ренфильд просто свалился бы на пол, задремавши.

Ко всему прочему аудитория затянула какое-то заунывное песнопение на латыни. И вдруг… прямо у ног бывшего адвоката пробежала крыса… затем вторая, третья… целая группа крыс! Ренфильд мгновенно проснулся. Остальные тоже заметили животных: песнопение оборвалось, с разных сторон послышались крики удивления, чертыханье. А крысы всё прибывали. Началась толкотня; публика заметалась, пытаясь уничтожить животных с помощью собственных ботинок. Ругань усилилась. Ренфильд, вытаращив глаза, смотрел из своего угла на все прибывающую волну крыс – серых, жирных и невозмутимых. Его начало бросать в жар. А следом за крысами прямо из ниоткуда материализовались вдруг полчища рыжих тараканищ. В зале творилось уж вовсе невообразимое – люди в балахонах метались, топтали живность ногами; некоторые выкрикивали проклятия, подобающие разве что извозчикам, а никак не почтенным магам…

Несколько особенно наглых грызунов забрались прямо на трибуну, где в оцепенении застыл белобала-хонник. Увидев животных, неспешно трусящих прямо перед его носом, он вдруг сорвал со стены ближайший пентакль и с размаху саданул по хвостатым интервентам. Шмяк! – одна крыса осталась лежать на черном бархате. Глядя на это, и другие маги последовали его примеру – принялись молотить крыс пентаклями.

Вскоре люди начали выигрывать сражение: количество крыс поуменыпилось. Многие грызуны трагически погибли под ударами ботинок и тяжелых магических принадлежностей. Ренфильда уже трясло: он смотрел на все это изобилие мохнатых существ и всеми фибрами ощущал, сколько же в них теплой крови, жизни… и в этих рыженьких, шустрых насекомых – тоже. Вон они какие активные! Мысли путались. «Котенок… крысы… птицы… хочу жить вечно», – бормотал он сквозь зубы, раскачиваясь взад-вперед. Он уже забыл, где он и зачем сюда пришел.

Наконец Ренфильд не выдержал. Страстно выкрикнув: «Кровь – это жизнь!» – он ухватил ближайшую крысу, не успевшую унести ноги, и впился в нее зубами. Крыса заверещала от боли, извернулась и, тяпнув зоофага за палец, шлепнулась на пол и удрала. Ренфильд, поводя уже совершенно безумными глазами, поймал таракана и сунул в окровавленный рот. Все это было проделано быстро и профессионально: ведь бывший адвокат не первый раз закусывал подобным образом.

Люди в балахонах уставились на него. Остатки крысиного воинства были забыты. Зоофага окружила группа недоумевающих джентльменов.

Один из балахонов подошел поближе.

– Это что такое?

– Кровь – это жизнь, – наставительным тоном ответил Ренфильд и улыбнулся. – Я буду жить вечно. А вы – нет.

Балахон попытался схватить Ренфильда за руку, но получил от него коленом в пах, и, застонав, скрючился дугой.

– Я выпью вашу кровь, – пообещал зоофаг то ли стукнутому балахону то ли всем присутствующим. – Мне Господин обещал, что я смогу пить кровь.

Другой балахонник ткнул в бывшего адвоката указательным пальцем и выкрикнул что-то, снова на латыни. Ренфильд в ответ захихикал и сунул в рот второго таракана. У произнесшего же латинскую тираду мага на голове материализовалась синичка. Пискнув, она вспорхнула к потолку, не забыв нагадить на заклинателя. Тот только горестно выругался.

– Постойте, брат Магнус, – приблизился к Ренфильду еще один маг. Если бы Ренфильд сейчас хоть что-то соображал, он узнал бы в нем небритого субъекта в старых коричневых ботинках, которому он эти самые ботинки недавно полировал. Но Ренфильд сейчас ничего не соображал.

– Господа, вы же видите, это сумасшедший, – резюмировал обладатель коричневых ботинок и трехдневной щетины.

В подтверждение Ренфильд заграбастал третье насекомое и довольно улыбнулся.

– Ведь сколько раз я предупреждал, – продолжил развязно балахонник, обращаясь к собратьям, – прежде чем заклинаниями пулять, снимите с объекта ментальную конфигурацию. Дело-то минутное, а психически больных выявляет только так. А то ведь заклинания на умалишенных не действуют. Или действуют совершенно непредсказуемым образом. Брат Магнус уже в этом убедился, – кивнул любитель старой обуви в сторону того, кто пострадал от птички.

В этот момент к месту действия прошествовал немного пришедший в себя Глава магов в белом одеянии.

– Что тут происходит, брат Ксаверий? – сдвинув брови, грозно спросил он.

– Да вот, психически больной к нам заглянул на огонек. – ответствовал тот, кого назвали Ксаверием. – Тараканов лопает.

– Как это могло произойти?! – еще больше разозлился Глава. – Откуда он взялся, кто мне скажет? Как ему удалось проникнуть на заседание? И вообще, что значат эти чертовы крысы и тараканы? Кто это все проделал, хотел бы я знать?

– Думаю, те, кто прислал невидимку, – пожал плечами Ксаверий. – А вот чокнутый наш – интересный экземпляр. Судя по его бреду, он может быть связан с вампирами. Хотя… я могу и ошибаться.

– Так разберитесь же, в конце концов! Примите меры! Это же возмутительно! – кипел Глава. – А этого, – он посмотрел на Ренфильда, безмятежно ловящего очередного таракана, – убрать отсюда сей же час! С вампирами он или еще там с кем – неважно. Выясните, не сбегал ли в какой лечебнице сумасшедший. Найдите, короче говоря, где он лечился и отправьте его назад ко всем… врачам, ради бога!

– Непременно, босс, – ответил Ксаверий. Маг ласково положил руку на плечо Ренфильда и проникновенно молвил: – Дружочек, а пойдем-ка со мной. Я тебе покажу местечко, где полно тараканов и крыс. Скажи-ка мне, мух ты тоже любишь?

– О, да, конечно! – заулыбался Ренфильд. – Они чрезвычайно питательны!

Ксаверий, поддерживая Ренфильда под ручку, как девушку, вывел его из подвала. Кое-где в зале еще слышались удары, ругань и отчаянный писк – это героически погибали последние крысы.

За некоторое количество километров от одержимого грызунами дома глава Золотой Зари Сэмюэль Мазер сиял от счастья. Заклинание сработало отлично. Конкуренты несомненно получили полные карманы удовольствия, ловя крыс и тараканов по всему особняку. «То ли еще будет, – усмехался Мазерс. – Это только начало. Я вас отучу лезть в чужие дела!»

А в Карфаксе граф Дракула цитировал самые затейливые и старинные венгерские проклятья – и все они были адресованы Ренфильду. Эпитеты вроде «жалкий безмозглый болван» выглядели весьма невинно по сравнению с остальными. Так же, как и планы относительно Ренфильдовского будущего, среди которых числились: «оторвать голову», «содрать кожу живьем», «вырвать кишки и скормить крысам» и даже «отдать Цепешу – пусть посадит на кол!»

– Кто тут меня зовёт? – спросил господарь валашский, явившись откуда-то из недр бывшего аббатства.

– Идиот!.. То есть, я хочу сказать, идиот этот Ренфильд. Ничего поручить нельзя. Разворошил гнездо магов с таким треском, что слышно по всей Британской империи! А теперь отправится, как миленький, в сумасшедший дом. Нечего было пожирать драконов… то есть магов… то есть крыс…

– Ничего не понимаю, – Влад присел на край гроба. – На сумасшедший дом напали драконы и съели крыс? А при чём тут маги?

– Да нет же! – Граф встряхнул головой, но картины, увиденные глазами Ренфильда, продолжали осаждать мозг, истекая сочными красками. – На магов – тех самых, из вашего особняка – напали крысы. А драконы вообще не при чём. Дракон там был всего один, нарисованный. На щите…

– Дракон? На щите, говорите? – Влад нахмурился. – Знавал я когда-то человеческое отребье, которое просто сил нет до чего носилось с символом дракона… Вот что, граф: опишите-ка мне подробно дракона этого самого. И вообще, расскажите: что произошло?

По мере рассказа лицо Влада отражало быструю смену чувств, словно по небу пробегали облака под сильным ветром. Ближе к концу, не выдержав, он вскочил.

– Вы их знаете?

Влад стоял перед ним, стиснув кулаки до белизны костяшек, зажмурившись, как от боли.

– Этих – нет. Да и как бы я мог их знать, если тогда ещё и деды их не родились? Знаю только, что и в мои дни были люди, которые украшали себя знаком дракона – в точности таким, как вы описываете. Мой отец к ним присоединился ещё в ранней юности, когда он тоже, подобно мне, был заложником, правда, при дворе европейского государя. Горел рыцарским пылом, хотел независимости для родной страны и рассчитывал, что они ему в том помогут.

Влад глубоко втянул воздух.

– Помогли…

Он раскрыл глаза, и вампиру захотелось отодвинуться подальше от застарелого горя, что плавилось в них и закипало чёрной смолой.

– Да, граф, Орден Дракона объединял не только магов: туда входило немало знатных особ, даже правителей. И всем им верхушка Ордена диктовала условия, старалась использовать в своих интересах. А вот благоденствие маленькой Валахии её не интересовало. Если бы отец не старался угодить этим кровопи… простите, граф, этим негодяям, не проиграл бы он битву под Варной! И не пришлось бы нам, его детям, идти в турецкий плен…

– Так вы считаете, это Орден Дракона? Тот самый, от которого получил имя ваш отец? И…

– Ну что уж там, договаривайте. Да, и я. То самое имя, из-за которого мы совсем недавно готовы были глотки друг другу перекусить. А теперь я думаю: а стоило ли? Такая ли уж великая честь носить имя, полученное от бесчестных чернокнижников?

Вампир решительно встал рядом с ним. Ростом он был выше Влада, который сейчас к тому же сгорбился, прикрывая руками лицо.

– Это замечательное имя, князь. Вне зависимости от его происхождения, вы его прославили на века. Ну и что же, что чернокнижники…

– Как бы я хотел с ними расправиться, – будто не слыша его, бормотал Влад. – Наказать подлецов… Но отец? Разве одобрил бы он это? Он же сам состоял в Ордене…

Что это? Неужели у него слёзы на глазах? У него?! За эту минуту уязвимости граф готов был простить соседу по Карфаксу все предшествующие выходки. Цепеш выглядел таким… таким… человечным! Что такое человечность, по-настоящему может оценить лишь вампир, который ощутил, что он глубоко растроган.

– Вы их уже наказали. – Он ободряюще положил руку на тёплое человеческое плечо. – Не удалось же им поставить вас себе на службу. Для Ордена Дракона это поражение, я уверен, чувствительней физической смерти двух-трёх – да пусть даже десятка – членов.

И добавил:

– Но если попытаетесь – помогу, чем смогу.

Влад взглянул ему в лицо и улыбнулся:

– Бросьте, граф. Это отребье и впрямь не стоит наших сил. Невольно они даже совершили благое дело: помогли мне найти друга, на которого можно положиться.

Зоология против магии

Сэмюэль Мазерс нежно поглаживал магические пентакли, лежащие в массивной квадратной шкатулке. Их только что привез из Парижа посыльный. Изящный позолоченный замок был нетерпеливо вскрыт, фиолетовая бархатная крышка ларца откинута – и – вот они, три драгоценных артефакта! Тщательно выделанный много-много лет назад пергамент с магическими знаками, начертанными красными и черными чернилами; насчет красных имелось некоторое сомнение – чернила ли это… Мазерс ликовал: наконец-то он может назвать себя самым могущественным магом современности! Он ни чуточки не жалел ни целого состояния, потраченного на пентакли, ни собственного времени и нервов – на поиски и приобретение артефактов ушло два года без малого. Но все испытания рано или поздно кончаются, и вот – день настал. Он, Сэмюэль Мазерс, обладает поистине великой властью. Осталось только заполучить Эстерхази…

Мазерс встал из-за стола и нервно заходил по кабинету – ему не сиделось. Подошел к окну, еще плотнее задернул тяжелые синие портьеры. Вновь приоткрыл и выглянул на улицу, где уныло моросил мелкий нудный дождик. Его буквально трясло от возбуждения. Вдруг сзади, на столе, послышалось подозрительное шуршание. Мазерс вздрогнул: «Там же пентакли»! – пронеслась тревожная мысль.

Он обернулся…

– Ну вот. Это последняя, – весело заявил Ксаверий, щелкнув пальцами. Лежавшая на столе в нарисованном мелом круге крыса очнулась, шевельнула лапками; возмущенно пискнула. Монада аккуратно, почти нежно спустил ее на пол с напутствием: – Давай, беги, подружка, откуда пришла! Твои уже все на месте!

Крыса быстренько последовала его совету, ловко лавируя между нагромождением шкафов, столов, стульев, статуй и анатомических пособий..

– Как вы с ними управились, – восхищенно покачал головой стоявший рядом Арни. В магической лаборатории больше не было ни души – только Ксаверий и Арнольд.

– Я же говорил тебе – проще простого магически перепрограммировать животных, – пожал плечами Монада. – Учись, пока я жив! Теперь веселая хвостатая компания вернется к тому, кто их послал, и задаст перцу. Ох, и попляшут шоломонарии! – он сладко зевнул.

– Теперь можно и домой, отдыхать – кофе с коньяком, интересная книга…Хотя… – он задумался на секунду; широкая улыбка засияла на лукавом, плохо выбритом лице. – Хотя, я думаю, не зайти ли мне сегодня вечером на огонек к бедной малышке Кэт. По-моему, она на меня обижена за прошлый раз…. – Арни покраснел. Ксаверий покосился на него и хихикнул: – Чего краснеешь, юноша? Запомни: если симпатичная женщина намекает, что хочет, дабы ты ей… эээ… лично пожелал спокойной ночи – никогда не упускай возможности это сделать. Я вот тогда на банкете слегка оплошал… намека не понял, – он сокрушенно покачал головой. – Но все поправимо.

– Ксаверий, ты можешь думать в свободное время о чем-то другом, кроме выпивки и женщин? – надулся Арни, до невозможности смущенный обсуждаемой Ксаверием темой и оттого раздраженный.

– А о чем же еще? – искренне удивился Ксаверий. Арни только рукой махнул.

– Ладно, – снова зевнул Ксаверий, выключая настольную лампу. – Пошли.

И два друга покинули лабораторию.

…Сэмюэль Мазерс обернулся и ахнул: в открытой шкатулке, прямо на его драгоценных пентаклях, сидела толстая серая крыса. Мало того – она не просто сидела, он эти самые пентакли грызла, причем с явным удовольствием.

– Пошла вон! – закричал Мазерс в ужасе. Крыса только посмотрела на него черными бусинками, не прекращая свое занятие. Мазерс подскочил к столу, схватил толстенный том святого Августина. И шарахнул по крысе. В последний момент безобразница успела как-то увернуться. Мазерс дрожащими руками схватил пентакль. Его худшие страхи оправдались: пергамент был изгрызен, почти треть пентакля пропала. Мазерс схватился за сердце. Ему вдруг стало нехорошо. Он на секунду прикрыл глаза… а когда открыл, на том же месте снова восседало хвостатое животное и закусывало его артефактами. Правда, крыса была вроде другая, более тощенькая и мелкая.

– Ах, ты тварь! – издал председатель Золотой Зари вопль, полный отчаянья, и снова схватился за блаженного Августина. Однако сему достойному философу явно было не под силу справиться с ситуацией: по полу бегало уже штуки четыре отборных крыс. До Мазерса, наконец, дошло. Магический принцип «содеянное возвращается» (в основном, трижды) работал. Крысы пришли от тех, кому были посланы в наказание; и теперь они на его же глазах уничтожали самое драгоценное – пентакли.

Мазерс отшвырнул заверещавшую крысу и со стуком захлопнул ларец. Его лицо было белее мела. Он схватился за веревку колокольчика и принялся бешено ее трясти.

– Чарльз! – закричал он. – Чарльз!

На зов явился верный Чарльз, служивший главе Золотой Зари уже несколько лет – солидный, монументальный, как памятник Нельсону.

– Да, сэр, – отозвался он.

– Чарльз, немедленно поезжай к мистеру Нолансу! Скажи, что я срочно вызываю его, сейчас же! И пусть свяжется с остальными – он знает, с кем.

Голос Мазерса дрожал от гнева и огорчения.

– Э… хорошо, сэр. А с этими что? – Чарльз указал пальцем на крыс. – Кстати, я пока шел, еще несколько штук видел. Тут, полагаю, надо котов принести – два-три, не меньше.

– Черт, котами мы не отделаемся, – проворчал Мазерс, отвешивая пинка подошедшей слишком близко к нему крысе. Ее товарка уже лезла на портьеру, еще парочка – снова на стол.

– Иди, же Чарльз, быстрее! Мне нужен мистер Нолан! – воззвал в отчаяньи Мазерс.

Чарльз, поклонившись, исчез за дверью. Мазерс смахнул со стола залезшего туда наглого грызуна и рухнул в кресло. Под ним что-то противно запищало – очередная крыса, на которую он с размаху приземлился.

Мазерс выругался так, как не ругался со студенческих лет.

Да здравствует Дракула!

И вот настал роковой вечер в театре «Лицеум». Зал был заполнен менее, чем на треть. «Вампиром» заинтересовались немногие – друзья и родственники занятых в постановке актеров, и просто случайные праздношатающиеся, прочитавшие скромную афишку возле «Лицеума».

Над залом перепархивало ожидание. Сливающимися звуками шагов. Шелестением программок. Вскриками музыкальных инструментов из оркестровой ямы. Приглушёнными голосами:

– А где Ирвинг?

– Носится где-то за кулисами. Занят по горло.

– И зачем ему только всё это нужно?

– Ну же, будем снисходительны!

– Молодой автор?

– Скорее начинающий.

– Где? Где?

– Да вон, слева от столба.

Начинающий автор мрачно прислушивался, мечтая слиться со столбом. Стокер окончательно извёлся на протяжении предшествующих суток. Его бросало то в жар, то в холод, то в самоуничижение, то в манию величия. То и дело ему казалось, что пьеса прославит его на всю Великобританию, после чего его немедленно придут убивать два зловещих знакомца, и он впадал в отчаяние; следом за тем ему представлялось, что пьеса провалится, отчего он впадал в отчаяние ещё большее. К тому моменту, когда он опустил свои ирландские ягодицы в мягкое театральное кресло, он чувствовал себя, точно боязливая леди перед первыми родами. Сколько раз этот миг рисовался пламенному писательскому воображению! И что же: как раз когда его герои вот-вот задвигаются и заговорят перед публикой, когда мечты вот-вот осуществятся, он едва удерживался от того, чтобы побежать за кулисы в поисках Ирвинга и, найдя, броситься ему в ноги, умоляя всё отменить.

«Это провал», – мысленно произнёс Стокер, закрыв глаза в черноту.

Провал ещё не случился, но, вспоминая репетицию, автор всё сильнее и сильнее уверялся, что до него недалеко. Мысли перескакивали от толстухи в кисейной занавеске к субъекту с бровями-гусеницами и бесстыдно набеленным лицом.

«Где была моя голова? Зачем я дал согласие на этот фарс?»

Теперь Стокеру казалось, что вампир и лжепрофессор невольно готовы были оказать ему благодеяние. Лучше было не вызывать из пепла строк, которым надлежало быть утраченными навсегда! По крайней мере, он сохранил бы иллюзию того, что создал нечто великое. Но – увидеть крах собственных сокровеннейших замыслов, убедиться, что он – бездарность, как о нём отзывались Уайльд, Йейтс и этот, как его… в общем, много их было… Сыщется ли в мире более жестокая участь?

– Добрый вечер, мистер Стокер… Мистер Стокер! Мистер Стокер!

Стокер, погружённый в свои мысли, отозвался не сразу. Тогда его дёрнули за рукав. Стокер возмущённо повернулся направо – и уткнулся взглядом в ярко-голубые глаза того самого кряжистого лысоватого блондина, который, помнится, топтался возле него на генеральной репетиции. Да, точно. Доктор, приходящийся то ли другом, то ли дальним родственником Джонни Д., исполнителю роли Дракулы. Неотёсанный субъект с голландским акцентом. В последнее время ему чрезвычайно везёт на тёмных субъектов, разговаривающих с акцентом.

– Э… здравствуйте, мистер Ван Хельсинг, – отозвался Брем, не без труда припомнив фамилию. Голландец устроился рядом с писателем, пригладил редеющую блондинистую шевелюру и жизнерадостно спросил:

– Не слишком хорошо себя чувствуете, ja?

– Лучше некуда, – отрезал Стокер. Ему что-то расхотелось быть вежливым с настырными субъектами, которые разговаривают с акцентом.

Ван Хельсинга, однако, ничуть не обескуражил его тон:

– Волнение перед премьерой? О, ja! Понимаю! Для маленького поправления здоровья рекомендую вам попить стрихнин.

– Стрихнин? Но ведь это яд!

– Всё есть яд и всё есть лекарство, разница только в дозе. Так изрекал великий Парацельс. О, раньше учёным были известны тайны, которые пошлая современность высмеивает, обзывает шарлатанством…

Круглое лицо голландца сияло воодушевлением. В самых голубых на свете глазах проницательность смешивалась с безумием в соотношении 1:1. Он наклонился к уху Стокера и – неожиданно – не прошептал, а в полный голос спросил:

– Признайтесь: где вы брали материалы?

Стокер подскочил и потёр ухо. Он открыл было рот, чтобы ответить, но тут свет в зале стал тускнеть. Алый бархатный занавес медленно раздвинулся. Публика притихла. Грянула музыка – мрачная, торжественная.

Стокер почувствовал, что слезы выступают на глазах. Наконец-то. Что бы ни ждало его дальше, аплодисменты или град тухлых яиц, а всё-таки «Вампир», хоть однажды, удостоится сцены! Волнения, снедавшие его в течение последних суток, улеглись, как по волшебству. Их сменило отрешённое бесстрастие. Теперь он готов был встретить свою участь.

Музыка набирала силу, переливаясь порывами штормового ветра, нотками жалобного волчьего воя, тоскливых причитаний, сжимавших сердце. Занавес прополз чуть дальше в стороны, и на темной сцене вспыхнул красноватый свет. Декорации изображали замок с висящей над ним полной луной. Черные острые башни были тщательно прорисованы на синем фоне.

Увертюра сошла на нет, и с последним аккордом на сцене возник высокий седой человек в черном плаще. Он язвительно расхохотался. «Войдите свободно и по собственной воле», – пророкотал низкий бас.

Зал притих. Да, дисциплина репетиций сотворила чудеса! Пожалуй, это не так плохо, как можно было ожидать. Стокер кожей чувствовал единодушный интерес публики. Только бы он не угас! Только бы…

Дракула.

Это имя уже прозвучало со сцены. И тотчас зал очутился в центре невидимого и неслышимого, но мощного водоворота.

Два слова. Вампир. Дракула.

Нарисованные декорации непостижимым образом превратились в настоящий замок, настоящие скалы; малоизвестный актер – в ужасного и притягательного графа-вампира из далекой страны; не очень юная тощенькая актриса с порочным личиком – в чистую прекрасную девушку Мину. Но не это главное! Главное заключалось в этом чуждом, причудливом слове «Дракула». Вступив в химическую реакцию со словом «вампир», оно образовало кислоту, которая разъела дыру в этом банальном и будничном мире, и в зазиявшее отверстие заглянули могучие силы, управляющие жизнью, мирами, вселенной. Сама История, поступью каменного гостя навестившая зал «Лицеума» в ответ на приглашение, задержалась у входа, не забыв предвестить, что впереди поджидает жестокий век. И если вы хотите что-то в нём понять, и предвидеть, и сохранить при этом здравый смысл, вам не миновать двух слов, от которых ржавеет сталь и отворяются могилы.

Дракула. Вампир.

И зал тоже переживал именно это. Стокер не мог ошибаться. Зрители вели себя, словно единое существо: вздыхали, порой даже вскрикивали – на едином дыхании, единым голосом. Эти люди, собравшиеся здесь, чувствовали, хотя и не могли изъяснить: их захватила в плен настоящая магия. А значит, он, который извлёк имя забытого средневекового правителя из случайно прочитанной на отдыхе книги, оказался настоящим магом. Ибо что такое магия, если разобраться, как не способность влиять на окружающую действительность путём называния истинных имён?

В какой-то миг стало страшно: силы, которые он вызвал, до такой степени превосходят его скромные возможности… Не постигнет ли его судьба чародея, который не в силах загнать джинна обратно в кувшин? Но финал уже шёл – трогательный, сильный, и прекрасная девушка склонялась, отдавая последнюю дань жалости и милосердия упокоенному её защитниками выходцу из могилы, и снова клочок музыки, и шорох съезжающихся половин занавеса, и аплодисменты, и вспыхнувший газовый свет, лишающий всё, что произошло в темноте, элемента таинственности. Автора вызывали, ему пожимали руки. «Успех, несомненный успех», – шелестело вокруг.

Только теперь Брем Стокер немного приблизился к пониманию слова «рай». Именно там, еще при жизни, он и оказался.

Религиозные дебаты

– А правда, неплохо мы тогда прогулялись в музей мадам Тюссо?

– Да-а, князь, вашу лекцию в камере ужасов служитель запомнит надолго! С таким знанием предмета комментировать орудия пыток и казней, оставляемые ими повреждения и допущенные мастерами ошибки…

– Уж кто бы говорил! Вот того, как вы, граф, застыли в виде восковой фигуры, а потом внезапно ожили, посетители точно не забудут никогда!

Мир и довольство воцарились во мрачных стенах аббатства Карфакс. Точнее говоря, тут по-прежнему не обходилось без подколок, но они обрели характер более доброжелательный, чем прежде. Можно даже сказать – дружеский. Почему бы и не стать друзьями двум бывшим врагам, если они – иностранцы в чужом городе, если они говорят на одном языке и, наконец, если на этом языке они могут делиться вещами, которые занимают обоих?

Графа по-прежнему задевали отдельные Цепешевы шуточки. Однако благодаря бывшему врагу он открыл новое, неизведанное ранее удовольствие: рассказывать о себе. Раньше люди в его не-жизни присутствовали исключительно в тех качествах, которые напрочь отменяли откровенность, а преобразившись в не-мёртвых, обзаводились тем же опытом, что и он, поэтому разговаривать на эту тему с ними становилось бессмысленно. А ведь, оказывается, до чего приятно делиться с человеком, каково это – быть вампиром!

– Вы, любезный князь, наверняка слышали, что вампиры враждебны христианскому богу. На самом деле, это клевета. Как существа, выражаясь слогом поэтов-романтиков, фантастические, мы живём в здешнем мире на правах вымысла, а потому до обидного подчинены вымыслам, которые люди создали о нас на протяжении веков. Потому что все достаточно продолжительно существующие выдумки обретают крепость веры, а именно она для нас губительна. В Европе люди верят, что вампирам вредят облатки, крест, святая вода. Но также в этот список входят цветы шиповника, чеснок, рассыпанные рисовые зёрна и ещё много всякой ерунды, которую, как вы понимаете, никаким боком не пришьёшь к христианству. Знали бы вы, князь, как утомительно постоянно шарахаться: не положила ли юная жертва алый цветок дикой розы на подзеркальник? А перекрещенные спицы в её вязанье – могут ли они приобрести поражающую силу креста? Как сказал бы наш образованнейший сосед доктор Сьюард, так и невротиком стать можно… Ну да ладно, я увлёкся. В общем, ни я лично, ни мои не-мёртвые подданные – мы ничего не имеем против христианства и христиан.

– Но после смерти вам одна дорога – в ад, – заметил Цепеш.

– В ад? – усмехнулся граф. – Ну, по мере того, как воспоминания о Тонком мире возвращаются ко мне, я склонен со всё большей уверенностью утверждать, что христианские ад и рай – всего лишь две из множества возможных реальностей, и совсем не так уж много людей жаждут попасть туда после смерти. Нет, разумеется, кому-то приятно попеть псалмы под аккомпанемент арфы в компании белокрылых ангелов, а есть и такие, кого угрызения совести загоняют в котлы с кипящей смолой. Но, как показывает опыт, даже им рано или поздно приходит в голову заняться чем-то более интересным, что было свойственно им при жизни. Вот вы, князь – долго ли вы можете обходиться без воинского ремесла?

– Само собой, уже соскучи… Э, то есть, грешный я человек! Да и какая у меня жизнь была – вечно в седле, с мечом в руке, вечно в сражениях. Где же мне было чему-то другому обвыкнуть? Но если по смерти удостоюсь рая, то господь, по неисследимой милости своей, сделает так, чтобы я полюбил и райские кущи, и вечные молитвы, и компанию праведников, и что там у него ещё есть.

– То есть, фактически вы сознались, что сейчас вам всё перечисленное совсем не по душе.

Цепеш ничего не ответил.

– Так какой же смысл стремиться попасть в место, которое вам заранее не нравится?

Цепеш куснул ус и упёрся в собеседника тяжёлым взглядом.

– А куда ж ещё? В ад, на вечные мучения?

– Ну, если выбирать меж двух неприятных возможностей, тогда в самом деле, имеет смысл выбрать меньшее зло. Но я вам о том и толкую, что возможностей – мириады. И вместо того, чтобы подвёрстывать себя под некий идеал, которому должно понравиться то, что не нравится вам, вы будете в состоянии выбрать то, что лично вам покаже…

– В церкви не так учат, – решительно перебил Цепеш. – Не такова вера православная!

У вампира уже вертелся на языке колкий ответ. Но когда он вгляделся в лицо окончательно набычившегося друга, то предпочёл оставить остроумные слова невысказанными.

– Хорошо, князь, хорошо. Я вовсе не имел в виду задевать вашу веру. Верьте на здоровье. Я же, в свою очередь, буду придерживаться того, что подсказывает мне мой опыт и разум. В общем, оставим этот скользкий предмет! Я, собственно, вот о чём хотел поговорить: у вас есть какие-то планы на будущее?

– Да вот, надо бы вернуться в родную Валахию. Только не так сразу. Брожу вот тут по Лондону, с приезжим людом разговариваю. Народа нашего попадается немало: венгры из Сигишоары, немцы из Брашова, а бывает, наткнёшься и на румына. Расспрашиваю, что да как. Примериваюсь. Спешить не хочу.

– Да, вы правы. Ни к чему спешка в таких делах.

«Ну и ну! – подумал граф. – Если он останется надолго, да вдобавок будет меня учить, как я должен поступать и думать в соответствии с православной верой и ещё сотней-другой средневековых представлений… н-да, боюсь, такого ни одна дружба не выдержит. И хотя я давно привык сдерживать себя, но не могу гарантировать, что в таком случае у меня не зачешутся клыки…»

Если Цепешу пришли в голову аналогичные мысли, он их ничем не выдал. Однако его широкая шея, всегда красневшая в порывах гнева, не сразу утратила багровый цвет.

– Если у вас там в этом… Тонком мире так хорошо, что ж вы к нам-то пролезли? – не сразу успокоившись, спросил всё-таки он.

Граф развёл руками:

– Я, конечно, не слишком хорошо представляю мотивы своих тогдашних действий – поймите, я был всё же не совсем той личностью, которая разговаривает с вами сейчас… Но мне представляется, что сила, которая бросила тогдашнего меня в это рискованное приключение – любопытство. Вот вообразите только, князь, что буквально рядом с вами открывается вход в неведомый мир! Вот вы удержались бы? Я не удержался… Мир, который вы наблюдали издали, слышали рассказы пришедших оттуда, но никогда не рассчитывали его посетить – разве что в качестве бесплотного духа, а это значит, что по-настоящему поучаствовать в делах этого мира вы не сможете…

Вампир воодушевился:

– Если бы я остался бесплотным духом, то никогда не получил бы собственной личности, которой сейчас дорожу. Я не ощутил бы ласку ночного воздуха на коже, не изведал бы прочности земли под ногами. И не попробовал бы крови… А ведь кровь – она такая вкусная, человек даже представить себе этого не может! Воистину, в ней – сама жизнь…

Граф был настолько упоён собственным рассказом, точно жаворонок – утренней весенней трелью, что совсем не смотрел на лицо собеседника. Возможно, вглядись он в него, да повнимательней, ему удалось бы прочесть в его чертах то, что помогло бы предотвратить последующие трагические события… А возможно, и нет. Несмотря на сверхъестественно долгую жизнь, во всём, что касалось человеческих взаимоотношений, Дракула Трансильванский был наивен, как дитя.

Всё ещё разгорячённый религиозным диспутом, Влад вышел на улицу. В последнее время он полюбил одинокие прогулки по Лондону: вглядывался в жизнь великого города, вчитывался в его вывески, внюхивался в его – порой не слишком приятные – ароматы. Всё это – в преддверии расставания. Он уже установил себе срок отбытия в родную Вала… то есть теперь в Румынию; а на фоне этого даже мрачный туманный Лондон стал временно мил. Хорошо, что он останется позади; недолго его терпеть осталось. После приятно будет вспоминать, что вот и такое когда-то приключилось в его жизни.

Он шёл по Веллингтон-стрит (названия улиц уже не были незнакомы), ощущая себя частью лондонской толпы и в то же время наслаждаясь тем, насколько он, неузнанный среди этого сброда, превосходит его, когда услышал – это:

– Дракула был просто великолепен!

– Да-да, дорогая Милли, я согласна. Конечно, его окружает аура зла, но, если отдаться чувствам… ах, ведь о таком любовнике остаётся только мечтать!

– Люди измельчали. Они совсем не то, что воины древности, не правда ли?

– Да, пожалуй, истинные мужчины уцелели только в горах Трансильвании. А что касается современных лондонских клерков, скажу тебе по секрету…

Одна из подруг понизила голос, после чего обе захихикали.

Влад ничего не понял. Эти женщины знакомы с графом? Не успев выдвинуть новые предположения, он ринулся за подругами.

– Стойте! Немедленно!

Дамы – одна с шалью на плечах, другая с не соответствующим погоде кружевным несерьёзным зонтиком – оглянулись и ускорили шаг.

– Стойте же!

Подруги не остановились. Разгневанный таким неучтивым обхождением Цепеш попытался их задержать – и ухватил ту, что отставала, за край шали.

– Что вам угодно? – взвизгнула дорогая Милли и направила зонтик ему в грудь, как копьё.

– Постойте! Я ничего плохого вам не сделаю. Но вы должны мне объяснить, откуда…

– Мы ничего не должны вам, сэр! – Миллина подруга вздёрнула подбородок с видом оскорблённой невинности.

– Откуда вы знаете о Драку…

Окончание «ле» потонуло в визге дорогой Милли:

– Поли-и-и-ици-и-и-и-и-я-а-а-а!

Цепеш не боялся встречи с полицией: он уже успел составить мнение о здешнем беззубом и до глупости добродушном судопроизводстве. Но подруги так голосили, зонтик вращался с такой скоростью, а прохожий люд косился на происходящее с таким интересом, что князь почёл за лучшее побыстрее покинуть место действия. Всё равно с женщинами, когда они визжат, разговор невозможен!

«Надо же, граф-вампир! Истинный мужчина… Хм, это о нечисти? Да, странные тут у женщин вкусы… Совсем люди одичали.»

Влад и сам не понимал, чем его так задел этот случайно услышанный разговор. Ну да, если они знают графа, надо бы предупредить, чтоб не болтали зря языком. Граф же вроде теперь его союзник… Вдали замаячила какая-то яркая вывеска, к которой направлялся князь, продолжая размышлять на ходу. Вывеска такой степени вырвиглазистости, по его наблюдениям, могла принадлежать не слишком дорогому месту, где можно укрыться от непогоды, уже стягивавшей над крышами чёрные тучи с седой снеговой подстёжкой. Так вот, с графом они друзья, как-никак, со Стокером вместе справились… По мере приближения вывеска представлялась всё более и более знакомой, хотя Влад пока не мог определить, что ему напоминали эти завитушки из красного сурика – буквы пока не различались… Поганая всё же погода. И отчего-то погано на душе.

Вывеска уже вплотную нависла над головой, видимая сквозь хлопья мокрого снега. Обмахивая от снега лицо, Влад прочёл. Красным суриком – по чёрному:

Спешите видеть!

ПАНОПТИКУМ ТЕНЕЙ!

С помощью аппарата «паноптиком»

силы зла протянут к вам свои костлявые руки!

А ведь тут тоже можно неплохо развлечься. К тому же он хотя и надел с утра графский плащ (тому, кто спит в гробу, он не так уж нужен), но от такой непогоды это плохая защита. Над кассой было косо начертано: «5 пенсов». Ничего, сойдёт, не так уж дорого. Влад гордился тем, что уже умеет разбираться в местных ценах. И много в чём ещё.

В небольшом зале, который умудрялся быть холодным и душным одновременно, Влад прошагал на своё место по не убранным вовремя ногам и ввернулся в тесноту громоздко одетой публики. От соседа пахло овчиной, так по-родному, так по-валашски, что рядом с ним тянуло расслабиться и даже задремать. Но что-то продолжало беспокоить Влада.

Не «что-то», а его имя! О ком говорили эти легкомысленные женщины? Как будто бы о графе – ведь Влад не встречался ни с одной из них. Но при этом возникало впечатление, будто и намёк на него самого краешком присутствовал в беглом разговоре… Что за чёрт! Словно и он, православный воитель, и вампир, – оба они стали частью некоего противоестественного целого под одним именем. Дракула о двух головах! Что может быть нелепее и гаже?

Тем временем впереди рядов стульев коренастый субъект, простуженно хлюпающий красным носом в шарф, налаживал какую-то диковинную штуковину отсвечивающую зеркалами. Влад успел привыкнуть к мысли, что колдовства во всех этих премудростях не больше, чем в мече или седле – так, выдумки человеческие. Однако его рука непроизвольно потянулась к рукояти отсутствующего меча, когда свет погас и над толпой прозвучало:

– Завершается девятнадцатый век. Каким он будет, век двадцатый? Достижения науки предвещают время благоденствия, избавление от невежества, болезней и войн. Однако силы зла не дремлют!

Среди темноты засветился небольшой круг. И в нём нарисовалась гротескная тень. Тощая, сгорбленная, с вытянутым черепом, горбатым носом и заострёнными крупными ушами, в длинном сюртуке.

– Злобный вампир, порождение могильного тлена, восстал из гроба, чтобы сосать кровь живых. Греки зовут чудовище «носуфурату», что означает «тот, кто не умер».

Тень в круге задвигалась, простирая вперёд руки с когтистыми пальцами.

В другой раз Влад с удовольствием посмотрел бы на оживающие картинки. Но сейчас он безотрывно следил за реакцией публики. В тусклом свете на лицах окружающих сменялись разнообразные чувства. Любопытство, страх, предвосхищение… восторг! Да-да, восторг – им это нравилось!

В круг вдвинулась – почему-то стоя на коленях – дева в просторной смятой одежде, с откинутой назад головой. Распущенные волосы касались пят. Способ передвижения – коленками вперёд – ничуть не отпугнул носуфурату, который охотно склонил над ней свой горбатый профиль…

– Дракула! – прозвучало в зале. – Как есть Дракула!

Тотчас за этим грохнуло. Это подскочил Цепеш. Он обернулся, пытаясь разглядеть среди темноты того, кто выкрикнул его имя. Но несколько рук сразу уже вцепились в него, насильно усадили обратно. Он мог бы побороться с ними. Но к чему?

В единственном светлом пятне посреди темноты тени двигались, соединялись, расходились. Цепеша уже не увлекал их призрачный танец. Он сидел, уставясь в стриженый затылок впереди сидящего. Перед глазами то вспыхивал, то погасал свет.

Это походило на чудо. На злое чудо. То, что было предвещено ему в самом начале, когда он, израненный, еле дышащий, слышал слова о вампире, который собирается отобрать его имя, – сбылось. Кто виноват? Снова Стокер? Отыскать его, вырвать из глотки признание, наказать, как дОлжно! А если не он? Но если даже он, то уже понеслось, завертелось – не остановишь… Что делать? Подкараулить и убить того, кто это выкрикнул? Покончить с дорогой Милли и её подругой? А если отождествление имени «Дракула» с мерзкой нечистью уже произвело своё разрушительное действие и распространяется сейчас по Лондону, как чёрная оспа, как чума?

Влад не шевелился, он прикрыл глаза. Со стороны он мог бы показаться спящим; на самом деле, в нём бушевала буря. Эти приступы ослепляющей ярости он знал за собой с детства. И знал также, когда можно дать ей волю, а когда – зажать, стиснуть внутри, дабы претворить во что-то иное. Немедленное действие – в отсроченное и мудрое решение.

Его имя – больше не его. Оно готово прочно прицепиться к вампиру. Так что же делать?

Решение придёт.

Секреты боевой магии

Улица Риджентс сегодня была отмечена внушительной группой… даже, пожалуй, толпой явно настроенных не очень мирно членов Золотой Зари, которая стояла у пресловутого особняка, где, как нам известно, обитали члены Ордена Дракона. Пришедшие возбужденно гомонили, принимались колотить кулаками, а то и ногами в дверь – в общем, вели себя немного нецивилизованно. Генерал, смотревший из окна кабинета на эту картину, переглянулся с Ксаверием и со срочно вызванной четверкой подчиненных из числа самых крепких и поднаторевших в боевой магии. Хотя, признаться, в последней драконовцы достаточно давно не практиковались.

– Ну? Кто помнит приемы боевой магии, кроме материализации мусора из воздуха и высыпания на головы врагов, или науськивания крыс и тараканов? – сдвинув брови, вопросил генерал.

– Шевелим мозгами, уважаемые коллеги, – поддакнул Ксаверий.

– Это и к вам относится, господин Монада, – хмыкнул генерал. Ксаверий пожал плечами.

– А что я? – невинно хлопая глазами, спросил он. Подошел к окну, выглянул. – О, они уже пытаются дверь растворить, – прокомментировал Монада. Генерал посмотрел туда же, куда и Ксаверий. Входная дверь почему-то сияла ярко-голубым светом; воздух около подъезда, казалось, сгустился и колыхался зыбким маревом, что было заметно даже со второго этажа… Жаль, что поблизости не оказалось прохожих, а то бы они могли насладиться необычным зрелищем. Однако вследствие волшебства лондонцы в это время обходили данную улицу стороной; причем никто не смог бы объяснить, почему.

– Надеюсь, магическая защита на двери стоит? – спросил глава Ордена.

– Ага. Обязательно, – отозвался Ксаверий, продолжая наблюдать. – Так… Они явно уходить не собираются…

Боевые маги тоже присоединились к наблюдению за полем действий. Один из них аккуратно приоткрыл форточку и щелкнул пальцами. На пришельцев с воем прямо из воздуха обрушился здоровенный кот; вцепился когтями в цилиндр одного из непрошеных гостей, продолжая завывать. Это событие вызвало некоторую суматоху внизу. Дверь перестала светиться.

– Молодец вы, брат Магнус! – прищелкнул языком Ксаверий. Магнус стыдливо потупился.

– Думаю, неплохо для начала, – присоединился к похвале Генерал, когда закончил хихикать над противниками, пытавшимися избавиться от кота. И тут же отпрянул: воздух за окном почернел и угрожающе зажужжал – осиный рой, откуда ни возьмись, появился у окна.

– Босс, форточка! – крикнул Монада.

Генерал захлопнул форточку, но немного опоздал – пара ос влетело-таки в комнату. Не успел Генерал ахнуть, как был злодейски укушен в нос.

– Ай! Черт их раздери! – завопил он, зажимая пострадавшую часть лица. Слезы градом хлынули из генеральских глаз.

– Позвольте, патрон, я вам помогу, – вызвался один из магов – рыжий немец Геер, уроженец Сибиу. Пока трансильванец занимался генеральским носом, Ксаверий прошептал несколько латинских слов, глядя в окно. Осы испарились, словно их и не было; зато появилась стая голубей, которые разом принялись бомбардировать противников, стоящих у подъезда, да так активно, словно склевали перед операцией целое зернохранилище. Незваные гости забегали, пытаясь укрыться от биологических бомб.

Ксаверий заржал. – И пошлем мы им птицу мира, – продекламировал он. И тут же ойкнул от неожиданности: прямо на него из-за стекла надвигалась гигантская горгулья размером чуть не с него самого – причем не каменная, а настоящая. Из уродливой пасти капала слюна, желтые глаза сверкал, когтистые лапы тянулись к окну, грозя выбить стекло. Остальные братья тоже явно увидели чудо природы – с криками отшатнулись от окна, кто-то закрыл лицо руками.

– А, так вы теперь иллюзиями поиграть решили… грубо работаете, – прошипел Монада, разозлившийся, что противникам удалось его напугать. Он снова что-то пробормотал, и горгулья исчезла. Противники же, изрядно обляпанные голубиным пометом, вдруг принялись извиваться, прыгать, как сумасшедшие, и, судя по мимике, хихикать, ловя на себе руками что-то невидимое.

– Это как? Что? – спросил подошедший Генерал, немного оправившийся от боевого ранения (правда, нос еще был опухший и красный, несмотря на магическое лечение). – Неужто заклинание щекотки?

– Оно, – ответствовал Ксаверий, и компания магов некоторое время наслаждалась видом «пляшущих человечков», злорадно хихикая и отпуская колкие замечания.

– Смотрите, а они белый флаг выкинули! – вдруг заметил Геер. И правда, один из пришельцев размахивал в воздухе белым носовым платком.

– Как поступим, босс? – спросил Монада, поворачиваясь к Генералу. Тот пожал плечами.

– Что ж, пусть зайдут, пожалуй. Орден Дракона уважает законы дипломатии. Думаю, пары парламентеров достаточно. Да, братья – вы свободны на сегодня. Всех повышаю на одну ступень, – махнул Генерал боевым магам. Те, поклонившись, покинули комнату в явно хорошем настроении.

Вскоре пресловутая пара парламентеров в лице взъерошенных, тяжело дышащих личностей в грязных до невозможности костюмах стояла в кабинете. Генерал восседал за массивным столом, грозно сдвинув брови – этакое воплощение грозного владыки и судии. Правда, впечатление портил нос, похожий на красную картофелину: можно было подумать, что глава Ордена недавно принял внутрь изрядное количество спиртного или подрался. Ксаверий разместился у стены, в любимом кресле, как всегда.

– Ну-с, господа, потрудитесь объяснить, что все это значит, – ледяным тоном спросил Генерал. – С каких это пор шоломонарии пытаются ворваться средь бела дня в резиденцию честных магов?

– Шоломонарии? – недоуменно переспросил один из парламентеров, темноволосый кудрявый крепыш. – Я не понимаю, о чем вы говорите, сэр. Мистер Мазерс, глава общества «Золотая Заря», был очень возмущен и оскорблен вашими выходками. Он…

– Стоп! – прервал его Генерал. – Как это «Золотой Зари»? Разве вы – члены Золотой Зари?

– Ну да, – кивнул парламентер. – Так вот: мистеру Мазерсу нанесен материальный и моральный ущерб. Посланные вами крысы уничтожили очень ценную вещь, стоившую мистеру Мазерсу больших денег. Мы от лица Общества требуем компенсации.

Ксаверий пробормотал сквозь зубы нечто, что лучше здесь не цитировать.

– Стойте-ка, – еще больше нахмурился Генерал. – А кто послал крыс первый, сюда, в мой дом?

– Вы ведете нечестную игру, – невозмутимо парировал представитель Золотой Зари. – Вы пытались похитить Ласло Эстерхази. Ну, может быть, переманить на свою сторону.

– Какого еще Эстерхази? – вытаращил глаза Генерал. – Вот уж кто меня менее всего волнует, так это какой-то там Эстерхази! С чего вы взяли такую чушь?

Парламентеры быстро переглянулись. На перепачканных потных лицах мелькнуло изумление.

– Мы думаем, этот вопрос вы сможете обсудить позже – не с нами, а с господином Мазерсом. Так же, как и вопрос о материальной компенсации, – помолчав, сказал кудрявый.

– Так. – вставил Ксаверий. – Полагаю, это верное замечание, а, ваше превосходительство? – он выразительно посмотрел на Генерала. Тот пожевал губами. – Да. Конечно. Позже. Извините нас, господа. Произошло явное недоразумение. Мы приняли вас за… ээ… другую организацию.

– Извинения принимаются, – с достоинством поклонился кудрявый. – Мы уходим.

– Минутку, – вновь встрял Ксаверий. – А ваши извинения за попытку вторжения? За крыс с тараканами, опять же?

Кудрявый парламентер поморщился.

– Хорошо. Мы тоже приносим свои извинения, – кисло ответствовал он.

Засим чумазая парочка удалилась.

– И как это все называется? – убитым голосом спросил Генерал. – И зачем мы с ними возились?

– Так… мы ж не предполагали, что они не из Шоломанс, – пожал плечами Монада. – Кто бы мог подумать…

– А Цепеш? – не успокаивался Генерал. – Где же Цепеш? Мы потратили столько времени черт-те на кого, а князя совершенно упустили из вида! Вы понимаете, что наш проект под угрозой?!

Первый раз Ксаверий не нашелся, что сказать.

– Так… Немедленно. Искать. Цепеша!! – рявкнул Генерал. Его нос засиял еще ярче. – Если не найдете – я не знаю, что с вами всеми сделаю!

– Спокойно, босс, – промурлыкал Ксаверий. – Бьюсь об заклад, он по-прежнему живёт в Карфаксе. Куда ему от нас деться? Найдем.

– Да уж, будьте любезны! – ядовито заметил Генерал. – Все, Ксаверий. Иди, работай, – махнул он рукой. – Я устал.

– И я тоже, от тебя в первую очередь, – пробормотал Монада сквозь зубы.

– А? – подозрительно переспросил Генерал.

– Я говорю – до свидания, босс, – разулыбался Монада и выплыл за дверь.

Генерал тяжко вздохнул и потрогал свой многострадальный нос. – Золотая Заря… – проворчал он. – Чтоб им всем лопнуть!

Ксаверий же тем временем, отдав необходимые распоряжения подручным магам по поводу Цепеша, направился прямой наводкой в цветочный магазинчик и находящуюся рядом кондитерскую. После этого милейший господин Монада намеревался отправиться в район Риджентс-Парка, где проживала очаровательная голубоглазая Кэт – да-да, та самая, к которой он не смог заглянуть недавно. Надо же, в самом деле, уделить должное внимание даме, несомненно питавшей к нему нежные чувства! Да и ему требовался отдых и моральная компенсация…

Расстаются друзья, остаётся в сердце нежность…

– Ну что же, граф, я зашёл попрощаться.

Услышав такое от ввалившегося с улицы Влада, вампир был ошеломлён. Вообще-то он уже собирался ложиться в гроб, так что нашествие соседа по Карфаксу, грозившее долгим общением, было весьма некстати. Но то, что он сказал, меняло дело.

– Попрощаться? Куда же вы уходите?

– Не ухожу, а уезжаю. Познакомился я тут с купцами – торговый дом «Букурие», из Бухареста… Кто бы мог подумать, что маленькая крепость, которую я основал, станет столицей! Да, ну так вот: я им сказал, что я румын, приехал в Англию искать лучшей доли, а здесь меня обчистили, оставили без денег и документов. Они мне посочувствовали, сами вызвались довезти до Валахии, то есть до Румынии. Так что, граф, расходятся наши пути.

– Значит, мы должны расстаться? Как жаль!

Минуту назад продолжение соседства с князем валашским не сулило ничего, кроме нового беспокойства. Однако сейчас граф представил, что этот неугомонный смертный на самом деле исчезнет из его не-жизни – и параллельно облегчению ощутил некую пустоту, вследствие чего «Как жаль!» прозвучало предельно искренне.

– И мне тоже. Ну да ничего, бог даст, не навек расстаёмся. Если вдруг надумаете приехать в Валахию, свидимся ещё.

– И вы, если окажетесь возле моего замка в Борго, заглядывайте. Не исключено, что застанете меня дома.

Цепеш протянул широкую, загрубелую от тяжёлого оружия лапищу и граф осторожно пожал её своей белой рукой, стараясь не оцарапать ногтями, которые у него, вопреки подпиливанию в попытках подстроиться под вкус цивилизованного общества, всё же походили на когти. Пожимать руки живым ему приходилось нечасто, и каждый раз они передёргивались, не в силах скрыть отвращение и испуг от его трупного холода. Но господарь валашский ничуть не изменился в лице, продолжая улыбаться. Эта улыбка заставила графа почувствовать, как от широкой смуглой ладони в его сердце проникает малая часть тепла… совсем ничтожная, но для него и это было очень, очень много…

– Удачи вам, князь.

– Счастливо оставаться, граф.

Агент Роджер Смоллвизард и его помощник – молодой и очень активный Теодор Пурическу – вели наблюдение за аббатством Карфакс. Точнее, целью наблюдения по-прежнему являлся Цепеш, но отслеживать его без датчика, прадедовским способом, было нелегко. Тишина; только птицы перекликаются в кустах. Под осенним вечереющим небом громада аббатства производила особенно мрачное впечатление. Тоска сжала сердце агента Смоллвизарда. Он старался не думать о том, что в доме, скорее всего, прячется вампир. Ведь сейчас еще светло…

В нагрузку ко всем грустным мыслям прибавилось чихание – без перерыва раз пять, ибо нос милейшего агента был возмущен обилием пыли и неприятным, каким-то кладбищенским запахом, царившим в Карфаксе. Пурическу – жертва хорошего воспитания – уже замучился говорить Смоллвизарду «Будьте здоровы»!

– Если бы вы были Цепешем, – спросил Пурическу, моргая черными глазищами, водя по сторонам острым носом и чуть ли не принюхиваясь, – вы бы куда пошли?

– Не знаю, – пожал плечами Смоллвизард.

Агенты двинулись вперед, решив начать непосредственно с особняка, а потом, если не будет результатов, направиться дальше – к густым древесным зарослям, в которых прятался пруд.

Роджер дернул на себя тяжелую дверь, которая нехотя приоткрылась. Агент вошел; за ним последовал Пурическу, еле сдерживавший нетерпение и беспрестанно вертевший головой. Судя по его виду, он не боялся ни Цепеша, ни вампира.

– Как вы думаете, он в аббатстве? – спросил Теодор. – Не мог куда-нибудь… уехать, например?

– Откуда же мне знать! – грубовато ответил Смоллвизард. Его ужасно нервировали разговоры о местонахождении князя. Что будет, если Цепеш не отыщется? «Хоть бы он оказался здесь, господи, пожалуйста!» – молился про себя агент.

Шаг за шагом члены Ордена Дракона следовали по пути, проделанному в свое время Владом. Они почти прошли его до конца. Почти – так как не успели дойти до комнаты графа Дракулы, потому что Пурическу случайно выглянул в окно.

– Да вот он, смотрите! – зашипел Теодор.

– Где?! – ожил Смоллвизард.

– Смотрите же…. – Роджер приник к массивной, тронутой ржавчиной решетке, и у обоих отлегло от сердца. Со стороны пруда, между деревьями, виднелась знакомая фигура в сером костюме. Князь шел к дому – неторопливо, спокойно. В руках у него что-то было… точнее, не что-то, а длинная палка – кол.

– А зачем ему кол? – недоумевающее спросил Пурическу.

Смоллвизард неопределенно хмыкнул.

– А, точно! Как я мог забыть! – хлопнул себя по лбу Пурическу. – Вампир…

…Голубоглазая красавица Кэт, обнимавшая своего драгоценного Ксаверия в дверях будуара, вдруг ойкнула: откуда-то из кармана пиджака, еще не снятого Монадой, послышался странный писк.

– Ой! Милый, что это такое? – озадаченно воскликнула она.

Ксаверий лучезарно улыбнулся:

– Что, любовь моя?

– Что-то запищало! У тебя в кармане, кажется, – захлопала ресницами Кэт.

– Да? – пожал плечами Ксаверий. – Я не слышал. Тебе почудилось. – Не дав Кэт опомниться, он поцеловал ее в шейку, отчего дама растаяла, как мороженое в жаркий день, и принялась лобызать Монаду со всей страстью.

С трудом оторвав от себя прилипшую не на шутку пышногрудую аманту, Ксаверий сказал самым нежным тоном: – Подожди меня там, любимая. – Он выразительно кивнул в сторону широкой кровати под желтым с розами покрывалом. – Я на секундочку.

С этими словами он быстренько выскочил из комнаты, вытащил… самый обычный мобильник и прочитал смс-ку:

«Цепеш в Карфаксе. Спрятал кол. Вампир в его руках».

Монада был несказанно рад, что всучил мобильник агенту Смоллвизарду хоть тот долго отговаривался, отчаянно боясь нарушить запрет Главы Ордена на ношение любых штучек из будущего во время перемещений по городу. Генерал не хотел навлекать на драконовцев лишние вопросы со стороны местного населения, поэтому им предписывалось прибегать к телепатической связи. Но Монада предпочитал пользоваться дарами технического прогресса – точнее, гибридом оных с дарами магического прогресса. А мобильник – он и в Африке… то бишь в Великобритании мобильник: не «Водафон» какой-нибудь, а солидный, работающий при помощи магии гаджет. «Оператором» служил персональный вечный двигатель Главы Ордена, сконструированный неизвестным умельцем годы этак в 70-е и способный снабжать универсальной энергией не то что телефоны, а хоть целый компьютер, приди кому фантазия построить оный в XIX или, там, в XV веке. Двигатель представлял собой маленький серебряный шарик, беспрестанно перекатывающийся внутри большого, хрустального. Достаточно было взять в руки, скажем, тот же телефон, прочесть нужное заклинание (известное только Генералу и старшим магам, включая Ксаверия), представить себе двигатель, и дело в шляпе. Приспособление использовалось для многих технических и оборонных целей – в том числе как источник энергии для установления связи в очень критических ситуациях, для создания защитного поля и тому подобное. Монада не ждал критических ситуаций: он просто пользовался чем хотел и когда хотел.

Так вот, Монада облегченно вздохнул, подумал несколько секунд и набрал ответ: «Люси – помощница графа. Опасна. Склеп на Северном кладбище». Затем, выключив телефон, направился обратно к даме сердце, которая уже переместилась непосредственно на желтое покрывало.

Сейчас же Ксаверий решил отдохнуть от души, а обстановку доложить боссу чуть позже. Сначала – приятное, потом – полезное…

Пока Монада наслаждался жизнью, его подчиненные находились в месте, далеко не таком приятном, как дамский будуар. Они тащились по северному кладбищу Лондона по направлению к склепу Люси. В руках у них были молотки и самодельные деревянные кресты – точнее, сколоченные крест-накрест палки, смоченные святой водой. Драконовцы были совершенно не в курсе того, что за ними незаметно следовал седой высокий человек в очках, одетый в темное пальто. Агенты слишком утомились сегодня, чтобы проверять «хвосты». Да и, по их разумению, «хвостов» просто не могло быть – с какого бы перепугу! А человек в очках явно держал путь в ту же сторону, что и Смоллвизард с Пурическу, не спуская с них глаз.

Дружба и коварство

Когда за князем захлопнулась массивная дубовая дверь аббатства Карфакс, вампир направился было к окну – посмотреть, как он уйдёт… «И помахать вслед платочком? – разозлился на себя Дракула. – Этого ещё не хватало!» И улёгся в гроб, радуясь, что, по крайней мере, Люси не видела его во время порыва сентиментальности. С этой капризной мисс держи ухо востро: чуть что – теряешь авторитет… Эх, да ладно, не стоит об этом на сон грядущий! Всем своим слабеющим, деревенеющим телом он ощущал, как близится закат – время, когда на не-мёртвых нападает необоримая сонливость, лишающая их возможности говорить и двигаться.

«К смертным привязываться не годится. Кто они для меня? В основном – пища, иногда – слуги, чаще – враги. А человек, который ни за что не станет ни слугой, ни пищей… который, к тому же, должен был умереть много лет назад… Нет, надо признать: вместе нам было бы тесно. Этот средневековый наглец оказался мудр, уйдя вовремя.»

Закатный сон уже сковал его по рукам и ногам, но сознание вампира не угасло. В багряном свете пробившегося сквозь тучи над Лондоном солнца оно блуждало, перелетая от одного предмета к другому, порождая странные миражи. Во сне ему слышались шаги – шаги тех самых ног, которые только что навсегда ушли из Карфакса. И ещё один малопонятный, но отчего-то угрожающий звук: скрип… или скорее чирканье по полу… по каменным плитам… Что-то знакомое. На ум пришли слова доктора Фрейда: в снах и оговорках всплывает то, что мы забыли, потому что не хотели об этом вспоминать. Да, да, чем бы ни был этот звук, он напоминал о том, что граф хотел забыть. В прошлом подобное чирканье сулило страшную опасность.

«Но ведь это сон? Да, конечно, всё это мне только снится. Цепеш ушёл к представителям торгового дома из Бухареста. Зачем бы он стал возвращаться, волоча с собой кол…»

Что?! Кол!!

Вампир не способен был пошевелиться, не мог открыть глаза, но его чувства оставались при нём. Он ощутил нажатие острия на грудину, услышал глухой удар – и, тотчас следом, всё его существо содрогнулось от боли. «О-о!»– крик кипел и застывал, не вырываясь из груди. Но даже и сейчас он был неспособен помешать тому, кто его убивал; он оставался пассивным наблюдателем своей гибели.

Ах, предатель! Предатель! Коварный средневековый властелин… А он-то, дурень, расчувствовался, прощаясь. Вот каково верить Цепешу!

Хлопнула дверь. Шаги Цепеша затихли вдали. А граф остался – поверженный, беспомощный. Закат погас, наступила темнота – время его полной власти. Однако сейчас даже отсутствие света не могло ему помочь. Пригвождённый к своему гробу, точно бабочка к коробке энтомолога, он выглядел, должно быть, мертвее мёртвого, что обмануло валашского князя. На самом деле, не-жизнь ещё трепетала в вампире. Но её становилось всё меньше – с каждой минутой.

«Люси! Люси! – теряя последние силы ещё стремительнее, чем они убывали сами по себе, граф послал зов той, с кем он был связан незримыми узами. – На помощь!»

Мистер Смоллвизард, битый час топтавшийся возле аббатства Карфакс, был удовлетворён: объект слежки появился – и уже без кола! Похоже, операция «Лондон» близится к завершению. Хорошо бы поскорее: в печёнках сидит эта викторианская эпоха с её антисанитарией и отсутствием элементарных удобств… Ага, надо следовать за Цепешем. Но вначале он даст сигнал команде, которая отправилась на кладбище, к склепу семьи Вестенра.

Отправив сообщение по налаженной телепатической связи и получив отзыв о том, что работы на кладбище закончены, Смоллвизард был готов следовать за объектом… А, кстати, где объект? Маг подхватился, словно ужаленный пчелой, бросился вправо, потом влево… Как бы не так! Цепеш словно провалился сквозь запятнанную навозом лондонскую мостовую.

На границе смерти

Люси Вестенра, став вампиром, не отказалась от некоторых прижизненных привычек. Так, она терпеть не могла вскакивать с постели немедленно после пробуждения, и даже здесь, в склепе, предпочитала покидать гроб не сразу, а сначала чуть-чуть понежиться в белых погребальных кружевах. Как следует потянуться, ощущая гуляющую по всему телу упругость не-жизни. Прикоснуться языком к отросшим клыкам, которые вскоре подарят ей столько восторга…

Но сегодня пробуждение свершилось экстренно. Не успела Люси открыть глаза, как в её голову стукнуло изнутри послание:

«Люси! На помощь!»

Что это? Её любимый так силён – с какой стати ему бы понадобилась её помощь? Но если так надо, что ж, она полетит к нему, в Карфакс. Учитывая быстроту передвижения вампиров, это не займёт много времени. «Ибо скор у мёртвых шаг», – строка из бюргеровской «Леноры», которую он так любит цитировать… Поправляя локоны на ходу, Люси поплыла к ближайшей щели, через которую обычно покидала склеп. Но, едва прикоснувшись, отпрянула и зашипела. Больно! Что это? Какая-то обжигающая преграда… Другая щель? То же самое!

«Люси!»

«Я не могу выйти!»

«Люси-и…»

Смуглый господин в сером твидовом костюме сидел возле окна, за которым уже смеркся ненастный лондонский день, хотя тёмно-красные шторы ещё не опустили. В том самом ресторане «Палас», где они вдвоём с графом (так, казалось бы, недавно!) обрабатывали Стокера и его сострадательную родственницу. Надо проесть тут оставшиеся деньги – всё равно их немного, зачем экономить! А дальше – купцы из Бухареста обещали взять его на полное довольствие. Он ведь и по правде с ними познакомился, завоевал доверие – всё, как рассказал графу. Он не любит лгать. Даже врагу.

Да нет, отчего же врагу? Временному союзнику. Сколько их уже в его жизни перебывало, этих временных союзов! Сегодня с католиками вместе идёшь на турок, завтра даёшь им по рукам, когда они пытаются оттяпать православные земли. Собственные интересы постоянны, а союзы – нет. Как и люди. Люди – существа, подверженные порче и тлену, в том числе и духовному, а потому привязываться к ним нельзя. Это правило он уяснил ещё в детстве и неукоснительно следовал ему всю жизнь. Сегодня ты мой верный боярин – я отличаю тебя за твои заслуги, может быть, даже крещу твоих детей; узнаю о твоей измене – отправлю на кол. Потому что если не убить того, кого необходимо убить, после об этом пожалеешь. Всегда. Проверено.

А уж если это не человек, а нечисть…

До чего же всё-таки погано на душе. Давненько уже так не бывало, разве что в молодости, когда нелегко ему давались необходимые, но жёсткие решения. Ну пусть нечисть, а всё же вместе со Стокером расправлялись. Поддерживали друг друга в этой чужой непонятной стране. И впрямь ведь казалось иногда, что опираешься на плечо друга!

Ну так что же, что друг? Нечисть же. Тёмная туча плохого настроения скоро рассеется. Зато он исполнил свой долг – убил беса. И теперь свободен жить, зная, что он – единственный, по праву носящий это гордое имя: Дракула.

Свободен – жить?

От этой мысли, представшей вдруг в ореоле причинно-следственных связей, прохватило мертвящим холодом. Официант принёс бутылку вина, но господарь валашский едва отпил из бокала. Тяжеловатая, с пурпуром и позолотой, пышность ресторанного интерьера стала вдруг плоской и серой, как гравюра; газовые фонари за окном походили на зловещих медуз.

Жить… Ну, двадцать лет он проживёт ещё. Ну, тридцать. Новые государства, новые битвы, новые женщины. Ну, а дальше что? Снова смерть. Причём не та быстрая и мужественная, как в день его последней победы над турками, а мучительная, в дряхлости и в болезнях. И когда он – истощившей силы развалиной – явится на тот свет, не спросится ли с него за то, что улизнул от той первой смерти, которая была ему дарована в знак божественного милосердия?

На столе образовалась баранина с овощами. Князь осушил бокал, рассеянно отрезал кусок мяса. Но еда не шла в горло.

А что, если он уже умер? И весь этот мир с его невиданной обстановкой и причудливыми порядками – не более, чем посмертное обморачивание? Мытарства – вот что это такое: испытания грешной души. Жития святых представляют их по-иному, но не исключено ведь, что каждому покойнику видится что-то своё. И испытания приготовлены: монаху – одни, крестьянину – другие, воину– третьи. Одно он прошёл: убил ложного Дракулу, который, может, был всего лишь символом его грехов. А вдруг второе испытание – то, что происходит с ним сию минуту? И стоит ему пойти к валашским купцам, как явится грозный ангел и сотрёт примерещившийся на мгновение город Лондон, точно рисунок на песке? А за слоем песка – вечно бушующее адское пламя…

Князь выпил ещё бокал – и отодвинул бутылку. Негоже замутнять действием вина то, на что он решался сейчас.

Правда, совсем стрезва на такое дело отважиться было бы тяжко. Даже ему.

Люси уже больше часа отчаянно колотилась в дверь склепа. Все бесполезно. Ее заперли, замуровали, забаррикадировали. Девушка чувствовала обжигающую, пружинящую волну, исходящую от двери, от каждого, даже малейшего отверстия. Кресты. Это они порождали невидимую преграду, не давали молодой вампирше выйти. Люси отчаянно завизжала, и, схватив с пола потемневший бронзовый подсвечник, запустила им в дверь. «Бум-м», – разнеслось по склепу.

– Выпустите меня немедленно! – закричала она. «Но-о-о», – печально провыло под сводчатым потолком чахлое эхо. Люси рухнула на пол и отчаянно зарыдала. У нее начиналась истерика. А у вас бы не началась, когда вас заперли в собственном склепе и именно в тот момент, когда любимый человек (в Люсином случае вампир) из последних сил зовет на помощь?

– Варвары!!! – закричала Люси, снова швыряя в дверь первое, попавшееся под руку (это оказалась ваза с высохшими темными стеблями бог знает каких цветов, тут же разлетевшаяся вдребезги). – Убийцы! Бессердечные твари! – вампирша в отчаянии вцепилась в свои спутанные рыжие кудри и, стоя на коленях, принялась качаться из стороны в сторону, жалостно при этом стеная. Ее белое погребальное одеяние запачкалось, кое-где виднелись дыры, но Люси было как-то все равно. Она продолжала подвывать и всхлипывать. Превращение в вампира не способствует развитию аккуратности. А уж расстроенному вампиру вообще наплевать на состояние своего наряда. Как, впрочем, и расстроенному человеку.

– Я до вас доберусь, ничтожества! Я вам покажу! О, мы с повелителем с вами тако-о-е сделаем – вы пожалеете, что родились на свет! Граф растерзает вас, скоты!! – гневно закричала Люси, грозя пальцем своим отсутствующим обидчикам.

Вспомнив про то, что ее обожаемый граф сейчас никого растерзать бы не смог, так как находится в весьма бедственном положении, Люси снова взвыла от горя и ужаса, как раненая волчица, и, вскочив на ноги, опять попыталась взять дверь штурмом. Как и прежде, с нулевым результатом. Очередная попытка просочиться в щель в виде тумана тоже не удалась – девушка только обожглась об крест и с жалобным визгом моментально влетела обратно в склеп. В ее голове бился хриплый, страдальческий шепот Дракулы: «Люси, Люси, помоги мне! Иди ко мне, Люси! Иди ко мне-е-е…» Мозг Люси снова и снова пронзала страшная картина: граф, похожий на какую-то жуткую высохшую мумию, неподвижно лежит в своем гробу с пробитой колом грудью. Только почерневшие пальцы, напоминающие когти огромной птицы слабо шевелятся, подрагивают. На лице Дракулы, смахивающем сейчас на череп, обтянутый сморщившейся кожей, застыл страдальческий оскал.

Из последних сил несчастный граф пытался передать своей Люси мысленный сигнал SOS и этот сигнал сейчас набатом звучал в кудрявой голове молодой вампирши, доводя девушку до исступления. Бежать к возлюбленному спасти его, скорее! Сию же минуту! Как же, ну как же выбраться из чертова склепа? Ведь если она сейчас не сможет этого сделать, ее любимый, ее повелитель, погибнет! О, нет, никогда, она не допустит такого! Люси снова закружила по склепу, пытаясь найти хоть какое-нибудь отверстие, не запечатанное крестами. Тщетно. «Люси-и, Лю-си-и», – взывал граф. Голос его слабел.

«Да, да, милый; иду», – шептала вампирша дрожащими губами.

Еще немного, и мы с вами бы узнали, могут ли вампиры падать в обморок. Но тс-с… за дверью склепа послышался какой-то шум; шаги и тихое звяканье. Люси перестала метаться и вся обратилась в слух. Звук повторился. Вампирша тихонько приблизилась к двери. Там, снаружи, явно кто-то ходил; и не просто ходил, а, похоже, снимал со склепа кресты – освобождал ее, Люси! Огненная преграда, порожденная символами христианской веры, постепенно таяла.

Девушка застыла, не веря происходящему. Вот шаги раздались у самой двери; вот снова послышалось звяканье, затем скрип несмазанных петель… Люси сейчас больше всего напоминала мраморную статую.

Но мы покинем ее ненадолго, потому что в этот момент главный виновник злоключений графа и Люси приближался к знакомому нам особняку, в котором проходило сверхсекретное заседание Ордена Дракона.

Отбытие

В просторном кабинете собрался весь цвет Ордена. За огромным письменным столом восседал главный цветочек, то бишь Генерал. Тут же имелся и Ксаверий Монада в любимых коричневых ботинках, по которым навзрыд плакала помойка. Ксаверий удобно расположился в итальянском кожаном кресле, закинув ногу на ногу и демонстрируя присутствующим мятые серые брюки и полоску носка в шашечку. Рядом с ним на стульях устроились юный Арнольд, и еще человек пять магов высшего ранга.

Генерал был мрачнее тучи.

– Ну, господа? Какие будут предложения? – вкрадчиво поинтересовался Генерал.

Маги завздыхали, Ксаверий сделал задумчивое лицо и почесал небритую щеку.

– Цепеша вы опять упустили, – продолжал Генерал. – И куда это, интересно, он подался из Карфакса, а? – Генерал испытующе оглядел присутствующих. Все молчали, изобразив на лицах интенсивную работу мысли. – Я еще отдельно побеседую с теми, кто был ответственен за операцию, – продолжал глава Ордена Дракона.

– Мы все исправим, – горячо воскликнул Арнольд, и тут же залился нежным румянцем. Генерал покосился на его тощую фигурку.

– Конечно, – проворчал он. – Другого выхода у вас нет. Я как раз и хочу узнать – как вы собираетесь это сделать-то?

– Мы его ловим, помещаем в зону действия кристалла, – смущенно зачастил Арнольд. – И – раз – он уже у себя!

– Ага. – Подал голос Ксаверий. – Все правильно. Только ключевое слово здесь «ловим». Все хоть понимают, о ком речь-то? – он фыркнул. – Мы ловим Влада Цепеша. Ну да. Если мы его сможем его изловить, то я тогда– королева Виктория.

Послышались сдавленные смешки со стороны магов. Арнольд округлил свои прозрачные голубые глаза и обиженно захлопал ресницами.

Генерал извлек из кармана мятый носовой платок и вытер вспотевшую лысину:

– Послушайте, Ксаверий! Сейчас не время шутить. Нам необходимо найти Цепеша и отправить в его время! Любыми средствами! И у меня большая просьба к вам и ко всем присутствующим: пошевелите мозгами и придумайте это самое средство!

Пока на втором этаже проходила вышеописанная дискуссия, ее предмет, он же Влад Цепеш, господарь Валахии, приблизился к массивной двери особняка Генерала и позвонил. Колокольчик издал мягкий мелодичный звук.

Спустя минуту дверь приоткрылась и перед Цепешем нарисовалась круглая красная физиономия слуги.

– Да, сэр?

– Открывай. Мне нужен твой хозяин, – голосом, не терпящим возражений, произнёс Цепеш. Слуга, именовавшийся Марти Кэсселс, оторопело глянул на странного гостя и вознамерился было что-то спросить, но слова застряли у него в горле. Уж больно суров и властен был взгляд смуглого длинноволосого господина в твидовом костюме. Марти распахнул дверь и покорно отступил в сторону, дав гостю пройти. За время своей работы здесь он навидался немало странных посетителей и зарубил себе на носу, что лучше доверять интуиции и в некоторых случаях не пытаться докапываться, кто, что и зачем. Хозяин разберется, ему виднее. Все же он пролепетал вслед:

– Я сейчас доложу…

Гость повернулся и окатил его таким взглядом, что у Марти задрожали ноги, и он, почему-то пробормотав «Извините, сэр», предпочел исчезнуть.

Цепеш не спеша огляделся по сторонам и направился вверх по мраморной лестнице. Достигнув второго этажа, свернул в ту сторону, откуда слышались приглушенные голоса. Князю показалось, что произнесли его имя.

– А что, если князь не захочет отправляться назад? – вопрошал, оживленно жестикулируя, тощий пожилой маг по имени Матеус. На повестке дня стоял вопрос «что делать с Цепешем, когда он будет найден».

– А мы ему снотворного подольем, – отозвался один из его коллег. Ксаверий хихикнул, Арнольд в очередной раз покраснел, Матеус скривился.

– Весьма глу…

В эту самую секунду дверь распахнулась.

– …пое предложение, – только и успел выговорить Матеус.

На пороге стоял тот, кого они искали. Говорят, посмотревшие на Медузу Горгону обращались в камень. Драконовцы, увидевшие князя Цепеша, сейчас могли бы посоревноваться с древними греками на тему «кто лучше окаменеет».

– Снотворного, значит, – протянул князь задумчиво. После этих слов в комнате произошли некоторые изменения: Генерал вытянулся во фрунт, Ксаверий, медленно встав с кресла, тоже принял стойку «смирно». Маги последовали их примеру – все, кроме Матеуса, который от шока прирос к стулу. Лица у почтенных драконовцев были белее мела. Быстрее всех очнулся юный Арнольд, сделав, пожалуй, действительно более-менее подходящую случаю вещь: упал перед Цепешем на колени и высоким срывающимся голосом выдал:

– Орден Дракона приветствует вас, ваше величество! – при этом васильковые глаза Арни полыхали восторженно-фанатичным огнем: так мог бы смотреть юный послушник на вдруг явившегося ему лично господа.

Генерал зачем-то по-военному щелкнул каблуками. Ксаверий почтительно поклонился; его примеру последовали остальные присутствующие драконовцы.

– Орден Дракона, – повторил Цепеш и нехорошо усмехнулся, в упор разглядывая Генерала. – Что ж, и вам доброго вечера. – Он соизволил взглянуть на все еще коленопреклоненного Арнольда. – Встань, юноша; ни к чему все это. – Арни повиновался. – Так кому, говорите, вы снотворного зелья хотите дать? Уж не мне ли? – будничным тоном продолжал Влад, вновь переключившись на остальных драконовцев. Он подошел к столу; Генерал поспешно посторонился, не сводя глаз с Влада, словно птичка, завороженная змеей. Влад уселся в кресло Генерала, задумчиво принялся вертеть в руках пресс-папье в виде бронзовой статуэтки Самсона, разрывающего пасть льву. Выражение владова лица не предвещало ничего хорошего.

– Э-э-э… – Ваше величество, – вкрадчиво начал Ксаверий. – Поверьте, вы не так поняли… мы говорили совсем на другую тему, честное слово…

– Хватить лгать! – грохнул Цепеш кулаком по столу. Все вздрогнули от неожиданности. Стоявший на столе хрустальный графин жалобно звякнул.

– Ваши предшественники так же лгали моему отцу и погубили его! – Князь глубоко вздохнул, пытаясь справиться со своими чувствами.

– Орден Дракона, судя по всему, ничуть не изменился. Орден предателей и заговорщиков, – заключил он с невыразимым презрением.

– Ваше величество… – робко встрял было Арнольд, но Ксаверий дернул его за рукав и юноша замолчал… Князь тем временем продолжил:

– Вы хотели воспользоваться мной, чтобы устроить свои грязные делишки, утопили меня в своем вранье. Известно ли вам, что я обычно делаю с такими, как вы? – Цепеш улыбнулся почти ласково, обводя взглядом всю компанию.

– В-в-ваше величество, – подал блеющий голосок один из магов, – вы действительно неправильно нас поняли; мы бесконечно уважаем вас и никогда бы….

– Я думаю, вам известно, – перебил его Влад. Драконовцы сейчас напоминали нашкодивших школьников пред очами грозного директора. О, нет, им не было стыдно за свои деяния: они попросту боялись Влада Цепеша, и этот страх буквально пропитал собою воздух в комнате. Они, искусные маги, члены могущественной оккультной организации, рожденные в XX веке, боялись простого человека, пришельца из прошлого – одинокого и безоружного; князя, у которого не было сейчас при себе ни дружины, ни кольев, ни даже меча. Но было что-то в его взгляде, что давило на них, заставляло колени подгибаться, не давало взглянуть князю в лицо.

– Благодарите бога, – продолжил Цепеш, – что вы находитесь в этой варварской стране. Окажись мы сейчас в Валахии, я бы с вами по-другому поговорил.

Арнольд не выдержал и сделал решительный шаг вперед. Ксаверий не успел его удержать. Глаза юноши сверкали, щеки полыхали, как маков цвет. Арни приблизился к столу и с достоинством поклонился. Князь вопросительно глянул на него.

– Ваше величество, – начал Арни, совершенно не заикаясь (похоже, эта привычка покинула его навсегда). – Мы понимаем, что виноваты перед вами и даже не будем спорить. Да, вы совершенно правы насчет…. – он немного запнулся, подыскивая нужное слово – насчет некоторых имеющихся у нас целей. Простите нас, если можете. Но… – голос юноши окреп. – Но мы действительно хотели восстановить честное имя Дракулы. Мы действительно хотели уничтожить вампира. Разве убийство нечистой силы, узурпировавшей благородное имя – не хороший поступок? Разве это хоть немного не извиняет нас?

– Тоже мне, адвокат, – прошипел Генерал сквозь зубы.

– Хм, – усмехнулся Влад. – Что ж, юноша….ты неплохо сказал. Отрадно, что среди вас есть хоть один смелый и прямой человек. Но это уже ничего не изменит и не обелит ваш орден. Вы достойны лишь презрения. Надеюсь, когда-нибудь вы получите свое. – Он поднялся из-за стола. – А теперь – к делу. Итак, вы хотели отправить меня обратно? Представьте себе – я хочу того же, затем и пришел сюда. Я вернусь на поле боя, и пусть случится то, что должно. Не считайте, что вы отнимаете у меня жизнь: я сам отдаю ее, ибо таково мое желание и божья воля. Делайте же, что следует. Я готов.

– Хорошо, ваше величество; да будет так, – отозвался Ксаверий. – Пойдемте, мы проводим вас. – Он почтительно распахнул дверь перед Цепешем.

Цепеш окатил Ксаверия ледяным взглядом и медленно вышел. Остальные в полном молчании последовали за ним. Генерал на ходу вытащил платок и вытер вспотевший лоб.

Влад, в своем старом, заштопанном на месте ран кафтане и с мечом на боку, стоял в круге зеленоватого света. Между ним и драконовцами сгущалась стена мерцающего тумана; очертания фигур уже начали расплываться. В углах лаборатории шевелились тени. На причудливой серебряной подставке нежно поблескивал небольшой кристалл, указывая острием прямо на Влада.

Князь смотрел на Ксаверия и Арнольда; те тоже не сводили с него глаз.

– А что, не взять ли мне кого-нибудь из вас с собой? – весело сказал вдруг Цепеш и сделал шаг по направлению к магам. Круг передвинулся вместе с ним. По лицу Ксаверия пробежала рябь страха, он попятился. Арнольд же не шевельнулся. В его расширившихся глазах застыло непонятное выражение. У Ксаверия вдруг появилось отчетливое ощущение, что парень вот-вот шагнет навстречу Владу.

– Арни, назад, осторожно, – прошипел Ксаверий и потянул юношу за рукав. – С него станется.

Влад рассмеялся:

– Что, страшно? Не бойтесь, шучу: не нужны вы мне! Своих таких дома – что сорной травы, замучишься вырубать! – Ксаверий сглотнул. Влад вновь вернулся на место. – Ну, что возитесь? – повысил он голос.

– Да-да, ваше величество, не беспокойтесь, – пробормотал Ксаверий и очень осторожно поправил кристалл. Сияние стало ярче; вот уже всю лабораторию залил нестерпимо зеленый свет; там, где стоял князь, воздух растреснулся вспышкой… и все погасло. Влад Цепеш исчез.

– Уф, – облегченно выдохнул Ксаверий. – Слава те, господи. Теперь, друг Арни, пойдем-ка расслабимся в «Веселой бутылке»– заслужили! Эй, Арни, что с тобой? – забеспокоился Ксаверий. Арнольд стоял с самым несчастным видом, и смотрел куда-то себе под ноги. – Арни, очнись, – разволновался Ксаверий. Юноша медленно поднял голову. В его глаза плескалась отчаянная тоска, как будто он упустил нечто очень важное в своей жизни, что никогда уже не повторится. – Эй, Арнольд, ты что, ты…ты с ним хотел, что ли?! – оторопел Ксаверий.

– А вдруг его можно было бы… спасти? – чуть слышно прошептал Арни.

– Да он бы тебя… ты хоть представляешь, что тебя там ждало бы? – задохнулся от изумления Ксаверий. – Какое спасти? Спасли уже один раз! Прибили бы тебя там, как цыпленка! Нет, ты эти штуки брось, Арни, – покачал головой Ксаверий. Арни лишь тяжко вздохнул, так, что и камень бы заплакал от жалости; и позволил Ксаверию обнять себя за плечи и увести из лаборатории под сопровождение бодрых обещаний удовольствий, которые ждут магов в «Веселой бутылке».

Удар, свист ветра… у Влада перехватило дыхание. В легкие ворвался морозный воздух. «Я дома», – пронеслась в голове мысль. Рука привычно сжала поводья. Укутанные снегом деревья. Затянутое тучами декабрьское небо. Не успел князь посмотреть, в какой стороне его войско, впереди раздалось гиканье, крики: «Вот он»! Прямо на него неслась группа из нескольких всадников. Турками они не были… «Ну вот и все», – подумал Влад и улыбнулся. Он уже встречался с этими людьми – перед тем, как попасть в тот, чудной мир, и знал, что должно было сейчас произойти. Все повторялось…

Но, может, не всё? Влад Цепеш выхватил меч пока еще здоровой рукой и пришпорил коня. Пока бьётся сердце, он не побеждён! Пускай во всех книгах до скончания веков будет написано, что он пал в той битве, в том декабре – покуда декабрьский день для него не кончился, и меч не вышиблен из руки, надлежит ему не молиться, а сражаться. Эх, жаль только, что убивать его явились не турецкие псы, а валахи. Предатели! Наемные убийцы, только и способные, что нападать скопом на одного. Хотелось бы умереть от руки достойного противника… Ну да чего уж там! В этом он не властен. А что до прочего – поглядим, кто кого!

Налетел он на врагов, как молния. Вопли, свист оружия, кровь. Кафтан промок, правая рука вновь повисла беспомощной плетью. Как же больно, господи Христе! Множество ран на теле, красная пелена застилает глаза. Но и им, продажным скотам, не поздоровилось – один уже скорчился, затих в сугробе, второй с отрубленной кистью пытается встать, скуля. Снести бы ему с наскока голову – сил нет. Еще трое осталось по его, владову, душу. Вон, один какой здоровый, откормленный, рожа свирепая. Влад стиснул рукоять меча левой, неповрежденной рукой.

– Умри, дьявол! – заревел кто-то сбоку.

Дикая боль пронзила грудь. Напоследок мелькнуло перед глазами светлое пятно солнца сквозь серость туч. Упал господарь на валашскую землю, смочил ее своей кровью. Кончился воздух – не вдохнуть. А дальше кончилось всё.

– Готов, – просипел один из убийц, спешиваясь и с опаской подходя к неподвижно лежащему Цепешу.

– Ты уверен? Лайота не заплатит, если дьявол жив, – отозвался второй.

– Жив? Да черта с два, – осклабился убийца. Наклонился к Владу, взял его за волосы и отсек голову.

– Теперь точно неживой, – захохотал он, подняв голову князя перед собой. Товарищи его испуганно шарахнулись в сторону.

– Тьфу, ты, пропасть! Не шути ты так с этим чернокнижником, Дан. Ох, придет он за тобой из ада!

– Не придет. – Дан сунул голову в припасенный мешок. – А вот султан отвалит немало золота за эту голову. Поехали-ка отсюда. Не ровен час, его люди сейчас понабегут еще.

Через минуту уже не было на лесной поляне никаких всадников. Только осталось на истерзанном снегу три тела…

Спасение

Люси, казалось, превратилась в мраморную статую. Дверь начала медленно, со скрипом приотворяться. Вот на пороге показалась фигура; в руках человек держал что-то небольшое, но испускавшее удивительно яркий белый свет. Тонкий луч зашарил по склепу. Люси зажмурилась; потом все же приоткрыла глаза. По стенам разбегались перепуганные жуки и пауки.

– Мисс Люси? Вы здесь? – послышался голос. Незнакомец говорил с чуть заметным акцентом.

Люси сделала крохотный, осторожный шажок вперед – к пришельцу. Ей все еще было не по себе, и свет слишком слепил. Его источником, как заметила Люси, был странный маленький цилиндрик, совсем не похожий на обычные фонари.

Незнакомец слегка покрутил цилиндрик. Свет немного потускнел, и девушка смогла полностью разглядеть странного гостя. Это был седой высокий мужчина средних лет, в очках необычной формы и бежевом клетчатом костюме. Лицо незнакомца показалось девушке вполне симпатичным и располагающим: правильные черты лица, большие добродушные карие глаза за стеклами очков в темной оправе. Мужчина не походил на англичанина – скорее, на жителя Южной Европы. Люси поняла, что это и есть таинственный освободитель, снимавший кресты с ее склепа.

– Мисс Люси? – снова окликнул ее незнакомец. – Не бойтесь, я не причиню вам вреда. Путь свободен; вы можете идти.

Люси подошла еще ближе, почти что вплотную к пришельцу, готовая в случае чего тут же наброситься.

– Кто вы? И почему помогаете мне? – поинтересовалась она, пристально глядя в темные глаза мужчины. Незнакомец в ответ только загадочно улыбнулся:

– Я здесь только затем, чтобы немного навести порядок. Скажем так, секунданты не должны мешать дуэлянтам. Передайте это, пожалуйста, вашему патрону. Он поймет – не сейчас, так лет через сто. А теперь вам лучше поторопиться, милая мисс Люси. Вас очень ждут. Каждая минута на счету.

– Да… конечно, – спохватилась Люси. – Спасибо! Большое спасибо! – горячо воскликнула она, все еще не веря в происходящее.

– Удачи вам, – вновь улыбнулся гость. Девушка еще раз взглянула в его глаза и неожиданно для самой себя вдруг обняла незнакомца, прижавшись на миг к его клетчатой груди. Незнакомец не отстранился – если он и был испуган объятиями вампирши, то это никак не проявилось. Впрочем, через секунду Люси уже не было в склепе – она, обернувшись багровым облачком, спешила изо всех сил к своему несчастному графу.

Граф Дракула еле держался. Сил уже не оставалось – попытка связаться с Люси отняла последние. Грудь, пробитая колом, немилосердно болела; Дракула не мог уже даже пальцем пошевелить от страшной слабости. Тело его иссохло, мумифицировалось, потеряв почти всю энергию, и что хуже всего, продолжало терять. Счет шел на минуты. Если Люси не появится прямо сейчас – граф Дракула исчезнет с лица земли. Силы адские, как же обидно! Ну, Цепеш! А он-то сам, хорош, нечего сказать! Поверил, что средневековый хитрец так вот просто возьмет и уйдет! И ручкой на прощание помашет… Старый идиот… Ой, как больно-то! Все, это конец…

Уже готовый сдаться граф вдруг ощутил присутствие кого-то, себе подобного… Люси!

– Люси, девочка моя! – графу показалось, что он прокричал это. На самом деле – лишь еле слышно прошептал. Люси, чьё лицо возникло над гробом (а это, конечно же, была именно она), ахнула и прижала ладони к щекам.

– Милый! Да что же это… – Глаза юной вампирши налились кровавыми слезами; она снова готова была впасть в истерику.

– Кол… вытащи….скорей – прошелестел граф пергаментными губами, перепугавшись, что вместо того, чтобы помогать ему, девица начнет рыдать.

Люси торопливо закивала:

– Да, да! – Вцепилась обеими руками в кол, выдернула его из груди Дракулы и с отвращением отбросила в сторону. На белой, испачканной кровью рубашке вампира осталась сквозная дыра, через которую можно было разглядеть дно гроба.

Дракула вздрогнул и широко распахнул глаза. Разрушение остановилось. Вампир почувствовал, что утекавший ручеек сил повернул обратно, возвращаясь к его внутренней сущности. Рана на груди уже начала затягиваться; он ощущал немилосердный зуд. Высохшее, как прошлогодняя трава, тело наливалось энергией, становилось плотным и упругим, как раньше; он поднёс к лицу руки – кожа на глазах обретала мраморную гладкость и белизну. Откуда-то нахлынул дикий голод.

– Люси, мне необходимо поесть. Прямо сейчас, – попросил он, пытаясь сесть в гробу (это еще не очень удавалось). Люси озадаченно оглянулась по сторонам. В пыльной комнате, уставленной полуразломанной мебелью, ничего съедобного не наблюдалось – ни для человека, ни для вампира. Но видимо, фортуна все-таки была сегодня благосклонна к графу Дракуле: из норы в углу выбралась толстая розовохвостая крыса и, ничуть не стесняясь двух присутствующих здесь вампиров, вразвалочку направилась через комнату по каким-то своим крысиным делам. Люси молнией метнулась к ней, и в мгновенье ока крыса была схвачена и преподнесена графу. Тот за минуту с жадностью высосал животное и отбросил опустошенный трупик в угол. Гораздо лучше! Конечно, он предпочел бы человеческую кровь – но в такой ситуации и крысиная вполне сгодилась. Вампир снова стал самим собой. Он вылез из гроба и с наслаждением расправил плечи. О недавнем ранении напоминало лишь легкое головокружение. Впрочем, это мелочи: после хорошего ужина все пройдет. О, Тьма, как же хорошо быть живым! То есть живым не-мертвым!

Граф повернулся к своей спасительнице, в восхищении смотревшей на воскресшего возлюбленного:

– Любовь моя, я так благодарен тебе! Как хорошо, что ты все-таки успела!

Люси бросилась в объятия графа:

– Милый, все было так ужасно! Я слышала тебя и пришла бы намного раньше, но меня заперли в склепе! Я пыталась выйти, но на дверь кто-то навешал крестов, можешь себе представить? А потом какой-то джентльмен помог мне выбраться. Нам так повезло! Да, он просил передать тебе… э-э… сейчас-сейчас…такую загадочную фразу… – Люси наморщила лоб, пытаясь припомнить. – А, вспомнила: секунданты не должны мешать дуэлянтам!

– Странно. Весьма странно…Что за джентльмен? – нахмурился граф, отстраняясь. – Ты его знаешь?

– Нет, никогда раньше не видела. Он такой высокий, импозантный, в очках… а что, что-то не так? – Люси испуганно захлопала длинными ресницами.

– Нет-нет… кто бы он ни был, мы должны сказать ему спасибо, – подумав секунду, ответил Дракула, вновь обнимая девушку. – Остальное потом выясним. Знаешь, удача, похоже, действительно на нашей стороне: если бы Цепеш отсек мне голову и набил рот чесноком, все было бы кончено. Но этот средневековый варвар не додумался, слава Тьме! Он не знает, что это – единственный способ действительно убить вампира… К нашему счастью, об этом вообще знают лишь немногие посвященные. А их здесь нет. И скоро может вообще не остаться. Что ж, любовь моя; все просто прекрасно: мы не-мертвы, полны сил, и впереди у нас – вечность, полная наслаждений. А сейчас предлагаю отметить мое чудесное спасение и как следует поужинать!

С этими словами граф быстренько обернулся летучей мышью; Люси последовала его примеру, и парочка перепончатокрылых – одна большая, другая поменьше – выпорхнули в окно, в темное ночное небо.

Эпилог

За окном задувало весной. Полуоткрытые в сумеречный лондонский день тёмно-салатовые шторы едва позволяли разглядеть тяжёлое, как мокрое бельё, небо, фасад соседнего дома с дождевыми потёками и рябь на ветреной луже, но даже по этому безрадостному, казалось бы, клочку лондонского пейзажа можно было угадать: зима идёт на убыль. Волнующая, могущественная, непобедимая весна скоро вступит в свои права.

Мистер Абрахам Стокер восседал за письменным столом спиной к окну, в новом стёганом шлафроке, с горлом, обвязанным платком. Перед ним на зелёном сукне лежала стопка плотной дорогой бумаги, стояла наполненная доверху чернильница. Стокер не спеша, растягивая удовольствие, взял из стопки верхний лист, обмакнул в чернила хорошо очинённое перо и начал:

«Дорогой Джонатан!

В прошлом своём письме вы справлялись о моих взаимоотношениях с театром "Лицеум". Счастлив сообщить, что после перерыва, вызванного некоторыми причинами личного свойства, я вновь приступил к работе.»

Стокер воткнул перо в чернильницу, прислушался к своим ощущениям. Главенствующим было ощущение полного довольства, коему способствовал съеденный менее получаса назад бифштекс. Долой безотрадную тиранию яиц всмятку – Флосси снова начала кормить его мясом! И привела в порядок его рабочий стол. И купила ему этот уютный и красивый шлафрок, мужественно миновав витрины с модными принадлежностями дамского туалета. И даже – гм, этим ни с кем не поделишься, но самому-то приятно – перестала ссылаться на головную боль, когда он приглашает её в спальню… Поистине, возвращаются самые упоительные дни его медового месяца!

«Довожу до вашего сведения сюрприз: переиздана моя книга "Поручения и обязанности служащего суда второй инстанции в Ирландии". Мне даже обещают некоторый доход. Но меня более привлекает литературная известность в ином качестве…»

В комнату вплыла Флоренс Стокер:

– Милый, ты не хочешь измерить температуру?

О, вот оборотная сторона нового медового месяца: став более отзывчивой в отношении желаний мужа, Фло также начала проявлять излишнее беспокойство о его здоровье. Особенно когда он принимается говорить о том, кем же оказался на самом деле мистер Дракс… ну, этого Стокер давно уже не делает. Иначе Фло схватится за виски, изображая мигрень, а после всем придётся худо.

– Нет, спасибо, не хочу.

– Я поговорила с доктором Аткинсом: он готов принять тебя в любое время.

– Флосси, милая, но ведь доктор Сьюард тебе объяснял, что я не нуждаюсь в помощи психиатра!

– У твоего Сьюарда у самого не все дома… Да-да, не спорь! А тем более, у этого ужасного голландского шарлатана с его ужасным голландским акцентом. Надеюсь, ты не принимал из его рук никакие снадобья?

– Нет, я…

– Эти люди поддерживают твои бредо… то есть, я хочу сказать, разделяют не самые здравые идеи. Прошу тебя, постарайся поменьше с ними общаться. Сделай это ради меня.

– Хорошо, – сдался Стокер, – я согласен измерить температуру.

С градусником во рту, по крайней мере, он был избавлен от необходимости давать какие бы то ни было обещания. Жена, которой было неинтересно читать ему морали, не получая отзыва, вышла.

Как только за ней закрылась дверь, Стокер, придерживая языком градусник, схватился за перо и стремительно вывел:

«И ещё одна добрая новость: я снова взялся за написание романа о графе-вампире! В нём прозвучат отголоски ужасных событий, коих я отчасти стал свидетелем. Благодарение господу – и профессору Ван Хельсингу – мир избавлен от этой чумы. Признаюсь, ранее я давал слово бросить писательство и в особенности не писать романы о вампирах, однако все, кто вынудили меня к этому обещанию, ныне мертвы, и это обстоятельство освобождает мой творческий дух.»

А за полузакрытыми шторами лондонская погода всё не могла пролиться совершенно весенним дождём. Хотя очень пыталась.

Примечания

1

От рум. Principe – князь.

Content

Ф. Морозова, Е. Булей
Туман и дракон. Книга первая

Пролог

Валахия, 1476 год

В чужих краях, в иных пределах

Размышления

На свободу с чистой совестью

За полчаса до описываемых событий

Мечты всмятку

Магия в теории и на практике

Первое знакомство

Трансильванские народные пугания

Воспитание чувств, или Соблазнение невинной девы

Как узнать мороя?

«На заре ты её не буди…»

Рукописи горят

Выяснение отношений

Легенда о маге

Тайны гипсовой повязки

Проказник из психушки

Трудно быть Ласло

Без кушетки не обойтись!

У Влада четыре ноги, а позади у него длинный хвост…

Метод свободных ассоциаций

Маги на досуге

Неожиданное предложение

Воспоминания, воспоминания…

Миссия невыполнима

Искусство требует жертв

Враг с хвостом

Зоология против магии

Да здравствует Дракула!

Религиозные дебаты

Секреты боевой магии

Расстаются друзья, остаётся в сердце нежность…

Дружба и коварство

На границе смерти

Отбытие

Спасение

Эпилог

Примечания