Паулина Симонс

Талли

Алле и Юрию Хендлер, моим родителям

Тесны врата и узок путь,

Ведущий к жизни,

И немногие находят их.

Евангелие от Матфея 7:14

I

ДЖЕННИФЕР

ЛИНН

МАНДОЛИНИ

Ах, жизнь,

Мне было бы приятно вспоминать

Тот дом, в котором я росла,

Когда б могла я вспоминать

Лишь те мгновенья радости,

Что испытала в нем

Эдна Сент Винсент Миллэй

Твоя мать воплотит все ночные

кошмары, что терзали тебя.

Твоя мать в тебя вложит все страхи,

что терзали ее.

Роджер Уотерс

глава первая

ТРИ ПОДРУГИ

28 сентября 1978 года

1

Однажды, теплым сентябрьским днем, Талли, Дженнифер и Джулия сидели за кухонным столом в доме по улице Сансет-корт[1].

— Талли, иди домой, — сказала Дженнифер Мандолини. — Я не хочу, чтобы ты явилась ко мне на день рождения в таком виде. — Она ткнула пальцем почти в лицо подруги.

Талли Мейкер не обратила на нее внимания. Она помешивала французский луковый соус, который готовила редко, но зато хорошо, и была вся поглощена этим.

— Еще раз попробую и улетучусь, — сказала она, но весь ее расслабленный вид говорил об обратном. Так удобно было сидеть за столом, забравшись с ногами на кушетку, и помешивать соус. На кухне у Мандолини пахло яблочным пирогом, в то время как в кухне ее собственного дома никогда не витали подобные запахи.

Дженнифер дотянулась до соуса и отобрала его у Талли.

— Еще раз попробуешь — и здесь ничего не останется.

Талли проследила взглядом, как соус перекочевал на шкафчик, и вздохнула. Джен права. Пора уходить.

Вернувшись на свое место, Дженнифер добавила, как бы извиняясь:

— У нас и так ничего нет для гостей, правда, Джул?

— Правда, Джен, — согласилась Джулия Мартинес, задумчиво двигая стакан с кокой по столу.

Талли лениво поднялась, прошла через кухню и сняла со шкафчика соус.

— Дженнифер, они обо всем забудут, лишь бы потанцевать с тобой. Про луковый соус никто и не вспомнит.

Она провела пальцем по краешку миски и замурлыкала Отель „Калифорния“.

Дженнифер выхватила у нее миску.

— Мейкер, уже пять часов! — воскликнула она. — А тебе две мили шагать до дома. — Она накрыла соус куском оберточной бумаги. — И столько же обратно. Не валяй дурака, уходи, я все равно не смогу подбросить тебя на машине. — Она убрала соус в холодильник. — Выметайся отсюда. И приведи лицо в порядок. Джул, ну почему она не уходит?

— Не знаю, — ответила Джулия, — ей никогда здесь особенно не нравилось.

— Девочки, девочки, можете успокоиться. Я уже ухожу.

Однако Талли не уходила — наоборот, она подошла к столу, села и закинула ноги на стул.

Дженнифер плюхнулась рядом с ней.

— Ну иди же, — сказала она уже мягче. — Я просто не хочу, чтобы ты опоздала, вот и все.

Талли не двигалась.

— Между прочим, туда и обратно всего три мили, — сказала она.

— Выметайся, — повторила Дженнифер и вздохнула, чувствуя, как внутри нее закипает раздражение.

Талли перегнулась через нее и взяла пачку Принглс.

Был хороший субботний день. Тихий. Теплый. Нереальный.

— Слушай, Мандолини, — Талли поделилась с Дженнифер картофельным чипсом, — ты так и не сказала мне, сколько народу будет у тебя сегодня.

— Тридцать человек. — Дженнифер съела чипс, встала и открыла кухонную дверь. — И я тебе это уже говорила,

— Тридцать, — радостным эхом отозвалась Джулия. — И половина из них — футболисты.

Облизывая соль на губах, Талли взглянула на Дженнифер.

— Джен, — сказала она, — кстати, как поживает команда болельщиков?

— Нормально, хорошо, спасибо за внимание, — ответила Дженнифер, продолжая стоять в дверях.

В открытую дверь проник воздух с улицы, и Талли ощутила приятную прохладу на плечах.

— Да-а-а, — протянула она, многозначительно глядя на Джулию, но стараясь сохранить серьезное выражение лица. — А тебе что, приходилось разговаривать с кем-нибудь из футболистов?

— Не так чтобы часто. — Дженнифер отошла к раковине. — Но они каждый раз, проходя мимо, выкрикивают всякие непристойности.

Талли уперлась взглядом в спину Дженнифер.

— Так, значит, ни с кем конкретно из футболистов ты не разговаривала?

— Нет, по-настоящему нет. — Дженнифер аккуратно оторвала бумажное полотенце и вытерла руки.

Джулия прочистила горло и спросила:

— Джен, а разве тот парень, у которого шкафчик справа от твоего, не футболист?

— Не знаю, — ответила Дженнифер, не оборачиваясь, — но, кажется, да.

Она повернулась спиной к столу и стала тщательно протирать тряпкой шкафчик.

Талли и Джулия обменялись взглядами.

— Да-да-да, — сказала Талли, поднимаясь и подходя к Дженнифер. — Я припоминаю, что видела, как ты разговаривала с каким-то парнем в очень сексуальной майке с номером на спине. Какой там у него номер, Джул?

— Не знаю, — отозвалась Джулия.

— Может быть, шестьдесят девять? — предположила Талли, пытаясь заглянуть в лицо Дженнифер.

Дженнифер не ответила и оттолкнула ее мокрой рукой.

— Джул? — спросила Талли. — Как он выглядит?

— Носит только Левис, — ответила Джулия.

— Небритый?

— Левис небритый? — спросила Дженнифер, яростно оттирая плиту.

Талли и Джулия пропустили это замечание мимо ушей.

— Стройный? — продолжала Талли.

— Да, и я слышала, он сообразительный, — добавила Джулия. Она встала и прикрыла рот руками, чтобы не рассмеяться.

— Джулия! — воскликнула Талли. — Сообразительный? Я слышала, что он может написать свое имя, а вот адрес уже с трудом. Наверное, ты имела в виду, что он достаточно сообразительный для «Великих троянцев»[2]?

Джулия покачала головой.

— Ну почему… Джен у нас — капитан команды болельщиков, но ей все-таки доверили прощальную речь на выпускном вечере. Так отчего же он не может быть футболистом и при этом неглупым парнем?

Дженнифер сходила в чулан и вернулась с сумкой Талли.

Теплый и солнечный день незаметно перешел в ранний вечер. Талли подумала, что Дженнифер в своей желтой маечке и белых шортах такая же теплая и солнечная, как этот вечер. Интересно, она хоть знает, какая она хорошенькая? — подумала Талли. У Джен такие стройные ноги и такие красивые руки! И такая чудесная химия на голове! Мне тоже пора делать химию, только мои волосы никогда не будут такими красивыми, как у нее, по крайней мере, в этой жизни.

Джен увидела, что Талли покраснела, и спросила:

— Ну что, вы, наконец, закончили?

— Боюсь, что нет, — покачала головой Талли. Она взяла свою сумку и дотронулась кончиками пальцев до руки Дженнифер. — Джул, — сказала она. — Я не была в мае на школьном балу, но, кажется, ты говорила, что какой-то парень все время приглашал Дженнифер. А Дженнифер — его?

Джулия непроизвольно улыбнулась.

— Да, — ответила она. — И это наводит на мысли. Но, по-моему, это был другой парень. Я хочу сказать, тот парень тоже был блондин, высокий, стройный и все такое, но он был как следует выбрит и в костюме.

— О, конечно, какие мы глупые, правда, Джен? — продолжала паясничать Талли. — Ясно, что это совсем другой парень.

Дженнифер скрестила руки на груди.

— Ну что, теперь, наконец, все?

Джулия и Талли посмотрели друг на друга.

— Не знаю, — сказала Талли. — Мы закончили, Джул?

Джулия засмеялась.

— Да, думаю, теперь уже — да, — ответила она.

— Вот и хорошо, — заметила Дженнифер. — Потому что мне нечего вам сказать. Выметайтесь отсюда.

— Нас уже здесь нет, — сказала Талли и легонько дернула ее за волосы.

— Не забудьте мои подарки, девочки, — напомнила Дженнифер.

Когда Талли и Джулия отошли достаточно далеко, Дженнифер вышла из дома и закричала:

— Эй, он не просто сообразительный — он самый умный!

Они повернулись как по команде.

— Его номер «тридцать», к вашему сведению, — добавила Дженнифер и захлопнула дверь.

2

На углу Уэйн-стрит и Сансет-корт Джулия повернулась к Талли.

— Почему она ничего не рассказывает нам? — спросила она.

Талли пожала плечами.

— Рассказывает ровно столько, сколько хочет. Ты хоть раз разговаривала с ним?

— Нет, — ответила Джулия, и от семнадцатого дома до Хантона они прошли в молчании. Талли не ходила на школьный бал в мае, вспоминала Джулия. И она не видела, как Дженнифер смущалась, не решаясь посмотреть в лицо семнадцатилетнему пареньку, обнимавшему ее за талию. Джулию тогда потрясло выражение лица Джен; но, поскольку Дженнифер с тех пор ни разу об этом не упомянула, Джулия, когда рассказывала Талли о бале, как-то забыла придать этому эпизоду значение. Она и совсем было об этом забыла, пока вдруг снова не увидела точно такое же выражение в глазах Дженнифер, когда та разговаривала с парнем у соседнего шкафчика. И вот тогда, сопоставив все это со школьным балом, она и рассказала Талли. И Талли сразу всполошилась. Она начала высмеивать парня и изводить Дженнифер разговорами о нем при каждом удобном случае.

— Не может быть, чтобы он так много значил для нее, — сказала Джулия, останавливаясь на углу Уэйн-стрит и Десятой улицы. — Ведь мы даже не знаем, как его зовут.

Талли легонько хлопнула Джулию по руке.

— Узнаем. Сегодня же вечером, — и, как бы продолжив свою мысль, спросила: — Ты придешь с Томом?

— Ну конечно, — сказала Джулия.

— Ну конечно, — передразнила Талли. Она закатила глаза и фыркнула.

Джулия прильнула к подруге. Девушки стояли посреди дороги, посреди небольшого техасского городка, посреди всей Америки, посреди индейского лета[3].

— Я открою тебе маленький секрет, Талл. Ты ему тоже не нравишься.

— А что значит «нравиться»? — спросила Талли.

Что значит «нравиться»? — думала Джулия, в спешке переодеваясь. — Что значит «нравиться»? — думала она, спускаясь по лестнице и, как всегда, чувствуя себя несчастной из-за своего мексиканского лица и округлых мексиканских же форм. Слава Богу, Том еще не пришел, и он не слышит восторгов ее матери.

— Господи, какая же ты у меня красавица! Какое прелестное платье! Покрутись-ка, я тебя рассмотрю, о, девочка моя, как ты выросла, как красиво лежат твои волосы, ах, сколько сердец из-за тебя разобьется!

Однако Том услышал. Его приход только подстегнул мать к новым излияниям.

— Ну разве она не красавица. Том, ну разве она не прелесть?

Джулия закатила глаза — манера, которую она переняла у Талли.

— Мама, пожалуйста!

— Да, она красивая, — подтвердил Том. — Ну что, идем?

Анджела подошла к дочери и сжала ее в объятиях.

— Ну ладно, мам, ладно, — сказала Джулия, похлопывая ее по спине. — Ты растреплешь мне волосы.

— Джулия! Джулия! — Винсент, младший из четырех братьев Джулии, выбежал из кухни и выпачканными в сыром тесте руками обхватил ее ноги. — Джули! — вопил трехлетний Винни. — Я хочу с тобой!

Она громко застонала, отдирая его от себя.

— Ма! Убери его от моего платья!

— Возьми меня с собой! Возьми! — не унимался Винни.

Джулия с мольбой посмотрела на мать. Анджела повернулась к младшему сыну.

— Послушай, Винни, а кто собирался помогать маме печь печенье? Или ты уже съел все тесто?

Какое-то время Винни разрывался на части, но потом желудок одержал победу над привязанностью к сестре, и малыш поплелся обратно на кухню, поцеловав на прощание платье Джулии.

— Ну и мать у тебя! — сказал Том, когда они вышли из дома.

— Да, я знаю. — Джулия кивнула. — Она так любит меня, ведь я ее единственная дочь.

Но, сказав это, она почувствовала себя обиженной. «Да, такая у меня мать. Любой был бы счастлив иметь такую мать». Она посмотрела на Тома. Иногда он ее раздражал. «Да ладно, — подумала она. — Во всяком случае, с ним не так скучно ходить в исторический клуб».

3

После того как Талли и Джулия ушли, Дженнифер вздохнула и поднялась по лесенке в спальню родителей. Ее мать, только что из душа., сидела на кровати. В одной руке у нее было полотенце, в другой — сигарета.

Дженнифер сказала:

— Ма, а ты знаешь, что «Мальборо» запатентовало водоотталкивающие сигареты?

— Да ну тебя, Джен, — отмахнулась Линн Мандолини.

— Нет, серьезно. Я видела рекламу: «Почему бы вам не получать два удовольствия сразу? Вы моете голову и вдыхаете никотин одновременно. Вы всегда мечтали об этом, и вот ваша мечта сбылась. Вы заплатите чуть больше, но удовольствие стоит того».

— У тебя все? — спросила Линн.

Дженнифер улыбнулась.

Редко можно встретить мать и дочь, столь непохожих друг на друга. В семье Мандолини постоянно шутили, что Дженнифер — единственная дочь Линн и Тони — должно быть, родилась в какой-нибудь норвежской семье, которая, устав от своих фьордов, переселилась в городок под названием Топика. «Но мам, пап, — говорила в таких случаях Дженнифер, — ведь вы говорили мне, что нашли меня на кукурузном поле и что это солнце так выбелило мои волосы?»

У Дженнифер были великолепные светлые волосы, хороший рост и хорошо развитая грудь. Она без конца боролась со своим весом и к восемнадцати годам вышла из этой борьбы победительницей. Пока. Ведь годы, дети и обильная вкусная еда неизбежно округлят ее бедра. А сейчас — много спереди, в меру — сзади плюс стройные ноги. В команде болельщиков только у нее одной объем груди превышал 34B. Талли бывала безжалостна, сравнивая женские достоинства товарок Джен по команде. А Дженнифер, как правило, напоминала ей, что и сама Талли попадает в категорию 34B.

— Да, но я не выставляю свои титьки напоказ и не надеваю на танцы открытые платья, — парировала Талли.

Дженнифер поднимала брови, широко раскрывала глаза и молча смотрела на Талли, пока та, наконец, не сдавалась:

— Ну хорошо, хорошо. Во всяком случае, на футбол я ничего такого не надеваю и уж совсем редко беру с собой флажки.

Мать Дженнифер была тоненькой брюнеткой, тогда как ее дочь — яркой крепкой блондинкой. Мать отличалась подвижностью, а дочь — неизменным спокойствием. И, наконец, Линн Мандолини всегда выглядела элегантной, а Дженнифер — просто хорошо одетой.

— Все готово?

— Более или менее, — ответила Дженнифер. — Талли съела весь соус.

— Как ни странно, меня это не удивляет, — улыбнулась Линн. — Ты, должно быть, счастлива, что Талли разрешили прийти к тебе сегодня.

«Талли и Джеку. Да. Я не несчастна», — подумала она.

— Конечно, — сказала вслух Дженнифер. Первый раз за столько времени.

— Как она поживает?

— Нормально. Насколько это возможно под таким надзором.

— Да? — безразлично спросила Линн, явно думая о чем-то своем. — Почему?

Дженнифер не хотелось сейчас говорить о Талли.

— О, ну ты знаешь, протянула она и закатила глаза — манера, которую она переняла у Талли, — жизнь по расписанию…

Джен спустилась в гостиную, где вся мебель заблаговременно была сдвинута к стенам. Усевшись на ковер, она мыслями вернулась к контрольной по математике. Она с ней не справилась и до сих пор никому об этом не сказала; с контрольной ее мысли перескочили на занятия в команде болельщиков в понедельник. Джен — капитан команды! Ей доверили прощальную речь на прошлогоднем выпускном вечере; она, бывший президент шахматного и математического клубов, и вдруг — капитан команды болельщиков! Правда, нельзя сказать, что из нее получился такой уж хороший капитан. Она встала с пола и побрела на кухню. Линн уже была там; она подошла к дочери и легонько дотронулась до ее щеки выпачканными в муке пальцами.

— Девочка моя. Моя восемнадцатилетняя, взрослая, большая, совсем большая малышка.

— Мам, пожалуйста, — попросила Дженнифер.

Линн улыбнулась и прижала ее к себе. Дженнифер не сделала попытки отстраниться; от матери пахло «Мальборо» и мятой.

— Ну как тебе твой последний год в школе? — спросила Линн.

— Хорошо, — сказала Дженнифер, припоминая, что отец задал ей точно такой же вопрос через три дня после начала учебного года. «Мама по крайней мере выждала несколько недель», — подумала Дженнифер, легонько похлопывая мать по спине.

Линн отпустила Дженнифер и принялась искать свою сумку.

— Что такое, мам? — спросила Дженнифер. — : Давно не курила, что ли?

— Не дерзи.

Линн зажгла сигарету.

Дженнифер молча села позади матери и стала смотреть, как та посыпает корицей яблочный пирог. Она подошла к шкафчику и отломила кусочек корочки.

— Дженни Линн, прекрати немедленно! — приказала мать. — Лучше поднимись наверх и приготовься к встрече гостей.

Дженнифер опять отправилась в гостиную. Жаль, что папа не разрешил устроить праздник в гостиной. Тони Мандолини, заместитель начальника отдела в «Джей-Си-Пэнни», по субботам возвращался с работы в десять вечера, но, сказал он, сегодня предпочитает переночевать у тещи, чем выносить дома общество трех десятков орущих подростков. Завтра, сказал он, когда дочка проснется, он преподнесет ей грандиозный подарок. Дженнифер уже знала, что это за подарок: она слышала как-то вечером разговор родителей.

«Надеюсь, мне удастся достаточно прочувствованно выразить свою признательность, — подумала она. — Надеюсь, их удовлетворят мои уверения, что это как раз то, о чем я мечтала».

Она выглянула из окна гостиной на улицу. Сансет-корт. Сансет-корт. Дженнифер всегда нравилось, как это звучит. А вот Талли ненавидела название своей улицы — Гроув-стрит[4] и говорила всем, что живет в «Роще». «Пожалуйста, отвезите меня в Рощу», — говорила Талли. Роща.

— Джен, телефон!

Она сняла трубку.

— Как поживает моя новорожденная? — оглушил ее веселый голос.

— Как нельзя лучше, пап, — сказала она. — Ма, это папа! — крикнула она, радуясь, что отец позвонил не для того, чтобы опять поздравить ее. Он звонил сегодня уже четвертый раз и каждый раз приветствовал Дженнифер одной и той же фразой: «Как поживает моя новорожденная?»

Дженнифер отправилась подбирать кассеты. «Би Джиз», «Иглз», «Стоунз», «Дэд», «Ван Хале», «Битлз». Немного одинокий «Гарфинкель». «Пинк Флойд». Взгляд ее стал отстраненным, на лице появилось выражение нежности, и вся она как-то расслабилась. Но где-то в голове не прекращался назойливый шум, и, чтобы заглушить его, она стала пересчитывать кассеты, потом овец…

«Одна овца, две овцы, три овцы… двести пятьдесят… ни о чем не думать, только об овцах. Успокойся, — говорила она себе, — успокойся».

4

Талли целенаправленно, хотя и неторопливо, шагала по дороге. Она знала, что ей необходимо домой, — было уже пятнадцать минут шестого, а до дома от того места, где они расстались с Джулией, была еще целая миля. Ей нужно успеть принять душ, привести себя в порядок и к семи часам быть у Дженнифер. Но почему-то Талли не торопилась. Она медленно поднималась по Джуэл-стрит.

Дома трех подруг находились на одной прямой линии. Дом Дженнифер на Сансет-корт был дальним от Талли и располагался в самом красивом месте. Джулия жила на углу Уэйн-стрит и Десятой улицы в двухэтажной бунгало, где, кроме нее, проживало еще четверо детей и двое взрослых. Зато Талли жила почти у самой реки Канзас Ее тихое течение могло бы действовать умиротворяюще, если бы не беспрестанный грохот Канзасской скоростной магистрали и не лязг товарных вагонов по Сент-Луисской железной дороге. Да, если бы не это да еще не вид на жуткое сооружение завода по очистке сточных вод города Топика, Талли любила бы звуки реки.

По пути домой Талли нужно было пересечь парк — такой маленький, что у него даже не было названия. По выходным там играли малыши из детского сада и ученики начальной школы. В парке была так называемая площадка для игр. Площадка-то была, но играть там почти негде: одна-единственная стандартная горка, качели для детей постарше и качели в виде доски, переброшенной через бревно, — для самых маленьких. Не то что «площадка для игр» в детском саду Уэшборнского университета. «Вот там действительно есть где поиграть», — думала Талли, сидя на качелях и тихонько раскачиваясь. Вперед — назад, вперед — назад — взлетала Талли. Она услышала, как к ней приближается женщина с двумя детьми. Старший мальчик бежал вприпрыжку и что-то выкрикивал, а младший орал в огромной розовой коляске. Троица проследовала мимо нее, младший громко требовал, чтобы мать отвела его на какие-то детские песенки. Женщина, проходя мимо Талли, широко улыбнулась, и Талли улыбнулась в ответ. Забыв о времени, она следила глазами, как они ходят по площадке, — смотрела просто так, без всякой цели, ни о чем не думая, ничего не чувствуя… Вдруг она вспомнила про день рождения Дженнифер, быстро спрыгнула с качелей и поспешила домой.

* * *

Перед зеркалом в своей спальне Талли мысленно «поздравила» себя. Давно пора снова сделать «химию» и высветлить волосы. Кожа чересчур бледная — спасибо пасмурному лету. Чтобы скрыть бледность, она наложила слишком много румян. При дневном свете она выглядела бы как клоун, но сейчас, вечером, это смотрелось более или менее приемлемо. «Более приемлемо для кого? — подумала Талли. — Для матери?»

Сегодня, первый раз за целый год, она шла на вечеринку одна.

«Сегодня вечером!» — думала она, расправив воротник блузки и застегивая пояс кожаных штанов. — Я слишком угловатая. Не тоненькая, а именно угловатая. Руки, ноги — все чересчур длинное. И слишком маленькая грудь для такого большого тела. Бедра широкие, но на них не хватает мяса. — Она потрогала себя сзади. Слишком плоско. Так же, как и спереди. Она впилась взглядом в свое лицо, вплотную придвинувшись к зеркалу. Прищурила глаза. — Эй, ты! Ты собираешься идти одна на вечеринку? А не слишком ли ты молода, чтобы ходить куда-то одной? Ведь тебе только семнадцать. А?

Она скажет, что я слишком накрасилась, — думала Талли. — Слишком много теней, слишком много туши. А может, не заметит? Она спала, когда я пришла, может, так и будет спать… В любом случае я не собираюсь идти в дом, где полно народу, ничем не замазав такое лицо. Нет, этого уж точно не будет. Так и скажу матери..

Я — обычная, — сказала она себе. Простая. «Талли? Простая…» — вот как обо мне говорят.

Но сейчас я смотрюсь неплохо. Красная блузка мне очень идет — как раз под цвет помады. Правда, обтягивает. И штаны обтягивают. Если она увидит меня, то ни за что не позволит идти в таком виде. Да, семнадцать с половиной, но это слишком мало, чтобы ходить в гости одной, слишком мало, чтобы ходить куда бы то ни было. — Талли хмыкнула. — Ничего смешнее наша Роща еще не видела. Ах да, дома я в полной безопасности. Вот, у меня есть безопасное место.

Талли нашла зубочистку. Сегодня вечером! Сколько будет народу? И сколько из них — мальчиков? И сколько из них футболистов? Молодчина Джен. Она улыбнулась. Дженнифер даже обещала привести несколько парней на день рождения к Талли, правда, неизвестно, окажутся ли они интересными.

Талли начала встречаться с мальчиками, когда ей было около тринадцати. Тогда ее еще отпускали гулять с компанией сверстников или на безалкогольные детские праздники. Потом безалкогольные детские праздники прискучили, и когда ей исполнилось четырнадцать, пятнадцать и шестнадцать (а выглядела она соответственно на девятнадцать, двадцать и двадцать один), она начала гулять в компании подростков, за которыми никто не следил. Большинство девчонок, с которыми она слонялась, вообще не учились в школе, а те, кто учился, были заядлыми прогульщицами. У многих не было родителей, они жили в чужих семьях. Некоторые беременели — о мужьях не было и речи. Одно время все-это казалось ей ужасно интересным. Эти ребята отличались от других — они мотались по всему Среднему Западу, ездили на Холм, пили пиво, танцевали на столах и ловили кайф от марихуаны. В этой компании она познакомилась с мальчиками постарше и даже с несколькими студентами университета. Эти уже выглядели как настоящие мужчины и говорили низкими голосами, но когда у них возникало желание дотронуться до нее, они теряли над собой контроль, как самые обыкновенные мальчишки. Тогда ее мать еще много спала и не возражала против прогулок Талли. Наработавшись за день на очистном заводе, она, придя домой, ложилась спать, не находя в себе сил, чтобы заняться дочерью. И с тринадцати лет Талли время от времени говорила матери, что останется ночевать у подруги, зная, что та слишком устает, чтобы проверять ее. «Да, так было, — думала Талли, укладывая волосы. — Просто-напросто она всегда была слишком усталой, чтобы спрашивать, где я была».

Мальчики — и те, что помладше, и те, что постарше, — любили танцевать с Талли и смотреть, как она танцует одна, подбадривая ее веселыми криками. Они подходили к ней, угощали ее напитками и смеялись ее шуткам. Все, кто целовался с ней, говорили, что она хорошо целуется; а те, кому она разрешала себя потискать, говорили, что у нее аппетитное тело. Она смеялась и делала вид, что не придает значения их словам, но на самом деле ей было приятно. Кое-кто даже заходил к ней домой, но не больше двух-трех раз, поскольку вид матери и тети Лены хоть кого способен привести в уныние, не говоря уже о полуразрушенном доме с разбитым еще на Хэллоуин в 1973 году окном. А может быть, им не нравилась Роща, или железная дорога, или река.

По большому счету, Талли возражала не столько против Рощи, сколько против самого города Топика. Это был всего лишь небольшой, утонувший в зелени городишко, на улицах которого слишком мало людей и слишком много автомобилей. Но там, где город заканчивался какой-нибудь узкой улочкой или широкой дорогой, неожиданно переходившей в холм, — там не было ничего, кроме тянущейся в бесконечность прерии. Бескрайние пастбища со случайными островками хлопчатника, опустошенные пожарами и овеваемые ветрами, расстилались на много миль — вперед, назад, вверх, в никуда. Небо и земля сливались в одно целое. Талли особенно остро чувствовала жесткие рамки, в которые ее втиснули, когда думала о широтах, начинавшихся за Топикой.

Конечно же, существовали и другие города. Но в Канзас-Сити скучно. В Манхэттене вообще нечего делать. Импория и Салина еще меньше Топики. Лоуренс — университетский городок. А в Вичите она была только раз.

С запада Роща выходила на Аборндейл Парк, по соседству со специальным отделением для душевнобольных Канзасской общественной больницы; а с востока она упиралась в железнодорожную магистраль. К счастью, почти все мальчики, которых интересовала Талли, жили далеко от Рощи. И это было к лучшему. Потому что никто из них не пришелся по вкусу ее матери.

Когда Талли исполнилось шестнадцать, «ночевки у подруг» резко прекратились. Хедда Мейкер, столько лет выглядевшая слишком усталой, неожиданно проявила интерес к содержимому письменного стола Талли и нашла там несколько презервативов. Талли клялась и божилась, что ей их подбросили в шутку и вообще это воздушные шарики. Но на мать ее клятвы не подействовали. Ночевать у подруг запретили. Это был позор. Ведь на танцевальных состязаниях на Холме Талли неплохо зарабатывала.

Полгода Талли никуда не выпускали, кроме как к Дженнифер и Джулии. Потом, в прошлом году, когда ей исполнилось семнадцать, с ней стала повсюду ходить тетя Лена. На вечеринках это выглядело особенно ужасно. Громогласные, хохочущие подростки распивали пиво, рассказывали пошлые анекдоты и пели «Мертвеца», — а тетя Лена сидит себе в каком-нибудь уголке, как толстая молчаливая утка, и смотрит, смотрит, смотрит за племянницей.

Не имея возможности ходить куда бы то ни было одна, Талли, которая несколько лет отгораживалась от подруг детства, поневоле вернулась в кружок Мейкер — Мандолини — Мартинес. В Топике их стали называть «Три М». Они снова всюду появлялись вместе, но это было уже не то. Были вещи… о которых они не говорили.

И ни разу больше они не ночевали в палатке на заднем дворе дома, где жила Дженнифер, как это частенько случалось, когда они были маленькими. Талли немного тосковала по тем временам. Но в шестнадцать она больше всего тосковала по Холму. Тосковала по танцам.

Талли не разрешалось задерживаться на улице после шести часов вечера. В прошлом году, в февралеѵ Талли на полчаса засиделась у Джулии. Она вернулась в шесть тридцать. Двери и окна ее дома были заперты. Ни стук, ни крики так и не подняли ее мать с кресла, в котором она всегда смотрела телевизор, пока не заканчивались одиннадцатичасовые новости. Хедда, должно быть, как обычно, заснула и совершенно забыла о Талли.

Летом перед выпускным годом Хедда Мейкер слегка отпустила вожжи. Но Талли подозревала, что мать просто устала следить за ней.

Лето 98-го Талли назвала Летом Ненастья. Погода была отвратительная. Она по целым дням торчала перед телевизором. Но даже когда выпадал солнечный денек, в сухой Топике все равно была тоска. Пару раз девочкам удалось выбраться в Гейдж Парк поплавать в бассейне. Несколько раз Талли приглашали к Джен или к Джулии на барбекью. Оставшееся время она читала, и все — ерунду.

В августе девочки отпраздновали восемнадцатилетие Джулии, конечно же, в приятном обществе тети Лены.

Дверь в спальню Талли открылась.

— Талли, уже седьмой час, ты готова?

— Да, только причешусь.

Хедда Мейкер подошла ближе и провела рукой по кудрявым волосам Талли.

— Мам, — Талли отстранилась, и Хедда тоже, чтобы оглядеть дочь получше.

— Твои волосы выглядят ужасно. У корней уже отросли свои.

— Да, я знаю, спасибо.

— Я говорю это только потому, что забочусь о тебе, Талли. Другим нет до тебя дела, и никто другой не скажет тебе правду.

— Да, я знаю, мам,

— У меня нет денег тебе на краску.

— Я знаю, — резко ответила Талли. И добавила чуть мягче: — Миссис Мандолини сказала, что скоро я ей понадоблюсь, чтобы сгрести листву.

— Мне ты тоже понадобишься.

«А ты мне заплатишь, мама? — мысленно спросила ее Талли. — Ты мне заплатишь, если я уберу листья на твоем дворе и станцую у тебя на столе?»

— Я сгребу их попозже, ладно? — сказала она, состроив дежурную улыбку.

Хедда пристально смотрела на дочь.

— Тебе нужно отрастить собственные волосы. То, что у тебя на голове сейчас, — кошмар.

— Мам, у меня есть зеркало.

Хедда прищурилась в полумраке.

— Талли, ты накладываешь слишком много…

— Косметики, — договорила за нее Талли. — Я знаю.

— Талли, я знаю, что ты знаешь, и ты говоришь мне, что знаешь, но от этого ты не красишься меньше. Почему?

— Потому что я — уродина, мам, вот почему.

— Ты не уродина. Кто тебе это сказал?

Талли посмотрела на вытянутое, с широкими скулами лицо матери и усталые глаза цвета грязи, тусклые волосы точно такого же, как у нее самой, цвета, тонкие бесцветные губы.

— Ну хорошо, обычная.

— Но, Талли, ты хоть понимаешь, на кого ты похожа, когда так намазываешься?

— Нет, мама, — усталым голосом ответила Талли. — И на кого же?

— На шлюху, — сказала Хедда. — Причем дешевую.

— Да?

Талли посмотрела на себя в зеркало. «А теперь веди себя тихо, очень тихо, Талли Мейкер», — сказала она себе.

— Да. А если ты смотришься дешевкой, то мальчишки так и подумают и будут обращаться с тобой без всякого уважения. А мальчики твоего возраста могут быть очень… — Тут Хедда сделала паузу, чтобы подобрать слово, — …настойчивыми. И может так получиться, что ты не сможешь отбиться.

«Отбиться?» — подумала Талли.

— Да, мам, ты, конечно, права. Наверно, я действительно слишком сильно накрасилась.

И, взяв ватный, тампон, она принялась энергично стирать с лица косметику. Хедда наблюдала за дочерью.

— Ты смеешься надо мной?

— Конечно, нет, мам, просто я не хочу тебя расстраивать.

Хедда ничего не сказала и повернулась, чтобы уйти. Талли поднялась со стула и моментально села обратно, увидев, что Хедда смотрит на ее кожаные штаны.

— Талли, что это на тебе?

— Ничего, мам, ничего. Просто я купила себе штаны.

— Купила? Купила на что?

«На деньги Дженнифер».

— Я делала для миссис Мандолини кое-какую работу, и она дала мне за это немного денег.

— И на ее деньги ты купила вот это?

Голос Хедды стал удивительно спокойным. Она включила верхний свет, чтобы лучше видеть дочь.

«На свои деньги», — подумала Талли и сказала:

— Мам, но это всего лишь кожа, что в них такого?

— Всего лишь кожа? Всего лишь кожа? Да ты понимаешь, как ты в них выглядишь?

Она подхватила Талли под мышки и, стащив со стула, поставила перед зеркалом.

— Погляди! Как ты будешь смотреть на мальчиков и девочек? Как ты посмотришь на родителей Дженнифер? Что они подумают обо мне, узнав, что я отпустила тебя в таком виде к ним в дом?

«Джен и ее мама сами помогали мне выбирать их,» — подумала Талли.

— Мам…

Хедда уже не слушала.

— Так вот, я тебе скажу, что они подумают. Вот девочка, совсем юная, с «химией» и с высветленными волосами, которые уже отросли у корней. Ярко-красные румяна, ярко-красная помада, глаз не видно за черной и голубой краской, и еще эти штаны. И эта блузка.

Голос Хедды стал убийственно холодным и твердым как камень.

— И эта обтягивающая красная блузка, у которой первая пуговица находится прямо между титьками!

— Мам! Пожалуйста!

— И ты, как видно, собираешься в ней наклоняться, Талли? — спросила Хедда угрожающе. — И вообще… ты надела бюстгальтер?

Талли схватилась руками за ворот, но слишком поздно: Хедда успела стянуть с Талли блузку, обнажив ее бледные, влажные от пота груди.

Глаза Хедды сузились, а Талли — расширились от ужаса.

— Мам, у меня всего два лифчика, и оба — грязные. Я не могла их надеть.

— Замолчи, Талли Мейкер, замолчи. — Хедда говорила так же медленно, но уже октавой выше.

— Кто еще, кроме тебя, знает, что оба твои лифчика — грязные, кто? — Она выдержала паузу, тяжело дыша, потом продолжила: — Ты надела трусы, Талли?

— Ну конечно, мама, — ответила Талли, вспоминая, что на ней надето: черная кружевная полоска.

— Расстегни штаны.

— Нет, мама, нет.

— Талли, ты мне лжешь? Я хочу знать, как далеко ты зашла, в какую грязную девку ты превратилась. Расстегивай.

У Талли вырвался короткий вздох. Она расстегнула брюки, расстегнула так, чтобы показать матери только краешек черного кружева.

Хедда посмотрела на трусы, потом на лицо дочери. Наконец она отпустила ее руку, и Талли упала на стул.

— Раздевайся. Ты никуда не идешь.

Из горла Талли вырвался безмолвный крик.

— Мам, пожалуйста, прости меня. Я переоденусь. Пожалуйста, не надо так.

— Ты сама виновата, Талли. Ты — проститутка. Моя дочь — проститутка. При чем же здесь я?

Талли слышала, как мать хрустит пальцами.

— Разве я неправильно тебя воспитывала? — говорила Хедда. — Разве я не пыталась привить тебе нормы нравственности?

Талли не могла отвести глаза от материнских сцепленных рук.

— У тебя они есть, и у меня тоже… я хочу сказать, нормы, я не аморальная, мама. Ну пожалуйста, мам…

— Как ты думаешь, что сказал бы твой отец, будь он сейчас здесь?

«Не знаю, мама, — с отчаянием подумала Талли, — правда, не знаю».

— Мам, я знаю, что он простил бы меня.

— О, ты не знаешь своего отца, Талли, ты не знаешь его взглядов.

Лицо Хедды сделалось багрово-красным, большое тело отяжелело.

— Суть не в том, — продолжала она, — будешь ли ты меня слушаться и носить приличную одежду. Суть в том, что ты хочешь ходить без лифчика, что ты хочешь выставлять напоказ свои титьки и хочешь, чтобы мальчишки стянули с тебя эти твои кожаные штаны и увидели эту жалкую тряпочку, которую ты называешь трусами. Вот чего хочешь ты. Так какая мне разница, будешь ли ты делать то, что хочу я?

Ее лицо покраснело еще больше. На руках оттого, что она беспрестанно сжимала и разжимала их, проступили голубые жилы. По глазам матери Талли догадалась, что у нее зреет еще один вопрос. Хедда присела на краешек деревянного стола, лицо ее оказалось так близко, что Талли почувствовала запах сосисок и квашеной капусты, которые мать съела за обедом. «Ну, теперь мы с тобой так близки, что больше уж некуда, мама», — подумала Талли, страстно желая отодвинуться.

— Талли, — голос Хедды снова стал спокойным, — Скажи мне, ты — девушка?

Талли отвернулась, уставясь в пол. Капельки пота скапливались у нее на лбу и стекали в глаза.

Хедда не унималась.

— Я хочу знать. Все эти годы я держала тебя дома, и всюду посылала с тобой тетю Лену, и запрещала, чтобы мальчики звонили нам домой… Ответь мне, Натали Анна… я что… уже опоздала?

Талли наконец посмотрела на мать холодным удивленным взглядом.

— Мам, ты о чем говоришь? У тебя что, есть для этого… Она оборвала фразу, опустила глаза и закончила: — Нет, мама, ты не опоздала.

Хедда взяла Талли за подбородок толстым, как сосиска, которую она съела за обедом, пальцем и приподняла лицо дочери. Она ожидала увидеть на нем страх.

Они смотрели друг на друга до тех пор, пока Талли не попыталась отвести глаза.

Хедда, казалось, взяла себя в руки. Голос ее звучал спокойно.

— Ты собиралась сделать это сегодня вечером? С каким-нибудь мальчиком? С каким-нибудь конкретным мальчиком или просто… ну… с кем-нибудь?

— Мама, правда, честно, я просто хотела выглядеть привлекательно. Но я надену что-нибудь другое, клянусь тебе.

Мать перестала судорожно сжимать руки и опять принялась хрустеть пальцами, тщательно массируя каждый, выкручивая и выворачивая их до тех пор, пока, наконец, не раздавался звук, похожий на потрескивание поленьев в костре: крэк.

В последние годы Хедда редко выходила из себя, и Талли уже привыкла к этому. Хедда не замечала дочь, даже когда они находились в одной комнате. Но если слышалось похрустывание пальцами — значит, Хедда готова разбушеваться. Последний раз это было, когда она нашла у Талли презервативы. А до этого на нее нашло, когда Талли было тринадцать и мать застала ее целующейся на пороге их дома с мальчиком, который ее провожал. Когда же Талли была маленькой, приступы ярости у Хедды были похожи на аппетит Талли. Вдруг в течение дня у Талли появлялся аппетит. И точно так же в один прекрасный момент Хедда выходила из себя. Возможно, мать никак не могла приспособиться к своему необщительному и непривлекательному ребенку («Поди сюда, тупица! Поди сюда, ты, медлительная корова, и расскажи мне, как ты провела день!»). Приступы ее ярости были столь же непредсказуемы, как тучи на небе. Не вымела сор из углов, забыла про сковородку на огне; сломала стол (слишком часто предоставленная самой себе, Талли в один прекрасный день обнаружила, что на кофейном столике можно кататься); не покормила кошку (в конце концов кошка сдохла, потому что ее так никто и не покормил); тянула тетю Лену за платье — просто так, из озорства; три дня не принимала душ, и так далее, и тому подобное.

Теперь уже пот тек со лба Талли непрерывно, густой и липкий, как сироп. К частым вспышкам ярости, которые бывали у Хедды раньше, Талли привыкла, так же как она привыкла потом к постоянному недосыпанию. Но в последние несколько лет она редко видела Хедду и уже успела подзабыть, как это бывает. Сейчас, слишком испуганная, чтобы стереть пот со лба, Талли неподвижно сидела на стуле и смотрела на мать.

«Как могло случиться, что ваша дочь сломала нос, миссис Мейкер?» «Врезалась в дверь», — отвечала мать больничной сестре. А два года спустя, когда Талли было девять и ее нос сломался во второй раз, Хедда уже не повела ее к врачу, и нос сросся сам, хотя и не совсем правильно. С тех пор мать больше никогда не водила Талли в больницу, даже когда телефонной трубкой выбила ей передний зуб.

— Мам, прошу тебя, — прошептала Талли. — Прошу тебя, прости меня, мама, пожалуйста. Мне не нужны никакие мальчики, я хотела повидаться с подругами, пойти на день рождения к Джен, я надену все что угодно, пожалуйста, мам!

Кулак, рассекая воздух, ударил Талли прямо в подбородок, так, что у нее запрокинулась голова. Другая рука расквасила ей нос. Единственное, что позволила себе Талли, это вытереть кровь рукавом своей красной блузки. Она не подняла глаз и ничего не сказала. Хедда тяжело дышала, склонившись над дочерью.

— Знаешь, в чем твоя беда, Талли? — сказала мать сквозь стиснутые зубы. — Ты не извлекаешь уроков. Ты ничему не учишься. Всю жизнь ты знаешь, что меня бесит, но тебе наплевать. Ты прекрасно знаешь, что я не выношу, когда ты так ведешь себя, ведешь себя, как шлюха, но ты, ты все время швыряешь мне это в лицо, ты будто специально демонстрируешь мне, в какую проститутку ты превратилась, и всем своим видом говоришь: «Можешь бить меня, можешь наказывать, но я все равно буду делать то, что мне нравится, потому что я — шлюха».

Хедда на минуту замолчала. Талли ничего не сказала, только опять вытерла нос.

— Скажи это вслух, Талли. Ведь это правда.

— Не скажу! Это неправда!

Следующий удар отбросил от лица защищавшие его руки, поранив щеку и рот. Из носа снова потекла кровь.

— Скажи это, Талли. Скажи: «Я — шлюха». Скажи! — Хедда четко выговаривала каждую букву.

Талли молчала.

Еще удар, потом другой, голова свесилась набок, ухо и глаз болели; еще один тяжелый удар в висок, потом опять в ухо; Талли поднесла руки к лицу, пытаясь защититься, но добилась только того, что их впечатали в кровоточащий нос. Потом снова, снова, снова…

— Хорошо, мама, хорошо. Я шлюха, — беззвучно сказала Талли.

— Я не слышу тебя.

— Шлюха! — пронзительно закричала Талли. — Я — шлюха! ШЛЮХА! ШЛЮХА! ШЛЮХА! ШЛЮХА!.. ШЛЮХА!

Хедда Мейкер внимательно смотрела на Талли своими безжизненными, как болото, глазами. Сначала жестко, потом взгляд смягчился. Казалось, Хедда удовлетворена.

— Ну, Талли, кричать было необязательно, но все равно хорошо. — Она посмотрела на распухшее лицо дочери и добавила: — Пойди приведи себя в порядок. И надень какое-нибудь белье.

Хедда протянула руку, чтобы дотронуться до щеки дочери. Но Талли вздрогнула, и Хедда увидела это. Она убрала руку и вышла из комнаты, потирая уставшие ладони.

Талли поднялась со стула и упала на кровать. Несколько минут она плакала сухими, сдавленными рыданиями, потом, вся дрожа, попыталась стереть кровь с лица и заставить себя успокоиться.

«Все хорошо, все хорошо, все хорошо, — твердила она себе. — Я должна привести себя в порядок. Мне разрешили идти. Возьми себя в руки, Талли Мейкер, и иди! Вставай, Талли, оттолкнись, и ты встанешь с кровати, у тебя все хорошо, забудь об этом, сядь, подтяни колени к подбородку, уткнись в них головой и покачивайся: вперед — назад, вперед — назад, и забудь, забудь, все это пройдет, все уйдет, уйдет, уйдет, только покачивайся: вперед — назад, и все уйдет; а ты держись, Мейкер, держись. Так держать, Талли, не сдавайся. Не отступай перед ней, Натали Анна Мейкер. Неужели ты хочешь сдаться? Что? Неужели ты считаешь, что вся твоя последующая жизнь будет сплошным повторением «на бис» этой жизни? Ну, если ты действительно так думаешь, тогда отступись, Мейкер. СДАЙСЯ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ! Или просто считай овец, Талли: одна овца, две овцы, три овцы… Я все понимают как же такая никчемная, воспитанная в псевдокатолической вере девчонка, как ты, может не сдаться в конце концов? Нет, прекрати жалеть себя и встань, оденься и отправляйся к своей лучшей подруге Дженнифер на ее восемнадцатилетие.

Талли перестала раскачиваться, ее дыхание замедлилось.

«Никто не позаботится обо мне, кроме меня самой, — подумала она. — Держись. Все будет хорошо. Это последний год. В следующем году… подумать только! Держись, Талли Мейкер, не обращай на нее внимания, и держись — до будущего года».

Талли спустилась вниз ненакрашенная, в просторной голубой рубашке и толстом бежевом свитере. Все старое. Все надеванное тысячу раз. Она тихонько прошла за диваном, на котором мать и тетя Лена смотрели телевизор. Тетя Лена не взглянула в ее сторону. Это было неудивительно: тетя Лена никогда не поднимала головы после того, как слышала сцены, происходившие наверху.

Талли надела свое единственное пальто: коричневое, габардиновое, поношенное и рваное.

А теперь следует очень осторожно спросить, в какое время ей надо вернуться.

Тетя Лена взглянула на нее.

— Талли! Ты чудесно выглядишь!

Талли не ответила. Прежде чем принять во внимание суждение тети Лены о каких-либо ее зрительных впечатлениях, она всегда напоминала себе, что официально тетя Лена числится практически слепой. Однако Талли быстро вспомнила эпизод трехнедельной давности, когда она уже почти стояла в дверях, чтобы идти к Джен на барбекью, как вдруг тетя Лена спросила, когда она думает вернуться. Талли не ответила, Хедда швырнула в нее чашкой с еще не остывшим кофе, и все закончилось тем, что Талли никуда не пошла, — «никакого барбекью, никакого телевизора, никакого ужина».

— Спасибо, тетя Лена, — сказала она. — Так я пойду, ладно, мам?

— Когда ты вернешься?

«Ну вот оно, — подумала Талли. — Опять она как бы невзначай пытается поставить меня в тупик, сделать так, чтобы я никуда не пошла и была сама в этом виновата. Сколько раз я спотыкалась на этом вопросе, и все из-за того, что не могла угадать, какое же время она сочтет подходящим».

Потому что правильного ответа не существовало.

Талли задержала дыхание. «Это всего лишь дурацкая вечеринка. Дурацкая вечеринка. К черту, скажу я, поднимусь наверх и никуда не пойду. А Джен я увижу завтра в церкви Святого Марка. На этих вечеринках никогда не бывает ничего хорошего, после них всегда остается неудовлетворенность. Черт с тобой, мама, не нужно мне твое разрешение. Я больше не хочу никуда идти».

Пот скопился под мышками и начал стекать по бокам. Но пойти хотелось. Действительно хотелось. А Хедда ждала. Талли должна ответить. Правильный ответ не зависел от какого-то конкретно названного часа; у Мейкеров не существовало строго установленного времени для возвращения домой — существовал только барометр настроения Хедды, которое вряд ли улучшилось после того, как она посетила спальню Талли.

Спрашивать мать, какое время она считает подходящим, было глупо. Хедда неизменно отвечала, что если дочь в ее возрасте (далее указывался возраст — эту фразу она слышала примерно с семи лет) не знает, в какое время нужно возвращаться домой, это значит, что она еще недостаточно отвечает за свои действия, и потому вообще не может куда-либо ходить.

Итак, вопрос повис в воздухе и требовал ответа. Хедда не смотрела на дочь. Хедда ждала. К счастью, на этот раз вмешалась тетя Лена.

— Ты вернешься на машине, Талли?

— Да, Джен отвезет меня домой.

Это была ложь. Талли посмотрела на часы. Шесть пятьдесят пять. Скорее. Скорее. Скорее.

— В десять тридцать, — сказала Хедда. — Можешь идти.

Талли спустилась с крыльца и вдохнула аромат прелой листвы. «Завтра мне точно придется сгрести их». Она медленно, твердым шагом шла по Гроув-стрит в сторону Кендалл-стрит, но потом, когда уже была, уверена, что ее не смогут увидеть из окна, побежала.

глава вторая

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Сентябрь 1978 года

1

Задохнувшись от бега, Талли позвонила в дверь, лелея слабую надежду быть услышанной, и вошла в дом. «Ну, посмотрим, что тут делается», — подумала Талли и немедленно узрела какого-то парня, который выбежал? выпал? из холла, расплескивая пиво на нее и на себя. Она недовольно посторонилась; он поднялся, хотел извиниться, увидел ее, заулыбался и раскинул руки.

— Талли! — воскликнул он, двигаясь ей навстречу и хватая ее за талию. — Би-поп-а-лу-ла, она — моя крошка…

— Очень мило, — сказала она, пытаясь освободиться.

— Я никуда не пущу тебя, пока ты не потанцуешь со мной, Талли. Мы все так ждали тебя! Но теперь все, мой танец — первый, и «оставь за мной последний танец!», — пропел он.

— Хорошо, хорошо, — она убрала его руки с талии, — только дай мне сперва переодеться.

— Не надо переодеваться, ты мне нравишься и так, — пьяным голосом запел он, склонившись к ней еще ближе.

Талли прошмыгнула у него под мышкой и обнаружила, что Линн Мандолини смотрит на них из кухни.

— Здравствуйте, миссис М., — сказала Талли, вырвавшись на свободу.

— Здравствуй, Талли, — ответила Линн. — Кто это был?

Талли закатила глаза.

— Да кто его знает. Первый раз в жизни его вижу. Какой-нибудь Рик или еще кто-то…

— А мне показалось, что он знает тебя довольно хорошо.

— А мне показалось, что он уже довольно сильно пьян, — сказала Талли. — Вы разрешили им пить спиртное?

— Больше не разрешу. Что это у них играет? Послушай.

Музыка. «Стоунз»? «Ван Хален»? Талли не могла сказать точно. Ах, да, Хью. «Им в башмаки забились камни, им не избавиться от них».

— Громковато, да? Я позвонила, но никто не услышал.

— Да кто услышит в таком шуме? Ты потеряла свой ключ?

Талли улыбнулась.

— У меня никогда не было ключа.

— Ах ты, Господи! — улыбаясь, сказала Линн, — Тогда, наверное, самое время его получить.

Она вытащила из пачки «Мальборо» сигарету и внимательно посмотрела на Талли.

— Давай сюда пальто. — Она пригляделась к Талли пристальнее. — Ты немного опоздала.

— Да, я знаю. — Пауза. — Мне пришлось задержаться.

— Надеюсь, все в порядке?

— О да, прекрасно! Прекрасно.

Талли вдруг сообразила, что лицо у нее распухло, в синяках. Хорошо ли ей удалось спрятать его за толстым слоем пудры? Ей казалось, что нос у нее стал больше вдвое. Интересно, как это выглядит со стороны? — подумала она.

— А где Джен?

— Наверху. Они там громят дом. — Линн прикурила сигарету. — Просто громят, иначе и не скажешь.

Талли успокаивающе похлопала миссис Мандолини по руке.

— Как хорошо, что праздновать восемнадцатилетие нужно только один раз, правда?

Она вышла из кухни и направилась к лестнице. Рик или как его там все еще был в холле, теперь он кружил в танце более податливую партнершу.

Дженнифер обитала в родительской спальне. Для ее барахла требовалась большая комната, поэтому она упрашивала и упрашивала родителей до тех пор, пока те не сдались. По крайней мере, так рассказывала Дженнифер. Но Талли и Джулия предполагали, что дело было по-другому. Талли сказала, что скорее всего Дженнифер обронила фразу как-нибудь за ужином, и Линн с Тони тут же побежали вытаскивать свои вещи.

Наверху шум стал еще оглушительнее. Как всегда, банки из-под пива, пластиковые стаканчики и окурки сигарет. Талли подумала, что Мандолини не ко времени постелили здесь новый ковер, да еще такого нежного сливочного оттенка.

Пять или шесть человек переговаривались в холле — чтобы услышать друг друга, им приходилось кричать. Они кивнули Талли в знак приветствия, она кивнула в ответ и пошла дальше, в спальню Дженнифер.

— Привет, Талл, — подошла к ней Дженнифер.

Талли что-то нечленораздельно буркнула в ответ, оглядываясь вокруг. Дженнифер впилась взглядом в лицо Талли и ее облачение.

— Эй, у тебя все нормально?

— Великолепно. Лучше не бывает.

Талли кивком поприветствовала Джулию и Тома, сидевших на маленьком диванчике. Но подруги интересовали ее меньше всего. Из пестрой толпы она выхватила взглядом незнакомца. Здесь он был впервые. Темноволосый парень, почти мужчина, очень ухоженный; он посмотрел на Талли, когда она вошла. К сожалению, на коленях у него пристроился какой-то тип, но даже с этим грузом он производил впечатление. При случае надо будет расспросить о нем Дженнифер. А сейчас требуется переодеться. Пытаясь выглядеть естественно, она продефилировала к столу с напитками.

— Ммм, чудесно, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Давненько я не видала в таком количестве коку и лимонад.

— Видишь ли, употреблять спиртные напитки до восемнадцати запрещено, — подал голос Том со своей кушетки.

— Правда? — спросила Талли, задетая его назидательным тоном. — О, спасибо. А я и не знала. Молодец, что подсказал.

Испепеляющий взгляд Талли заставил Джулию отодвинуться от Тома на целый фут.

— Но вот что, Том, — язвительно продолжала Талли, — тебе известно, что хоть мы и не можем пить, зато можем пойти в магазинчик Кмарта и купить крохотное ружьецо с потрясающими пульками?

Том что-то промычал. Все тем же поучающим тоном Талли продолжала:

— А знаешь ли ты, Том, что, кроме того что сейчас нам нельзя даже пиво, крепкие спиртные напитки нам нельзя аж до двадцати одного года?

Том методично потирал руки.

— Да, но закон этот не соблюдается — ни здесь, ни где бы то ни было; — развивала свою мысль Талли. — Что я имею в виду? Ну, например, что я отчетливо помню, как прошлым летом видела тебя в клубе для совершеннолетних, где ты хлестал коктейли для совершеннолетних с недоступной даже для совершеннолетнего скоростью…

Тут Талли увидела удивленное лицо Джулии.

— О, — быстро поправилась она, — верно, я ошиблась. — Она посмотрела на подругу. — Ха! Должно быть, это был кто-то другой. Парней ведь не отличишь друг от друга — все длинные, худые и конопатые. Ясное дело. Я обозналась. Как глупо с моей стороны, да, Джул?

— Да, — отозвалась Джулия, вперив в нее взгляд. — Очень глупо.

Чуть отойдя от них, Талли взяла банку пива и быстро взглянула на себя в зеркало. «Это мой первый выход за полтора года без тети Лены, и посмотрите только, во что я одета. — Она покосилась на симпатичного парня. Он должен был слышать их перепалку с Томом. — Да я черт-те на кого похожа. И кому какая разница, что вылетает у меня изо рта, когда я так выгляжу!» Талли хотела переговорить с Дженнифер, прежде чем пойти в ванную, но Дженнифер была неуловима — она то появлялась, то исчезала. Казалось, она получает от вечеринки удовольствие, и это приятно удивило Талли. Обычно Дженнифер подпирала стенку.

Прислонившись к шкафу, Талли простояла несколько минут в одиночестве. Джулия и Том целовались. Талли подавила в себе желание закатить глаза. Правой рукой Том обнимал Джулию, а в левой держал банку с пивом. «Да уж, — подумала Талли, — раз он позволяет себе такие вещи, ему, должно быть, уже стукнуло восемнадцать». Они: были тут не единственными, кто целовался. Талли прошла через комнату и села рядом с Джулией..

— Что случилось? — спросила Джулия.

— Ничего. Я хочу танцевать.

— Так пойдем.

Талли потерла лоб.

— Много здесь футболистов?

— Полно. Тебе повезло.

— А друг Дженнифер пришёл?.

— Думаю, что да. Я не слежу за ней каждую минуту.

— И где он? — спросила Талли.

— По-моему, внизу.

— Они много временя проводят вместе?

— Не знаю.

Талли покачала головой.

— Как странно, тебе не кажется, Джул? Я хочу сказать, что обычно девочки выбирают себе друзей по образу и подобию своих отцов.

Талли с усмешкой посмотрела на Тома. Тот сел прямо, повернулся к ней лицом и приготовился к бою. Джулия тревожно засмеялась.

— А какого типа ребята нравятся тебе, Талли? — спросил он. — Ты, наверное, выбираешь себе друзей по образу и подобию твоего отца?

Джулия проглотила смех. Талли пропустила один удар — но только один.

— Я не люблю себя ограничивать, Том. Мне нравятся всякие ребята, но тебе, полагаю, полезнее узнать, какие ребята мне не нравятся, да? Я права? Или опять ошибаюсь?

В голосе Талли зазвучала угроза.

Теперь Джулия напряженно смотрела на них обоих. Том пошел на попятную, промямлив:

— О, не сомневаюсь, что тебе нравятся всякие ребята, не сомневаюсь,

Талли встала и вышла из комнаты.

— Том!

— Джулия, успокойся.

— Как ты мог?

— А что я такого сказал?

Джулия низко наклонилась к нему и закричала, перекрывая «Роллинг стоунз», вопивших, что они не могут получить удовлетворения:

— Я безумно жалею, что рассказывала тебе о своих подругах, ты — дрянь!

Талли тем временем направилась в ванную, а по дороге выместила обиду на Дженнифер, ущипнув ее за заднее место.

Она заперлась и огляделась. Даже когда не было необходимости, Талли, приходя к Дженнифер, непременно хоть разок заходила в ванную. В доме у Мандолини всегда было очень чисто и прибрано, но лучшим — самым чистым, самым приятным и удобно организованным местом — несомненно, была ванная. Просторная и сверкающая, выложенная безупречно белой плиткой с розочками и маргаритками, с ковровой дорожкой цвета слоновой кости, с зеркалами на всех четырех стенах, с хромированными кранами, с нежно-розовыми и ярко-розовыми лампочками, с пахнущими свежестью полотенцами и занавеской, она была так не похожа на ванную Мейкеров, где все было серое и всегда стоял застарелый запах плесени. В ванной Мандолини пахло не морскими водорослями, а самим морем. «И неважно, что я понятия не имею, как пахнет море», — думала Талли, смотрясь в зеркало.

Лицо припухло. Никакая косметика, как старательно ее ни наложи, не прикроет этого при ярком свете. Она выключила лампу дневного света и нежно-розовую. «Ах, так лучше, — радостно подумала она. — Так я выгляжу просто чуть-чуть… расплывшейся. Ну, ладно». Она раскрыла огромную сумку (как у Мэри Поппинс, только та называла свою саквояжем) и достала из нее косметичку. Наложила еще один слой пудры, добавила еще мазок черного на глаза; Талли любила свои глаза, они были действительно хороши — меняли свой оттенок в зависимости от света.

Да, но наряд! В нем она выглядела так же ужасно, как если бы напялила ночную рубашку тети Лены. Она вытащила из сумки тонкую черную юбку из полиэстра, на молнии спереди и с разрезом сзади, длиной не больше десяти дюймов. Быстро выскользнув из своей юбки и рубашки, попыталась запихнуть одежду в сумку, но, скомкав, бросила в корзину для грязного белья.

— Джул, не сходи с ума, — говорил тем временем Том. — Я не смог сдержаться, она сама меня спровоцировала.

— И что, черт возьми, она говорила про клуб для совершеннолетних?

— Я не знаю, что она имела в виду, — ответил Том.

— О каком клубе она говорила?

— Джулия, ну откуда я знаю? Она перепутала меня с кем-то. У нее большой круг знакомых среди мужчин, поверь мне.

— А откуда, черт побери, это известно тебе?

Том неестественно хихикнул.

— Джулия! У нее такая ре-пу-тация.

— Откуда, черт тебя побери, ты это знаешь? И какое вообще это имеет значение? Сам-то ты кто? Господь Бог?

— Послушай, — сказал Том. — Вся школа это знает.

Джулия встала.

— Том, ты сию же секунду прекратишь. Ты прекратишь говорить о Талли в таком тоне. И учти: пока мы с тобой вместе, тебе придется быть любезным с Талли, просто придется.

— Почему? — спросил он.

— Да потому, — ответила Джулия, — что я всегда могу найти себе другого парня.

— О-о, чудесно, — отозвался Том.

Джулия замолчала.

— В чем дело, Том? В чем дело? Ты имеешь против нее что-то личное или что?

— Ничего личного, — ответил он раздраженно.

— Тогда в чем дело?

— Перестань пытать меня, — резко бросил он.

— Пошел ты к черту! — с чувством сказала Джулия и вышла из комнаты.

Талли все еще была в ванной, а перед дверью выстроилась целая шеренга футболистов — они стучались к ней, соревнуясь в непристойностях. Чтобы черная юбка смотрелась эффектнее, она надела черные туфли на высоких каблуках и белую футболку — простую, тонкую, без бюстгальтера.

«Как я сама, — подумала Талли. — Такая уж я есть. И когда я умру, это будет написано на моем могильном камне. Простая, тонкая, без бюстгальтера». На майке пониже груди была прорезь, в которой виднелся живот. Еще немного красной помады, еще чуть-чуть теней, и она готова.

Она вышла из ванной, озадаченно посмотрела на стадо парней, толпившихся за дверью, и прислонилась к стене. Чиркнула спичкой по голой ноге и прикурила. Какой-то парень ходил вокруг нее, бросая жадные взгляды. Еще один, и точно так же смотрит. Его подружка заметила это и пребольно ущипнула, приведя его в чувство. По лестнице поднялась еще парочка, мужской представитель одобрительно оглядел Талли с ног до головы. Взгляд спутницы был менее одобрительным. «Когда я пришла, эта девица меня даже не заметила, — подумала Талли. — Тогда я была одета не так, как надо». Она улыбнулась.

Судя по реакции женской половины, Талли выглядела хорошо. «Талли, — всегда говорила она себе. — о своей внешности суди по реакции женщин, и только женщин. Чем злее взгляд, тем лучше ты одета».

«А я ведь еще даже не танцевала», — радостно подумала Талли. Она раздавила туфлей окурок, сунула в рот жвачку и пошла вниз до лестнице в поисках Дженнифер. Вдруг дверь спальни Джен со стуком отворилась и оттуда вылетела Джулия, и следом за ней — Том. Талли вздохнула.

Джулия остановилась возле Талли и улыбнулась.

— Ну, Талл, — сказала она, — чтоб мне сдохнуть! Хотя чего удивляться.

— Чему удивляться? — спросила Талли, стараясь не замечать выражения, появившегося на лице Тома, когда он увидел ее. Он смотрел на нее так, словно это не он только что ее оскорблял. Она одарила его вызывающей улыбкой и прищелкнула жвачкой.

— Сумка Мэри Поппинс в который раз меня выручает, — сказала она Джулии. — Напомни мне вытащить свою одежду из корзины Джен, когда я буду уходить.

Она достала еще одну сигарету.

— Джул, ты ведь каждый день видишь в школе мои метаморфозы. Что ж ты смотришь на меня, будто я прилетела с Марса?

— Талли, — сказала Джулия, дотрагиваясь до ее плеча, — я уже сказала, что мне не следует удивляться. Но ты никогда не перестанешь удивлять меня.

Джулия стерла с щеки Талли излишек румян.

— Чтобы метаморфоза не была слишком заметна, ладно?

— Спасибо, Джулия, — сказала Талли, как можно осторожнее убирая ее руку. — Прилепись к Тому, прилепись к Тому.

Том, ошеломленный и багрово-красный от смущения, никак не мог перестать пялиться на груди Талли, торчавшие под тонкой футболкой. Джулия ушла в ванную, оставив потерявшего самообладание Тома наедине с подругой.

Музыка гремела так, что разговаривать было совершенно невозможно — для этого пришлось бы встать слишком близко друг к другу. Тому пришлось бы наклонить голову и оказаться в опасной близости от ее губ, и выглядел он так, словно одна мысль об этом доводила его до бесчувствия. Но не разговаривать тоже было неловко, поэтому Талли отодвинулась от стены и сделала шаг к нему. Он отступил назад, но не более чем на шаг — прямо за ним стоял какой-то парень. Том смотрел на нее так, словно готов был разрыдаться. Она привстала на цыпочки — так, чтобы ее рот оказался на расстоянии дюйма от его уха, и сказала:

— Тебе нужно подрасти и перестать на меня злиться.

Том не смотрел на нее.

— Я не держу на тебя зла, — сказал он. — А когда тебе будет восемнадцать?

— В январе, — ответила она.

— О, это хорошо.

«Он не слышал меня, — подумала Талли. — Он даже не слушал. Он так и не перестал пялиться на мои титьки, и они сводят его с ума».

Талли больше не пыталась заговорить с ним. Взаимное непонимание, делающее любой разговор неприятным, было слишком очевидно. Поэтому когда появилась Джулия, Том прямиком помчался к ней, а Талли сбежала вниз по лестнице.

Когда Талли исчезла, Джулия толкнула Тома в грудь.

— Ты чем-то напугал ее. Я никогда не видела, чтобы она так мчалась по ступенькам.

— По-моему, она всегда перешагивает через две ступеньки сразу.

Том вытер потный лоб и извинился перед Джулией за свое недавнее поведение.

Дженнифер на кухне объедалась яблочным пирогом. Там и нашла ее Талли.

— Вот ведь дрянь, — выдохнула она.

— Да ладно, успокойся, — бросила ей Дженнифер. — Это мой день рождения, и я хочу съесть пирог. И ничего мне не говори.

Талли посмотрела на Дженнифер так, словно та упала с неба. Потом подошла ближе, отломила кусок пирога и отправила его в рот.

— Привет, марсианка. Ты — прелесть. Я о Томе, — сказала Талли.

— О… — Дженнифер облегченно вздохнула. — О нем. А я думала, ты следишь за моим весом. Забудь о Томе. Он не такой, как мы. Он думает, что мы плохо влияем на Джулию.

— Он идиот, — сказала Талли. — Скорее уж он сам плохо влияет на Джулию.

Талли хотела было расспросить Дженнифер о том парне с каштановыми волосами, но тут в кухню вошла миссис Мандолини, а следом за ней ввалилась толпа народу, требующая еще льда, еще пирога и когда же придет Дженнифер.

Дженнифер ушла, оставив мирно покуривающую сигарету Талли на кухне.

— Лучше бы ты не курила, Талли, — сказала миссис Мандолини за ее спиной. — Пользы от этого не будет. Мать убьет тебя, если узнает.

«Как же вы правы! — подумала Талли, сделала еще одну глубокую затяжку и направилась в гостиную.

В гостиной она прислонилась к стене и стала смотреть, как Дженнифер угощает пивом какого-то блондина. По тому, как она вручила ему эту банку, как при этом посмотрела на него, и по тому, как через несколько минут танцевала с ним под «Диких лошадей», Талли вдруг осенило, что это и есть тот самый парень. Он был похож на того, которого она видела в раздевалке. Но в темноте разве разберешь? И одет вроде бы по-другому.

«Нет, вы только поглядите на нее», — удивлялась про себя Талли. Дженнифер наступала на собственные ноги и смотрела в пол, а не на него. Она выглядела неловкой, особенно в сравнении с естественной грацией парня.

Талли прикурила еще сигарету и вздохнула. Ей тоже хотелось танцевать.

Танцы. Им ее никто не учил. Прирожденный талант и любовь к музыке, как классической, так и к року, и вот в двенадцать лет она научилась танцевать, танцевала обнаженной перед зеркалом в своей комнате, когда все уже спали. А когда ей запрещали выходить в гостиную или в столовую, Талли часами одиноко сидела в своей комнате и, чтобы не заснуть, — танцевала. Зеркало сослужило ей хорошую службу, перед ним она научилась красиво двигаться и владеть своим телом; позже, когда подросла и оформилась, Талли стала. Танцевать на вечеринках со сверстниками, сначала вместе с другими, потом пробовала одна, где-нибудь в уголке, и вскоре — уже посреди комнаты. Она одинаково хорошо танцевала и быстрые, и медленные танцы; ребята аплодировали ей в такт музыке, а девчонки просто глазели; и очень скоро в окрестностях средней школы Робинсона стало известно, что Талли Мейкер прекрасно танцует.

Но выйти на более широкую публику Талли решилась только в четырнадцать лет. Как-то в пятницу она пошла на местный конкурс талантов, и ее танец с закрытыми глазами под бетховенского «Императора» убедил всех, что у нее есть дар. Директор школы заклеймил выступление Талли как заслуживающее морального порицания и вызвал Хедду, которая не была на представлении, устроенном дочерью. «Где могла четырнадцатилетняя девочка научиться так танцевать?» — спросил директор Хедду. Миссис Мейкер стиснула свои большие, влажные от пота руки и накричала на него. Тем не менее Талли целую неделю не посещала школу.

Большое зеркало убрали, ей запретили запираться в своей комнате, но было поздно. Талли понравилось вызывать восхищение у сверстников и ребят постарше. Чувствуя в себе настоящий талант, Талли в течение последующих трех лет сумела убедить пьянчужек из топикских ночных баров, студентов, регбистов и фермеров в том, насколько этот талант велик и как бесцельно он растрачивается… Талли не сомневалась, что, узнай Хедда о сотнях танцевальных конкурсов, выигранных Талли; о деньгах, которые она на этом заработала; о мальчиках и мужчинах, с которыми Талли танцевала, ее ожидало бы наказание куда суровее, чем за спрятанные в столе презервативы.

Вот и сегодня, едва она погасила сигарету, к ней подошли три парня из их школы и пригласили танцевать, — все сразу; она улыбнулась и согласилась. После танца она так запыхалась, что даже согласилась потанцевать с Джулией. Щека к щеке танцевала Талли с подругой, натыкаясь на другие пары и отскакивая от них. Потом она стала продираться к Дженнифер, но вокруг было слишком много парней, которые, узнав ее, не отлипали, и Талли, страстно желая перекинуться с Дженнифер хоть парой слов наедине, только и смогла, что провальсировать с новорожденной кружок под Нейла Янга «Эй, эй, май, май».

Талли на минутку перехватила Джулия.

— Талл, прости, что так вышло с Томом.

Талли отмахнулась от ее извинений.

— Но, Джул, зачем ты вообще ему обо мне рассказывала? — спросила она.

Джулия казалась смущенной.

— Талл, прости. Он ведь мой парень, и я думала, что ему можно доверять.

— О-о, — Талли тяжело дышала, — ну и что, получила? Пойми, ему доверять нельзя.

Джулия опустила голову.

— Ну прости, ладно?

— Ладно, — сказала Талли и снова ушла танцевать.

После часа исступленных танцев, потная и усталая, Талли присела на диван в гостиной, упиваясь светом, музыкой, сигаретным дымом, шумом и обществом парней.

«Так, я замечаю, в этом… ах, ведь я так и не знаю, как его зовут, что-то начинает шевелиться». Весь вечер она не упускала из виду того парня с каштановыми волосами. Сейчас он танцевал со своей девушкой, хотя «танцевать» — это слишком сильно сказано, имея в виду то, что та делала. Талли не обратила внимания, как танцует он; к сильному полу она была куда снисходительнее.

Дженнифер в углу шепталась со своим блондином-футболистом. Рассмотрев его, Талли нехотя признала, что в мерцании стробоскопических лампочек и клубах дыма он смотрится неплохо. По правде сказать, почти… хорошо. Он был высок и широкоплеч. На Талли произвело впечатление (чисто визуальное, она не смогла бы ничего объяснить словами) то, как он держит голову — очень высоко, невероятно высоко, даже когда наклоняется к Дженнифер.

«Стоунз» пели «В ожидании друга», и шатен со своей девушкой, решив пропустить медленный танец, притулились на диванчике рядом с Талли. Уголком глаза она наблюдала за ними. Какое-то время спустя он встал, — должно быть, чтобы принести выпить. Его девушка сидела не двигаясь и даже не повернула головы, чтобы взглянуть на Талли. Она плотно сдвинула тонкие, как у косули, ноги.

Парень вернулся с напитками и сел, но не между Талли и своей девушкой, а на самый край дивана. «О, очень хорошо, — подумала Талли, — теперь я могу видеть его лицо».

Через несколько секунд он перестал смотреть на свою спутницу и, спокойно взглянув на Талли, вежливо улыбнулся ей.

«Он даже лучше, чем мне показалось вначале, — размышляла Талли, потягивая пиво, — но старше, чем большинство ребят, которых я знаю». Она с одобрением отметила, что он хорошо одет, аккуратен и у него южно-европейское круглое чисто выбритое лицо. Разговаривая, он встряхивал головой и улыбался, показывая великолепные белые зубы. Когда он смеялся, его глаза загорались. Талли заметила, что его «Левисы» отутюжены (Господи, кем же надо быть, чтобы гладить «Левисы»!) и даже розовая майка только что из-под утюга. Его не назовешь особенно высоким, — подумала Талли, — но с другой стороны, — она улыбнулась про себя, — не придется слишком высоко карабкаться, чтобы добраться до него. Однако было совершенно ясно, что маленькая мышка не собирается выпускать его из поля зрения. К тому же она бросала на Талли убийственные взгляды.

Талли подумала, что будь это ее парень, она бы тоже бросала на всех убийственные взгляды. Талли безумно хотелось расспросить о нем Дженнифер, но та все еще разговаривала со своим блондином, который, кажется, совсем опьянел. «Откуда у него в руках все время берется полная банка с пивом, — думала Талли, — ведь всем как выдали по банке в семь часов, так мы с ней и ходим». Сейчас он склонился над Дженнифер, обхватив ее рукой за шею. Ее лицо, обычно бесстрастное, в этот вечер было счастливым. Талли порадовалась за нее, чувствуя легкую зависть. Она перевела взгляд на лицо парня, и сердце кольнула тревога. Потому что на лице блондина не отражалось счастье — только пиво.

Талли поискала глазами Джулию и обнаружила ее в центре небольшой группки. Она что-то горячо говорила. Наверное, о том, стоило или нет американцам помогать французам во Вьетнаме.

Шли минуты. Талли не двигалась с места. Парень встал и предложил своей девушке принести еще что-нибудь. Она кивнула. Уже собравшись идти, он осторожно повернулся к Талли и спросил, не принести ли чего-нибудь и ей.

«Приятный голос», — подумала она.

— О, да, пожалуйста, «Бад», если вы его найдете.

— Если вы этого хотите, я найду, — сказал он.

«У него приятный, глубокий мужской голос, — подумала Талли, — но вдруг он окажется таким же банальным, как все остальные?»

Мышка все так же сидела, как каменная, плотно прижав руки к коленям. Она бросила на Талли еще один взгляд, словно выпустила отравленную стрелу. Талли самодовольно улыбнулась, откинулась на спинку дивана, развела и снова скрестила голые ноги, одну руку положила на подлокотник, другую закинула на спинку дивана. В этой позе она дождалась возвращения парня, тот вручил ей пиво и сел рядом.

— Спасибо, — поблагодарила Талли и улыбнулась. Он ответил вежливой улыбкой.

— Ах! — сказала его девушка. — Спасибо, Робин.

Робин! Так вот как его зовут! Звучит не очень-то по-итальянски. Мысли Талли прервал какой-то тип, хлопнув ее по колену, приглашая танцевать. Талли наградила его таким тумаком, что он свалился и уполз восвояси. Ничто на свете не могло заставить Талли подняться с дивана. Талли не могла сейчас пойти танцевать — здесь, в этом доме, полном сигаретного дыма, музыки и людей, она нашла то, что искала, и остальное перестало ее интересовать.

— Талли! — прокричала ей в самое ухо Дженнифер, присаживаясь рядышком. — Почему ты сидишь здесь совсем одна? Ребята жалуются, что ты не танцуешь!

— Я не одна! — закричала в ответ Талли смеясь.

— Тогда почему ты сидишь здесь сама по себе?

— Я не сижу здесь сама по себе!

Дженнифер посмотрела на Робина и его мышку.

— Ну Талли! Абсолютно исключено! Он занят!

— Ох-х-х, Дженнифер! Будь хорошей хозяйкой, познакомь нас.

— Талли, он занят.

— Ну, просто познакомь, а, Джен?

И она пристально посмотрела в открытое лицо Дженнифер. Дженнифер вздохнула.

— Робин, — сказала она, вставая с дивана и подходя к нему, — по-моему, ты не знаком еще с Талли. Робин, это Талли. Гейл, ты, должно быть, знаешь Талли по школе. Вы встречаетесь на каких-нибудь занятиях?

— Нет, — сухо отозвалась Гейл, — мы никогда не встречались, но я, конечно же, слышала о Талли. Талли Мейкер, правильно?

— Да. Забавно, но я-то о тебе никогда не слышала, — сказала Талли.

— Приятно познакомиться, — улыбнулся Робин.

— Отец Робина — один из старых друзей моего отца, — продолжала Дженнифер. — Кстати, мой отец начинал карьеру, работая у твоего отца, верно?

— Да, было такое, — сказал Робин.

Талли протянула маленькую ладонь Робину, и он взял ее в свою — твердую и широкую. Талли не предложила руки Гейл, а та молчала, откинувшись на спинку дивана.

— Дженнифер! Потанцуй со мной, Дженнифер! — раздался позади голос, и Дженнифер улыбнулась в широкое, красное, пьяное лицо, чувствуя, что проваливается в головокружительный омут. Потянув парня за руку, она сказала счастливым голосом:

— Талли, Робин, Гейл, это — Джек Пендел.

Джек Пендел пожал Робину руку, жестко и быстро, чтобы поскорее наклониться и впиться взглядом в лицо Талли. В его с трудом фокусирующихся налитых кровью глазах Талли уловила озадачивший ее лучик трезвой мысли, отчетливое выражение… Талли не смогла бы объяснить — чего, но протянула ему руку, и Джек взял ее, задержал в своей и сказал:

— Так, значит, вы и есть подруга Джен — Талли.

После чего, не дав ей уйти, он наклонился — почти упал на нее — и прижал свои мокрые от пива губы к ее руке. Это была безобидная пьяная выходка, и Талли даже слегка подтолкнула его, помогая выпрямиться. Все засмеялись. Дженнифер ушла танцевать с Джеком, а Робин повернулся к Талли.

— А откуда вы знаете Дженнифер? — спросил он, глядя прямо на нее.

— Мы знаем друг друга с пяти лет, — ответила Талли.

— О-о, кажется, я ни с кем не знаком так давно, кроме членов моей семьи, — сказал Робин.

— Вон там, видите, — сказала Талли, указывая на Джулию, футах в пятнадцати от них. — Ее я тоже знаю с пяти лет.

— Вы — три подруги?

— Лучшие подруги, — сказала Талли.

Робин обдумал услышанное.

— Почти сестры, да? — спросил он.

— Почти.

Она улыбнулась. Он улыбнулся в ответ.

— Вы всегда жили в Топике? — спросил Робин.

Она кивнула.

— Раз или два я ездила в Лоуренс, — сказала она. — А вы тоже живете в Топике?

— Да нет, в Манхэттене, — сказал он, глядя на ее лицо и шею. — Ты бывала в Манхэттене?

Талли посмотрела на часы. Уже почти пора.

— Ну, может, — сказала она, — один или два раза.

— Далеко ты живешь от Джен? — продолжал расспрашивать Робин.

— О, в нескольких милях.

— У тебя есть автомобиль?

— Нет, я хожу пешком, я всегда хожу здесь пешком и не вижу в этом ничего особенного.

Он уже почти попался. Талли знала наизусть пять правил заключения сделки Дейла Карнеги: внимание, интерес, убеждение, желание, завершение сделки. В этом парне уже налицо внимание, интерес, убеждение и желание.

Он помолчал.

— Сегодня вечером ты тоже пойдешь пешком?

— Да, конечно. Кстати, мне уже пора. — Заметив его удивление, она объяснила:

— Я сказала маме, что вернусь рано. Она болеет.

Он задумался; она затаила дыхание.

— Хочешь, я отвезу тебя домой на машине?

Она выдохнула. Вот и завершение.

— О, конечно, если тебе нетрудно, было бы чудесно, спасибо.

— Нет проблем, — ответил Робин, не глядя на Гейл. Он посмотрел на настенные часы. Талли тоже. Десять. Пора идти.

— А ты не можешь немного задержаться?

— Я уже задерживаюсь, — ответила Талли.

Робин задумчиво всматривался в нее. Ей удалось улыбнуться.

— Мне нужно приготовить маме что-нибудь поесть.

— Но ты пробыла здесь совсем недолго.

Он заметил.

— Да. Но ведь мама болеет.

— Если ты хочешь, мы можем пойти прямо сейчас, — предложил Робин. На Гейл он так и не посмотрел.

Талли кивнула.

— Если это не создаст сложностей.

Неохотно повернувшись к Гейл, Робин сказал:

— Гейл, я хочу подвезти Талли. Она далеко живет, и у нее нет машины. Я вернусь.

Гейл моргнула.

— Я поеду с вами, — твердо сказала она.

Робин дотронулся до ее волос.

— Я вернусь. И потом, ты же знаешь, у меня двухместная машина.

Он не смотрел на Гейл, когда говорил, и та тоже не смотрела на него, но быстро встала и ушла. Но не настолько быстро, однако, чтобы Талли не успела разглядеть ее грудь. «Хм-м, — подумала она. — Ничего. Абсолютная плоская равнина».

Робин и Талли поднялись.

— Хочешь, станцуем напоследок? — спросила она.

Он согласился, глядя на нее, и уже больше не сводил с нее глаз, в то время как ее глаза блуждали по комнате. Только что доиграли «Отель „Калифорния“». Талли не могла понять, обнимает Дженнифер своего блондина или поддерживает его, чтобы тот не упал. Джулия выясняла отношениях Томом, застегивая разъехавшуюся «молнию» на платье. Снова запели «Стоунз», и Джаггер зарычал: «Ты недоступна, моя крошка»…

Талли вцепилась в пальцы Робина и заскользила с ним, как по льду. Закрыв глаза, Талли слушала музыку и подлаживалась под нее, а Робин подлаживался под Талли. Не открывая глаз, она плотно прижалась к нему бедрами и покачивала ими в такт музыке. Не открывая глаз, она отпустила его руки и стала гладить свое тело — от груди к коленям, чувствуя под руками ритмично пульсирующую кровь. Песня закончилась, она прижалась к нему, тяжело дыша. Талли открыла глаза и увидела, что он смотрит на нее с очень хорошо знакомым ей выражением. Он определенно готов. «Прекрасно. Вот теперь я готова уйти».

Они быстро попрощались. Талли взбежала наверх и достала из корзины свою одежду. Она направилась было к Дженнифер, но увидела, что она поговорила с Гейл и теперь не знает как быть. Джен позволила Талли поцеловать себя в щеку.

— С днем рождения, Мандолини, — прошептала Талли. — И спасибо тебе.

— Ты пойдешь завтра с нами в церковь? — спросила Дженнифер.

Талли покачала головой.

— Только не завтра, ладно?

— Талли, ты еще ни разу не была в церкви с тех пор, как начались занятия в школе.

— Ну только не завтра, ладно? Завтра утром я буду сгребать листья у себя во дворе.

На лице Дженнифер появилось скептическое выражение.

— Тебе же нечем их сгребать.

— Я буду зубами, ладно?

Талли помахала ей рукой и удалилась.

Робин открыл перед ней дверь, и они вышли на улицу. После духоты гостиной прохладный воздух казался упоительно свежим. Было тихо и безветренно — для Канзаса нечастая погода. У Талли гудела голова и звенело в ушах, как всегда после долгого шума, даже если этот шум создавал Джаггер.

В машине Талли молча кусала ногти.

Дорога, обычно такая долгая, на машине показалась совсем короткой. «Если он собирается начинать, то лучше уж побыстрее», — подумала Талли.

— Ты не хочешь встретиться со мной еще раз? — наконец произнес Робин.

— Конечно, — лаконично ответила Талли.

Он медленно вел машину и молчал, пока они не остановились на красный сигнал светофора.

— Талли, — он попробовал имя на вкус. — Талли. Необычное имя.

— Робин. Необычное имя. Оно итальянское?

— Де Марко в третьем поколении, — ответил он. — В моей матери было много кровей, и отец решил американизировать фамилию. — Он помолчал и добавил: — Они были как голубки.

— Были? — переспросила Талли.

— Моя мать умерла.

Машина тронулась с места.

Талли сглотнула и сказала:

— Мой брат не мог правильно выговорить мое имя, поэтому его сократили.

— Так это действительно имя?

— Да. А фамилия — Мейкер.

— Как звучит твое настоящее имя?

— Натали, — сказала Талли. — Натали Анна Мейкер.

— Красиво, — сказал Робин. — А как зовут твоего брата?

Она ответила не сразу.

— Генри Хэнк.

Она и до этого не очень-то охотно отвечала на его расспросы, но этот вопрос был особенно приятен. Талли яростно кусала ногти. Безобидный ответ не шел на ум. «Ну почему им всем надо столько узнать о тебе, прежде чем заняться с тобой сексом? — думала она. — Почему?»

— Нас в семье трое братьев, я — старший, — сказал Робин.

— И сколько старшему?

Он посмотрел на нее и улыбнулся.

— Старшему — двадцать пять. Что, очень старый?

— Да, — сказала она, — древний.

— А сколько детей у вас в семье? Двое?

«Какой же он упорный!» — подумала она, качая головой. Она уже почти забыла, до чего упорными они бывают.

— Только один, — ответила она.

Остался только один.

— Один? Мне показалось, ты обмолвилась о брате.

— У меня действительно есть брат. «Даже два брата. Два, о которых мне известно». Но сейчас он здесь не живет. На углу сверни направо.

По узким коротким улицам они продвигались к ее дому. Талли показывала дорогу. Вот и Роща. Робин остановился у ее дома, бросил быстрый взгляд на него — сломанное крыльцо, высокая трава — и потом долгий взгляд на нее.

— Можно мне прийти к тебе завтра? — спросил он.

«О лучшем нельзя и мечтать, — подумала Талли. — У дверей его встретят моя мать с тетей Леной». Талли улыбнулась и выдала ему стандартный ответ, как всем своим мальчикам, — единственный ответ, который у нее был.

— Конечно, замечательно, приходи. Может быть, мы съездим куда-нибудь покататься. — Она огляделась в машине. — Кажется, я сижу в красном «корвете»?

— С красными кожаными сиденьями, — ответил он.

— Прохладно, — сказала Талли.

Прямо у него на глазах она натянула поверх короткой юбочки и футболки длинную черную юбку и свитер, потом достала салфетку и принялась стирать с лица косметику.

Робин наблюдал за ее действиями.

— Тебе не кажется, что ты живешь слишком далеко от какой-либо цивилизации?

— Неправда, я живу рядом с железной дорогой.

— С железной дорогой? Ты говоришь о железной дороге Сент-Луис — Юго-Запад?

— Ну да. А какая тебе разница?

— У нее богатое прошлое, — сказал Робин.

— А-а…

— Как и у тебя?

— У меня? У меня нет никакого прошлого.

— Никогда бы не подумал, что ты живешь у железной дороги. У тебя не типичный вид для этого района.

— О нет, как раз типичный. Его легко распознать.

— Легко? Каким образом?

— Все девушки, которые живут у железной дороги, — сказала Талли, отдавая ему смятую салфетку, — очень ярко красят губы.

— Хм… — сказал Робин, — насколько я помню, когда ты вошла, на тебе вообще не было никакой помады.

Ее взгляд подтолкнул его спросить, может ли он проводить ее до дверей. Покачав головой, Талли сказала:

— Моя мама очень больна.

Комната Хедцы находилась с одной стороны дома, а тети Лены — с другой; свет в окнах не горел, да вся улица была темной — мало кто бодрствовал в этот час. Талли наклонилась к Робину и поцеловала его прямо в губы. Его губы были мягкими и влажными, от них пахло алкоголем и яблочным пирогом. Запах ей понравился, и она стала целовать его сильней и сильней; его губы открылись, а глаза, наоборот, были закрыты. Талли всегда смотрела на того, кого целовала. Ей хотелось понять их. В их лицах было все. Она нашла его в темноте; его губы стали нетерпеливее, поцелуй становился все более и более страстным. Она гладила его волосы, шею, плечи. Он тихо застонал, и его рука пробралась к ней под юбку и легла на ее голые ноги, на ее бедра; одна рука под юбкой, другая — у нее на груди. Под одеждой на ней почти ничего не было; стекла корвета запотели. Он стянул с нее футболку и спрятал лицо у нее на груди, а Талли гладила его по волосам и сама почти ничего не видела, ощущая только его каштановую голову на своем теле.

— Талли, что ты делаешь со мной? — шептал он, перебираясь на ее сиденье, на нее, крепко прижимаясь к ней всем телом. — Что ты делаешь?

Талли почувствовала его напряжение, его желание, его страсть, его дыхание, о, это было как раз то, чего она хотела. Она так давно не чувствовала возбуждения, не слышала запаха желания и страсти. Она громко застонала, и Робин прижался к ней еще сильнее. Она расстегнула его джинсы. Он коротко вздохнул, и Талли, умирая от желания чувствовать его внутри себя, отодвинула узкую кружевную полоску под юбкой и ввела его в себя. Робин начал было ласкать ее, но она уже заталкивала его в себя, все дальше, внутрь, вглубь.

Робин был слишком сильно возбужден, и все произошло очень быстро, Именно так, как любила Талли. Ей всегда нравилось, когда они действовали быстро и не контролировали себя. В такой машине было не слишком удобно, на заднем сиденье куда лучше, но зато это «корвет». Талли первый раз сидела в такой машине. Когда все закончилось, Талли удержала Робина на себе, нежно поглаживая его спину. «Хорошо, — подумала она и улыбнулась. — Хорошо». Так прошло несколько минут, и вот Талли похлопала его по руке.

— Мне надо идти, — шепнула она.

— О Талли… — выдохнул он.

Робин мягко отодвинулся от нее и пересел на свое сиденье. Она оправила юбку и причесалась. Робин застегнул джинсы.

— Так, значит, тебе надо идти. Ты больше ничего не хочешь? Может быть, тебе нужно что-то еще?

Талли была в затруднении. Ну как сказать ему, что за последние десять минут она получила все, что только могла от него получить, а что-то еще было за пределами его возможностей, его «корвета», и в любом случае в этом совершенно не было необходимости.

— Робин, все замечательно, — сказала она ему. — Но мне действительно нужно идти.

— Ты разрешаешь мне завтра зайти за тобой? — Робин дотронулся до ее щеки.

Талли улыбнулась. Этот оказался настоящим джентльменом. Иногда среди них попадались такие.

— Ну конечно. Приходи.

Она быстро поцеловала его, вышла из машины и убежала — вверх по тропинке, вверх по ступенькам и в дом.

глава третья

РОБИН

Сентябрь 1978 года

1

В воскресенье утром Дженнифер сидела у телефона и ждала звонка. Накануне вечером Джек сказал, что завтра позвонит, но завтра уже пришло, скоро полдень, а звонка все нет. Ожидая, Дженнифер даже не пошла в церковь Святого Марка к десятичасовой мессе.

Последние гости ушли около полуночи, и Дженнифер до двух часов ночи лихорадочно убирала комнату, прежде чем наконец легла в постель. «Как он добрался до дома?» — подумала Джен. Он ушел около одиннадцати, сказав, что ему нужно поймать такси. Но он жил неподалеку и вполне мог бы добраться до дома пешком.

Дженнифер плохо провела ночь и проснулась в половине шестого, чтобы заглянуть в гараж, пока не встали родители. Потом она начала прибирать в доме, а в половине седьмого встали мама и папа и помогли ей. Она пылесосила, вытирала пыль, начищала все до полного блеска. Потом спустилась позавтракать.

Воскресные завтраки! Как она любила моцареллу и луковый омлет, которые готовила мама; эти блюда любили все трое, вся ее семья. Но сегодня утром Дженнифер глядела в тарелку и думала о его дыхании, его дыхании на ее плечах, волосах; о запахе пива, исходившем от него, когда он наклонялся к ней и смеялся ей в ухо, и она чувствовала прикосновение его влажной от пота светловолосой гривы к своему лицу.

— Ну как, Дженни, хорошо повеселилась? — спросил Тони Мандолини.

— Великолепно, — сказала она, не поднимая глаз от омлета.

— Кто-нибудь напился или оскандалился?

И еще они танцевали. О, они танцевали под «Диких лошадей».

— Только мама, — ответила Дженнифер, стараясь казаться веселой, — но все знают, что она совсем не умеет пить, поэтому были к ней снисходительны.

— Дженнифер!

Линн шлепнула дочь по руке. Дженнифер улыбнулась.

— Да нет, все было отлично, пап, спасибо.

— Эй, весь груз подготовки лег на маму, так что благодари ее.

Тони потянулся и похлопал Линн по ноге. Они посмотрели друг на друга, и Линн сказала:

— У нас есть для тебя еще один сюрприз, Дженни.

Она вручила Дженнифер маленькую коробочку, перевязанную белым бантиком. Дженнифер перестала есть, отставила молоко, вытерла рот и, посмотрев на отца с матерью, взяла коробочку. Она знала, что там лежит. Поэтому, когда она развернула оберточную бумагу, открыла коробку и вытащила из нее связку ключей, ей пришлось собрать все силы, чтобы широко раскрыть глаза и изобразить на лице радостное удивление.

— Пап, мам, что это? Вы же знаете, у меня есть ключи.

Тони и Линн улыбались.

— Да, дорогая, но это то, что ты всегда хотела, — сказала Линн.

Это то, что ты всегда хотела, — звучало в ушах у Дженнифер, когда отец распахнул дверь гаража и показал ей огромный белый бант, украшавший ярко-голубой «камаро» последней модели, похожий на большую детскую игрушку.

«Как раз под цвет моих глаз», — устало подумала Дженнифер.

— Под цвет твоих глаз, — сказал Тони дочери.

Дальше роль покатилась как по маслу. Она крепко обняла и расцеловала родителей. Но не отправилась тут же прокатиться на автомобиле, а провела остаток утра в своей спальне, у телефона в полном молчании, в полном оцепенении.

— Я же говорила тебе, что они подарят мне машину, — сказала она Джулии, когда та позвонила ей в девять тридцать.

Джулия издала ликующий возглас.

— Машина! Прекрасная машина! Твоя машина! Теперь мы сможем поехать, куда захотим!

— Хм-м. А ты-то чему так радуешься? Ведь это не тебе подарили машину.

— Я была бы счастлива, если бы мне тоже так повезло, — ответила Джулия.

— Ну, если бы твои родители не завели двадцать человек детей, тебе, возможно, и повезло бы, — откомментировала Дженнифер.

— Пять, — поправила Джулия. — Но почему ты была так уверена, что это будет именно машина?

«Потому что я этого всегда хотела», — подумала Дженнифер и бесцветным голосом повторила вслух эту фразу.

— Ты идешь к Святому Марку, Джен? Бабушка хочет, чтобы я сегодня причастилась.

— Только не сегодня, Джул, ладно? Мне правда нужной помочь убраться.

Они немного поговорили о Талли и распрощались, а после чего Джен снова села на кровать, обхватила руками колени и стала ждать — пока не позвонил Робин.

— Дженнифер, я хочу встретиться с Талли, — сказал он..

Дженнифер вздохнула, Телефон за это утро зазвонил всего дважды — первый раз это была Джулия, а теперь — Робин с просьбой помочь ему встретиться с Талли.

— Раз так, действуй, — посоветовала Дженнифер. — Любыми средствами.

Робин кругами ходил по своей спальне. Ясное дело, Дженнифер почти не слушала его. Он в невыносимом, дурацком положении — вынужден вести переговоры с семнадцатилеткой, ах нет, — с восемнадцатилетней девицей. Но он помнил лицо Талли и ее сладкие губы. Ему самому хватило бы одних ее губ. Вторая часть их приключения совершенно сбила его с толку. Ему казалось, что накануне его лишила воли и засосала в себя какая-то бездонная трясина. То, что произошло вчера ночью у них с Талли, выглядело так, что поимели-то его. Причем не оставив ему выбора. Она засосала его. И поимела. Она, как комар, высосала его кровь и улетела ее переваривать. А переварив, полетит искать еще какого-нибудь недотепу. И все же Робин не мог отделаться от мысли, что Талли все сделала правильно. Это просто чувствовалось по тому, как она все это делала.

— Джен, не могла бы ты мне немного помочь?

— Чем я могу тебе помочь, Робин?

— Мне нужно как-то вызвать ее из дома.

Наступила короткая пауза.

— И что ты хочешь, чтобы я ей сказала? — спросила Дженнифер.

«А чего хочет она сама? — хотел спросить Робин. — Может быть, мне нужно что-то о ней знать? Как ты думаешь, я в ее вкусе? И нет ли чего-нибудь, что отпугнет меня?» Ответ на этот вопрос он уже знал. Она до чертиков напугала его, когда с такой жадностью завладела им, совершенно неожиданно и из минутной прихоти, а потом похлопала по спине, что означало что-то вроде «хороший мальчик, Робин, милый щенок, ну, а теперь — сидеть».

Вместо этого Робин спросил:

— Она встречается с кем-нибудь?

— Нет, — ответила Дженнифер. — А вот ты — да.

Робин пропустил эти слова мимо ушей. Он не воспринимал Гейл всерьез.

— Она сказала, что ее мать болеет. Это что-то хроническое?

Снова пауза, теперь чуть дольше. Робин вздохнул в трубку. Проще сходить к дантисту.

— Да, в самом деле — хроническое, это точно, — сказала Дженнифер.

Робин молчал.

— Робин, — сказала Дженнифер, — вызвать Талли из дома — далеко не самое простое дело. Ты, наверное, и сам уже понял.

— Нет, — сказал он, — не понял. Я надеялся, ты подскажешь мне, как это сделать.

Пауза.

— Она сказала, что я могу зайти за ней сегодня и повезти куда-нибудь покататься, — сказал он наконец.

— Она так сказала? — Дженнифер вроде бы оживилась.

— Ну да.

Дженнифер кашлянула.

— Думаю, она имела в виду что-то другое.

Робин кружил по комнате все быстрее и быстрее.

— Как твой отец? — спросила Дженнифер.

— Прекрасно, прекрасно, — сказал он.

Это была только отчасти правда, но сейчас ему совершенно не хотелось говорить об отце.

— А какой отец у Талли?

— Его нет, — сказала Дженнифер, — поблизости.

— Нет совсем?

— Совсем.

— Он умер?

— Не знаю, — сказала Дженнифер.

— И как давно его нет поблизости?

— Десять лет.

— Дженнифер, ты окажешь мне услугу?

Он услышал в трубке ее вздох.

— Робин, мне надо уходить. Я жду звонка.

— Дженнифер, — сказал Робин, — если он намерен тебе позвонить, поверь мне, он перезвонит еще раз. Ну пожалуйста, ты сделаешь это для меня?

— Что я должна сделать?

— Позвони Талли и спроси, хочет ли она увидеть меня снова, и, если да, пожалуйста, узнай, каким образом я могу с ней встретиться. Ты можешь сделать это для меня?

Дженнифер быстро согласилась, и они повесили трубки. Несколько секунд Робин сидел спокойно. Он вспоминал, как Талли прижимала его к себе, ее изголодавшиеся стоны. Ему вспомнилось, как сильно расстроилась Гейл, и Робин подумал, что нужно бы попросить у нее прощения. Он решил было ей позвонить, но передумал. Он не хотела разговаривать с Гейл, думая о Талли.

Талли была первой девушкой, чей запах, вкус и поведение задели его настолько, что он оскорбил другую, с которой пришел на вечеринку к их общей знакомой. Остается надеяться, что она того стоила.

Когда Робину было двенадцать, когда с конфирмации прошло шесть месяцев, до смерти матери оставалось семь, он узнал, что и его, и младших братьев Стивен и Памела Де Марко взяли в организации, занимающейся усыновлением. Там были рады, что удалось пристроить трех родных братьев в одну семью. Родные мама с папой бросили их, когда Робину было три года, Брюсу — полтора, а Стиву — три месяца.

Открытие произошло просто. Как-то Робин искал свое свидетельство о рождении — ему хотелось открыть собственный счет в банке и положить на него деньги, которые ему наверняка подарят на конфирмацию. Бумаги по усыновлению потрясли его. Робин примчался к родителям как сумасшедший, размахивая свидетельством и крича: «Почему вы никогда нам не говорили? Почему? Почему вы ничего не сказали мне?» Напрасно Де Марко пытались успокоить старшего сына. Следующие шесть месяцев юный Робин ходил в школу, разносил почту, возвращался домой, съедал обед, делал уроки, смотрел свой маленький телевизор и ложился спать. Все эти шесть месяцев он почти не разговаривал с отцом и матерью. На конфирмации он холодно поцеловал Памелу Де Марко и вежливо поблагодарил ее за то, что она устроила ему такой грандиозный праздник, хотя он ей даже не сын.

А еще через месяц Памела неожиданно скончалась от сердечного приступа. Юный Робин быстро простил себя за то, что вовремя не простил свою мать. Окончив школу, он пошел работать к отцу и проявил себя весьма смышленым и трудолюбивым администратором. С его приходом семейное дело начало процветать. Чуть позже пришли деньги. Деньги, хорошая одежда, дорогие машины. Робин работал, играл в соккер[5] и встречался с огромным количеством женщин. У него был богатый выбор. Он мило за ними ухаживал, но редко испытывал какие-то особенные чувства. Он мало рассказывал о себе и неизменно рвал со своими подружками, не извещая их об этом лично; просто в один прекрасный день он назначал свидание другой, и ему казалось, что это говорит само за себя, — что еще он мог добавить?

Сторонясь девушек, которые пытались затронуть его чувства, и любительниц поговорить по душам, Робин предпочитал тех, которые походили на его приемную мать, — полнотелых, светловолосых, со своим внутренним миром. Гейл нисколько не напоминала Памелу Де Марко.

Как только Дженнифер положила трубку, телефон зазвонил снова. Она закрыла глаза и сняла трубку только после третьего звонка.

Это была Талли. Дженнифер вздохнула.

— Ну ладно, не переживай, — сказала Талли. — Я знаю, что в глубине души ты рада меня слышать.

— Ну если только в глубине души, — согласилась Дженнифер. — Звонил Робин, спрашивал о тебе.

— Да? А ты сказала ему, что он ошибся номером? Я ведь не живу с тобой.

— Но хотела бы жить, — сказала Дженнифер полушутя.

— Да, волнующая новость, — продолжала Талли. — Не думала, что увижу ею снова. И что он хотел?

— Он спрашивал, встречаешься ли ты с кем-нибудь.

— И ты сказала…

— Я сказала, что ты — нет, а вот он — встречается.

— Хороший ход, Джен.

— А еще я сказала ему, что с твоей матерью могут возникнуть проблемы.

— Умница! Ребятам ничто так не нравится, как проблемные мамочки.

— Талли, ты что, сказала ему, что он может заехать за тобой прямо домой?

— Да, я всем так говорю. Но я же не думала, что он объявится опять.

— Ну, он совершенно определенно объявился. Хорошо хоть я немного вправила ему мозги.

Талли молчала.

— Талл, ты хочешь с ним встретиться?

Молчание. Потом в трубке раздался смешок и короткое:

— Немного.

— Он ходит с Гейл, и она вчера очень расстроилась,: когда вы ушли.

— К черту Гейл, — сказала Талли. — Он что, влюблен в нее?

— Талли, ей всего семнадцать, и, по-моему, это она влюблена в него.

— Да что ты? Мне тоже семнадцать. И кроме того, — добавила она, — я не несу ответственности за то, что он мне звонит.

— За то, что он мне звонит, — поправила ее Дженнифер, улыбаясь в трубку.

Они договорились, что Джен заедет за Талли на своем «камаро» и отвезет ее в Виллэдж Инн — популярную гамбургерную на Топикском бульваре. Там она должна была встретиться с Робином.

Джен позвонила Робину и проинструктировала его. Она поразилась, услышав его обрадованный голос, потому что до этого дня считала его не подверженным эмоциям. «Должно быть, ему действительно очень понравилась Талли», — подумала она.

— Дженнифер, есть что-нибудь такое, что мне следовало бы знать о ней? — спросил Робин.

«Есть очень много вещей, которые тебе следовало бы знать о ней, — подумала Дженнифер, — но сейчас мне очень хочется, чтобы ты поскорее освободил телефон».

— Да, например, с ней не очень легко разговаривать.

— С тобой тоже. А что с ней легко?

«Другой вид общения, — подумала Дженнифер. — Тактильный, например».

— Что? Танцевать, — сказала вслух Джен. — Она любит музыку. Национальную географическую карту. Книги.

Никто не знал Талли лучше, чем Дженнифер, никто не знал так хорошо о ее личных делах; но даже Дженнифер оказалось трудно определить, что же любит Талли и что такое сама Талли. Когда им было по двенадцать лет, она как-то подслушала разговор родителей. Они обсуждали вопрос удочерения Талли. К сожалению, ей было плохо слышно через стенку: слова расплывались и звучали глухо и неясно. Что-то об Вичите и опекунстве. А потом Талли постепенно устранилась из жизни Дженнифер и Джулии. О, она заходила пообедать или вместе сделать уроки, и так — поболтать, посмотреть телевизор.

Но все это было притворством. Как те игры, в которые они играли, когда были детьми. Притворством. В 1975, 1976 и 1977 годах ее звали Талли Степфорд. Дженнифер только в общих чертах знала о жизни Талли в те годы, когда она танцевала и посещала ночные танцклубы с фальшивым Ай-Ди[6].

В 1977-м общаться с ней стало немного легче. Талли показала Дженнифер свой Ай-Ди. «Натали Анна Мейкер, — прочитала она, — пол женский; рост — пять футов шесть дюймов; вес — 105 фунтов; глаза серые; волосы светлые; родилась 19 января 1955 года». Дженнифер была в шоке, когда посмотрела на вклеенную фотографию. Она была сделана несколько лет назад, но Талли выглядела там лет на шесть старше. В принципе это было неважно, Талли могла изобразить себя шестнадцати- или шестидесятилетней; в любом случае пропасть, разделяющая Дженнифер и Талли, была слишком огромной. Даже после 77-го. Они больше ни разу не играли вместе в софтбол, Талли и Джен.

— Да, но обсуждать все это она не любит, — закончила Дженнифер.

— Понял. Эта девушка мне по душе, — сказал Робин и повесил трубку.

После этого Дженнифер час просидела, не двигаясь, на своей кровати, пока не пришло время ехать за Талли.

— Хорошая машина, Джен, — сказала Талли, плюхнувшись на сиденье «камаро». — Теперь ты сможешь возить нас в школу.

— Мейкер, нам с Джулией до школы — рукой подать. И если ты думаешь, что я собираюсь каждое утро мотаться к черту на рога, чтобы доставить тебя в школу, то очень ошибаешься.

— О да, конечно, Мандолини, можно подумать, тебе больше некуда поехать.

— Вот именно.

— Да, и куда же ты собираешься ездить? Назови хоть одно место. Вот-вот. Признайся, что на самом деле тебе не нужна эта машина.

— Хорошо, — согласилась Дженнифер. — Но учти, Мейкер, нужна она мне или нет, ты на ней ездить не будешь, я не дам ее тебе даже на пять минут. Это я тебе точно говорю.

— Да не нужна мне эта дурацкая машина, — улыбнулась Талли и дотронулась до волос Дженнифер. — Ты только научи меня на ней ездить.

Робин пришел в Виллэдж Инн и сел напротив Талли. Вернее, Талли уже сидела так, что он мог сесть только напротив. Она выглядела совершенно иначе, чем прошлой ночью, и была больше похожа на себя ту, которая сначала пришла к Дженнифер — без краски. На ней были старые выцветшие джинсы и свитер с надписью «Развлекайся! Это — Топика!» Нежные серые глаза, обведенные синими кругами. Бледный рот, нос, слегка бесформенный. Короткие кудрявые волосы. Было не похоже, чтобы ее что-то тревожило или пугало, и не похоже на то, что это та же девушка с вечеринки; это было вообще ни на что не похоже, потому что Робин сидел напротив нее; смотрел, как она крошит свой гамбургер, и думал, что она самая красивая девушка, которую он когда- либо встречал в своей жизни.

— Почему ты сказала мне, что я могу заехать за тобой домой? — спросил он.

Она лишь слегка улыбнулась ему.

— Я думала, ты не придешь.

К ним подошел официант, и Талли, лучезарно улыбаясь, заказала кофе и лимонный пирог.

— Да, ты здорово преобразилась на вечере у Дженнифер, — сказал Робин.

— Что такое? Ты жалеешь, что пришел сегодня? — спросила Талли.

Он быстро мотнул головой. «Серый — не особенно теплый цвет, — подумал он. — Никогда прежде я не видел по-настоящему серых глаз».

— Нет, так ты выглядишь даже лучше, но — другая.

Они проговорили примерно с час.

— Чем ты занимаешься, Робин? — спросила Талли. — Ты сам. Когда не сопровождаешь старшеклассниц на вечеринки?

— Я работаю на своего отца, — ответил он. — «Де Марко и сыновья. Высококачественная верхняя одежда».

Талли казалась удивленной.

— В Манхэттене? Разве здесь есть рынок для таких вещей?

Робин пожал плечами.

— У нас нет конкурентов. И это неплохо.

— Теперь понятно, почему ты так хорошо одет, — сказала Талли с полуулыбкой.

Разговаривая, Талли жестикулировала, и Робин, чья семья тоже отличалась выразительной жестикуляцией, нашел движения ее рук очень итальянскими и очень привлекательными. Они приятно провели время. Она была веселой, ничуть не страшной и в общем показалась ему совершенно нормальной. Потом они закурили. Прикуривая от его зажигалки, Талли пристально смотрела ему в лицо.

Но когда Талли подняла свои руки — тонкие, белые и очень приятные на вид, — чтобы изобразить приятельницу во время полицейской облавы в танцклубе, Робин увидел ее запястья. На обоих запястьях, очень близко к ладоням, он увидел два неровных горизонтальных шрама темно-розового цвета, длиной примерно в дюйм. Он глубоко затянулся. Она перестала рассказывать и посмотрела на него. Робин гадал, что она разглядела на его лице — страх? жалость? больше чем страх? Часто ли ей приходилось видеть подобное выражение на мужских лицах? Выражение, в котором желание мешалось с нежностью. Часто ли?

И тотчас он почувствовал в ней перемену. Она прекратила представление в лицах, и глаза ее стали холодными.

Сидеть и не разговаривать было абсолютно немыслимо, — еще хуже, чем получить подтверждение его догадки, поэтому Робин взял себя в руки и заговорил. Дотронувшись до ее рукава, он спросил:

— С тобой все в порядке?

— Конечно, — сказала она. — Абсолютно.

Робин смотрел на ее запястья, она тоже.

— Ах, это, — сказала Талли, — я порезалась, когда сбривала волосы.

— О-о, — протянул Робин, отпуская ее рукав и чувствуя, что бледнеет. — Надеюсь, ты… не слишком часто их сбриваешь.

— Нет, не слишком, слава Богу.

Она сделала попытку улыбнуться.

«Я люблю ее, — вдруг совершенно ясно осознал Робин, чувствуя, как ему сдавило грудь и к горлу подступает спазм. — Я люблю ее. Как такое могло случиться? Как? Что она сделала?»

Отъехав от Виллэдж Инн, они миновали Сорок пятую улицу и двинулись на восток, в направлении озера Шоуни и Лоуренса. Талли была еще молчаливее, чем в ресторане. Она просто смотрела на дорогу, лишь один раз раскрыв рот, чтобы заметить, что становится прохладнее.

— У озера действительно красиво, — сказал Робин. — Посмотри вокруг. Холмы, долины, луга.

— И высокая трава, — безразлично отозвалась Талли. — Это прерия, Робин.

Она выглянула в окно.

— Да, но ты только взгляни. И не подумаешь, что здесь была прерия.

— Все равно это прерия, — сказала Талли.

Остановившись на берегу, они опять занялись сексом; и опять все произошло слишком быстро. Робин ничего не понимал. Поблизости никого не было. Талли погладила Робина по волосам и мягко оттолкнула. Он вздохнул и оделся.

— Надо понимать, на этом ты покончила со мной, Талли? — сказал он.

— Вовсе нет, — сказала Талли, дотрагиваясь до его щеки. — Но мне нужно возвращаться.

— В чем дело? Твоя мама больна?

— Очень больна. Если бы ты только знал… — протянула Талли.

— Расскажи мне.

— Да нечего рассказывать.

Робин сделал глубокий вздох и рассказал ей, что у его отца рак.

— Мне очень жаль, Робин, — сказала Талли, похрустывая пальцами, — моя мать совсем не так больна, ничего такого. Просто она… строгая, вот и все.

— Насколько строгая, Талли? — ему хотелось знать. — Установила тебе комендантский час? Настаивает, чтобы ты все время делала уроки и никуда не ходила? Заставляет тебя выполнять всю домашнюю работу?

— Если бы только, — сказала Талли. — Нет, Робин, мне в самом деле очень трудно объяснить тебе это. Она не очень… коммуникабельна.

— Насколько я понял, ты тоже, — сказал Робин.

— Верно. Поэтому мы, я и моя мама, мало разговариваем друг с другом.

Робин молча смотрел на озеро.

— Но она все-таки — твоя мать, Талли. И другой у тебя не будет.

Талли взглянула на него.

— Это не всегда хорошо, Робин. Пойдем.

На Сорок пятую они въехали уже около семи вечера. Солнце успело спрятаться за холмами. Деревья, скотные дворы и прямоугольные зернохранилища неясными темными силуэтами проплывали мимо них. Робин и Талли минут десять ехали по Сорок пятой, когда с ними поравнялась идущая по встречной полосе машина, и вдруг, от нее отскочило что-то твердое и черное и, сбитое правым крылом «корвета», отлетело в сторону и шлепнулось на дорогу,

— Робин! — воскликнула Талли. Обе машины остановились. Из второй вышли двое молодых мужчин в клетчатых рубашках, уже вчетвером они вышли на середину дороги и увидели распростертого на земле добермана; он еще дышал, но не мог шевельнуть даже лапой.

— О Боже, — простонала Талли.

— Эй, откуда он взялся? — взволнованно сказал один из мужчин в клетчатой рубашке. — Я ничего не видел, ехал себе, как вдруг он выпрыгнул прямо перед моей машиной, бедняга.

— Это я ударил его, — сказал Робин, качая головой.

— Он отскочил от моей машины, парень, ты ничего не мог сделать. Мне тоже неприятно. Должно быть, это пес кого-нибудь из местных фермеров. Представляю, каково будет хозяевам, когда они найдут его здесь.

— Боже мой, — повторила Талли, — он еще жив.

И это действительно было так. Доберман безуспешно пытался поднять голову, но глаза были открыты, и он безмолвно смотрел на Талли и Робина. Они взглянули друг на друга, потом — на дорогу. Приближалась еще одна машина.

— Надо убрать его отсюда, — сказала Талли.

— Нет, пусть лучше она переедет его. Посмотрите, он же страдает, — возразил парень из другой машины.

— Надо убрать его отсюда! — повторила Талли уже громче, в упор глядя на Робина.

Все четверо стояли в нерешительности. Приближающийся автомобиль чуть сбавил скорость, но не остановился, а быстро проскочил мимо, отбросив несчастную собаку к обочине. И все же пес был еще на дороге, и через несколько секунд еще одна машина тоже задела его колесами, даже не притормозив. Пес уже не пытался повернуть голову, но, как ни странно, все еще был жив. Он медленно ловил ртом воздух и продолжал смотреть на них глазами, полными муки. Парни и Талли застыли в молчании. Слышалось только тяжелое, затрудненное дыхание пса. Талли стиснула руки и повернулась к мужчинам.

— Ребята, пожалуйста! Только передвиньте его, только передвиньте, нельзя же, чтобы его опять переехали, прошу вас! Робин!

Робин сделал несколько шагов к собаке.

— На твоем месте я бы не стал этого делать, — сказал водитель в клетчатой рубашке. — Мы не знаем, как он среагирует. Это — доберман. Он обезумел от боли и может вцепиться в. тебя. Не трогай его. Он недолго протянет.

Робин остановился,

— Он прав, Талли, — сказал он.

— Господи! — закричала девушка. — Он лежит посреди дороги! Разве мало машин его уже переехало? Черт бы вас побрал! Если бы ваша мать лежала вот так на дороге, ведь вы бы передвинули ее? Или нет?

Талли схватила добермана за задние ноги и с величайшим трудом проволокла футов десять, пока он не оказался на траве. Трое парней смотрели на нее, а водитель в клетчатой рубашке наклонился к Робину и прошептал:

— Она ненормальная, парень, ненормальная. Эта история плохо подействовала на нее, и теперь она будет не в форме. Ненормальная, это я тебе говорю.

Талли вытерла руки о траву и подошла к Робину.

— Поехали.

Она больше не оглядывалась на умирающую собаку.

— Ну, Талли, общение с тобой — это сплошные приключения, — сказал Робин, остановившись у дома Дженнифер на Сансет-корт.

— Что значит со мной? Со мной ничего не случалось, пока я не начала встречаться с тобой, — сказала Талли.

— Странно, почему мне так трудно в это поверить? — с улыбкой повернулся к ней Робин.

И Талли тоже улыбнулась.

— Мне бы хотелось увидеться с тобой еще, — сказал он.

Она уставилась на свои ноги.

— Это будет трудновато, — произнесла она наконец.

— Пусть.

— Я не могу часто отлучаться из дома.

— Неважно.

— И не могу уходить из дома на ночь.

— Хорошо.

— А разве ты не встречаешься с Гейл? — спросила Талли.

— У нас с ней ничего серьезного не было.

— Это у тебя с ней ничего серьезного не было, — поправила она его.

Робин улыбнулся.

— Я правда хочу увидеться с тобой.

— Когда? — спросила Талли.

Робин вздохнул.

— Я работаю каждый день, — сказал он, стараясь не выдать своей радости. — Ну, кроме воскресенья. Давай в следующее воскресенье?

— Воскресенье годится, — ответила она. — Там же? Днем? В воскресенье утром я обычно хожу в церковь.

— Ты ходишь в церковь, Талли? — удивился Робин.

— Ну да, — сказала Талли. — Чтобы составить компанию Джен.

— Прекрасно. Значит, в следующее воскресенье. Я свожу тебя куда-нибудь пообедать. В какое-нибудь приятное местечко. Хорошо?

— Хорошо, — сказала она, наклоняясь к нему и целуя в губы.

Прошло немало времени, прежде чем Робин перестал видеть перед собой ее серьезные серые глаза и начал ощущать другие запахи, кроме запаха кофе и лимонного пирога.

Подруги поджидали Талли на кухне.

— Ну, рассказывай, — приказала Джулия.

— Да нечего особенно рассказывать, — ответила Талли, усаживаясь рядом с ними и глотнув коки из стакана Дженнифер.

Дженнифер встала и принесла себе другой стакан.

— Куда он тебя возил? — спросила Джулия.

— Кататься. Дженнифер, ты могла бы предупредить меня, что у его отца рак легких.

Дженнифер удивленно посмотрела на Талли.

— Я думала, он сам скажет. Разве тебе понравилось бы, если бы я рассказала ему все о тебе?

Талли закатила глаза.

— Ты можешь мне сказать, Джен, он — хороший?

— Конечно, он очень хороший, но что думаешь о нем ты?

— Он очень симпатичный, — вставила Джулия. — И ездит на такой красивой машине! А чем он занимается?

— Он — управляющий шикарным магазином, который принадлежит его отцу. Они торгуют верхней одеждой высшего качества. Он и правда симпатичный. И знает об этом.

— Это тебя беспокоит? — улыбнулась Джулия. — Но что такому красивому, богатому и совершенно взрослому парню надо от тебя? — Она ткнула Талли под ребро.

Талли оставалась невозмутимой.

— Да все то же, — ответила она, — то же, чего хотят от меня страшные, безденежные, несовершеннолетние парни.

Подруги потягивали коку.

— Ты собираешься еще с ним встретиться? — спросила Джулия.

— В следующее воскресенье, если Джен поможет.

Талли погладила Джен по голове и снова повернулась к Джулии.

— А ты собираешься встречаться с Томом?

— Талли!

— Да, да, конечно. Ты лю-ю-бишь его.

Талли повернулась к Дженнифер, которая за все это время не проронила ни слова.

— Дженнифер! Он позвонил?

Дженнифер посмотрела на Талли и Джулию так, словно не разобрала, кто из них задал вопрос.

— Дженнифер, он позвонил? — повторила Талли. Дженнифер встала.

— Не знаю, о чем ты спрашиваешь.

— Не позвонил! — хором постановили Талли и Джулия

— Вы обе — глупые и недоразвитые девчонки, — заявила Дженнифер.

— Согласна, — сказала Талли. — Но, Джулия, скажи, ты когда-нибудь видела парня в таких обтягивающих «Левисах»?

— Никогда, — сказала Джулия. — Я слышала, что только зрелая женщина…

— …может сохнуть по тому, кто носит «Левисы» в обтяжку, — закончила вместо нее Талли. — Это точно.

— Девочки, — сказала Дженнифер. — Мне кажется, вас пора развозить по домам.

Она столкнулась с ним в понедельник. Он подошел к ее шкафчику и сказал:

— Привет, Джен, отличный был вечер, спасибо, что пригласила нас. Надеюсь, мы не все там разгромили, надеюсь, ты успеешь привести дом в порядок за те две недели, что остались до товарищеского матча с бывшими выпускниками?

Надеюсь, то, надеюсь, се, спасибо за то, спасибо за се, бу, бу, бу, бу.

И Дженнифер улыбалась и вежливо кивала, и говорила: конечно, да, увидимся на практике, надеюсь, ты хорошо сыграешь в матче с выпускниками. А потом он ушел, и она закрыла свой шкафчик, взяла свои книги и отправилась на занятия по американской истории, а в этот день была контрольная, с которой она не справилась.

Вернувшись домой, она прошла мимо матери, поднялась наверх, закрылась в своей комнате и лежала ничком на кровати до тех пор, пока не пришел с работы отец и не наступило время обеда

За обедом Джен взяла себя в руки, заинтересовавшись темой, которую обсуждали родители: Гарвард. Гарвард и тестирование[7]. Гарвард, тестирование и средняя школа. Гарвард, тестирование, средняя школа и: «Ну разве она не замечательная, Линн? Она у нас просто замечательная!» А она их замечательная дочь — сидела, сконцентрировав все свое внимание на том, чтобы нацепить по горошине на каждый из четырех зубцов своей вилки. Иногда ей удавалось нацепить две или три, но никак не четыре, и тогда ей хотелось запустить тарелкой об стену. Но она напрягла всю свою волю, а Тони и Линн продолжали говорить. На что они могут рассчитывать, если 1050 очков считается плохим результатом, а Джен в прошлом году на пробном тестировании набрала 1575 из 1600 возможных? И это на пробном! Даже Джек набрал только 1100. А Талли — 1400, но никто не знал об этом, потому что никому не было до этого дела. «Никому не было дела до Талли на ее пробном тестировании и, можно сказать, что ей повезло, — думала Джен. — Ей по крайней мере не приходится выслушивать все это за обедом по семь раз в неделю несколько месяцев подряд». Дженнифер подумала, что надо рассказать родителям: она не собирается поступать в Гарвард; у Дженнифер и Талли были свои планы. Но сейчас ей хотелось только одного — чтобы ее не трогали. Она извинилась, вернулась в свою комнату и провела оставшийся вечер, набирая номер Джека и вешая трубку, прежде чем успевала услышать гудок.

Сотни раз, многие сотни раз, одна в своей спальне, она набирала его номер и многие сотни раз вешала трубку, и снова, с закрытыми глазами, крутила диск.

2

Робин наконец позвонил Гейл. Ее ледяной голос его не удивил. Его приемная мать была теплой, как летнее полуденное солнце, а Гейл ничуть не походила на нее. Робин попросил у Гейл прощения, сказал, что никогда не вводил ее в заблуждение, у них не было ничего серьезного. Гейл спросила: неужели он думает, что она захочет, может захотеть увидеть его снова вместе с той? Робин удивился: у него совсем не было намерения общаться с Гейл. Но ей он сказал:

— Нет, конечно. Я понимаю. Я не умею вести двойную игру. Надеюсь, мы сможем остаться друзьями.

В следующее воскресенье, опять воспользовавшись помощью Дженнифер, Робин повел Талли в «Красный лангуст». Они вкусно пообедали. Талли поинтересовалась, сказал ли он что-нибудь Гейл, которая сталкиваясь с ней в школе, шипела, ей вслед, как старая кобра.

— Клянусь тебе, раньше я никогда ее не видела, — говорила ему Талли. — Но всю эту неделю я встречаю ее каждый день, она ходит за мной по пятам и разбрызгивает яд. Ты не говорил с ней?

— Говорил, — ответил Робин. — Но что я мог ей сказать?

— Смотри, — сказала Талли. — Она начнет рассказывать тебе обо мне всякое.

Робин улыбнулся.

— Что, например?

— Да массу всего, одно хуже другого.

— И все — бессовестная ложь? — хотел он знать.

— Конечно, нет, — сказала Талли. — Но все — самого омерзительного свойства.

Робин предложил ей рассказать обо всем самой, но Талли вежливо уклонилась и сказала только, что когда-то хорошо танцевала, но через какое-то время об этом стали судачить.

— Когда-то? А сейчас перестала? — спросил он.

— Нет, не перестала, но сейчас я танцую… реже.

— Как твоя мама? — осведомился Робин.

— Чудесно.

— Ты всегда так «хорошо» ладила со своей матерью?

— Да, — сказала Талли неестественно оживленным тоном, — у нас всегда были очень своеобразные отношения.

На стоянке возле «Красного лангуста» Робин поцеловал Талли, и она положила руку ему на затылок. Он дотронулся до ее волос и почувствовал знакомое волнение.

Они поехали к озеру Шоуни. Робин запретил себе огорчаться из-за краткости их близости и несомненной опытности Талли. Озеро было серым и красивым; деревья уже сбросили почти всю листву, дул ветер. Но Робин не замечал холодной красоты озера — он был слишком занят любовью со своей Талли. А потом он снова попытался поласкать ее, но Талли отказалась.

— В этом нет необходимости, — сказала она без всякого выражения.

— Но мне хочется, — настаивал Робин.

— Мне — нет, — ответила Талли.

— Нет, ты действительно что-то особенное, — сказал он, когда они ехали обратно в город. — Я никак не могу тебя разгадать.

— Да что разгадывать? — спросила Талли. — Я — открытая книга.

— А я — твой рыцарь в блистающих латах, — отозвался Робин.

3

— Хочешь, покатаемся, — предложила Дженнифер Талли как-то в воскресенье по дороге в Рощу.

— Конечно, — ответила Талли и посмотрела на подругу. Прошло целых три недели с тех пор, как Дженнифер подарили машину, но она пригласила Талли на прогулку в первый раз. Только два раза Дженнифер позволила Талли сесть за руль на подъездной дороге.

— Куда бы ты хотела поехать? — спросила Дженнифер.

— В Калифорнию, — улыбнулась Талли. — Но пока остановимся на Техас-стрит.

Дженнифер тоже улыбнулась.

— Да, давненько мы там не были, — сказала она.

— Говори за себя, — сказала Талли, устраиваясь поудобнее на своем сиденье. — Я все время там бываю.

— Да? — удивилась Дженнифер. — Но оттуда до тебя четыре мили. Как же ты добираешься?

— Пешком, — сказала Талли и, увидев выражение лица Дженнифер, добавила: — Он стоит того, чтобы на него посмотреть.

Девушки приехали на Техас-стрит — коротенькую узкую улицу, располагавшуюся между «Топика Кантри Клаб» и парком Шанга. С юго-запада улица упиралась в тупик, но через небольшую рощу можно было выйти в парк Шанга. Именно так Дженнифер и Талли впервые обнаружили Техас-стрит пять лет назад. Они играли в софтбол[8], их команда быстро проиграла со счетом 2:17, и, побродив между деревьями, они наткнулись на Техас-стрит.

По обеим сторонам этой улицы стояли столетние дубы, их ветви шатром сплетались над дорогой, охраняя царившую там тень от солнечных лучей, которые то и дело норовили пробиться сквозь щит листвы.

Талли и Дженнифер припарковались в самом конце улицы, напротив «своего» дома. Они долго молча сидели на теплом капоте «камаро».

— Смотрится потрясающе, правда? — сказала наконец Талли,

— Да, — отозвалась Дженнифер, — правда.

— Почему у тебя такой тоскливый вид? У тебя, которая занимает самые большие апартаменты на Сансет-корт?

— Посмотри, какой подъезд, — сказала Дженнифер. — Ты когда-нибудь видела подъезд таких размеров?

— Да, — сказала Талли, — в Таре.

— Я думаю, Тара была меньше. — Дженнифер спрыгнула с капота. — Садись, Скарлетт, поедем.

Талли не двигалась.

— Интересно, какие дома в Пало Альто.

— Какая нам разница? — сказала Джен. Главное, что мы будем жить в Эль Пало Альто, под сенью тысячелетних ветвей. Нам вообще не нужен дом.

— И все-таки, — задумчиво заметила Талли, — я бы не отказалась жить в этом доме.

— А кто бы отказался? — сказала Джен, глядя на четыре белые колонны широкого крыльца. — Их нужно подкрасить. Представляю, что будет с таким огромным домом, если его не подкрашивать каждый год. Поехали.

На обратном пути Талли посмотрела на Дженнифер и спросила:

— Джен, у тебя все нормально?

— Прекрасно.

— Как там команда болельщиков?

— Ах, ты же знаешь.

— Не знаю. Так как?

— Все ты знаешь, — сказала Дженнифер.

Талли отвернулась.

4

— И все-таки, когда ты познакомишь меня со своей матерью? — спросил однажды Робин по телефону.

— Никогда, — радостно ответила она. Но когда повесила трубку, ей уже не было так весело. Она решила позвонить Джулии. Та ее развеселит. Но миссис Мартинес сказала, что Джулия в своем историческом клубе. И принялась подробно рассказывать. «Не все ли равно, чем она там занимается, — подумала Талли, кладя трубку. — Вечно ее нет дома, когда нужно».

Талли позвонила Дженнифер, но той тоже не оказалось дома.

«Никто не сидит дома, кроме меня», — обиженно думала Талли.

Она, распахнув окна в своей комнате и включив радио, немного потанцевала. В ее распоряжении была только одна комната, которая вместе с ванной занимала весь второй этаж. «Я улечу отсюда, — запела она, — я улечу отсюда, улечу, как далеко я улечу». Она перестала танцевать, вошла в чулан и отыскала там Национальную географическую карту, которую держала в плетенке из-под молока. Разложив карту на кровати, Талли опустилась на колени и принялась ее рассматривать. Она осторожно дотрагивалась пальцами до названий городов, поселков, деревушек, океанов и пустынь штата Калифорния. Пало Альто, сюда мы поедем, Пало Альто, Сан-Хосе. Только в Пало Альто, только в Пало Альто, только…»

Талли вспомнила про время. Она бегом сбежала по лестнице в кухню. Нужно успеть до прихода матери. Иногда у Талли неплохо получались гамбургеры: она готовила начинку из хлебных крошек, яиц и обжаренного лука. Сегодня для этого уже не оставалось времени. Уже без четверти шесть. Она кое-как слепила котлеты и бросила их на сковородку. Потом поставила на огонь кастрюлю с водой и почистила картошку.

Хедда пришла чуть позже шести, повесила пальто и, не глядя на тетю Лену и Талли, отправилась прямо к дивану.

Тетя Лена смотрела телевизор, Талли читала журнал. Обе подняли головы и поздоровались с вошедшей, но Хедда редко смотрела в их сторону и редко здоровалась в ответ. И сегодня в точности как всегда. Спустя полчаса все три поели в полном молчании. Тетя Лена пыталась говорить какую-то всегдашнюю ерунду, Талли не обращала на нее внимания. После ужина Талли прокашлялась и, не глядя на мать, спросила, можно ли ей сходить на вечер встречи выпускников. Хедда, так же не глядя на нее, безразлично кивнула.

— Спасибо, — сказала Талли и пошла готовить чай, перед тем как убрать со стола.

Хедда забрала свой чай в гостиную, села на диван и смотрела Уолтера Кронкайта, потом «Давайте заключим соглашение», потом какой-то старый фильм. Талли помыла посуду, поднялась в свою комнату и опять тихонько потанцевала, так, чтобы те двое внизу не могли ее слышать.

В одиннадцать Талли сошла в гостиную, чтобы разбудить мать и сказать ей, что пора ложиться спать. Тетя Лена уже давно ушла в свою комнату. «Чем занимается целый день моя тетя, — думала Талли. — Она здесь совсем одна смотрит телевизор, вяжет; вяжет что? У нее в руках всегда спицы, но я никогда не видела вязанья. Я почти уверена, что в корзинке у нее лежит все тот же клубок, что и четыре года назад, когда умер дядя Чарли. Бедная тетя Лена! Боюсь, мы с мамой не очень-то приятная компания. Впрочем, как и она сама. Если она и вправду вяжет, то наверняка одной спицей».

Наверху Талли умылась и почистила зубы. Несколько минут она изучала себя, глядя в зеркало, потом достала пинцет и выщипала брови. У себя в комнате она сняла джинсы, просторный свитер, носки и бюстгальтер. Обычно она не надевала бюстгальтер под свитеры, но мать в последнее время повадилась устраивать неожиданные проверки, и Талли приходилось быть настороже. Надев старую летнюю маечку, Талли забралась в постель. Она оставила свет включенным, легла на спину и стала рассматривать свою комнату.

Голые и скучные стены были выкрашены светло-коричневым. Никаких признаков обитающей здесь юности — никаких плакатов и портретов с «Дэд» или «Доорз», никаких «Битлз», «Стоунз», «Иглз», «Пинк Флойд». Даже любимого «Пинк Флойд». Ни Роберта Редфорда, ни Джона Траволты, ни Энди Джибба. Ни Михаила Барышникова, ни Айседоры Дункан или Твайла Тарпа. Никаких открыток или фотографий. Никаких книжных полок и книг. Никаких записей. Возле окна — старый деревянный стол: на нем она готовила уроки, за ним красилась, положив на него голову, частенько и засыпала. У стола стоял единственный в комнате стул. В углу, рядом со стенным шкафом, находился старый гардероб. На ночном столике возле кровати стояли лампа и телефон. У Талли в комнате не было телевизора, но был радиоприемник, работающий во всех диапазонах.

Вот и все, что могла видеть Талли, когда лежала в своей кровати и боролась со сном. Но в чулане стояли четыре картонки из-под молока, которые принадлежат ей одной. В одной хранилась подшивка Нэшнл джиогрэфик — щедрый дар Дженнифер, а остальные заполняли книги — тоже подарки Дженнифер и Джулии. В верхнем ящике стола под разным барахлом хранилась детская фотография Талли, на которой ей было около шести лет. Худенькая белокурая девочка стояла между пухленькой Дженнифер и темноволосой Джулией. На руках Талли держала годовалого ребенка.

Часа два Талли боролась со сном. Она вертелась и вздыхала. Потом села, помотала головой и покачалась взад-вперед. Потом засмеялась и принялась строить рожи и молоть всякую чепуху. Встала с кровати, чтобы открыть окно, и высунула голову на улицу — было холодно, подмораживало. Талли захотелось крикнуть во всю мощь своих легких. Но Канзасская железная дорога, поезда, река и так уже кричали. Никто не услышит Талли. Оставив окно открытым, она снова забралась в постель и натянула на себя одеяло. Наконец она забылась сном, который не давал отдыха, и спала она так же, как и бодрствовала, — ворочаясь и вздыхая, то свиваясь клубком, то распрямляясь. Талли отбросила одеяло и закинула руки за голову, потом снова спрятала их под одеяло, вся взмокнув от пота.

Ей снилось, что она лежит на кровати и борется со сном, что она спит и видит во сне, как она лежит и борется со сном, видит, как глаза ее закрываются и голова падает набок, и она тут же вскидывается. Но, наконец, она ложится и засыпает, и пока она спит, дверь в ее комнату открывается и по деревянному полу кто-то идет. Шаги очень медленные и осторожные; Талли пытается открыть глаза, но не может, она трясет головой из стороны в сторону, из стороны в сторону, но это не помогает; шаги приближаются, вот они уже совсем рядом, она чувствует, как кто-то склоняется над ней — чтобы поцеловать? — и потом — подушка, подушка у нее на лице, и она вскидывает руки и выворачивается, но чье-то тело наваливается на нее и удерживает, а она выворачивается, выворачивается, она пытается закричать, но не может открыть рот, не может дышать и кашляет, беззвучно хрипя; Талли пытается поднять колени, но на нее навалилось это тело и удерживает, и подушка, о, нет, о, нет, нет, нет, — и потом она просыпается и резко садится на кровати, ловит ртом воздух, насквозь мокрая от пота.

Она тяжело и хрипло дышит с закрытыми глазами, она тяжело дышит, обхватив руками поджатые колени, и пытается восстановить дыхание. Потом она идет в ванную, где ее рвет, принимает душ, вытирается, натягивает шерстяной костюм и садится за стол у открытого окна. Она будет сидеть там на холоде, пока ее голова, отяжелев, не упадет на деревянный стол. При первых звуках птичьих голосов Талли провалится в сон.

5

Робин хотел заехать за Талли, чтобы отвезти ее на вечер встречи выпускников. Заодно он надеялся познакомиться с ее матерью. Но Талли эта идея не показалась слишком удачной.

— Талли, мне надоело играть в эти игры. Просить помощи у Дженнифер, лгать, прятаться. Должен же быть какой-то выход.

— Выход, несомненно, есть, — сказала Талли. — Ты можешь встречаться с другой девушкой.

— Не думаю, что твоя мать — такое уж чудовище, — гнул свое Робин. — Неужели ей не хочется, чтобы тебе было хорошо?

— Я не думала об этом, — неохотно ответила Талли. — Возможно, ты прав. «Она всего лишь бьет меня по лицу, потому что знает — это единственное место, за которое я беспокоюсь, — подумала она про себя. — Чтобы мне было хорошо? Вряд ли».

— Ты думаешь, я ей не понравлюсь? — спросил Робин.

Талли вздохнула.

— Понравишься, конечно. Ты не можешь не нравиться.

— Как ты добираешься до стадиона? Пешком?

— Конечно, а что в этом такого?

Талли слышала в трубке дыхание Робина.

— Позволь мне подарить тебе велосипед, — сказал он наконец.

Она засмеялась.

— Робин, мне не нужен велосипед. Но все равно спасибо.

Как-то в субботу, в октябре, Талли зашла за Джулией, и ее отец отвез их в Уэшборнский университет на розыгрыш местного кубка. Топикские «Великие троянцы» уже сыграли все предварительные игры, но это была первая игра за кубок. Девушки болели за своих футбольных героев и пытались привлечь внимание Дженнифер, но та была слишком занята своими болельщиками.

Робин приехал перед самым началом игры. Талли представила его Джулии и Тому, потом они спустились вниз, перелезая через скамьи, чтобы поздороваться с Дженнифер, которая сидела прямо на земле. Дженнифер молча посмотрела на Талли.

«Она слишком молчаливая в последнее время, — подумала Талли. — Это не просто спокойствие, — Талли провела много беззвучных часов в обществе Дженнифер, — а именно молчаливость. Словно в ней перестал звучать внутренний голос, и теперь она просто ждет, когда ее тело тоже умолкнет. Как телевизор с выключенным звуком. Может быть, к Джен снова вернулось «это». Но через столько лет?»

— Мне надо идти, Талл, — сказала наконец Дженнифер, поднимаясь с травы.

— Давай, давай, — сказала Талли. — Иди и вдохновляй наших на победу.

Талли опять забралась наверх, и они с Джулией попытались вычислить, которое из этих пугал в форме Джек.

— Джен, кажется, говорила, что у него тридцатый номер, — сказала Талли.

— Он полузащитник? — спросила Джулия.

— Защитник, — ответила Талли.

— Он — капитан команды, — вставил Том.

— Да-что-ты-говоришь! — ледяным голосом отчеканила Талли.

Несмотря на безжалостный дождь, зарядивший еще в первой четверти игры и не прекращавшийся до самого конца, «Великие троянцы» победили со счетом 10:12, и обе парочки отправились в «Сизл». Робин отвозил их туда в три захода, поскольку машина была только у него, и к тому же — двухместная. Дженнифер осталась с болельщицами. Перед тем как уехать, Талли с Джулией трижды проскандировали ей «Молодчина, Джен!», но она так и не взглянула на них.

Дженнифер размахивала флажками, а потоки дождя струились по ее лицу, мешая видеть. Она вспоминала, как, когда ей было восемь лет, они с Талли бежали домой, захваченные врасплох грозой. Они испугались и забрались под чье-то крыльцо, тесно прижавшись друг к другу. Обе насквозь промокли, и Талли, отжав свой носовой платок, смеялась и нежно вытирала лицо Дженнифер — ее лоб, щеки, рот, глаза. Дженнифер чувствовала дыхание Талли — оно отдавало фруктовой резинкой — и видела мокрое лицо подруги. Вот о чем думала Дженнифер, глядя прямо перед собой, но не видя никого, кроме Джека.

Танцы по случаю вечера встречи устроили в кафетерии Топикской средней школы. А через несколько месяцев там же состоится банкет для выпускников этого года. И неплохое вроде бы кафе — в нем был камин и все прочее. Просто Талли дивилась, как это школа умудряется вклиниться в любое мероприятие в городе. Единственным местом, где Талли чувствовала себя свободной от школы и куда она раньше ездила, был Холм. «Интересно, выпускной бал тоже будет здесь?» — подумала Талли. Во всяком случае, после девятого так и было.

До приезда мистера Мартинеса, который должен был отвезти их домой, оставалось еще четыре часа. Талли убивала время, танцуя. В основном с Робином, но тому, похоже, не слишком здесь нравилось. Она плотней прижалась к нему и, почувствовав его напряжение, подумала: «Теперь, может быть, ему здесь понравится больше».

Джулия о чем-то спорила с Томом, Дженнифер отрешенно стояла в углу. Талли подошла к ней.

— Что с тобой? — спросила Талли, уводя ее танцевать. — У тебя такой отстраненный вид.

Дженнифер буркнула что-то нечленораздельное об ужасной дождливой погоде и о том, что Талли бросила ее здесь одну.

— О чем ты говоришь? Я все время была здесь.

Дженнифер что-то промямлила:

— Что?

— Я говорю, что не видела его… дождь.

Талли перестала танцевать.

— Секунду назад мы говорили обо мне. О ком ты говоришь теперь? О Джеке?

Дженнифер посмотрела на Талли нежными печальными глазами.

— Джек, — произнесла она, но прежде чем Талли успела задать ей вопрос, Джен вырвали из рук Талли приятели-болельщики.

Немного погодя Талли с Робином вышли на улицу, но имя «Джек» продолжало звенеть у нее в ушах. Джек, сказала Джен. Или — Джек? Талли не была уверена, ответила ей Дженнифер или спросила.

Дженнифер стояла в углу, потягивала коку и смотрела, как Талли и Робин уходят. Джулия была поглощена Томом, а Джек был просто занят. Дженнифер порой даже не могла отыскать его взглядом. Он танцевал то с одной, то с другой или смеялся со своими друзьями. С другими друзьями. Его команда победила, и теперь он пожинал лавры. Капитан команды. Слишком занят, чтобы подойти к ней. Две девушки собирали бюллетени, в которых нужно было проставить имя Королевы бала. Дженнифер забыла заполнить свой и, торопливо нацарапав имя Талли, бросила листок в корзинку.

— Я думаю, королевой станет Шейки, — заметила девушка пониже ее ростом.

— Шейки? — переспросила Дженнифер.

— Шейки, Джен! Она же в твоей команде! — сказала девушка. — Она была Королевой бала и в прошлом году.

Ах, Шейки. Да. Наверное. Но разве Шейки умеет танцевать? И тут Джен увидела, как Шейки танцует с Джеком, но подумала только, что в конце концов эта мелодия — быстрая и они почти не прикасаются друг к другу. «Не так, как мы, когда танцевали под «Диких лошадей», — подумала она. — Куда подевалась эта Талли? Талли, Талли, Талли. Вернись, пожалуйста».

Дженнифер еще немного постояла в одиночестве и решила идти домой. Медленно огибая танцевальную площадку, она вдруг услышала его голос.

— О Дженнифер, о-о-о Дженнифер! Куда это ты собралась?

Задержав дыхание, она обернулась и оказалась лицом к лицу с Джеком.

— Куда это ты собралась, Дженнифер? Я думал, мы с тобой потанцуем.

Ее губы начали раздвигаться в улыбке, но в ту же секунду двое ребят из его команды и какие-то девушки подбежали и, смеясь и болтая, схватили его под руки и утащили. Джек состроил гримасу, выражавшую «что-это-они-со-мной-делают», но не «как-жаль-что-мы-не-смогли-по-танцевать». Дженнифер проследила, как его волокли в глубь зала, и пошла домой.

В одиннадцать за Джулией и Талли приехал мистер Мартинес. Джулия была не в духе, она опять подумывала о разрыве с Томом. Ей до смерти надоели их бесконечные споры о политике. Казалось, что больше им вдвоем и заняться нечем. Получалось, что они повсюду таскали за собой свой исторической клуб. «Но почему все же я хочу с ним порвать? — думала она. — Ведь нельзя сказать, что мне понравился кто-то другой. Сейчас мне хоть есть с кем пойти куда-нибудь». Джулии, стало грустно. Ей хотелось, чтобы ей по-настоящему кто-нибудь понравился. Интересно, а Робин нравится Талли? Джулия не могла говорить с ней о таких вещах. Она посмотрела на подругу. Талли сидела с закрытыми глазами, откинув голову на спинку сиденья. «Она всегда держится особняком на людях, — подумала Джулия. — И все-таки интересно, как у них с Робином?»

Она знала нескольких ребят, которые интересовались Талли, некоторые даже расспрашивали о ней Джулию, но Талли всегда была совершенно безразлична к этим знакам внимания. Джулия не отказалась бы полюбить такого парня, как Робин. А если бы такой красивый парень, да еще с «корветом», вдруг полюбил Джулию? Она бы ни за что на свете с ним не рассталась. Однако Талли была из тех, кому безразлично, на чем ездит или что носит их парень. Пусть себе катается на разбитом «мустанге» или не вылезает из джинсов и футболки. «Талли, — думала Джулия, — никогда не стала бы гоняться за парнем. Кем бы он ни был». В общем, Джулия и сама была такая. «А что, если бы Талли нравилось гоняться за парнями? — подумала Джулия. — Или мне? Интересно, сказала бы нам Талли, если бы влюбилась? Вряд ли. Дженнифер нравится Джек, очень нравится, это видно по ее глазам и по тому, каким у нее становится взгляд, когда «это» на нее находит. К Джен возвращается старое. Давно она не была так плоха».

Джулия стала встречаться с Томом после окончания девятого класса, но в сексуальном плане их отношения никак не развивались. Они часто оставались наедине, и. раза два Том трогал ее грудь, но он был неловок, и Джулия совершенно ничего не чувствовала. И они бросили это занятие, предпочтя дискуссии на политические темы. Глядя на Талли, сидящую рядом с закрытыми глазами, Джулия подумала, что, возможно, они с Робином только что занимались сексом. Она знала, что у Талли это далеко не первый раз. По всей видимости, Талли провела несколько весьма увлекательных лет. Своим лучшим подругам Талли рассказывала иногда о парнях, с которыми знакомилась в барах.

Джулия подозревала, что некоторые из них относились к Талли неуважительно. И вот сейчас, попрощавшись с подругой, придя домой и сев с родителями перед телевизором, она ощутила желание, чтобы кто-нибудь так же неуважительно отнесся и к ней.

6

На следующей неделе Робину позвонила Гейл и накричала на него за то, что он даже не подошел к ней на танцах для выпускников. В запале Гейл наговорила про Талли разных гадостей, Робин не хотел их слушать и ни единому слову не поверил. В негодовании он повесил трубку, но какая-то червоточина язвила его душу, и всю дорогу из Манхэттена до Топики, где он должен был встретить Талли из школы, он не мог думать ни о чем другом.

Талли забралась к нему в машину, поцеловала в губы и улыбнулась. Ответной улыбки она так и не получила. Робин завел мотор и тронулся с места.

— Робин, что случилось? — спросила Талли через несколько минут.

— Ничего, — ответил он и твердо стоял на своем. У него-де был тяжелый день, да еще то, да еще се, в общем, все, кроме правды. Талли нужно было вернуться не позже шести до прихода Хедды. Они опять поехали к своей безлюдной стоянке. Там и впрямь никого не было — большинство машин принадлежали работникам фабрики «Фрито-Лэй» и стояли до самого вечера. Стоянку они выбрали как можно дальше от дома Талли.

Они припарковались в самом дальнем углу и занялись сексом. День был очень холодный, даже для ноября. Робин отключил двигатель и слушал тихие стоны Талли, и снова все произошло очень быстро. Он обнимал ее, и ему хотелось спросить, нравится ли ей их любовь, получает ли она от нее удовольствие, получила ли она с ним удовольствие хотя бы раз? Может быть, ей хочется в следующий раз поехать в мотель или еще куда-нибудь? Но задал совсем другой вопрос: «Талли, ты девушка?» — прекрасно зная, что этого не может быть.

Талли засмеялась.

— Робин, как смешно, ты спрашиваешь меня об этом, после того как мы только что занимались сексом. Да, Робин, конечно, я — девственница. Кем же я еще могу быть после того, что у нас с тобой было?

Она посмеялась, но он не засмеялся в ответ. Он перебрался на водительское сиденье и натянул брюки.

— Ты знаешь, что я имею в виду, — сказал он, — Была ли ты девственницей до меня?

Она придала сиденью вертикальное положение, нашла трусики, натянула, опустила юбку и застегнула блузку. После чего молча уставилась на свои руки.

— Талли, ты собираешься мне отвечать?

— Нет, Робин, не собираюсь.

— Почему? Мне просто интересно.

— Это не твое дело.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я хочу сказать: отвези меня к Джен, Робин, прямо сейчас.

Он рванул машину с места. Все получилось совсем не так, как он хотел. Талли не захотела говорить на эту тему. Но он был зол на нее, и ему хотелось, чтобы она тоже разозлилась.

— Талли, у тебя в школе — вполне определенная репутация. Я слышал, — продолжил он уже смелее, — что тебя считают девушкой, с которой очень просто… сама знаешь что.

— О, ты слышал? — холодно усмехнулась она. — Должно быть, ты услышал это от кого-нибудь из моих друзей.

— Ну?

— Что ну? Что за ну, черт тебя побери? — рассердилась Талли.

— Это правда?

— Робин!!! — воскликнула она. — Черт тебя возьми, это — не твое дело!

Он не отступал:

— По-моему, это — мое дело. Ты — моя девушка, и я не хочу, чтобы люди судачили о тебе за твоей спиной.

Она дерзко засмеялась.

— Я — твоя девушка? С каких это пор?!

Робин был сбит с толку.

— Я думал, это и так ясно.

— Ничего не ясно, Робин. Я — не твоя девушка, а ты — не мой парень. Мы встретились, ты пригласил меня на ланч, а потом трахнул в своей машине! Только давай не будем устраивать из этого Бог знает что, ладно? — Она говорила громко и холодно. — И скажи мне еще вот что, — продолжала Талли, — если ты хоть на секунду мог подумать, что я — девственница, неужели все, что ты мог мне дать, неужели самое большее, на что ты способен, — взять мою девственность в своем «корвете», даже не позаботившись о том, чтобы я не забеременела? Это все, на что ты способен ты, скотина?

— Хорошо, Талли, хорошо, я получил ответ на свой вопрос.

— Да, ты получил свой паршивый ответ, получил, — сказала она.

Он отвез ее на Сансет-корт. Она вышла из машины, хлопнув дверью, и, не оглядываясь, пошла к дому.

Робин поехал домой. Чувствовал он себя отвратительно. Все вышло совсем не так, как он надеялся. Наверное, разговор на эту тему и не мог получиться спокойным. Может быть, она права. Может быть, это и впрямь не его дело. Но что ему еще оставалось? Она — не его девушка? Но она была ею целых четыре недели, и она нравилась ему, и он этого не скрывал. Что чувствовала она сама, было не так очевидно — Талли никогда внутренне не приближалась ближе, чем на вытянутую руку. Но он не хотел с ней расстаться. Расстаться с ней — и что тогда? Обратно к Гейл?

Два дня Робин смертельно тосковал, пытаясь забыться в работе. Сидение дома и раньше повергало его в депрессию, а теперь еще и Талли не было, и ему незачем было ждать воскресенья. Из больницы привезли отца. Врачи больше ничего не могли сделать. Стивен Де Марко уже полгода был болен раком легких, и вся семья ждала, когда он умрет, включая и Робина, который не мог смотреть на страдания отца или, что было еще хуже, видеть его под действием морфия — в бреду, истощенного и умирающего. Весь дом пропах хлороформом, пропах смертью. Чтобы как-то поднять себе настроение, Робин пригласил Гейл пообедать, выпросил у нее прощение, привел к себе домой и переспал с ней, все время думая о Талли, вспоминая, как она стонала под ним и как ее руки крепко обнимали его шею.

Прошло две недели, и Робин понял, что больше ему не вынести. Однажды он пораньше ушел с работы и поехал в Топику, к школе. Два часа он просидел перед парадным входом, не включая радио.

Дженнифер и Джулия вышли из школы вместе, прижав к груди учебники, и, увидев, что Дженнифер и Джулия смотрят на него, Робин подумал: «Они знают. Они знают и думают, что я — скотина». Он спросил у девушек, где можно найти Талли, и был удивлен их ответом. Детский сад при Уэшборнском университете?

Подъехав к университету, и оставив машину с юго-западной стороны, он приник к проволочному ограждению и увидел Талли. Она гуляла с группой детей. Надпись на ограде гласила: «Не входить. Частная собственность. Ясли и детский сад при Уэшборнском университете». Робин видел, что дети прямо-таки виснут на ней, а она наклоняется к каждому или опускается на колени, чтобы не пропустить никого. Потом дети пустились за ней в погоню вокруг игровой площадки, и она бежала не очень быстро, так, чтобы они могли догнать ее. Робин видел, как Талли смеется, и как дети смеются вместе с ней;

Он прождал до пяти часов и потом просигналил. Талли увидела его и медленно пошла через калитку к машине. Остановившись рядом с дверцей, она вопросительно посмотрела на него.

— Пожалуйста, сядь, я хочу поговорить с тобой, — попросил Робин.

Она села.

— Мне нужно домой. Моя мать будет дома в шесть.

Робин подъехал к начальной школе Патвина, которую отделял от Рощи только один дом, и остановил машину.

— Что это за детский сад?

Она пожала плечами.

— Я хожу туда по четвергам.

— Каждый четверг?

— Да.

— И как давно?

Она сжала руки.

— Третий год.

— Но Бога ради, почему?

Талли снова пожала плечами.

— Все воспитатели слишком взрослые. Детям нужен кто-то помоложе, чтобы было с кем играть.

Робин с нежностью дотронулся до ее волос.

— Они любят тебя.

— Ты же не знаешь, во что мы играли. Я была злой колдуньей, а они ловили меня, чтобы убить.

Робин улыбнулся.

— Я вижу, ты любишь детей, Талли.

— Да, два часа в неделю. Я люблю чужих детей, — сказала она, убирая голову из-под его руки.

Робин прокашлялся.

— Послушай, прости меня. Я не хотел тебя обидеть. Пожалуйста, давай будем опять встречаться, и если ты не захочешь рассказывать мне о чем-то, я не буду спрашивать. Ты можешь диктовать условия, Талл, только не бросай меня.

Талли была ему рада. Она скучала по нему, но в то же время была уверена, что ему время понять кое-что.

— Робин, я рада, что встречаюсь с тобой, — сказала она. — Ты мне нравишься, ты — хороший парень, но придется тебе усвоить некоторые вещи. Первое — я не люблю говорить о своих делах. И второе… — Талли подыскивала подходящие слова, — второе — это то, что наши отношения всего лишь эпизод.

Увидев его застывший взгляд и убитое лицо, она сглотнула комок в горле. «А чего он, собственно, ждал? — подумала она. — На что, черт возьми, он надеялся?»

— Ну что, Робин?

— Почему эпизод, Талли?

— Потому что, Робин, у меня есть планы. Свои планы.

«И ты в эти планы не входишь».

— Планы? — невесело переспросил он.

— Да. Ты же знаешь, это мой последний школьный год. Скоро мне будет восемнадцать. И я собираюсь каким-то образом устраивать свою жизнь.

— Каким образом? Танцуя?

Талли покачала головой.

— Нет. Танцы, соревнования, изматывающие выступления — это не жизнь, во всяком случае, для меня. Это все равно что сменить одну тюрьму на другую. Нет, я люблю танцевать, я танцую сколько себя помню. Можно даже сказать, — она чуть улыбнулась, — что танцы были моей первой страстью.

— Здесь нечем гордиться, Талли, — сказал Робин.

— А кто гордится? — сказала она, защищаясь. — Я не горжусь этим, просто говорю то, что есть.

— Так докажи это.

— Нет, — сказала она. Я не хочу оказаться из-за этих танцев в ловушке. — Она стиснула руки. — Классический танец — не моя стихия, а любой другой подразумевает раздевание.

«А я не хочу ни перед кем раздеваться». Она так и не решилась разменять стодолларовую банкноту, которую выиграла, сняв блузку на танцевальном конкурсе в «Тортилла Джэка».

— По-моему, ты в принципе избегаешь ловушек — каких бы то ни было, — сказал Робин.

— Ты прав.

Робин поинтересовался, что же является предметом ее устремлений.

— Колледж, — ответила она.

— Допустим. Колледж — это хорошо, — сказал он. — И как ты себе это представляешь?

Она вздохнула.

— Мы с Дженнифер послали заявления в Стэнфорд. Правда, у меня не Бог весть какие отметки, и я, конечно, ни за что не поступлю…

Робин перебил ее.

— Стэнфорд, — проговорил он. — Это заведение староанглийского образца. Где он находится?

— В Калифорнии, естественно.

— В Калифорнии! — воскликнул Робин. — Понятно. И чем же ты планируешь заниматься в этом Стэнфорде?

— Если бы ты дал мне досказать, я бы сказала тебе, что мне никогда туда не поступить. Но наш американский бог, видно, обитает где-то неподалеку, так как мои документы приняты на рассмотрение. Я получу степень и работу, буду танцевать по выходным и смотреть на океан, — сказала Талли.

— Степень кого?

— Да кого угодно. Не все ли равно? Степень.

— А что Дженнифер?

— Джен собирается стать врачом. Педиатром. Или детским психиатром.

— И Дженнифер тоже этого хочет? Я хочу сказать, поехать в Калифорнию?

— Конечно, хочет, — сказала Талли, — она и предложила мне это.

— О, ну тогда, скорее всего, так оно и будет, — согласился Робин, отвернувшись от нее и глядя в боковое окно. — Скорее всего, так и будет.

Талли притихла.

— Я все понял, — сказал Робин. — Но тогда зачем тебе встречаться со мной? Или я нужен тебе только для того, чтобы как-то перебиться до следующего года?

— До следующего года? Я не загадываю дальше чем на неделю.

— Да, сказал Робин. — О да, конечно, — язвительно согласился он, ударив кулаком по рулю. — Конечно. Так скажи же мне, Талли, кем ты хочешь быть там, в Калифорнии, когда станешь взрослой?

— Предпочитаю не загадывать, — ответила Талли.

глава четвертая

ЗИМА

Ноябрь 1978 года

1

— Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что вы с Талли собираетесь в Калифорнию? — спросила Линн. Тони оторвался от жареной говядины.

— Только то, что сказала, — ответила Дженнифер. — Мы хотим поехать в Калифорнию. Мы собираемся в Калифорнию.

— О чем ты говоришь? — сказал Тони. — Ты собиралась в Гарвард. Я думал, все уже решено.

Дженнифер покачала головой.

— Мы приняты в Стэнфорд. И именно туда мы поедем.

Линн и Тони обменялись долгим взглядом. Потом Линн сказала:

— Дженни Линн, дорогая, чья это идея? Талли?

Тони повысил голос:

— Конечно, Талли! Талли, Талли, Талли! Мне надоело все время слышать это имя! — Он повернулся к жене: — Я говорил тебе, что она от дурного семени! — А потом к Дженнифер: — Чего ты хочешь, Дженнифер? Чего ты-то хочешь?

— Я хочу поехать в Калифорнию, — упрямо ответила Дженнифер.

— Черт! — вспылил Тони, бросая вилку. Она упала с громким звоном, и у всех троих загудело в ушах. — Я не позволю этой девчонке делать из тебя неудачницу, Дженнифер! Я не позволю этой девчонке превратить тебя во вторую Талли.

Линн попросила Тони сбавить тон. Дженнифер отодвинула прибор и сложила руки на коленях.

— Папа, поехать в Стэнфорд — не значит стать неудачницей. Совсем не значит.

Линн и Тони еще что-то говорили, сначала горячо и страстно, потом медленнее, притворяясь благоразумными. Дженнифер полностью выбыла из разговора и наблюдала за родителями, спорившими, кто из них виноват в том, что такое случилось с их Дженнифер.

— Ты вечно шушукаешься с ней! — кричал Тони.

— Вот именно, а ты никогда с ней не разговариваешь! — отвечала Линн.

— Я твердил и твердил тебе об этой девчонке. И все-таки тебе понадобилось привести ее к нам в дом. Я говорил тебе: от нее не будет добра, Линн. Не от добра она появилась, и сама добром не кончит, и, между прочим, никогда никому не принесет добра. Эта Талли…

— Это неправда, пап, — вмешалась Дженнифер. — Неправда, что Талли добром не кончит. У нее все будет хорошо. Вот увидишь. Талли хочет помогать детям. Может быть, она станет психологом.

— Помогать детям? Талли себе помочь не может! — завопил Тони. — Психологом? Дженнифер, чтобы стать психологом, нужно любить разговаривать! А твоя подруга Талли — только что не глухонемая!

— Пап! Ну что ты говоришь! — сказала Дженнифер. — Чтобы стать плохим психологом — нужно любить разговаривать, а чтобы стать хорошим — нужно любить слушать. И Талли не глухонемая, пап. Ты не можешь называть ее глухонемой только потому, что сам не слышишь ее. — Джен поднялась со стула прежде, чем отец успел возразить. — Папа, папа! И вот еще что! Дело совсем не в Талли! — вдруг пронзительно закричала она и запустила стакан с кокой через всю комнату. Он разбился о стену, и осколки с громким звоном посыпались на пол. Гулкое эхо разнеслось по притихшему дому. Родители замерли. Помолчав минуту, Линн грустно сказала:

— Дженни, мы были уверены, что ты хочешь в Гарвард.

— Нет, мама, — возразила Дженнифер. — Нет. Это вы всегда хотели, чтобы я поехала в Гарвард.

— Дорогая, ну что в этом плохого? Чем плохо поехать в Гарвард?

— Ничем. Точно так же, как нет ничего плохого в том, чтобы поехать в Стэнфорд.

Ну как сказать им, как им объяснить, насколько сильно она хочет в Калифорнию! Как объяснить им, что бедняжка Талли хочет туда, только чтобы быть рядом с ней. Поднявшись к себе, Дженнифер тихо рассмеялась. Они ни за что не поверили бы, если бы я рассказала им. Они ни за что не поверили бы, что вовсе не Талли придумала ехать в Калифорнию. И что Талли имеет очень маленькое отношение ко всей этой затее. У Дженнифер было большое подозрение, что Талли, предоставленная самой себе, несмотря на все ее торжественные заявления, несмотря на карты, мечты и разговоры о пальмах, не поехала бы в Калифорнию. О, конечно, Талли ни за что на свете не признается. Но Дженнифер интуитивно чувствовала это. Без Дженнифер Талли никогда бы туда не поехала. Но как объяснить это родителям? И как сказать им, что получивший множество предложений от национальных футбольных команд Джек Пендел, которому исполнится девятнадцать в этом ноябре, поедет не куда-нибудь, а именно в Пало Альто.

2

Прими меня, дитя, я здесь, я твой,

Сожми в объятьях и прими мой принцип:

Желанье, страсть огонь, которым я дышу,

Любовь — роскошный пир, где все мы гости…

Робин стоял под душем и громко распевал. Была суббота, и он собирался на свидание с Талли. Каким-то чудом ей удалось это устроить. Три дня назад она сказала ему об этом, и он заказал лучший номер в «Холидэй Инн».

Робин вышел из душа и стал вытираться перед громадным, от пола до потолка, зеркалом. Зеркало запотело, но Робин протер его полотенцем и отступил назад, чтобы посмотреть на себя.

— Хм, выгляжу неплохо, — подытожил он и стал одеваться.

Прекрасное настроение омрачала только мысль, что он в самый загруженный день недели оставляет подсчет выручки на девятнадцатилетнего ассистента. «Ты имеешь право расслабиться, парень, — уговаривал себя Робин, натягивая свои лучшие хлопковые брюки и свитер поло. — Посмотри на своих братьев».

Стивен Де Марко-старший был слишком тяжело болен и оставил все дела на троих своих сыновей, но братья Робина совсем не интересовались семейным бизнесом. Брюс и Стив бегали по свиданиям и играли в мяч. Девушки и спорт, казалось, составляли предел их мечтаний.

Стив учился на втором курсе Канзасского государственного университета в Манхэттене. А Брюс, пять лет назад окончив школу, все время играл на гитаре. Он «пытался найти себя». На данный момент он, кажется, нашел себя в фермерстве. Брюс убедил себя, что только так может самореализоваться, и, попросив помощи у отца, купил ферму в двадцати милях на север от Манхэттена. Поэтому, вместо того чтобы, как Робин, носить костюмы от Пьера Кардена и рубашки «поло», Брюс ходил в комбинезоне и вставал с петухами. Он играл на своей гитаре лошадям, и, похоже, им это нравилось. Было также замечено, что его вкусы на девушек и лошадей во многом совпадали.

Вот таким образом Робин стал единственным представителем их семьи в магазине. До встречи с Талли Робин работал по семь дней в неделю от звонка до звонка. Сказав Талли, что свободен по воскресеньям, он солгал. У Робина семь лет не было выходных, но, увидев, как Талли в одиночку оттащила с дороги добермана, Робин тоже решил проявить характер и выделить себе выходной. При этом он сознавал, что никто не справится с торговлей лучше, чем он; что никто не умеет продавать так, как умеет он; никто не сумеет предложить покупателю именно то, что ему нужно; и никто не умеет определить стиль, размер и цену, на которую рассчитывает покупатель, по одному его внешнему виду и манере разговаривать, — так, как это умел Робин.

И, конечно, проблема с кассой. Даже не столько с кассой — расплачивались в основном кредитками или чеками. Но удачливое воскресенье могло принести от пятисот до тысячи долларов наличными. Ладно, ладно, ничего страшного, имущество застраховано, да и в любом случае, что значит какая-то сотня долларов для компании с ежегодным оборотом в два миллиона? Да, но сам факт краж! Обокрасть их проще простого. Например, у них в магазине продавались очень дорогие рубашки от Ральфа Лорена и Пьера Кардена. Кое-какие галстуки и ремни, двухсотдолларовые а туфли «Bally». Ребята, работавшие на складе, запросто могли вынести на себе три-четыре семидесятипятидолларовые рубашки, и эта мысль сводила Робина с ума. С недавнего времени он методично заносил теперь весь товар в компьютер и на следующий день сверял с книгой регистрации проданного.

Робин надел рубашку от Пако Рабана и высушил волосы феном. Несколько месяцев он брал выходной только по воскресеньям, а потом махнул рукой, запер кабинет поставок, инвентаризационные бумаги, и стал брать выходной еще и по средам. Раза два в субботу он возил Талли в Манхэттен показать, как он играет в соккер. Обычно после игры он возвращался в магазин, но только не сегодня.

«…потому что ночь

Принадлежит влюбленным…»

— пел Робин, запирая дом и заводя машину.

«…потому что эта ночь

Принадлежит нам с тобой…»

И хотя Робин очень беспокоился о магазине, больше всего его волновала Талли.

Они только что кончили заниматься любовью, и Робин нежно гладил Талли по волосам.

— Талли, — прошептал он, — Талли.

— Что, Робин, что?

— Ты со многими этим занимаешься?

Она засмеялась.

— Во всяком случае, в «Холидэй Инн» впервые. — Она осмотрелась. — Красиво. Такая огромная кровать. Я первый раз лежу на такой кровати. На такой большой кровати.

— Я серьезно спрашиваю, — сказал Робин.

— Ах, в этом не сомневаюсь. — Она улыбнулась и вздохнула. — Не очень со многими.

— Ты помнишь своего первого?

Она напряглась, ее взгляд стал безжизненным.

— Кто же этого не помнит? — сказала она нехотя. — А ты?

— Конечно. — Он улыбнулся. — Она была старше меня. Ее звали Мэг. Знаешь, она пришла в магазин отца, чтобы купить что-нибудь своему мужу.

— Но присмотрела кое-что для себя? — сказала Талли.

— По-видимому, да. Так, одну мелочь.

— И насколько она была старше? — поинтересовалась Талли.

— Мне было шестнадцать, а ей — двадцать пять.

— Примерно как мы с тобой, только наоборот, — сказала Талли.

— Вроде того, — согласился Робин. За исключением того, что к Мэг он никогда не чувствовал ничего, кроме благодарности.

— Твой первый тоже был старше?

— Да, сказала Талли, — он был старше.

— И сколько тебе было?

— Я… — сказала Талли, — … была моложе.

3

— А больше у тебя ничего нет? — спрашивала Талли у Джулии в начале декабря. Девушки наряжались на банкет для выпускников. Как всегда, платье Талли брала напрокат у Джулии. Джулия носила вещи на два размера больше ее и была полнее в груди. Сегодняшнее платье было из цветастого ситца.

— У тебя нет чего-нибудь черного?

— Нет, Талли у меня нет ничего черного. Не будь такой привередой.

— Хорошо, хорошо, — сказала Талли. — В конце концов я всего лишь попрошайка.

— Ты не попрошайка, Талли. Просто больше у меня ничего нет, понимаешь?

— Ладно, — согласилась Талли, надевая платье. — Господи, ты только взгляни на меня! — воскликнула она, стоя перед зеркалом. — Я выгляжу, как настоящий букет. Надеюсь, никто не вознамерится понюхать меня или приколоть к корсажу.

Джулия закатила глаза, и Талли засмеялась.

— Талли, как тебе удалось уломать свою маму разрешить тебе пойти так поздно на школьный вечер?

— О, ну ты же знаешь. «Джен то, Джен сё. Конечно же, я не собираюсь встречаться ни с каким мальчиком, мам, и не думай! Это — не вечер встречи, это ужин для нас, старшеклассников! Чтобы мы получше узнали друг друга».

— И она это проглотила?

— Ну, у нее были кое-какие подозрения. Она хочет, чтобы Джен зашла за мной и сказала ей «здравствуйте». В полночь! Ну ты ведь знаешь мою мать. Она права в своих подозрениях, только ошибается во времени.

— Как Робин? — спросила Джулия.

— Прекрасно. А как Том?

— Прекрасно. — Джулия прокашлялась. — М-м, слушай, раз уж разговор зашел о Томе. Может, ты расскажешь мне, на что намекала, прохаживаясь на его счет на дне рождения у Дженнифер?

— Господи, Джул, ну и память у тебя. Почему же ты раньше не спросила?

— Было как-то не до того, — ответила Джулия. — Но я думала об этом.

— Поменьше думай, — сказала Талли.

— Ну?

— Что — ну? Джул, я перепутала его с другим парнем.

— Я не верю тебе.

— Тогда зачем ты меня спрашиваешь?

— Пожалуйста, скажи мне, Талли. Я не буду переживать. Это и правда не имеет никакого значения.

— А если это действительно не имеет никакого значения, — передразнила Талли, — на кой черт ты меня об этом спрашиваешь?

— Он был там, да? В каком-то клубе? И он подкатывался к тебе, даже не зная, кто ты, а ты, должно быть, его отшила, да? И это его задело, очень-очень задело, потому что, видишь ли, у него создалось впечатление, что ты никому не отказываешь. Так все произошло, да?

Талли несколько минут молчала, склонив голову, потом посмотрела на нее и тихо сказала:

— Джулия, раз ты думаешь, что все знаешь, какого черта ты меня спрашиваешь?

— Значит, это правда? Я действительно все знаю?

— Да, — сказала Талли, взяв подругу за плечи и подталкивая ее к дверям, — ты все знаешь.

— Действительно все так и произошло? — спросила Джулия уже в машине, когда Джен везла их на своем «камаро» в школу.

— Ну да, — сказала Талли. — Не думай об этом много. Тебя это волнует?

— Да нет. Что делал Том до того, как встретил меня, — его личное дело. Тем не менее я сильно удивилась.

Она обернулась к Талли и увидела, что та несколько смущена.

— Что? — сказала Джулия. — Что это за лицо у тебя… — Она широко раскрыла глаза. — Ах-х-х-х, — пробормотала она. — Подожди. Кажется, я ничего не поняла. Я подумала обо всем, кроме того, когда это было, да? Талли, ты сказала, что это было год назад.

— Я слишком свободно употребила слово «год», — сказала Талли.

Дженнифер подавила смех.

— Тогда скажи мне точно, когда это было, — попросила Джулия. — Постарайся вспомнить.

— В августе, — сказала Талли.

— Что? В этом августе? Который только что прошел?

— Ну да, — сказала Талли, и ее лицо стало непроницаемым.

Джулия смотрела перед собой.

— Так вот оно что… — медленно протянула она. — Да… черт меня побери.

— Забудь об этом, Джулия, — сказала Дженнифер.

— Да, Джул, ничего страшного не произошло, — вторила ей Талли.

— Да, — сказала Джулия. — Совсем незначительное происшествие.

Пока все три поднимались по ступенькам школы, Джулия прижалась к Талли и спросила:

— Слушай, скажи мне, ты отказала ему, потому что я — твоя подруга, или потому, что он тебе не нравится?

Талли обняла ее за талию.

— Я отказала ему, потому что я — твоя подруга. Но даже если бы я не была твоей подругой, я бы все равно отказала ему, потому что он мне не нравится.

Мейкер, Мандолини и Мартинес — или три М — сидели за столиком в украшенном к празднику кафетерии. Угощение было неописуемым, под стать столь же неописуемому музыкальному сопровождению. После ужина все принялись переходить от столика к столику. Талли видела, как Дженнифер прошла мимо столика Джека. Он помахал ей, она помахала в ответ, но не остановилась. Талли было удивилась, но вскоре поняла, что все по-прежнему, так как, Дженнифер после своего подвига добрых полчаса сидела в абсолютном молчании. Талли не вытерпела и вытащила ее на импровизированную танцевальную площадку.

Гейл тоже была там. Талли скрепя сердце признала, что в голубом платье и с новой прической она почти хорошенькая. Талли притормозила у ее столика, чтобы перекинуться парой слов с одноклассником, но Гейл даже не взглянула в ее сторону. Тогда Талли обогнула столик и, низко наклонившись, тихо сказала:

— Я бы пригласила тебя потанцевать, но боюсь, что не смогу пережить твоего отказа.

— Убирайся от меня, ты, шлюха, — процедила сквозь зубы Гейл.

Талли невольно отпрянула, как будто ее ударили. Но лицо ее осталось невозмутимым, она холодно улыбнулась и сказала:

— Гейл, ты — злобствующая неудачница.

— Убирайся, — повторила Гейл, трясясь от злости.

— Вот-вот, это как раз то, о чем я говорю, — сказала Талли. — Гейл, ты — самая обычная неудачница.

Талли и Дженнифер протанцевали еще несколько танцев. Площадка была небольшой, и музыка была не та. Ладно, дождемся выпускного бала, сказали девушки друг другу, и тут Джек, в костюме, но небритый, подошел к ним и, взяв Дженнифер за руку, попросил разрешения разбить их пару. Однако смотрел он на Талли, отчего она густо покраснела. Они танцевали, едва касаясь друг друга, и Талли почувствовала себя еще более неловко, вновь охваченная приступом тревоги, которую впервые ощутила на дне рождения Дженнифер. У Джен были глаза заблудившегося олененка. Талли смотрела на нее и пыталась понять, чем же еще так пугает ее выражение лица подруги. Безумие. Чистое, голое, абсолютное безумие. С таким лицом ей остается только надеть смирительную рубашку. «И ведь никогда не заговорит о нем! — подумала Талли, — Она никогда не говорит о нем, и куда это может ее завести? Куда может завести ее то, что стоит за этим безумным взглядом? Но кто это знает? Не я. А если не я, то кто? Джулия? Нет, ни у меня, ни у Джулии нет ключа к этой тайне. А он знает? Надеюсь, что да, — подумала Талли. — Чертовски надеюсь на это».

А затем случилось невероятное. Когда танец кончился, Джек и Дженнифер подошли к Талли. Началась новая музыка: Ивонн Элиман пела о том, что не хочет никакой другой малышки, кроме тебя, и Джек спросил Талли, не хочет ли она потанцевать.

— Ты такая знаменитость, Талли, — сказал он. — Пойдем потанцуем.

Талли бросила быстрый взгляд на Джен. Казалось, той не было неприятно, а может быть, вообще все равно. И Талли и Джек пошли танцевать. Талли старалась двигаться как можно невыразительней, так, что в конце концов какой-то парень не выдержал и закричал на весь зал:

— Давай, Талли Мейкер! Покажи ему класс!

Но Талли совсем не собиралась показывать Джеку свой класс, тем более Дженнифер стоит у стены и смотрит на них. Талли держалась как можно дальше, от партнера. Он был намного выше, несмотря на ее высоченные каблуки. Талли любила танцевать с закрытыми глазами, если только не была пьяна, но сегодня она глаза не закрывала. Она случайно встретилась с Джеком взглядом. Он улыбнулся ей, и снова Талли почудилось что-то в его глазах. Что-то… чистое.

— Джек-ки-и-и!.. — взвизгнул кто-то рядом с ними. Талли обернулась. Рядом с ними стояла Шейки Лэмбер. Кто же не знает Шейки. Королева бала.

— Джек-ки-и-и!.. снова взвизгнула Шейки. — Могу я вас разбить?

— С кем ты хочешь танцевать: со мной или с Талли? — спросил Джек.

Шейки одарила Талли небрежной улыбкой.

— С тобой, конечно. Я боюсь померкнуть на фоне Талли.

— Ну, тогда, чтобы разбить нас, ты должна спрашивать разрешения у Талли, разве не так? — спросил Джек..

— Угощайся, — сказала Талли, покидая площадку с огромным облегчением, что на нее больше не будет смотреть Дженнифер.

Вскоре для Дженнифер стало слишком шумно. Она не любила шума, и Талли потащила ее прогуляться по школьным коридорам.

— Сколько шкафчиков на первом этаже? — спросила Талли, когда они проходили мимо главного входа.

— Если считать офис Эдмина и крылья? Пятьсот двадцать.

— А сколько понадобилось кирпичей, чтобы построить нашу школу?

— Девятьсот тысяч, — автоматически ответила Дженнифер.

— А сколько человек сейчас здесь находится?

— Отвяжись.

Талли улыбнулась.

— Хочешь, поднимемся в библиотеку?

— Она закрыта, — сказала Джен.

— Давай попробуем, — предложила Талли и потащила подругу за собой по лестнице.

Библиотека была открыта. Талли и Дженнифер вошли, тихонько прикрыли за собой дверь и уселись с ногами на лавку перед камином.

— Господи, как здесь жутко в темноте, — сказала Дженнифер. — Эти витражи такие красивые при дневном свете, но ночью они выглядят просто жутко.

— Жаль, что камин не горит, — посетовала Талли, прислонясь к витражу. Ей совсем не было страшно.

— Ну-у-у-у, — протянула Джен. — Вы говорили о чем-нибудь?

— Что? Когда танцевали? Нет.

— Ни о чем? — настаивала Дженнифер.

— Ни о чем, Мандолини, — повторила Талли. — Если ты хотела, чтобы я о чем-нибудь с ним поговорила, нужно было предупредить меня. За всю свою жизнь я двух слов с ним не сказала. И ты хочешь, чтобы я завязала беседу на танцплощадке, когда ты стоишь и своим взглядом доводишь меня до отчаяния?

— Прости, — сказала Дженнифер. — Я не собиралась смотреть на вас. Я просто подумала, может, вы говорили о чем-нибудь, вот и все.

— О чем нам говорить?

— Не знаю. О чем-нибудь.

— Ну например? О погоде? О политике? О футболе, Господи ты Боже мой? О тебе?

— Может быть, о тебе? — предположила Дженнифер.

— Какого черта он станет говорить обо мне?

— Ну, тогда обо мне.

— Наконец-то в твоих словах появился смысл. Нет, не говорили, хотя мне уже хочется, чтобы говорили, только бы ты перестала меня допрашивать.

— Ладно, — сказала Дженнифер. — Пошли домой.

Позже, сидя в камаро, Талли сказала:

— Джен, знаешь, ты похудела. Я заметила, когда мы танцевали, у тебя стала такая тонкая талия. Ты села на диету?

— Нет, просто мне что-то не хочется есть в последнее время, — ответила Дженнифер. — Но все равно она не такая тонкая, как у тебя.

— Зато ты у нас вон какая грудастая.

Дженнифер промолчала.

— Люблю твою машину, — сказала Талли.

— Да, она классная, правда?

Талли вздохнула.

— Не то слово. Дженнифер, о чем обычно я тебя спрашиваю? Как там болельщики? Ну, а сегодня я собираюсь спросить тебя о другом. Как у тебя с Джеком?

Молчание.

— Чудесно. Ты танцевала с ним.

— Да, танцевала. И ты тоже. Вы неплохо смотрелись вместе.

— Правда? — Лицо Джен немного просветлело. — Мне всегда хотелось знать, как мы смотримся вместе. Подходим ли мы друг другу, понимаешь?

— Понимаю, — сказала Талли. — Подходите.

По глазам Дженнифер Талли поняла, что та снова замкнулась в себе, и решила перевести разговор на другую тему.

— Как ты думаешь, скоро мы получим ответ из Стэнфорда и Ю-Си Эс-Си?

— В феврале, — ответила Дженнифер.

Они остановились у дома Талли.

— Ты действительно хочешь, чтобы я поднялась с тобой? — спросила Дженнифер.

— Ты должна подняться, — сказала Талли. — Если не хочешь, чтобы меня убили.

Хедда сидела, уронив голову на грудь, перед телевизором, по которому шли последние новости. Талли разбудила ее.

Хедда поблагодарила Дженнифер за то, что та привезла Талли домой, и спросила, откуда у Талли такое симпатичное платье. В эту минуту Талли была безумно рада, что похожа на витрину цветочного магазина.

— Хочешь переночевать у меня, Джен? — Талли повернулась к матери. — Можно, мам?

— Талли! — воскликнула Дженнифер. — Ты предлагаешь, чтобы я у тебя осталась? Но я не спросила разрешения у мамы.

— Тогда спроси.

Дженнифер оглянулась было на дверь, но все же позвонила матери и получила разрешение переночевать у Талли.

— Дженнифер, разве твои родители могут тебе в чем- то отказать? — сказала Талли, когда они готовились ко сну. — Если ты скажешь им, что едешь в Техас, чтобы сделать себе татуировку и участвовать в родео, они оплатят тебе дорогу.

— Ошибаешься, Талли, — сказала Джен. — Они совсем не обрадовались, когда узнали, что мы собираемся в Пало Альто.

— Но они оплатят тебе дорогу? — спросила Талли и, увидев ее лицо, спросила: — Как ты думаешь?

Девушки улеглись в постель. Когда Дженнифер была маленькой, ее часто преследовали кошмары, и Талли, которая раньше по три-четыре раза в неделю оставалась у Дженнифер, забиралась к ней в постель, чтобы успокоить ее. Об ужасах, которые преследовали по ночам ее саму, она никогда не говорила. С привычками детства трудно расставаться, и когда они стали старше, Талли, оставаясь у Джен, пыталась лечь на полу. И каждый раз Дженнифер заставляла ее подняться с пола, и дело доходило чуть не до драки. В конце концов они снова стали спать рядом. Когда к ним присоединялась и Джулия, все трое укладывались на полу.

Талли натянула одеяло и обняла Джен. Джен любила спать в таком положении. Иногда Талли представляла, что бы она чувствовала, если бы кто-нибудь обнимал ее саму, но представить не могла. Да это было и неважно.

От волос Дженнифер исходил запах «Лошадка, твоя грива пахнет ужасно». Талли потрогала их. Дженнифер не шевельнулась. Может, она устала или ей просто хочется помолчать? Может, ей неудобно?

— Джен, твоя грива пахнет ужасно. Джен?

— М-м?

— Дженнифер? Тебе неудобно?

— Мне? Почему мне должно быть неудобно?

— Ну мало ли почему? С тобой стало трудно общаться.

— Мне хорошо, Талли. И я рада, что осталась у тебя..

— Я так давно здесь не была. Так давно не была с тобой. — Джен помолчала. — Мы скучали по тебе, Талли, когда тебя не было с нами.

Талли сглотнула и крепче обняла ее.

— Я всегда была рядом с вами, постоянно.

— Нет, не всегда, — сказала Дженнифер. — Не так, как раньше. И никогда — наедине со мной. Признайся, Талли, ты хотела от нас отдалиться.

— Нет, это неправда.

— Тогда почему ты так поступила? Почему ты отдалилась от нас?

— Кто знает? Наверное, мне просто хотелось быть с людьми, которые ничего обо мне не знают.

— Да, но почему?

— Думаю, — сказала Талли, — мне хотелось уединения.

— Уединения? Ты хочешь сказать — безвестности?

— Да, именно так.

Джен притихла.

— Безвестность, это — как смерть?

— Да, — медленно ответила Талли, — наверное, как смерть.

Говорить об этом в темноте было так естественно.

— То есть, можно сказать, что на эти годы ты как бы умерла?

— Да, думаю, что можно так сказать.

— А почему тебе была так необходима эта безвестность? Что же случилось с тобой, что ты захотела умереть? Ты полюбила кого-нибудь? Кто-то разбил твое сердце?

Талли покачала головой.

— Нет, Дженни, я не влюбилась. И никто не разбил мое сердце.

— Скажи мне, Талли.

Помолчав немного, Талли мягко сказала:

— Да нечего рассказывать, Мандолини.

— Мейкер, ты даже перестала играть в софтбол. Давай рассказывай.

— Да нет, правда, — сказала Талли, снова вдохнув запах волос Дженнифер, — поверь мне.

— Мейкер, ты врешь. Ты правда не хочешь говорить об этом?

— Да, Джен, не хочу.

— Ну ладно, как бы там ни было, я рада, что ты вернулась, Талли. Мы скучали по тебе, когда ты ушла.

«И я скучала по вам, девчонки», — подумала Талли, но ничего не сказала.

— Расскажи мне, Талли, — попросила Дженнифер. — Расскажи про свои запястья, как это было в первый раз.

Талли немного отодвинулась. Дженнифер снова притянула ее к себе.

— Давай.

— Да нечего особенно рассказывать, — мялась Талли.

— Расскажи, почему ты это делаешь.

— Дженнифер, на кой черт тебе знать? Зачем ты расспрашиваешь обо всем этом дерьме?

— Просто расскажи, Талли, — прошептала Джен. — Ты делаешь это, чтобы умереть?

Талли вздохнула.

— Нет, — медленно сказала она. — Не могу сказать, что я хочу умереть. Я делаю это потому, что мне хочется испытать, какая она — смерть. Окунуться в бессознательное состояние, а отчасти потому же, почему это делали в старину — чтобы очиститься и исцелиться. И после, когда из меня уходит все плохое, я возвращаюсь и живу дальше.

Талли умолкла, вспоминая, как она в первый раз сидела в наполненной водой ванне с опасной бритвой в руке. Она вспоминала, как расслабилось ее юное неоформившееся тело. Но когда она поднесла лезвие к запястью, руки у нее так страшно задрожали, что ей пришлось снова опустить их в воду, чтобы успокоиться. «Я хочу умереть? — спрашивала себя Талли. — Вот это сейчас со мной произойдет? Я и правда собираюсь умереть? Я разрежу себе запястья и позволю сознанию покинуть меня, и буду истекать кровью до тех пор, пока не придет смерть. Так поступали римляне — с той только разницей, что никто меня не хватится, и я долго пролежу уже мертвая. Я собираюсь умереть? Я не могу рассчитывать, что кто-нибудь придет и спасет меня, уж в этом-то я уверена. Поэтому, прежде чем я возьму в руку стальное лезвие и увижу, как лопнут мои вены и кровь начнет выплескиваться из них, как каша из горшка в детской сказке, я хочу быть уверена, что не хочу умирать. — Талли оглядела ванную, посмотрела на полотенца, на марлевый бинт, на йод и подумала: — Я готова. К чему бы то ни было. Что бы, черт возьми, это ни было». И она вытащила из горячей воды лезвие и сделала тонкий горизонтальный надрез на левом запястье длиною в дюйм, подумав: ох, Боже мой, как спокойно я это сделала, о Боже мой, подумать только, сколько крови! Она опустила руку и смотрела, как вода рядом с ней постепенно становится розовой. Она подняла руку и, как зачарованная, смотрела, как ее чистая детская кровь стекает к локтю. Она потрогала кровь пальцами, попробовала на вкус. Она была липкая и соленая. И тогда Талли сделала надрез на втором запястье. Она опустила обе руки в воду и закрыла глаза, но это было уже не так приятно, как когда она смотрела на вытекающую из нее кровь. Она открыла глаза и высоко подняла руки, лежа по шею в окровавленной воде и удивленно глядя на ярко-красную кровь, струящуюся по предплечьям. И потом, когда она уже закрыла глаза, и начала слышать странные шумы, и увидела перед глазами воду, и волны, и скалы, когда почувствовала соленый запах моря, тогда Талли подумала: «Сейчас пора, или я умру. Если я сейчас не встану, я умру». Она чувствовала какой-то замедленный темп своих движений, неторопливых, как движение нефтеналивного танкера на морском горизонте — неслышное и незаметное, — когда, наконец, подняла свое тело из воды и наклонилась за полотенцем. И опять на нее нахлынули скалы и вода — вода, с шумом разбивающаяся о скалы. Бурливые пенящиеся волны перекатывались, вставали перед ней и с громким шелестом падали — у-у-у-ух-хх… у-у-у-у-ух-хх… у-у-у-у-ухх… у-у-у-у-ух-ххх… «Дайте мне полежать еще минутку, — подумала Талли, — только одну минутку». Но нет. Вместо этого она вытащила себя из воды и, схватив полотенце, прижала его к одному запястью, потом — к другому. Она удержалась на ногах и, подняв руки вверх, встала из ванны, достала еще одно полотенце и, замотав им другую руку, плотно прижала запястья друг к другу и сидела, голая, на холодном кафельном полу, со сложенными, поднятыми вверх руками, закрыв глаза, пытаясь усилием воли остановить кровь. Через какое-то время кровь остановилась. Полотенца были испорчены. Талли даже не пришлось вытираться, так долго она просидела на полу. Когда она развернула полотенца, порезы почернели и распухли, но уже не кровоточили. Это было хорошо. Но заливать раны йодом было ужасно. Талли взвыла, стиснула зубы и, наконец, до крови прокусила губу, только бы не закричать.

Она туго перебинтовала запястья, прошла в свою комнату и молилась там, клянясь Господу, что больше никогда, никогда не сделает этого.

Но время шло, раны зажили, остались только неровные, зазубренные шрамы. Талли забыла ощущение близости смерти и вспоминала только перекатывающиеся волны и скалы. Поэтому через некоторое время она снова вскрыла себе вены, потом еще и еще, не в силах устоять перед желанием ощутить, что ее омывает соленая морская вода.

Дженнифер лежала спиной к Талли. Толкнув ее и не получив ответа, Талли вздохнула и, чувствуя какое-то стеснение в груди, спросила:

— Джен, что с тобой? У тебя все нормально?

— Конечно. А почему ты спрашиваешь?

Талли похлопала ее по плечу.

— Дженнифер, ты больше не играешь в мяч. Не хочешь поговорить?

— Талли, здесь не о чем разговаривать.

— Так я и думала, — сказала Талли. — И ты всегда так. Ты забыла, с кем разговариваешь. И все-таки, — продолжала она, используя одно из выражений Робина, — может, есть что-нибудь, что ты хотела бы мне рассказать?

— Нечего рассказывать, Талли, — печально повторила Дженнифер. — К сожалению.

Набрав в грудь побольше воздуха, Талли спросила:

— Дженнифер, ты спала с ним?

Дженнифер не ответила и вдруг начала плакать. Талли онемела. Плачет! Она дотронулась до волос Дженнифер, приговаривая:

— Пожалуйста, пожалуйста…

«Плачет, Господи, из-за чего? Я не могу поверить, просто не могу поверить, неужели она плачет из-за…»

— О Талли… — Дженнифер всхлипнула, села на кровати и прислонилась к стене. Талли села рядом.

О Талли? Что это еще за «О Талли?» Дженнифер размазывала ладошкой слезы по лицу, как она делала, когда была совсем маленькая. Но, Господи, им было лет по десять, когда Дженнифер в последний раз плакала перед Талли.

— Ты не понимаешь…

— Ну тогда объясни мне, — мягко сказала Талли.

— Это совсем не то, что ты думаешь.

Талли подумала, что тут Джен ошибается. Она опасалась, что это как раз то, о чем она думает.

— Боже мой, Дженнифер, ты плачешь из-за него!

Талли покачала головой, встала, принесла пачку салфеток, села на край кровати и осторожно вытерла Дженнифер лицо. Прошло несколько минут, прежде чем Дженнифер немного успокоилась.

— Дженнифер, — проговорила Талли. — Ты совсем ненормальная. Ты спала с ним?

— Нет, Талли, нет, — сказала Дженнифер. — Но знаешь почему? Знаешь почему? Потому что он не просил меня об этом. Он не просил меня! — крикнула она. — А если бы он меня попросил, я бы сказала: когда? сейчас? И если бы он попросил меня сначала попрыгать, я бы сказала: как высоко, Джек Пендел, как высоко? И я, сама невинность, как ты всегда говоришь, я отдала бы ему эту невинность быстрее, чем ты успеешь сказать «Джек».

Талли утратила дар речи. Онемевшая и беспомощная, только молча утирала слезы Дженнифер. Тем более беспомощная, что не понимала ее. Талли Мейкер не понимала, в чем тут проблема.

— Ну так пойди к нему, Джен, пойди к нему. Ты хочешь его. Скажи ему, что ты хочешь его. Дай ему это понять. И он клюнет в конце концов, как и все, поверь мне.

— О, Талли, ты и правда не понимаешь. Ведь дело не в том, чтобы пойти к нему, неужели тебе непонятно?

Дженнифер снова начала плакать.

— Неужели ты не понимаешь, что если бы он хотел меня, он бы понял то, что так ясно мне и всем остальным? Он бы сам понял. Но он ничего не замечает, потому что не чувствует ко мне того, что чувствую к нему я.

Талли была не согласна.

— Джен, он помешался на своем футболе и поэтому ничего не замечает вокруг.

— Нет, Талли, он не замечает, потому что он не любит меня. Когда ты кого-нибудь не любишь, тебе нет дела до того, что у него на душе. Ты и внимания на него не обращаешь.

— Хмм, — сказала Талли. — Я знаю очень многих людей, которые любят друг друга, но им совершенно нет дела до переживаний другого.

Дженнифер отмахнулась от нее.

— Кого, например, Мейкер?

Талли колебалась.

— Ну, твоих родителей. Или родителей Джулии.

Дженнифер продолжала плакать. Талли прокашлялась и сменила тактику.

— Хорошо, Дженни, он не замечает этого. Не важно, по какой причине. Тогда просто скажи: «Черт с тобой», и живи дальше. И все. Забудь о нем. — Талли подкрепила свои слова отметающим жестом. — И поезжай в Пало Альто, — добавила она. — Там столько Джеков Пенделов, там будет столько этих Джеков Пенделов, которые будут готовы умереть за счастье владеть твоим сердцем, а если ты к тому же еще наденешь бикини… Да тебе придется купить их штук двадцать, чтобы хватило на всех. Я имею в виду бикини.

— Талли, ты все еще не понимаешь, да?

— Честно, Джен? — извиняющимся голосом сказала Талли. — Не понимаю. Веришь? Я не понимаю этого, но ведь мы любим друг друга.

Талли пыталась объяснить, но Дженнифер нетерпеливо перебила ее.

— Это не одно и то же, пойми.

— Нет?

— Ну конечно, нет! — воскликнула Дженнифер. — Мейкер, именно поэтому мне и не хочется иногда с тобой разговаривать. Иногда ты бываешь абсолютной тупицей.

Талли увидела на лице Дженнифер это выражение, сумасшедшее, сумасшедшее выражение. «Она так далеко, что мне даже не дотянуться».

— Неужели ты не понимаешь, Талли? — повторила Дженнифер. — Я люблю его. Я люблю его.

— Любишь? — сказала Талли без всякого выражения. — Ну хорошо. Тогда — раз-лю-би.

— Талли, это невозможно, это просто невозможно — взять и разлюбить человека, которого любишь.

— Ты не можешь? Но, черт побери, почему?

— Не знаю. Не могу, — убитым голосом сказала Дженнифер. — Он — моя первая любовь. Самая первая. И я никогда не перестану любить его.

Талли вздохнула и попыталась ее образумить.

— Джен, но ведь все так говорят. Все так чувствуют. Всем нам кажется, что мы никогда не перестанем любить, что мы никогда не сможем полюбить никого другого, что мы никогда не испытаем таких сильных чувств, но… как-то так случается, что мы перестаем любить. И как-то переживаем это. Разве не так? Нам ничего другого не остается. И это правильно. Иначе как же жить?

— Талли, я знаю, как скептически ты к этому относишься. Я и не ждала, что ты меня поймешь. Но я-то знаю что чувствую к нему очень давно. Я никогда в жизни не полюблю никого другого.

Талли погладила ее по голове.

— Твоя жизнь может оказаться очень короткой, Мандолини, потому что, если ты не перестанешь сейчас плакать, мне придется тебя убить.

Дженнифер, всхлипнув, засмеялась и вытерла рукой слезы.

— Люблю, когда ты смеешься, — сказала Талли, сунув, ей в руку салфетку. — Ты сразу становишься така-а-ая хорошенькая.

Девушки снова улеглись в кровать. Дженнифер повернулась к стене, а Талли примостилась рядом с ней.

— Мне жарко, Талли, очень жарко. Ты не можешь подуть мне на лоб? — попросила Джен, оборачиваясь.

Талли подула ей на лоб, а Дженнифер лежала с закрытыми глазами, и слезы текли у нее по лицу, и она шептала:

— И почему я люблю его, Талли? Почему? За какие такие достоинства или недостатки я так люблю его?

— Потому что он красив и хорошо владеет своим телом? — предположила Талли.

— Ты думаешь, он — красивый! — воскликнула Дженнифер.

— Нет, — быстро сказала Талли. — Это ты думаешь, будто он — красивый.

Дженнифер снова закрыла глаза.

— Я закрывав глаза и вижу его лицо, — прошептала она. — Вижу, как он говорит и смеется, я вижу только его лицо, и ничего больше. Даже тебя, Мейкер, даже тебя я не вижу. Ты веришь? Я даже не вижу больше Пало Альто. Только его. Боже мой, Талли, что это со мной?

— Ну ты совсем расстроилась, — тихо сказала Талли.

Дженнифер продолжала плакать, но уже тише и не так горько, а Талли все вытирала ей лицо. Наконец Дженнифер заснула. Но Талли не спала.

Она лежала, приподнявшись на локте, и нежно дула Дженнифер на лоб, вспоминая, как увидела ее в первый раз. Их познакомила Джулия. А Джулия познакомилась с Талли, когда та брела по улице неподалеку от школы Лоумэна, там был и детский сад, в который она ходила. Талли тогда в очередной раз потерялась — случайно ли, нарочно ли, и Анджела Мартинес привела пятилетнюю девочку к себе домой. Талли играла с Джулией, пока Анджела звонила в полицию. «Опять ребенок Мейкеров, — сказал полицейский, когда они прибыли, — она все время теряется, каждую неделю. Когда-нибудь она выйдет на магистраль, и больше мы о ней не услышим. Без конца убегает. Храбрая малышка. Мы отвезем ее домой».

Джулия и ее мать возражали. Пусть поиграет. Мы сами отведем ее домой. Они накормили Талли ужином: буррито и тако[9]. Талли никогда еще не ела так вкусно.

Анджела боялась, что родители Талли сходят с ума, разыскивая дочь. Талли объяснила этой доброй женщине, что не о чем беспокоиться. И Анджела вынуждена была убедиться в этом, когда привела Талли домой и Хедда небрежно бросила:

— Снова ушла? Что я тебе говорила? Играй во дворе.

С тех пор миссис Мартинес частенько забирала Талли из детского сада и приводила к себе. Талли вспомнила, как в то же лето, через несколько недель после знакомства с Джулией, Линн Мандолини привела Дженнифер. Дженнифер! Такая толстенькая и такая командирша! Она пришла к Джулии и тут же потребовала, чтобы ей дали велосипед. Все лето они играли вместе, так и пошло. Когда Дженнифер была маленькая, она выходила из себя, чуть только у нее что-нибудь не получалось. Она вопила, швыряла игрушки, бросалась песком, потом валилась на землю и плевалась и брыкалась. Талли тогда считала, что с Джулией легче ладить — вспышки Дженнифер расстраивали ее.

Дженнифер стала старше, характер ее улучшился, но только став уже достаточно взрослой, Талли узнала, что в возрасте двух-трех лет Дженнифер страдала аутизмом[10] средней степени, и все эти годы боролась с последствиями этой болезни. Незначительные следы так и остались — маниакальная чистоплотность и желание избегать, по возможности, физического контакта с другими людьми — были самыми заметными из них. Но были и другие симптомы. Каждый день Дженнифер пересчитывала количество трещин на тротуаре от своего дома на Сансет-корт до угла Семнадцатой улицы и Уэйн-стрит. И всегда вслух сообщала о каждой новой обнаруженной ею трещине, показывая ее Талли и Джулии. Она пересчитала все шкафчики в школьных раздевалках. Она в любую минуту могла назвать объем валового национального продукта двадцати пяти стран, а также количество разбитых фонарей от Семнадцатой улицы до Гейдж Парк. На тестировании по математике в октябре прошлого года она набрала 800 очков. Талли прижалась губами к влажному лбу Дженнифер.

До того, как Талли узнала, что Джен больна, она считала Дженнифер самой счастливой девочкой на земле. Из них троих она казалась Талли единственной, кому было предназначено счастливое будущее — естественное продолжение ее счастливого детства. Ведь что ни говори, а ей выпало счастье родиться у людей, для которых главной целью в жизни было счастье Дженнифер.

А сама Талли одиноко бродила босиком по грязному двору и играла с цыплятами и бездомными кошками. Пыльная и неумытая, Талли каждое лето проводила во дворе дома на Гроув-стрит с видом на шоссе и железную дорогу. Кто натирал ее лосьоном для загара? Кто целовал ее пяточки, купал и дарил игрушки? Годы раннего детства не оставили ярких воспоминаний в памяти Талли. Где-то там, в этом детстве, у нее было два брата, и даже отец, но потом Хедда и Талли остались одни, и к ним переехали тетя Лена и дядя Чарли, чтобы помочь Хедде выкупить закладную. После смерти дяди Чарли осталась страховка, и им стало легче платить по счетам. Хедда работала от зари до зари, а тетя Лена оставалась дома. Тетя Лена была седая и тучная, хотя ей было всего сорок, когда она осталась вдовой. Большую часть времени она проводила в своих комнатах: когда умер дядя Чарли, она взяла себе спальню и столовую. Она сказала, что после смерти дяди Чарли имеет право на жизненное пространство, и дом фактически стал принадлежать ей.

Оперевшись на локоть, Талли смотрела на Дженнифер. «Дженни, ты так много всего получила Божьей милостью. Но мне все равно. Я не завидую тебе, это правда. Мне и самой странно, что я думаю об этом, но клянусь тебе, Дженнифер, если бы было возможно, чтобы Господь Бог, отвернувшись от меня, дал тебе счастье, дал тебе то, чего ты хочешь всем сердцем, то единственное, что тебе нужно, я бы согласилась провести всю свою жизнь так, как я живу сейчас, и не пожалела бы об этом. Дженнифер, дорогая. Все будет хорошо».

Рано утром Дженнифер с красными и опухшими глазами села в кровати и сказала:

— Талл, расскажи мне про черепаху и скорпиона.

— Джен, вылезай отсюда к чертовой матери. Я смертельно устала. Солнце уже встало, разве не видишь? Я — как дитя джунглей. Теперь моя очередь спать. Ты спала всю ночь.

— Расскажи мне, Талли, расскажи, и заодно почеши спинку.

— Господи, Мандолини, ты чертовски требовательна. Ох, ну ладно.

Талли вздохнула, села на край кровати и начала чесать плечи Дженнифер.

— Как-то раз, — начала она, — скорпион плыл по большому озеру, направляясь к самой его середине. И когда он достиг ее, то вдруг понял, что не знает, как нужно плавать, и начал тонуть.

— Не так сильно, Талли, не так сильно! — воскликнула Дженнифер.

Талли вздохнула и продолжала.

— Помогите! Помогите! — закричал скорпион. Но никто не пришел ему на помощь. Тем временем мимо проплывала черепаха. Скорпион увидел ее и сказал: «Черепаха, пожалуйста, помоги мне. Разве ты не видишь, что я тону?» И черепаха ответила: «Нет, я не буду помогать тебе. Как только я приближусь к тебе, ты укусишь меня, и тогда я умру».

— Талли, ну теперь я вообще ничего не чувствую. Чуть сильнее, пожалуйста.

Зная, что Дженнифер не видит ее, Талли показала ей язык.

— И перестань показывать мне язык, — сказала Дженнифер, не открывая глаз. — Я прекрасно знаю, что ты делаешь. Лучше продолжай.

— Скорпион запротестовал, — громко сказала Талли. — «Черепаха, клянусь, я не укушу тебя. Я не такой глупый, черепаха. Ведь если я укушу тебя, я утону, а я не хочу умирать». Черепаха поверила ему, подплыла, взяла скорпиона себе на спину и поплыла к берегу. Когда черепаха была уже совсем рядом с берегом, скорпион укусил ее. И когда они оба стали тонуть, черепаха повернулась к нему и спросила: «Но почему? Почему ты сделал это, скорпион? Теперь мы оба умрем. Почему ты сделал это?» И скорпион ответил: «Потому что я — скорпион. Я не смог удержаться. Такова моя натура».

Дженнифер тихо лежала на животе.

— Я люблю эту историю, — сказала она.

«А я люблю тебя, Мандолини», — подумала Талли.

4

На Рождество Талли и Робин поехали на похороны его отца. Мистер Де Марко умер в Сочельник.

Двадцать седьмого декабря они опустили его гроб в землю рядом с Памелой Де Марко. Робин представил Талли родным как свою девушку, и Талли сердечно всем улыбалась. День был пронзительно холодный и ветреный. Талли удивляло, как открыто выражают свои чувства собравшиеся. Робин молчал, весь в черном, его лицо походило на маску. Но когда вернулись домой и он увидел кресло отца и вдохнул запах камфары, выдержка ему изменила. Талли гладила Робина по спине и опять удивлялась. Ей казалось, что он не очень переживает из-за болезни отца, но вот тот умер, и для Робина это настоящий удар.

Новый год прошел хорошо. Шейки, Королева бала выпускников, пригласила всех на вечеринку. Даже Джулия с Томом не ссорились. Все внимание Талли этим вечером было приковано к Дженнифер, потому что Дженнифер почти весь вечер провела с Джеком. Он не отходил от нее ни на шаг. Талли не стала всматриваться в лицо подруги, она и так знала, что увидит; куда больше ее интересовало лицо Джека. Но на его лице трудно было прочитать какие-либо чувства. Потому что, во-первых, он был пьян. А во-вторых, он не принадлежал к числу тех людей, по лицам которых легко читать. Он умудрялся владеть своим лицом даже под парами алкоголя. Но его руки дотрагивались до рук и плеч Дженнифер, до ее лица и шеи. Его глаза смеялись вместе с ней, и его губы тоже. А Джек склонился к ней, Талли даже показалось, что он почти нежен. Нежный — какое нелепое слово! Но именно слово «нежность» пришло ей на ум, когда она увидела, как Джек смотрит на Дженнифер. И еще: он смотрел на нее так, словно знает ее лицо наизусть. «Итак…» — тихонько запела Талли…

…Итак,

Готов поверить я тебе почти,

Что отличишь лазурь небес от моря,

Восторг и радость от тоски и горя,

Отчаянье от радужной мечты.

Но кто же, кто над нашим сердцем волен,

Как отличить, скажи, сумеешь ты

Любовь, неотличимую от боли?

«Джек капитан известной футбольной команды, — подумала Талли. И этим все сказано относительно его чувств к Дженнифер». Но Талли мечтала, чтобы Дженнифер получила то, что она хочет, а единственное, чего хотела Дженнифер, был Джек.

Они попрощались со старым годом и поцелуями и шампанским приветствовали новый, дружно спев «Старое доброе время». Робин поцеловал Талли, она улыбнулась и ущипнула его за руку. «Мне сейчас не до песен», — подумала она. В какой-то момент она на секунду упустила из виду Дженнифер и больше так и не смогла ее найти. Ни ее, ни Джека.

5

Дженнифер закрыла глаза и тут же снова открыла.

О Господи! Он здесь. Открой глаза, Джен, ты же так хотела смотреть на него, а теперь закрываешь глаза? Что с тобой?

Она предполагала, что они едут к его дому. Он не сказал на этот счет ничего определенного. Незадолго до того, как часы пробили полночь, он шепнул ей: «Давай смоемся отсюда», — и потом добавил кое-что еще. А может быть, он думал, что они поедут домой к Дженнифер? На вид он был совсем пьян.

«Хорошо, Джен, держись за баранку обеими руками, успокойся, девочка, и веди машину. У тебя еще будет уйма времени, чтобы смотреть на него. А сейчас просто веди машину. Должно быть, уже за полночь, — подумала она. — Никак не могу вспомнить: он сам попросил меня отвезти его домой, или я ему предложила? Да и помнит ли он сейчас, где его дом? Ты только посмотри на него, нет, ты только посмотри на него. Дженнифер, веди машину, и успокойся».

На Лейксайд Драйв Джек пригласил ее войти. Казалось, дома никого нет. «Все ушли», — подтвердил Джек, исчезая в ванной. Дженнифер села на диван в гостиной и осмотрелась. Давненько она не была здесь. Год, наверное. Ей всегда нравилась эта комната. Здесь стояла плетеная мебель, выкрашенная в белый цвет, и было много цветов.

Дженнифер подняла взгляд на Джека, который принес ей кока-колу.

— Твоя любимая, правильно?

Она хотела ответить: нет, неправильно, это он — ее любимый, но боялась показаться слишком банальной.

Джек опустился на диван рядом с ней и дотронулся до ее волос.

— У тебя такие мягкие шелковистые волосы, — пробормотал он. — Мне нравится, как от тебя пахнет, я всегда любил твой запах.

— Всегда? — спросила она.

— Всегда, — подтвердил Джек, отводя ее волосы с шеи. Она помогла ему, и он наклонился и поцеловал ее, поцеловал ее шею. Дженнифер подалась к нему, и Джек стал покрывать поцелуями ее шею. Дженнифер не хотелось закрывать глаза, — наоборот, хотелось смотреть, как он ее целует, но она не смогла. Как только его губы коснулись ее шеи, глаза Джен тут же закрылись.

Одной рукой она обняла его, а пальцы другой ощупывали его лицо, как делают слепые. Сначала Джек просто нежно касался ее губами, но вскоре поцелуи стали нетерпеливее; обойдя подбородок, он нашел ее губы и принялся целовать их — грубо и нежно, грубо и нежно. Сознание Дженнифер захлопнулось, как и ее глаза. Следить за тем, что происходит, было совершенно невозможно. И она перестала, не ощущая ничего, кроме его рта и его больших грубых и нежных рук, которые скользили по всему ее телу. Джек встал перед Дженнифер на колени и расстегнул ее блузку. Прижавшись лицом к ее груди, он принялся целовать нежную кожу, а его руки искали застежку бюстгальтера. «Он расстегивается спереди», — подсказала Дженнифер, и он обнажил ее груди, посмотрел на них и застонал. «Джен, ты такая красивая, Господи, просто невероятно». Он целовал ее грудь, упиваясь ее упругой мягкостью и нежной гладкостью кожи. Дженнифер стонала, ее глаза совсем закрылись, руки вцепились в его светлые волосы, она окончательно растворилась.

«Я не могу поверить, что я взаправду здесь, с тобой. Не могу поверить, что ты целуешь меня. Не могу поверить, что ты целуешь меня». Ведь об этом, о его губах, о его руках на своем теле мечтала она каждый день последние четыре года. Она мечтала полностью раствориться на его губах.

Джек отнес Дженнифер в спальню, не переставая целовать. Он уложил ее на кровать и начал расстегивать ремень. Расстегивать ремень. «Я лежу на его кровати». Дженнифер смотрела, как он это делает, не осознавая, что происходит; она сходила с ума от желания чувствовать его.

И она получила его. Через несколько секунд он уже вошел в нее, и единственной ее мыслью было: О Боже, неужели это так бывает?

— О, ты такая влажная… Ты готова принять меня.

Он застонал. Она тихо ответила. Она была здесь, с ним, прижатая к его широкой гладкой груди, в кольце его мускулистых рук, и светлая грива закрывала его красивое пьяное лицо, склонившееся к ней. Она была здесь, с ним. И так любила его, что была готова для него всегда.

Джек был слишком пьян, чтобы управиться быстро. Они попробовали и так, и этак. Дженнифер, впервые в жизни видевшая так близко обнаженного мужчину, побывала и сверху, и снизу, и во всех мыслимых позах. Лаская его, Дженнифер подумала, что это определенно доставляет ей удовольствие. «Он для меня первый во всем». Джек приладил рядом с кроватью зеркало, чтобы они могли видеть себя. И они прошли весь круг сначала. Он не причинил ей сильной боли, так как она не была девственницей в полном смысле слова. Но после столь активных упражнений она все же ощутила некоторый дискомфорт. Дискомфорт это или что-то другое, думала Джен, но даже если бы было в тысячу раз больнее, она все равно согласилась бы, лишь бы ему было хорошо, и лишь он был рядом, и она могла раствориться в пространстве, в пространстве по имени Джек.

Наконец он упал на нее, весь в испарине, утомленный, и мгновенно уснул. Дженнифер приказала себе не огорчаться.

Джек был тяжелым и влажным. Его волосы спутались, дыхание было неровным. Дженнифер погладила его ноги, провела пальцами по спине и поцеловала в висок.

Как долго пролежала она без сна? О чем она думала? Ни о чем. Ни о чем — и обо всем. Она думала о том, как они снова займутся сексом, как он поцелует ее на улице на глазах у всех, и о совсем невозможном — что он пригласит ее в качестве своей девушки на выпускной вечер. Она вспомнила, что не приняла никаких мер предосторожности, ей даже в голову не пришло воспользоваться противозачаточными средствами. Он даже не спросил ее об этом и, конечно же, ничего не сделал сам. При мысли о беременности Дженнифер засмеялась. И подумала: «Я люблю его. Я влюблена в него. И только это чувство я хочу испытывать, оставаясь наедине с мужчиной. Именно это чувство я хочу испытывать, когда смотрю в лицо, склонившееся надо мной, и если я этого не чувствую, то не чувствую ничего». Все другое — иллюзия. Дженнифер поглаживала Джека по спине кончиками пальцев, вспоминая те годы, когда они были просто друзьями. «Помнишь, как мы играли в софтбол, Джек? Помнишь Шанга Парк? До того, как ты стал капитаном? Помнишь то время?» Постепенно она уснула.

Она проснулась, а Джек все еще лежал на ней. Он быстро поднялся, пробурчав какие-то извинения, и убежал ванную. Вернувшись, он сразу натянул брюки. Присев на кровать рядом с Дженнифер, Джек потер виски.

— Джен, сейчас шесть часов, твои родители, наверное, сходят с ума?

«Мои родители? Я, это я схожу с ума».

— Да, наверное.

Дженнифер улыбнулась ему, и Джек широко улыбнулся в ответ.

— Ты не думаешь, что тебе пора домой?

— Если ты думаешь, что мне пора домой, то и я так думаю. Но я могла бы им позвонить.

Джек казался удивленным.

— Позвонить? Единственная дочь родителей-итальянцев, ты можешь позвонить им в шесть утра и сказать… что ты им скажешь?

Дженнифер на секунду задумалась. Она не хотела уходит.

— Если ты думаешь, что мне пора уходить, я уйду, — тусклым голосом повторила она.

Джек не ответил, они не смотрели друг на друга.

— Хорошо, — сказала она и поднялась с кровати, все еще обнаженная. — Я все поняла.

Дженнифер оделась, и Джек, все еще в одних брюках, проводил ее до машины. Его рука опустилась ей на плечо.

— Послушай, — сказал он. Его голос показался ей холодным как лед. — Извини. Мне действительно хотелось этого, и я рад, что мы были вместе. Надеюсь, ты понимаешь.

Она поняла. Конечно. Она растянула губы, надеясь, что у нее получилась улыбка, а не гримаса, и Джек наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Я позвоню тебе, — сказал он. — Будь осторожна на дороге.

Дженнифер тронулась с места. Она ехала и ехала по городу. Вместо того, чтобы повернуть домой, она двинулась Лоуренсу, обогнула территорию Канзасского университета, потом поехала к Эодора, потом к Де Сото, и долго просидела на краю заброшенного кукурузного поля, утратив представление о времени и пространстве. Потом направилась к дому Талли. Обошла вокруг дома и долго бросала в окно подруги камешки, до тех пор, пока один не попал прямо в голову спящей за столом Талли.

— Выйди, бессонная душа, впусти меня, — пропела Дженнифер снизу.

— Ты чуть не убила меня, — сказала Талли, открывая входную дверь. — Где ты была? Твоя мама с ума сходит.

— Хорошо, я ей позвоню, — сказала Джен. — Только сначала посплю. Давай спать.

Дженнифер разделась и забралась в постель.

Талли обняла подругу и тихо сказала:

— Дженнифер, я знаю этот запах. От тебя пахнет мужчиной.

— Талли, — прошептала Дженнифер, — не спрашивай меня ни о чем, и мне не придется тебе лгать.

Талли ничего не сказала, и два часа пролежала, не смыкая глаз, пока в комнату не вошла Хедда, сказав, что на телефоне мистер Мандолини. и он совершенно вне себя. Дженнифер поговорила с матерью, потом снова забралась в постель и притворилась спящей.

6

В феврале на родительском собрании мистер и миссис Мандолини угрюмо сидели перед учителем математики мистером Шмидтом и слушали, как он рассказывает о том, что у Дженнифер — серьезные проблемы с учебой и что ее поведение в школе в последнее время вызывает у него опасения.

— Не думаю, что проблемы так уж серьезны, мистер Шмидт, — возражала Линн. — Наша дочь находится под постоянным контролем, — продолжала она, не давая ему перебить себя. — Вы знаете, что она собирается поступать в Стэнфорд, и вы видели результаты ее тестирования — для ее возраста они даже слишком хороши.

Мистер Шмидт только качал головой. Тони понемногу начинал выходить из себя.

— В чем дело? Проблемы, проблемы! Вы, похоже, специально раздуваете их? Я не понимаю. У вас к ней какие-то личные претензии?

Мистер Шмидт сделал глубокий вздох.

— Мистер и миссис Мандолини. Линн. Тони. Дженнифер учится у нас уже три года, и вы знаете, как я всегда относился к ней. Конечно же, у меня нет к ней никакой личной неприязни. Единственное личное чувство, которое я испытываю к Дженнифер, — это привязанность. Однако, ее оценки и, главное, потеря интереса к учебе глубоко беспокоят меня.

— Ну, а нас это не беспокоит, — сказал Тони. Он поднялся и повернулся к жене: — Идем.

— Тони, — остановил его мистер Шмидт, хрустнув пальцами. — Подождите. Вы знаете, что отметки Дженнифер сползли с девяносто девяти в прошлом году до восьмидесяти двух в начале этого года, а ко второй четверти… — он замялся, — … ну, вы видели ее табель. Я поставил ей шестьдесят пять только потому, что люблю ее и беспокоюсь о ней. Однако вы должны знать, что ни одного теста в последней четверти — это четыре экзамена и шесть письменных опросов — она не прошла. Она завалила их все до одного. Дженнифер всегда могла ответить математику, хоть ночью ее разбуди. Господи, да она иногда даже меня поправляла! Я двадцати лет преподаю математику и ни разу не встречал ученика,; набравшего столько баллов на тестировании. — Он замолчал, чтобы перевести дух. — Я пытаюсь объяснить вам, что ее поведение вызывает беспокойство.

Линн и Тони не отрывали глаз от пола.

— Уверен, вы не в первый раз слышите такое, — сказал он мягко. — Я разговаривал с другими учителями. По всем предметам одна и та же картина. Дженнифер перестала учиться.

— Мистер Шмидт, — Линн подняла глаза. — Это ее последний год в школе. Последний! Вы забыли, как были молоды? Восемнадцать лёт, команда болельщиков! — Она сглотнула. — Вы знаете, мы всю жизнь постоянно подталкивали и подгоняли ее. — Линн взглянула на мужа, Тони энергично закивал. — Но это — последний год! — продолжала она. — Давайте не будем давить на нее. Правда, Тони? На следующий год она собирается в Стэнфорд, ей предстоит много трудиться; так давайте же дадим ей немного отдохнуть перед стартом. Правильно, Тони?

— Абсолютно! — согласился он.

Мистер Шмидт вздохнул и сделал еще одну попытку.

— На выпускном вечере она должна произнести прощальную речь. Но как она будет выступать, если провалится на экзаменах?

Тони встал.

— Знаете, мистер Шмидт, мы гордимся своей дочерью, и, что бы она ни делала, самое главное для нас — ее счастье. Если она по каким-то своим личным причинам будет счастлива и без этой прощальной речи, — значит, это не нужно и нам.

— А эта ее… — осторожно начал мистер Шмидт, — эта ее… гм-м, ее… отстраненность… вы не замечали симптомов? Тех, что бывали у нее в детстве? Может быть, у нее снова… В классе она молчит как немая.

— Го-о-споди-и-и! — воскликнул Тони. — Вы же не врач! Вы — преподаватель математики.

Они больше не захотели с ним разговаривать. Мистер Шмидт посмотрел им вслед и заглянул в соседний кабинет к мисс Келлер, учительнице биологии. Он спросил, что она думает о мистере и миссис Мандолини.

— Они ничего не хотят слушать, Джим. Должно быть, не могут поверить. Ведь их дочь всегда прекрасно училась.

— Да, и вспомни мои слова. Я готов поспорить, что они не придут на весеннее родительское собрание, — сказал мистер Шмидт.

Тони и Линн предстоял еще разговор с преподавателями по истории и английскому, но они оба, не сговариваясь, вышли из школы, сели в машину и в полном молчании поехали домой.

— Скажем ей? — спросила Линн, выпуская кольца дыма уже у себя в кухне на Сансет-корт.

Тони налил им обоим выпить.

— Нет, ни в коем случае. Она подумает, что мы наседаем на нее. Давай оставим ее ненадолго в покое, хорошо?

Прошло два часа.

— Она так и не вышла из своей комнаты повидать нас, — сказала Линн.

— Наверное, висит на телефоне или слушает музыку. Пусть она немного побудет одна, хорошо?

В полночь, когда Линн и Тонни пошли спать, в комнате их дочери было темно и не доносилось музыки. Линн не выдержала. Она постучалась и тихонько приоткрыла дверь.

— Мам, — раздался с кровати голос Дженнифер, — ты чего?

— Ничего, детка, ничего, — сказала Линн. — Спи спокойно.

На следующий вечер за ужином Линн осторожно сказала:

— Дженнифер, кажется, учителя считают, что ты стала не очень хорошо учиться.

Дженнифер подняла глаза и посмотрела на мать.

— Мам, ну ведь вы уже смотрели мой оценочный лист за прошлую неделю.

— Да, дорогая, конечно, смотрели, — сказал Тони. — Но учителя говорят, что даже эти оценки завышены. Они говорят, что в действительности ты не сдала ни одного зачета за эту четверть.

— Это правда, папа.

— Дорогая, у тебя что-то случилось?

— Нет, папа, почему должно что-то случиться? Просто я не очень хорошо училась в этой четверти, вот и все. — Помолчав, она добавила: — На следующей неделе я подтянусь, вот увидите.

Линн и Тони через силу улыбнулись.

— О, мы рады это слышать от тебя, дорогая, — сказала Линн, — мы так рады! Нам так хочется, чтобы ты хорошо училась!

— Я знаю, мам. Мне жаль, если я разочаровала вас.

Линн дотянулась рукой до Дженнифер.

— Дженни, ты не можешь разочаровать нас с папой, — серьезно сказала она. — Просто мы беспокоимся о тебе. Мы хотим, чтобы ты была счастлива, вот и все.

— Мам, это мой последний год в школе. Это такое хорошее время, — ответила Дженнифер.

После ужина Дженнифер поднялась в ванную. Закрыв дверь, она постояла с минуту, потом, не снимая тапочек и не вытащив мелочь из карманов, встала на весы. Она не взвешивалась уже целых три недели, но последние несколько дней она питалась довольно неплохо и чувствовала, что пора взвеситься. Она встала на весы и с минуту смотрела на стену (пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста), прежде чем опустила глаза вниз и увидела на черной отметке трехзначное число. Она коротко вскрикнула. Отметка стояла на месте. 102. Сто два[11]. 102! Совсем скоро это будет уже не трехзначная цифра, взволнованно подумала она.

Дженнифер сошла с весов и вернулась в спальню. Она разделась, забралась в кровать, выключила свет и еще раз вскрикнула. Это был даже не крик, а глубокий, идущий изнутри стон. Потом еще и еще. Чтобы заглушить свои стоны, пришлось включить на полную громкость приемник. Линн, заглянувшая в дверь, чтобы пожелать дочери спокойной ночи, задохнулась от счастья:

— Дженни! Музыка! Ты слушаешь музыку!

Да, подумала Дженнифер. Музыка и девушка. Сон долго не шел. Талли учила ее: если нет ни сна, ни покоя, думать только об овцах и ни о чем другом. Вот и сегодня, как все остальные ночи, Дженнифер пыталась следовать ее совету. Снова и снова, снова и снова овца бежала через луг, бежала в Стэнфорд, а потом превращалась в каких-то взрослых, в докторов, в родителей. Их жизнь была так похожа на жизнь этой овцы.

В конце февраля Талли, Дженнифер и Джулия сидели в кухне на Сансет-корт.

— Ну, что мы запишем в своих ежегодниках, девочки? — спросила Джулия. — Какое желание, какую мечту?.

— Чтобы мечтать, тоже нужно желание, — заметила Талли.

— А может быть, желать следует мечту? — вторила ей Дженнифер.

— Мейкер, Мандолини, — поморщилась Джулия, — хватит умничать. Придумайте что-нибудь. В комитете вас никто не будет дожидаться. Второе марта — крайний срок. А второе марта — в эту пятницу, к вашему сведению.

— Да ну? И кто же назначил тебя командиром? — спросила Талли.

— Секретарь, естественно, — ответила Джулия.

— Ну, вдохнови нас. Послушаем сперва твое желание, Мартинес, — предложила Талли, машинально рисуя на своем листке. — Что ты приберегла для Тома? Собираешься подарить ему свою невинность? Или с этим уже давно покончено?

Джулия ущипнула ее за руку.

— Хватит болтать чепуху. И перестань рисовать. Давайте, давайте, давайте. Как вы собираетесь учиться в колледже, если не в состоянии сосредоточиться?

— Бог мой, как же ты любишь командовать, — посетовала Дженнифер.

— Мне есть с кого брать пример, — отпарировала Джулия, — улыбаясь и указывая на Дженнифер, но та не ответила на улыбку.

Талли перевела разговор на другую тему.

— Куда, ты говорила, собирается твой возлюбленный? — спросила она Джулию.

— В Браун.

Талли улыбнулась.

— Так. А куда собираешься ты? В Северо-Западный? И сколько миль их разделяет? Тысяча? Я ведь знаю, какие у вас тесные отношения, и думаю, вам будет не хватать той физической близости, которая у вас была здесь.

— Талли! — воскликнула Джулия.

Талли принесла коробку соленой соломки. Джулия взяла себе горсть. Дженнифер сказала, что не хочет есть.

Чуть позже Талли повернулась к Джулии и сказала:

— Робин снова спрашивал, когда я перееду к нему.

— Да ты что! Опять? Вот здорово! — обрадовалась Джулия. И осеклась, увидев выражение лиц Талли и Дженнифер. — А что? Разве это не здорово? Разве не этого ты хотела? Уйти, наконец, от своей матери?

Дженнифер и Талли молча смотрели на нее, потом обменялись взглядами. Талли кивнула.

— Да, Джен, она совсем с ума сошла с этим своим Ромео, — сказала Талли.

Дженнифер улыбалась.

— Почему вы так говорите? Это нечестно, — обиделась Джулия, хлопнув ладонью по столу.

— Мартинес, — Талли тоже хлопнула ладонью. — Ты как будто ни слова не слышала из того, что я твердила последние два месяца. О чем ты думаешь? О Томе? Или о кризисе на Ближнем Востоке? Господи ты Боже мой!

— Ты можешь говорить нормально? — спросила Джулия.

— Джулия, — Талли покачала головой, — ты же знаешь, что мы с Джен собираемся в Калифорнию.

— Ну так не езди туда. Останься. Робин стоит того.

— Стоит, по-твоему?

— Конечно. Ты выйдешь за него замуж, и вы заведете парочку ребятишек, — с расстановкой проговорила Джулия. — И он купит тебе дом.

— Черт, почему ты остановилась на доме? — спросила Талли. — Почему бы тебе не сказать, что он купит мне целую жизнь?

— Я думаю, тебе стоит только попросить его об этом.

Талли улыбнулась.

— Что с тобой, Мартинес? Я не хочу детей и не хочу замуж. Я твержу тебе об этом лет с десяти.

— Ну, в десять ты, может быть, и вправду не хотела, — согласилась Джулия. — Правда, Джен?.

— Правда, Джул, — сказала Дженнифер.

— Но сейчас тебе восемнадцать.

— Ничего не изменилось, — сказала Талли.

— Я не верю тебе, — не унималась Джулия. — Зачем ты тогда ходишь каждый четверг в детский сад при Уэшборнском университете?

Талли посмотрела на Дженнифер взглядом «ох-что-я-с-ней-сейчас-сделаю». Дженнифер пожала плечами.

— И кроме того, — продолжала Джулия, — что вы с Джен собираетесь делать в Калифорнии? Ты же знаешь, что она бросит тебя при первой возможности. Потому что она хочет выйти замуж. И хочет иметь детей. Правда, Джен?

— Правда, Джул, — подтвердила Дженнифер, глядя на Талли.

— Дженнифер не бросит меня, — сказала Талли, прикинувшись обиженной. — Или все-таки бросишь, Мандолини?

— При первой возможности, — улыбнулась Дженнифер.

— Ну не знаю, Талл. По-моему, нехорошо так вдруг взять и бросить Робина, — сказала Джулия. — Вы так много времени проводили вместе.

— Много? — спросила Талли. — Что ты имеешь в виду — в день? или в неделю? или в год? или за всю жизнь? — Она засмеялась. — Мы действительно немало времени провели с пользой. Красные кожаные сиденья его «корвета» нравятся мне куда больше, чем наши разговоры.

Дженнифер и Джулия хихикнули. Дженнифер пила молоко и, макая указательный палец в стакан, рисовала на столе концентрические круги.

— Но ты только подумай, сколького ты добьешься, если ты переедешь к нему, — настаивала Джулия. — У него уйма денег. И от него будут умные дети.

— Да, Талл, действительно, подумай, — перебила ее Дженнифер. — Я не сомневаюсь: если ты попросишь, он купит тебе тот дом на Техас-стрит. Я просила папу узнать, кто владелец. Одна старая леди. — Дженнифер подняла брови. — Очень старая леди.

Талли переводила взгляд с Джулии на Дженнифер.

— Да что с вами? Оставьте меня в покое, хватит уже! Джен, что случилось? А как же Стэнфорд?

Дженнифер покачала головой, похлопала Талли по руке и снова принялась украшать стол молочными кругами.

— Подумай хорошенько, Талли, — повторила Джулия. — Ты сможешь, наконец, уйти из дома.

— Да, — сказала Талли. — В другой дом.

— О, да, но на Техас-стрит! Ты только подумай! — сказала Дженнифер.

— Мандолини! — воскликнула Талли.

Дженнифер мягко засмеялась.

— Это всего лишь шутка, Талли, — сказала она. — Джулия, Талли сомневается, что любит Робина. Ее сердце не признает доводов разума. Правда, Талли?

Большая часть молока из стакана Дженнифер сохла на столе.

— Правда, Джен, — согласилась Талли, отводя взгляд.

— Талли, откуда ты знаешь, что не любишь его? — спросила Джулия.

— Не знаю, — медленно произнесла Талли. — А как узнать, люблю я или нет?

— Ты бы узнала, — сказала Джулия, бросив взгляд на Дженнифер. — Правда, Джен?

— Правда, Джул, — медленно ответила Дженнифер.

Дженнифер, Талли и Джулия так ни к чему и не пришли в тот день. В шесть они перестали ломать над этим голову и решили сделать друг другу сюрприз, когда ежегодник выйдет в свет.

В машине Дженнифер села на пассажирское место, разрешив Талли править «камаро» до Гроув-стрит.

— У тебя неплохо получается, Мейкер, — заметила она, — каких-нибудь несколько лет — и ты сможешь сдать на права.

— Катилась бы ты, — отозвалась Талли. — У меня экзамен семнадцатого марта.

Дженнифер покачала головой.

— Не знаю. Может, помолишься святому Патрику?

глава пятая

ДЖЕННИФЕР

Март 1979 года

1

Летели дни. Все еще короткие и пасмурные. Но каждая новая стрелка травы несла с собой весну, и каждая капля дождя смывала запах зимы. Каждое дуновение ветерка уносило остатки зимнего воздуха. Процесс шел медленно — возрождалось всякое дерево и цветок, увеличивался минута за минутой световой день, и вечер наступал с каждым днем все позднее и позднее. Если бы они понимали, что и в их жизни — сейчас весна, возможно, они обращали бы больше внимания на эти мелочи. Время, однако, течет медленно, когда ничего не происходит; и ежедневные перемены не сохранялись в памяти; каждое происшествие поглощалось другими событиями и забывалось, как забываются завтрак или заход солнца, то обыденное, что заполняет каждый из дней; особенно в молодости, когда жадно глотаешь воздух в ожидании перехода в лучший мир, в мир взрослых; и. не можешь дождаться, когда кончится сегодня, чтобы скорее наступило завтра — эта новая жизнь.

Снежный февраль перешел в март. А в марте зарядили дожди.

Ветры и грозы принесли запах весны. По телевизору то и дело предупреждали об опасности торнадо, и каждый день проливной дождь сменялся ослепительным солнцем. Типичный март для Канзаса.

Талли всеми средствами старалась не допустить, чтобы Робин встретился с ее матерью, да и сама держалась от Хедды подальше. В первую неделю марта она пережила легкий испуг, обнаружив в почтовом ящике письмо, адресованное Хедде Мейкер. Больше всего Талли удивило, что адрес был написан от руки. Хедда никогда ничего не получала, кроме счетов, и уж тем более никаких личных писем. Присмотревшись внимательнее, Талли заметила, что имя Хедда написано неправильно, с одним «д». Талли вздохнула и решилась на маленькое преступление.

Разорвав конверт, она порадовалась, что не отдала письмо матери. «Миссис Мейкер, — гласило послание, — ваша дочь морочит вам голову и встречается с моим парнем. Очень часто. Каждую неделю. Она украла его у меня, а сейчас она лжет вам каждую среду и воскресенье».

Подписи не было. Талли не так уж поразилась этой записке. В общем, она ожидала чего-то подобного. Что ее действительно удивило — это глубина осведомленности Гейл. Та, оказывается, не только знала, по каким дням Талли встречается с Робином, но осведомлена и о сложностях в отношениях между Талли и ее матерью.

Талли порвала письмо, решив никому ничего не говорить. Гейл, должно быть, раздобыла эту информацию у бесхитростной, ничего не подозревающей Джулии, с которой училась в одном классе. Если Гейл поверит, что ее план удался, она на какое-то время приостановит военные действия.

Джулия продолжала посещать дискуссионный клуб, исторический клуб и клуб текущих событий.

— Говорильня — слово из десяти букв, вот что действительно доставляет вам с Томом наслаждение, — высказалась по этому поводу Талли.

Дженнифер продолжала терять в весе.

В понедельник, двенадцатого марта, когда Дженнифер на минутку вышла из кухни, Талли сказала об этом Линн Мандолини. Линн попробовала спорить, возразив, что ее дочь никогда еще не выглядела так хорошо.

— Да, миссис Мандолини, но когда она весила на двадцать фунтов больше, она тоже выглядела прекрасно. А сейчас я удивлюсь, если в ней наберется хотя бы сто десять фунтов[12].

— О Талли! — воскликнула Линн, закурив и плеснув себе в стакан. — Сто десять! Неужели?

— Джен, — сказала Талли, когда Дженнифер вернулась. — Сколько ты сейчас весишь?

Дженнифер посмотрела на нее так, словно ее ударили.

— Я… я не знаю. А что?

— Дженнифер, ты всегда взвешиваешься по два раза на день. Сколько ты сейчас весишь?

— Талли, не приставай к ней! — громко вмешалась Линн.

— Мама, мама. Все нормально. Я вешу сейчас около ста пятнадцати, — ответила Дженнифер.

Линн посмотрела на Талли взглядом «что-я-тебе-гово-рила». Талли демонстративно отвернулась.

— О, понятно, — сказала она. — Сто пятнадцать. Значит, с сентября ты похудела на тридцать пять фунтов?

Позже, когда они остались одни, Талли сказала:

— Мандолини, ты лжешь. Лжешь. Сколько ты весишь на самом деле?

— Талли, я сказала правду….

— Дженнифер, прекрати! Я всегда вижу по твоему лицу, когда ты лжешь, даже если твоя мать этого не замечает. Так сколько же?

Дженнифер что-то промямлила.

— Что? — переспросила Талли.

— Девяносто шесть, — прошептала Дженнифер.

Весь оставшийся вечер Талли была как лед.

Поздно ночью, у себя дома, после долгих беспокойных бессонных часов, насчитав не то 1750-ю, не то 2750-ю овцу, она заснула. Она спала сидя, уронив голову на стол, ветер трепал занавески и ее волосы. Вместо подушки Талли проложила между лицом и деревянной поверхностью стола свои ладони. Талли спала, и ей снилась пустыня. Она шла по пустыне одна, совершенно одна, и ей хотелось пить. Ей казалось, что она идет уже много дней и много дней ей хочется пить. Боже, как она хотела пить! «Напиться или умереть», — думала Талли, бредя по пустыне.

— Джулия, с Дженнифер происходит что-то ужасное, — сказала Талли во вторник, тринадцатого марта, когда они вышли из кабинета для внеклассных занятий. — По-моему, у нее — анорексия[13].

— Ты с ума сошла?

— Джулия, последнее время ты очень многого не замечаешь, но не говори мне, что ты не заметила, что Дженнифер стала худей меня.

Джулия задумалась.

— Ну, может быть, и правда, немножко худее, но…

— Джулия! — воскликнула Талли. — Она весит девяносто шесть фунтов! Девяносто шесть![14]

Джулия покраснела.

— Талли, не кричи на меня! Да, она очень худая. Даже болезненно худая. Но чего ты от меня-то хочешь?

— Джулия! — Талли умоляюще сложила руки. — Тебе все равно?

— Господи, ну конечно, нет, Талл. Но мне нужно готовить доклад по шестому периоду английской истории, а после школы мы собирались пойти в ратушу — нам выпала миссия раздобыть там кое-какие сведения. Слушай, она всегда была толстушкой, а в последнее время похудела. А ты, наоборот, немного поправилась.

Талли покачала головой.

— Ты что, отказываешься понимать? Я не поправилась за последнее время. А Джен не просто похудела, она больна.

— Мне нужно на занятия, — сказала Джулия. — Поговорим с ней потом.

— Ты со своей чертовой миссией… Где ты была все эти месяцы? Где? Я не знаю человека, у которого было бы столько забот. Тебе известно, что у Джен по всем предметам не больше 65 баллов, да и то только потому, что учителя ее просто жалеют? Ты знаешь, что с января она не прошла ни одного теста?

— Откуда ты все это знаешь? — спросила Джулия, неловко переминаясь с ноги на ногу.

— Оттуда! Знаю, потому что разговорилась в спортзале с двумя девчонками из ее класса. Они сказали, что мистер Шмидт волнуется за нее. И даже говорил о ней с ребятами.

Прозвенел звонок. Джулия помчалась в класс.

— Мы поговорим с ней, обязательно! — прокричала она.

Талли тупо смотрела, как она убегает. Она надеялась,

что после разговора с Джулией ей станет легче, но стало гораздо хуже. Все внутри сжималось от тревоги.

Еще через четыре дня, в день святого Патрика, в одиннадцать утра, Талли сдала на права.

— Думаю, Святой Пэдди, верно, услышал мои молитвы, — сказала Талли, улыбаясь.

— Похоже, что так, — сказала Дженнифер. — Спасибо, что научила меня водить машину, Джен.

— Всегда рада помочь, Талли.

Во вторник, двадцатого марта, после школы Джулия попыталась осторожно поговорить с Дженнифер. Она давно собиралась, еще в выходные, но так много всего нужно было сделать! Президент исторического клуба попросил ее сделать сообщение о том, как Индонезия была вовлечена во вторую мировую войну. Сегодня ее ждали в клубе текущих событий, но в выходные не нашлось времени прочитать газеты или хотя бы просмотреть «Тайм» или «Ньюсуик», и все-таки вторник она решила провести с Дженнифер.

— Ну, Джен, как дела? — спросила Джулия, когда они миновали Десятую улицу и свернули на Уэйн-стрит.

— Прекрасно, спасибо, — ответила Дженнифер, поддавая ногой камешек.

— Вы с Талли волнуетесь из-за Стэнфорда?

— Талли собирается в университет в Санта-Круз. Конечно, она волнуется.

— А ты? Ты волнуешься?

— Конечно.

Джулия никак не могла заставить себя заговорить с Дженнифер о главном, просто не могла. Ну как говорить, когда Дженнифер подчеркнуто не проявляет интереса к разговору? Когда же они с Талли перестали дразнить Джен за то, что она втрескалась в Джека? В январе? Тогда Джулия ляпнула что-то глупое о том, что Джек стал для Дженнифер навязчивой идеей. И Талли дико посмотрела на нее, а Дженнифер отвернулась. Джулия больше никогда не заговаривала об этом, но сейчас, два месяца спустя, она удивлялась, почему ни разу не спросила ни о чем Талли. Например, о том, было ли что-нибудь между Джеком и Дженнифер.

Джулия с беспокойством поняла, что все-таки что-то было. Должно было случиться что-то, из-за чего Дженнифер из пухленькой, всем довольной девушки, превратилась в угасающую тень. Но, честно говоря, Джулия ничего не хотела знать. Просто не хотела, и в этот ветреный солнечный мартовский день, когда они шагали к дому Джулии, ей было стыдно. Ей было стыдно, что сердечная рана Дженнифер слишком глубока и Джулия не может принести ей исцеление. Не может, потому что это потребует слишком много времени и энергии и займет весь этот день, а можно было бы провести его, наслаждаясь телевизором и перебрасываясь шутками. А вместо этого весь день пройдет в слезах.

Джулия опустила голову. Она вдруг вспомнила, что когда в школе мимо них проходил Джек и улыбался им своей насмешливой улыбкой, она физически ощущала, как напрягалась Дженнифер. Вспомнила, как опускала голову, чтобы не видеть этого — улыбающегося Джека и натянутую, как струна, Дженнифер. И поняла, что и тогда, и сейчас опускала голову от стыда.

Джулия посмотрела на осунувшееся бледное лицо Дженнифер. Ее губы, всегда такие яркие, сейчас приняли синевато-розовый оттенок. Ее светлые волосы перестали мягко светиться и стали безжизненными. Тело Дженнифер надежно скрывали длинная широкая голубая юбка (взяла у Талли?) и огромный свитер. Дженнифер теперь постоянно так одевалась. Широкие юбки и просторные блузы. Девяносто шесть фунтов? Неужели правда? И что теперь делать?

Джулия прокашлялась.

— Джен, ты похудела?

— Господи! — воскликнула Джен высоким срывающимся голосом. — Да что с вами со всеми такое? Все задают мне один и тот же вопрос! Не можешь быть пооригинальнее и спросить о чем-нибудь другом? Например, как у меня дела в школе…

— Дженнифер, как твои дела в школе? — тихо спросила Джулия.

— Великолепно! На экзамене по английской литературе я получила 62. Мистер Лидэрэ сказал, что я начинаю делать успехи. Что-нибудь еще?

— Да, — сказала Джулия. — Что с тобой, черт возьми, происходит?

Дженнифер не ответила.

Придя домой, девушки поиграли с младшими братьями Джулии — Винни и Анджело. Возясь с Винни, своим любимцем, Дженнифер немного оживилась. Стоило ей появиться в их доме, как малыш немедленно повисал на ней и ходил по пятам из комнаты в комнату.

Но наступило время обеда, и Дженнифер ушла, сказав, что хочет поесть дома. Джулия провожала ее. На углу Уэйн-стрит и Десятой улицы девушки остановились, чтобы попрощаться.

Поколебавшись, Джулия спросила:

— Дженнифер, скажи мне, что тебя беспокоит.

— Ничего, Джулия, ответила Дженнифер. — Я просто слишком долго сидела на диете. И от этого стала несколько вялой. Но сейчас я стану есть больше.

Джулию это не убедило.

— У меня был период сомнений, — призналась Дженнифер.

— И как Долго длился этот период? — поинтересовалась Джулия;

— О, около семнадцати лет, — ответила Дженнифер, и обе засмеялись.

— Сомнения? У тебя? — удивилась Джулия. — Джен, в чем же ты сомневаешься? Ты умная, красивая, сильная… в чем тебе сомневаться?

Дженнифер помолчала.

— Да, со всем этим трудно спорить, — сказала она наконец, так и не ответив на вопрос Джулии.

Девушки обнялись и сказали друг другу до свидания. Джулия смотрела, как Джен уходит, у нее засосало под ложечкой. «Она любит эту скотину», — думала Джулия, ошеломленная нахлынувшими на нее нежностью, жалостью и завистью, да, завистью, черт побери. Любит его! Но потом жалость все перевесила в сердце Джулии. Любит его со всем отчаянием первой любви и ищет способ справиться со своей любовью. «Дженнифер нужно чаще делиться с Талли, — думала Джулия по дороге домой. — Талли научит Дженнифер, как справиться с этим».

«Яркая, красивая, блестящая, пропащая, слепая — думала Дженнифер по дороге домой, глядя перед собой невидящими глазами. — Да, все эти слова применимы ко мне, так много слов, и таких хороших, даже замечательных. Всю жизнь я слышу только это и ничего другого не услышу до конца своих дней. И что же — все неправда? Да, как раз это я всегда подозревала. На самом деле все эти слова означают «дерьмо», потому что в мире полно красивых людей, полно красивых и блестящих. И что из того? Внутри меня уродство. Красивая! Какая разница, красивая я или нет? Он не хочет меня. Все вокруг говорили, что он — ничтожество, а я рядом с ним — просто драгоценность, но этот ничтожный парень не хочет этой драгоценности.

Но если даже ему, такому, ничтожному, я не нужна, как же можно ожидать, что на меня обратит внимание кто-нибудь стоящий?

И он не ничтожный. Он — серьезный и сильный. И во многом похож на Талли. Может быть, именно поэтому я не могу выкинуть его из головы. Я пыталась сделать, как меня учила Талли. Я пыталась слушаться ее, спрятаться за Талли, потому что знаю, как сильно она за меня переживает. Я пыталась есть, спать и слушать музыку. Я пыталась смотреть на других ребят и думать о Стэнфорде. Но что мне Калифорния без него?

Я пыталась забыть его. Но каждый день я видела его лицо над моим. Надо мной. Я видела его улыбку, когда я была капитаном болельщиков, а он — капитаном футбольной команды. Когда мы вместе играли в софтбол. Когда он танцевал со мной под «Диких лошадей». Когда он был моим другом. У меня совсем немного воспоминаний, но все они подступают к горлу, когда он проходит мимо и улыбается мне этой своей улыбкой «Эй, Джен-что-такое?» Я даже не могу ненавидеть его. Он ничего мне не сделал, он ни в чем не виноват. Тут вообще никто не виноват. И я тоже. Талли учила меня, как с этим бороться, но даже она не может помочь мне избавиться от этой боли; от этой внутренней усталости. Именно так я себя чувствую последнее время — больной и усталой.

В среду, двадцать первого марта, Талли с большой неохотой отправилась к Дженнифер обедать. В доме у Мандолини теперь появилось нечто, очень напоминавшее ей ее собственный дом.

Молчание. Молчание на кухне, молчание за столом. Дженнифер, Линн и Тони Мандолини ели спагетти с соусом и мясные тефтели, жевали хлеб, и не было ни телевизора, ни радио, ни слов — одно молчание! «Прямо как дома», — подумала Талли. Она поспешно проглотила кусок хлеба и закашлялась, разбивая барьер беззвучия. Уняв кашель, она подумала: «Все, я хочу домой».

Линн закурила, не дожидаясь конца обеда. Тони смотрел только в свою тарелку.

Талли взглянула на Дженнифер, которая воспользовалась единственным доступным ей средством, чтобы абстрагироваться от происходящего. Она сосчитала все квадраты на скатерти и теперь считала количество волосков у себя на руках.

«Господи, раньше хотя бы играло радио. Может быть, они стали выключать радио, чтобы слышать друг друга.

Это она с ними сделала такое. Они понятия не имеют, что происходит, а она ни за что им не скажет. Они сейчас такие же потерянные, как и она. Сначала они думали, что она стала так плохо учиться потому, что счастлива и чудесно проводит время, но сейчас они уже не могут обманывать себя. Она определенно несчастлива. Может быть, они боятся, что к ней вернется болезнь и останется уже навсегда. Я уверена, что у нее анорексия. Может быть, ее тошнит? Если да, то скажет ли она мне об этом? Скажет ли она об этом даже мне? Станет ли она говорить даже со мной?»

После обеда девушки помыли тарелки, а мистер и миссис Мандолини пошли смотреть «Охотника на оленей», чтобы до вручения Оскара успеть составить собственное мнение

— Ну, Джен, — начала Талли, когда они, наконец, остались одни, — скажи мне, Джен, у вас часто обед проходит, как сегодня?

— Извини, — отозвалась Дженнифер. — Мы были слишком молчаливыми?

— Молчаливыми? — переспросила Талли. — Что за чертовщина с вами со всеми происходит?

Дженнифер, не отвечая, вытирала посуду.

— Ты должна выкарабкаться из этого, Джен, — сказала Талли. — Просто обязана.

Дженнифер упорно молчала.

— Ты всех сделала несчастными. Мы не знаем, чем тебе помочь, — продолжала Талли. Мы сделали бы все что угодно, только бы вернуть тебя в нормальное состояние.

Джен чуть улыбнулась, но опять промолчала.

— Дженнифер, скажи мне, у тебя — анорексия? — спросила Талли.

— Анорексия? Господи, нет!

— Тебя тошнит в туалете?

— Талли, прошу тебя!

— Дженнифер, тебе нужно поговорить с кем-нибудь, кто тебя не знает; ты не имеешь права смиряться. — Талли заговорила громче. — А если не можешь, скажи обо всем родителям. Открой им глаза: тебя необходимо отвести к врачу, вылечить, поставить на ноги.

— Поставить на ноги, — без выражения повторила Дженнифер.

— Да, Дженнифер, потому что ты все время лежишь, ты как легла с ним три месяца назад, так и лежишь до сих пор, и не встаешь, а ты должна подняться.

— Должна, — эхом отозвалась Дженнифер.

Талли выключила воду и повернулась к подруге.

— Да, должна. У тебя нет выбора. Ты должна это сделать, Джен. Только подумай! Три месяца тебя нигде нет. А ведь скоро лето! Мы будем работать, гулять, ездить к озеру Шоуни, а потом — август, и мы уедем! Ура! Ура! Пало Альто. Новая жизнь. Я прямо вся дрожу. Начало! Так что взбодрись. Давай, Джен. Ты сильнее всех нас, вместе взятых.

— Нет, Талли, — сказала Дженнифер. — Это ты сильнее всех. — Дженнифер потерянно опустила руки вдоль тела.

В рубрике «Фильмы-миллионеры»[15] в очередной раз показывали «Историю любви». И опять девушки, не отрываясь, смотрели на мелькающий экран, потрясенные гибелью Дженни Кэвилэри. Талли, сжавшись на диванчике, смотрела сцену ее смерти с абсолютно сухими глазами, совершенно неподвижно, и так же стойко и без малейшего страха смотрела она на Оливера Баррета Четвертого, сидевшего на катке в Центральном парке без своей Дженнифер.

Но сердце Талли испуганно сжималось, словно узенькая тропка глухой ночью посреди зимы.

* * *

А Дженнифер ничего не видела, даже Оливера в Центральном парке. Ее воображение рисовало ей, будто в Гарварде она встречает молодого человека, похожего на Оливера. И трагическая история любви повторяется, но уже с ними. Потом эти картины стерлись, и ей почему-то вспомнилось, как они с Талли, маленькие, лежали глубокой ночью на заднем дворе дома на Сансет-корт. Когда им было семь, восемь, девять, десять, одиннадцать. И даже двенадцать лет. Каждое лето Талли ставила у них на заднем дворе палатку, и они толкались, дурачились и смеялись, разговаривали и не могли наговориться, и дышали ночным канзасским воздухом.

— Как ты думаешь, Талли, звезды повсюду в мире такие же яркие, как здесь?

— Нет, я думаю, что Канзас ближе всего к звездам, — ответила восьмилетняя Талли.

— Откуда ты знаешь?

— А потому, — сказала Талли, — что Канзас находится в самом сердце Америки. И летом, Америка ближе всего к Солнцу. А значит, и ко всему остальному небу. А раз Канзас посреди Америки — значит, он и есть ближе всех к Солнцу.

— Ты в этом уверена?

— Абсолютно, — ответила Талли.

Дженнифер помолчала, обдумывая услышанное.

— Талл, а как ты думаешь, звезды остаются здесь, когда мы ложимся спать?

— Конечно, — сказала Талли.

— А откуда ты знаешь?

— Потому что, — ответила Талли, — я вижу их всю ночь до самого рассвета.

— Ты не видишь их, когда спишь, — заспорила Дженнифер.

— А я не сплю, — сказала Талли.

— Как это не спишь?

Теперь настал черед Талли замолчать.

— А что же ты делаешь, если не спишь?

— Мне снятся сны, — сказала Талли. — Мне очень часто… снятся страшные сны. Поэтому я просыпаюсь и смотрю на улицу.

— Часто?

— Каждую ночь.

Дженнифер выключила телевизор, и девушки остались в темноте; сквозь высокое окно с улицы пробивался слабый голубоватый свет.

— Талли, — охрипшим голосом сказала Дженнифер. — Расскажи мне еще раз про свой сон.

— Какой сон? — Талли взглянула на Джен.

— Про веревку.

— О, это старый сон. Дженнифер, мне не хочется рассказывать тебе свои сны. Ты все их знаешь.

— Ну пожалуйста, — попросила Джен. — Расскажи мне еще раз.

Талли вздохнула.

— Ну что ты хочешь знать?

— Он тебе все еще снится?

— Да, время от времени.

— И часто?

— Я видела его несколько недель назад, — сказала Талли.

— Точно такой же? — спросила Джен.

— Нет, немного другой, — ответила Талли.

— А чем он был похож на старый сон?

— Веревка, — сказала Талли. — Веревка всегда у меня на шее. Я падаю с дерева и молю Бога, чтобы на этот раз шея сломалась и мне бы не пришлось мучиться, задыхаясь.

— Ну, и ломается у тебя шея?

— Никогда. Я просто не могу дышать.

Дженнифер спросила совсем тихо:

— А что в нем было другое?

— Место. На этот раз я была в пустыне. На мачтовой пальме. Наверное, потому что я много думаю о Калифорнии.

Дженнифер дотронулась до руки Талли.

— Тебе понравилась пальма? Ведь ты никогда их не видела.

— Ствол у нее был шершавый, как кожура ананаса. И прохладный.

— А веревка крепкая?

Талли не видела лица Дженнифер.

— Она всегда вокруг моей щей, — медленно сказала Талли. — И когда я падаю, она оказывается очень крепкой.

— Ты задыхалась?

Голос Дженнифер стал едва слышным.

— Да, а потом я проснулась.

— А ты когда-нибудь… умирала в своих снах?

— Нет. Я думаю, это невозможно. Мне кажется, если ты умираешь во сне, то умираешь и в реальной жизни. Нет, люди никогда не умирают в своих снах.

— Даже ты?

— Даже я, — сказала Талли.

— А что тебя останавливает? — прошелестел голос Дженнифер.

— Мне хотелось воды, — ответила Талли. — Меня мучила страшная жажда. Мне не хотелось умереть. Я хотела пить. А потом мне захотелось поплавать.

Помолчав немного, Дженнифер сказала:

— Ну, по крайней мере, ты хоть выбираешься во сне из дома.

Талли слегка улыбнулась.

— Да, раньше я проделывала это прямо перед матерью, в гостиной, и тетя Лена говорила: «Талли, ты не можешь чуть-чуть отодвинуться? Ты загораживаешь телевизор», — а мать молчала.

Дженнифер уставилась в темноту.

— Я раньше считала, что ты чем-то больна, раз тебе снятся такие сны. Я думала, что в действительности ты не хочешь умереть, а просто взываешь о помощи.

— Да, взываю, — подтвердила Талли. — И довольно громко.

— К людям, которым нет до тебя дела, — добавила Дженнифер.

— Эй, погоди. Ты говоришь о моей матери, — сказала Талли. — А мы обе знаем, что ей-то как раз есть до меня дело.

— Да, — сказала Дженнифер, — даже чересчур.

Девушки опять замолчали, потом Талли заговорила:

— Дженнифер, почему ты спрашиваешь меня, хотя мы не говорили об этом уже много лет. Почему ты заговорила об этом сейчас?

— Мы о многом не говорили все эти годы.

— Например?

— Например, почему ты перестала с нами общаться. Со мной и с Джул.

— Мне казалось, я объяснила тебе.

— Да, но ты не сказала мне, почему. Почему, Талли?

Талли не ответила. Она мысленно вернулась в то время, когда ей было двенадцать. И тринадцать, четырнадцать, пятнадцать. 1973, 19749, 1975 годы… Двухсотлетняя годовщина. Четвертого июля 1976 года они с Дженнифер и Джулией поехали к озеру Шоуни смотреть фейерверк. Талли в тот день зашла к Дженнифер, и Дженнифер как ни в чем не бывало пригласила ее поехать с ними. И Талли поехала. Это было не первый раз за последние два с половиной года, когда они оказывались вместе, но первый, когда Талли пришла сама.

«Эти годы, — подумала Талли. — Я будто исчезла с лица земли. Внешне я жила, как всегда: ходила в школу, выполняла домашние задания, училась танцевать, завела несколько новых подруг, шаталась по улицам, курила, танцевала в клубах, зарабатывая себе деньги на одежду. Иногда мне удавалось выспаться, и иногда я встречала Дженнифер и Джулию. По правде сказать, я и сама не знаю, как я прожила эти годы. Но в любом случае в них не было ничего такого, о чем стоило бы рассказать этой сумасшедшей, которая сидит рядом со мной на диване».

Дженнифер закатила глаза.

— Ладно, забудем. Скажи мне, ты любишь Робина? Только честно.

Талли смотрела на тень Дженнифер в темной комнате.

— Мне бы не хотелось потерять его, — сказала она. — Это можно назвать любовью?

— Талли, ты любила хоть кого-нибудь из тех, с кем была?

Талли не задумалась ни на секунду.

— Нет, — быстро ответила она, — не любила. Ни одного. Даже самую малость.

— Поэтому ты никогда не плачешь в конце «Истории любви»? — спросила Дженнифер. — Потому что не можешь представить, что значит любить кого-нибудь?

Талли легонько шлепнула Дженнифер по ноге.

— А кто тебе сказал, что я не плачу в конце «Истории любви»?

— Талл, я ни разу за двенадцать лет не видела, чтобы ты плакала.

Талли показалось, что в груди у нее сейчас что-то надломится.

— Я… редко плачу, — сказала она, помолчав.

— Даже передо мной?

— Конечно, — резко ответила Талли, но потом смягчила свои слова. — Иногда я пытаюсь представить, что полюблю кого-нибудь так же сильно.

— Как Оливер любил Дженни?

— Нет, — сказала Талли, ущипнув ее за ногу. — Это-то я понимаю. Потому что я тоже люблю Дженни. Я представляю себе, как можно любить Дженни. — Талли улыбнулась. — Мне бы хотелось понять, как это — любить Оливера.

Дженнифер прижала подушечки пальцев к глазам, крепко-крепко, и Талли захотелось сделать то же самое, чтобы выдавить из глаз изображение Дженнифер, пропадающей в неравной борьбе с одолевающими ее демонами.

Они сидели в темноте и молчали. Тик-так, тик-так, тик-так. Тик. Так. Тик.

— Я пойду домой, Джен, — сказала Талли.

— Поднимись со мной наверх, — попросила Джён, — пожалуйста.

Талли поднялась по лестнице и ахнула, увидев царивший в комнате Дженнифер беспорядок. Талли не могла поверить, что это комната чистюли Джен.

— Господи, Дженнифер! Кто здесь живет? Не может быть, чтобы ты!

— А-а, это… У меня не было времени на уборку.

— Не было времени. Ну, ясно, — сказала Талли.

Они сели рядышком на незаправленную кровать. Дженнифер смотрела в пол, потом снова с силой прижала пальцы к глазам.

— Все будет хорошо, Мандолини, — произнесла Талли, чувствуя себя отчаянно беспомощной, злясь, что все ее бессмысленные утешения бессильны против неукротимых и недосягаемых чудовищ, которые, скаля зубы, обступили Дженнифер со всех сторон. Она говорила, прекрасно сознавая бесполезность своих слов. — Забудь все это… забудь, его, Дженнифер Линн Мандолини, — шептала Талли. — Пожалуйста. Забудь его.

Но про себя она думала: «Господи, неужели все это из-за него? Ведь целая жизнь рушится. Целая жизнь, будь она неладна».

Откуда-то издалека раздался голос Дженнифер.

— Какое стихотворение ты тогда написала, Талли? Помнишь?

— Нет, — быстро ответила Талли, — я написала два стихотворения. Летнее?

— Я не знаю летнего стихотворения, — сказала Дженнифер. — Безутешное.

Талли помолчала и медленно начала читать.

Была свободна я тогда,

И одинока, и грустна.

Теперь, когда душа моя

Попалась в сети навсегда,

Как запоет теперь она?..

Дженнифер закрыла глаза.

— Хорошее стихотворение. А теперь прочти летнее.

Талли чуть-чуть отодвинулась.

— Может, в другой раз, Джен?

— Хорошо, Талли.

От прерывистого дыхания Дженнифер сердце Талли рвалось на части. Коротенькая испуганная мысль промелькнула и спряталась в глубинах ее сознания, как таракан, застигнутый врасплох вспыхнувшим светом. Как же Джен станет жить, если даже несчастное стихотворение способно вывести ее из равновесия?! Джен всегда подозревала, что столкновение с настоящей жизнью окажется ей не под силу. «Нет, — говорила я ей, — не болтай чепухи. Не будь дурочкой. Все, что происходит с тобой, делает тебя только сильнее. Помнишь, что говорил Толстой? «Все, что не может тебя убить, делает тебя сильнее». И вот она сидит рядом со мной, слабее, чем когда бы то ни было, а я не могу найти нужные слова».

— Я пойду домой, Джен, — произнесла наконец Талли.

Дженнифер разрешила Талли сесть за руль «камаро».

Они опустили стекла и впустили мартовский ветер, прохладный, с запахом весны, будто говорившим о том, что вот-вот все должно расцвести.

У твоего «камаро» очень легкий ход, — заметила Талли.

— Талли, ты никогда не водила другой машины, — сказала Дженнифер. — Откуда тебе знать, какой у нее ход?

— Неправда, — ответила Талли. — Робин давал мне поездить на «корвете».

— Ну да, на автостоянке, — усмехнулась Дженнифер. — Не сомневаюсь, что на стоянке ты гоняла, как черт.

На Гроув-стрит девушки поднялись на крыльцо и встали, глядя друг другу в лицо.

— Дженнифер, — сказала Талли, — я хочу тебя кое о чем спросить и, прошу тебя, ради Бога, ответь мне. Дженнифер, ты взываешь о помощи?

Ей было слышно, как тяжело дышит Дженнифер.

— Какой смелый вопрос, Талли, — ответила она наконец.

— Дай мне такой же смелый ответ, Дженнифер, не тяни время, скажи мне прямо сейчас: ты взываешь о помощи?

— Нет, Талли, — ответила Дженнифер, — нет.

— Честно?

— Клянусь тебе нашей дружбой.

Они стояли лицом к лицу, и несчастная от своего бессилия Талли смотрела на похудевшее лицо Дженнифер. И вот правая рука Талли обняла Дженнифер за шею. Талли притянула к себе голову подруги и крепко поцеловала в губы, потом немного отстранила и поцеловала снова.

— Мандолини, я люблю тебя, — сказала Талли, сердце ее разрывалось от боли.

И я люблю тебя, Талли.

Двадцать третьего марта, в пятницу, Талли, Дженнифер и Джулия вместе обедали в школе — это случалось так редко, что стало своего рода событием. Дженнифер обычно ела с приятелями-болельщиками, хотя футбольный сезон давно прошел. Талли подумала, что сегодня Дженнифер выглядит получше. И тоска немного отступила. Тем же вечером все три вместе посмотрели «Охотника на оленей».

— Его признают лучшим фильмом года, — предсказала Дженнифер, когда они шли домой.

— А я думаю, победит «Возвращение домой», — сказала Джулия.

— О-о, ты шутишь! — рассмеялась Талли. — Фильм такой жестокий и тяжеловесный, что дальше уж просто некуда. Как будто тебя привязали к столбу и бьют по голове саперной лопаткой, приговаривая: «Война — это пло-о-о-о-о-хо…»

— О, а это убийство Ника в последние пять минут перед концом фильма, когда мы все думали, что все уже хорошо, — это что, а? Это не жестоко?

— А я, например, не думала, что все уже хорошо, — ровным голосом произнесла Дженнифер, не отрывая глаз от асфальта. — Я с самого начала знала, что он умрет. Он хотел быть сильным, таким же сильным, как Майкл, но не смог, ему это было не по силам, как бы он ни старался, а он очень старался. И в конце фильма он просто утратил веру.

— Да, но у Стивена сил хватило, — возразила Джулия, — а ведь он был самым слабым из них.

— Стивен никогда и не старался быть сильным, — сказала Дженнифер, — для него это было не так важно, как для Ника. Для Стивена Майкл был далеко, где-то в стратосфере. Конечно, он его уважал, но Майкл был недоступен его пониманию. А Ник хотел быть таким, как Майкл, и в конце был уничтожен собственной слабостью.

Джулия на заднем сиденье замахала руками.

— Я не считаю, что Майкл был таким уж сильным. По- моему, вся его сила — просто рисовка.

Дженнифер покачала головой.

— Нет. Он был сильным всегда и во всем. Он был неуязвим.

— Не бывает неуязвимых людей, Джен, — глухо сказала Талли. — Это миф.

— По-моему, Джен, ты прочитала в сердцах героев гораздо больше, чем вложили в них авторы фильма, — заметила Джулия.

— Да, но в отличие от «Возвращения домой» здесь действительно есть что прочитать, — сказала Талли. — Я согласна с Дженнифер. Победит «Охотник на оленей».

— Когда будут вручать «Оскар»? — спросила Джулия.

— Девятого апреля, в понедельник, — ответила Дженнифер.

— Ну что ж, поживем — увидим, — сказала Джулия. — Проигравший угощает всех ланчем.

Джулию высадили у дома первой. Остановившись у дома Талли, Дженнифер прижала руки к груди, опустила голову и сказала:

— Наверное, ты слишком сильно любишь меня, Талли.

Талли отвернулась, чтобы Дженнифер не могла разглядеть ее лица. Перед глазами стояла густая пелена, и она почти ничего не видела. Талли часто заморгала, пытаясь сморгнуть боль, будто якорную цепь, придавившую ее глаза. Судорожно замотав головой, Талли тихо сказала:

— Я действительно люблю тебя слишком сильно, Дженнифер, я действительно люблю тебя, и очень сильно, но… — Талли замялась на секунду, — … ведь это никому не мешает?

— Мне бы хотелось, — продолжила Дженнифер, — чтобы ты любила меня не так сильно.

— Не обращай на это внимания. Разве мы так уж близки? Точно так же мы близки с Джулией.

— Не так, — возразила Дженнифер. — Ты и я слишком близки.

— А что в этом плохого? — прошептала Талли. — Все будет хорошо, Джен.

— Я просто хочу, чтобы ты не была так сильно ко мне привязана, Талли, — немного резко сказала Дженнифер. — Просто, чтобы этого не было.

— Хорошо, Джен, — сказала Талли, — Не буду.

— Обещаешь?

— Я обещаю тебе, Дженнифер, — сказала Талли. У нее так сдавило горло, что было странно, как сквозь него вообще проходят слова, даже самые коротенькие. — Я не буду.

Двадцать четвертого марта, в субботу, состоялась первая игра нового бейсбольного сезона, и Талли, Дженнифер и Джулия отправились смотреть Тома на подаче. Его команда победила со счетом 11:9.

Дженнифер жизнерадостно болтала. Она комментировала игру больше для того, чтобы порадовать Талли, а после съела двойную порцию шоколадно-клубничного мороженого. И даже увидев Джека с Шейки Лэмбер, повисшей у него на руке, Дженнифер не дрогнула. Талли наблюдала за ней. Дженнифер не поздоровалась с ними и даже не взглянула на Джека. Только немигающие глаза выдавали, что творится у нее в душе.

* * *

Двадцать пятого марта, в воскресенье, Дженнифер, как обычно, заехала за Талли и они поехали в церковь, а потом в Виллэдж Инн. Вернее сказать, везла Талли, так как Дженнифер опять пустила ее за руль.

— Мне очень нравится моя машина, Талли, сказала Дженнифер. — А тебе?

— Классная машина, — подтвердила Талли. — Я просто без ума от нее.

— Я тоже ее полюбила, — сказала Дженнифер.

«Да, все парни в Стэнфорде, — хотела сказать Талли, — просто обалдеют, когда увидят тебя в твоем блестящем голубом «камаро», похожем на большую детскую игрушку».

В воскресенье вечером Дженнифер сидела между папой и мамой и смотрела по «Эй-Би-Си» «Воскресный кинозал». После фильма она сказала:

— Мама, папа, мне очень жаль, но я не буду произносить прощальную речь на. выпускном вечере.

Линн и Тони обменялись взглядами.

— Мы знаем. Мы понимаем. Ничего страшного, дорогая, — заверила ее Линн.

— Последнее время я чувствую себя не очень-то счастливой, — продолжала Дженнифер. — И я уверена, что вы заметили это. И мои отметки ухудшились. — Она глубоко вздохнула.

— Тебе плохо, Джен? — спросила Линн. — Может быть, ты хотела бы сходить к… кому-нибудь?

— К кому?

— К доктору Коллинзу, например. Ты дышишь… как- то очень странно.

Дженнифер глупо улыбнулась.

— Может быть. Да. Можно и сходить. У меня действительно иногда перехватывает дыхание.

Теперь заговорил Тони.

— А что, если поговорить с доктором по поводу… ну, знаешь, чтобы он посмотрел, не… ну, понимаешь… — Он умолк.

— Не вернулась ли моя болезнь, папа? Не волнуйся. Вы слишком сильно любите меня, и я тоже очень люблю вас, но я уверена, что со мной все будет прекрасно. Это обычная подростковая депрессия.

— О, дорогая, конечно, это пройдет! — воскликнула Линн. — Мы все через это прошли. И у тебя все наладится.

— Да, я знаю, мам, — сказала Дженнифер. — Но у меня есть для вас и приятная новость. По крайней мере, у меня не начали выпадать волосы, как у папы.

— И впрямь хорошая новость, — улыбнулся Тони.

Дженнифер поцеловала родителей, пожелала им спокойной ночи и поднялась к себе. Она почистила зубы и умылась. Потом долго стояла под душем, четыре раза вымыла волосы и ополоснула их кондиционером. Она сбрила волосы на ногах и под мышками. После душа она намазалась гелем, уделив особое внимание лицу. Потом надела длинную майку, чистые трусики и встала на весы. Стрелка замерла на отметке 89.

Дженни давно уже не могла спать. Два или три часа она провела, протирая кассеты и книги, собирая разбросанные газеты, складывая в стопку журналы и выбрасывая бумажные тарелки, оставшиеся с тех времен, когда она еще любила поесть. Около двух часов ночи Дженнифер открыла окно, раздвинула занавески, чтобы впустить свежий воздух, и легла в кровать. Она легла на спину, подложила руки под голову, посмотрела в потолок и вспомнила, что не позвонила Талли сегодня вечером. «Вряд ли это что-то изменит», — подумала она. Свесившись с кровати, она достала из-под нее свой дневник и, перелистав, открыла на том месте, где в последний раз делала запись.

«Талли, — писала Дженнифер в темноте. — У меня разрывается сердце оттого, что я должна разбить твое сердце моя Талли, моя Натали Анна Мейкер, мой преданный друг. Но, Талли, ты и сама не захотела бы, чтобы я прожила всю свою жизнь с душой, превратившейся в ревущий зверинец. Ты не захотела бы, чтобы я прожила жизнь в такой боли. Ты учила меня, как бороться с рассвирепевшими чудовищами, которые обступили меня со всех сторон, потому что и тебя они одолевали много-много лет. Но сила и воля — не одно и то же: ты не можешь дать мне ни того, ни другого. И хотя ты учила меня, как с этим бороться, ты не могла передать мне свою силу. И это хорошо, Талли, потому что очень скоро Господь призовет тебя собрать все твои силы, всю твою железную выдержку, тебе придется стиснуть зубы и сжать кулаки, чтобы пережить это. А тебе придется это пережить. Найди в себе силы и волю. Мне так жаль, Талли. Похоже, что все мы только и делаем, что разбиваем твое бедное сердце…»

Она написала еще несколько строчек и засунула дневник обратно под кровать. Откинув голову на подушку, Дженнифер начала считать овец, и, прежде чем двадцать седьмая овца перепрыгнула через забор, она заснула.

* * *

В понедельник утром, двадцать шестого марта, Дженнифер не пришла в школу. Не оказалось ее и во внеклассной комнате[16]. Приготовив уроки, Талли с Джулией вышли из комнаты, и Талли сказала:

— Дженнифер не было во внеклассной комнате.

— Я знаю. Я была там вместе с тобой, ты что, забыла?

— Где она? — спросила Талли.

— Откуда я знаю? Наверное, ей захотелось посидеть дома.

— Давай позвоним ей, — предложила Талли.

Они позвонили ей из телефона-автомата рядом с кафетерием. После двадцатого гудка Талли повесила трубку.

— Давай позвоним ее матери, — сказала Талли с каким-то навязчивым упорством…

— О-о, здорово придумала, Талл! — воскликнула Джулия. — Давай позвоним миссис Мандолини и скажем, что ее дочери нет ни в школе, ни дома.

— Хорошо, но где же она? — спросила Талли.

— Может быть, она принимает душ, — ответила Джулия. — Может быть, у нее слишком громко играет музыка и она не слышит нас…

— Исключено, — оборвала ее Талли. — Магнитофон не подключен к розетке.

— Почему не подключен?

— Она говорит, что перестала его слушать и не хочет, чтобы он брал на себя пассивное электричество.

— Пассивное электричество?

— Так она говорит, — ответила Талли. — Ну и что будем делать?

— Талли, не сходи с ума! Не знаю, что собираешься делать ты, а я пойду на занятия.

— Джулия!

— Талли! Ну что это еще за взгляды?! Ты совсем не в себе. Послушай меня. Она стоит под душем. Она слушает музыку. Она снова подключила магнитофон к розетке. Пошла по магазинам. Поехала покататься. Отправилась в Канзас. Она уже большая, Талли!

Монолог Джулии не произвел на Талли никакого впечатления.

— Пойдем со мной, Джул, — попросила она.

— Талли, я иду на урок. Поговорим за ланчем.

Джулия побежала в класс.

Талли осталась одна. Она медленно подошла к своему шкафчику, спрятала в нем учебники и вышла из школы. Когда она шла через школьный двор, у нее мелькнула мысль позвонить Робину и попросить, чтобы он приехал и отвез ее туда. Но это был минутный порыв, и Талли тут же отвергла эту возможность. Она крепко обхватила себя руками. «Что я ему скажу? Робин, пожалуйста, приезжай и отвези меня на Сансет-корт? Мне не хочется оказаться одной на Сансет-корт? Вернее, мне вообще не хочется идти на Сансет-корт. Робин, пожалуйста, приезжай и отвези меня в пустыню, отвези меня к пальмовому дереву, отвези меня к воде, куда угодно, но только подальше от Сансет-корт, Робин». Талли села на скамейку возле бокового выхода из школы и неподвижно сидела. Сидела так долго, что солнце поднялось от верхушек деревьев почти до самого зенита, когда она наконец заставила себя встать и перейти Десятую улицу. Она шла на Сансет-корт, высоко, как только могла, подняв плечи. По дороге Талли методично считала проезжавшие машины и когда оказалась у дома Дженнифер, насчитала их пятьдесят семь.

Она миновала гараж, еще крепче обхватив себя руками, и вошла в садик позади дома. Там она заставила себя сесть за стол для летних трапез и опять сидела, обхватив себя непослушными, трясущимися руками, и тупо смотрела в траву до тех пор, пока не услышала, как со стороны парадного входа хлопнула дверца машины. Талли побежала туда, но это был не «камаро» Дженнифер, а всего лишь «крайслер плимут» миссис Мандолини.

— Талли, что ты здесь делаешь, что случилось?

— О, ничего, миссис Мандолини…

— Талли, ты белая как мел. Что случилось? Что-нибудь дома?

«У меня дома? У меня дома все замечательно — это здесь, здесь вот-вот что-то случится, прямо сейчас, прямо здесь, где мы стоим, а я собираюсь развернуться, уйти из этого дома и никогда больше не возвращаться. Я просто не могу стоять здесь перед ней».

— Пообедаешь со мной? — Линн деловито прошла на кухню, распахнула холодильник и вытащила миску с салатом из тунца.

— Я рада, что ты пришла. Мы так давно с тобой не говорили. Ты мне как родная, Талли. Ты всегда была мне очень дорога, и ты знаешь об этом, конечно.

— Конечно, — одними губами выговорила Талли, голос Линн Мандолини казался ей таким же далеким, как Заир, и таким же черным.

— И мистер Мандолини относится к тебе точно так же, несмотря на то, что он себя иногда не так ведет. Хочешь поесть? — спросила Линн с набитым ртом.

— Миссис Мандолини, — сказала Талли, обхватив рукой горло, — вы не знаете, машина Джен в гараже?

— Да, конечно, она там, мы всегда ставим ее туда на ночь.

— А вы не могли бы проверить? — попросила Талли, стараясь, чтоб голос не сорвался. Но Линн, должно быть, все-таки что-то заметила, что-то услышала. Она отложила сандвич, хотя и не рассталась с «Мальборо», и спросила:

— Талли, где Дженнифер?

— В школе ее нет, — сказала Талли. — Может, пошла по магазинам или еще куда-нибудь.

— Прогуливает школу? — Линн пожала плечами и опять взялась за сандвич. — Все может быть, — сказала она, откусив добрый кусок.

Они вышли из дома и направились к гаражу. Линн повернула ключ в замке, и Талли закрыла глаза. Она слышала, как медленно открывалась дверь гаража. Талли открыла глаза и увидела новенький «камаро», блестящий и голубой.

Талли не двинулась с места, так же как и Линн. Все замерло, и только столбик пепла на сигарете Линн отломился и упал.

— Так-так… — сказала Линн, — хотелось бы мне знать, где она может быть? Как ты думаешь, Талли?

Талли не слышала ее. Она ухватилась за полочку для инструментов, стараясь удержаться на ногах, и вдруг сама поразилась охватившей ее злости. Да. Именно злости. Самой настоящей. Черт тебя побери, Дженнифер, черт тебя побери, неужели ты не могла хотя бы выйти на дорогу, неужели ты не могла сделать хотя бы это, чтобы нам было хоть чуточку легче? Хоть чуть-чуть, черт тебя побери?

— Талли, как ты думаешь, где она может быть? — В голосе Линн послышалось раздражение.

Талли встретила ее остановившийся вопрошающий взгляд и сказала спокойно, насколько могла:

— Она в доме, миссис Мандолини.

Но чуть она отпустила полку, земля ушла из-под ног, и она грохнулась на цементный пол.

— Талли! Что с тобой? Ты больна? — воскликнула Линн, подхватывая ее одной рукой, а другой все-таки держа сигарету. — Ты совсем белая, пойдем в дом. Я скажу Джен, чтобы она отвезла тебя домой.

Талли с трудом встала на ноги и, вконец обессилев, пошла к дому. По дороге она думала, что если бы Дженнифер отправилась покататься, она бы уже объявилась где-нибудь. Но машина! Машина-то была в гараже.

— Дженнифер! — закричала Линн Мандолини, подходя к лестнице. — Спустись и поешь чего-нибудь. Дженни Линн!

Ответа не последовало; Линн взглянула на вцепившуюся в перила Талли и начала подниматься. Талли тащилась за ней по пятам.

— Надеюсь, с ней все в порядке, — сказала Линн. — Она неважно себя чувствовала последние два дня. Но вот что странно: сегодня утром она выглядела совсем нормально. Веселая, ну и вообще. И как следует поела за завтраком.

Дверь в комнату Дженнифер была закрыта, и все другие двери тоже, отчего холл второго этажа казался темным туннелем. Талли подошла к двери спальни и остановилась.

— Талли! Ты так и будешь здесь стоять или, может быть, все-таки откроешь дверь?

Линн обошла Талли и повернула ручку.

Комната была пуста. Они вместе шагнули внутрь. Комната была не только пустой, она была еще и абсолютно, безупречно чистой. Постель заправлена, на полу ни соринки, окно полуоткрыто. Книги и кассеты на своих местах.

— Бог ты мой, когда же она успела? — поразилась Линн. — Вечером здесь был ужасный кавардак.

Талли присела на кровать. Ее ладони стали влажными.

— Сегодня утром. Она сделала это сегодня утром.

— Что? Вместо того чтобы пойти в школу? — сказала Линн. — Ну, не знаю, может быть. Ты вроде бы говорила, будто она где-то в доме?

Талли прижала пальцы к глазам так сильно, что когда отпустила их, то несколько мгновений видела только красные пятна.

— Миссис Мандолини. Ее нет в школе, и ее машина стоит в гараже.

— Но в доме ее тоже нет, Талли, — сказала Линн, повысив голос. — Послушай, у меня заканчивается обеденный перерыв.

— Миссис Мандолини, — повторила Талли. — Дженнифер в доме.

— Талли, в доме не слышно ни звука, кроме наших с тобой голосов. Ее не может быть в доме. Где же она, по-твоему?

— Вы не заглядывали в ванную? — едва слышно спросила Талли, ненавидя в эту секунду Дженнифер.

Линн Мандолини вдруг задышала очень глубоко и часто.

— Из ванной ничего не слышно, — тихо сказала она. — Почему ты думаешь, что она там?

Талли медленно встала с кровати, медленно пересекла холл и положила руку на ручку ванной.

Дверь была заперта.

Талли отступила назад и упала на колени.

— Она в ванной, — сказала Талли, закрыв лицо руками

— Не говори ерунды, — рассердилась Линн. — Дай-ка я попробую. Возможно, дверь просто заело, замок иногда барахлит.

Дверь в ванную была заперта.

— Дженни? — позвала Линн.

Талли кусала губы до тех пор, пока не почувствовала соленый металлический привкус.

— Дженни Линн! — позвала миссис Мандолини, постучав в дверь. — Дженни Линн, дорогая, открой дверь, что случилось? Дорогая, пожалуйста, открой дверь, Дженни Линн! Дженни Линн? Дженнифер! Открой дверь! Открой дверь, Дженнифер! Открой эту чертову дверь!!!

Талли стояла на коленях, закрыв глаза, заткнув уши и, запинаясь, бессвязно читала про себя: «Отче наш, иже еси на небесах, да Святится имя Твое…» и в то же время продолжая слышать умоляющий голос миссис Мандолини; слышать, как ее тело бьется о дверь, и как она кричит: «Дженни Линн, Дженни Линн! Дорогая, пожалуйста! Открой маме дверь! Открой дверь своей маме, Дженни Линн!»

Миссис Мандолини, спотыкаясь, сбежала по ступенькам, схватила отвертку и, снова взбежав наверх, опустилась на колени перед замочной скважиной и, как сумасшедшая, начала выворачивать шурупы из замка — в правой руке отвертка, левая утирает пот с лица, — не переставая заклинать: «Дженни Линн, Дженни, все будет хорошо, дорогая, все будет хорошо».

Талли за ее спиной сложила руки у груди. «Да приидет царствие Твое, да будет воля Твоя на земли, яко на небесах…»

Линн, наконец, вывернула шуруп и, не трогая второй, налегла плечом на дверь, а Талли опустила голову и стиснула трясущиеся руки. «Хлеб наш насущный даждь нам днесь, и прости нам грехи наши, якоже и мы простим тех…»

Глаза Талли были плотно закрыты, но уши все слышали, потому что только глухой или мертвый мог не услышать, как страшно закричала Линн Мандолини, когда, наконец, вышибла дверь и нашла свою дочь.

II

ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ ПОД ЗНАКОМ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ

Замри, моя душа, замри.

А.Э. Хоусмэн

глава шестая

МАЛЕНЬКАЯ ИЛЛЮЗИЯ ДОМА

Май 1979 года

1

Это случилось незадолго до того, как Талли окончила школу. Она все еще работала по четвергам в Уэшборнском детском саду, и однажды к ней подошла Трейси Скотт. Ширококостная женщина лет двадцати пяти, она носила короткие юбки, выставляя напоказ выше колен такое количество обильной белой плоти, которое Талли предпочла бы не видеть.

Дэмьен, трехлетний сын Трейси, ходил в малышовую группу. Талли не знала точно, сколько зачетов обязаны сдать студенты, чтобы их детей зачислили в Уэшборнский детский сад, но, послушав Трейси, пришла к выводу, что не так уж и много.

Трейси Скотт пришла узнать, не согласится ли Талли присматривать за Дэмьеном летом — примерно пять-шесть вечеров в неделю.

— Мой новый друг — музыкант, — объяснила она Талли. — А я, я хочу быть рядом с ним, вы понимаете, чтобы поддерживать его, когда он играет. Он — хороший музыкант. На самом деле. Вы бы сказали то же самое, если бы услышали его. Может быть, как-нибудь вы придете посмотреть, как он выступает?

Талли раздумывала. Где живет Трейси?

— Прямо напротив Уайт Лэйкс Молл. Недалеко от Канзаса. Ну, то есть наш дом прямо за Канзасом. Один-два раза в неделю мы задерживаемся допоздна. Это зависит от того, где мы получим ангажемент. Раньше я брала с собой Дэмьена, но, мне кажется, Билли это не очень-то нравится. Дэмьен начинает капризничать. И потом ребенку нужна… как бы это сказать… Тишина. Он ведь еще маленький. Наверное, быть далеко от дома так поздно не очень-то хорошо для Дэмьена? Вы не согласны?

Талли была более чем согласна.

— Я не смогу платить много, Талли, — сказала Трейси. — Но Дэмьен очень любит вас, он рассказывает о вас дома. Я могла бы компенсировать невысокую оплату, предоставив вам комнату и стол. Как вы на это смотрите? У меня есть свободная комната, где вы могли бы жить. Что вы на это скажете? Вы подумаете над этим?

Талли сказала, что подумает.

Через несколько дней, когда Хедда возвращалась домой с работы, дорогу ей преградила незнакомая худенькая девушка в футболке и обтрепанных бриджах. Какое-то время девушка молчала, но наконец набралась смелости и заговорила с ней.

— Вы Хедда Мейкер? — спросила она.

— Кто вы? — Хедда с сомнением оглядела девушку.

— Вы не знаете меня, — ответила девушка, — но я знаю вашу дочь.

Хедда сразу ускорила шаг.

— Как вас зовут? — спросила она девушку.

— Гейл, — ответила девушка, стараясь не отставать от Хедды. — Гейл Хоувен.

— И вы хотите мне что-то сказать?

— Гм-м, да, гм-м, ну, да. — Гейл явно волновалась. — Вы получили мое письмо?

— Какое письмо? Вообще-то я очень устала, Гейл, — сказала Хедда. — И хочу пойти домой.

Казалось, это приободрило девушку.

— Миссис Мейкер, — начала она. — Я думаю, вы должны знать, что ваша дочь встречается с моим парнем о с самого сентября.

— Да? — удивилась Хедда.

— Она познакомилась с ним на дне рождения у Дженнифер, и с тех пор они встречаются два-три раза в неделю!

— Три раза в неделю?. Ха!

— Да, мэм, — сказала Гейл. — Она обманывает вас. Я просто подумала, что, возможно, вам не помешает об этом знать.

— Ну что ж, спасибо, Гейл, — ответила Хедда, — но я все знаю.

Это заявление поставило Гейл в тупик.

— О-о, о-о, — только и смогла произнести она.

— Моя дочь уже взрослая, — сказала Хедда. — И может делать то, что ей нравится. А мне пора домой, Гейл.

— Да, конечно, миссис Мейкер, — сказала Гейл, застыв посреди дороги.

— Знаешь что, Гейл?

— Что, миссис Мейкер?.

— Может, тебе лучше попытаться найти другого парня? Или ты больше никому не нужна? — спросила Хедда напоследок и ушла не оборачиваясь.

Дома Хедда стала ждать Талли. Она не приготовила ужин. Она не стала разговаривать с Леной. Телевизор был выключен. Хедда сидела и ждала. В семь тридцать она попросила Лену подняться в свои комнаты.

Талли не было дома до восьми часов. Она ездила смотреть жилище Трейси Скотт. Трейси жила в трейлере — в трейлере, подумать только! И не просто в трейлере, а в грязном, заброшенном трейлере, с ворохом грязного белья и горой грязной посуды, между которыми сновал грязный Дэмьен. Вот это больше всего возмутило Талли. Трейси извинилась за беспорядок и запах.

— К сожалению, я была так занята, что даже не успела прибраться.

Но Талли почему-то сомневалась, что Трейси Скотт хоть когда-нибудь успевает убираться. У нее создалось впечатление, что грязь в трейлере поселилась давно, и скорее всего — навсегда. «Ну и ну, — думала Талли по дороге домой. — Хорошо, что я съездила к ней, прежде чем соглашаться».

Талли вошла в дверь и, увидев, какое лицо у матери, быстро сказала:

— Прости, что я так поздно, мам, я засиделась у Джулии.

Хедда встала с дивана, пересекла комнату и со всей силы ударила Талли кулаком в лицо. Удар отбросил Талли назад, она упала. Хедда, не говоря ни слова, вся в поту, подошла ближе и ударила Талли в живот.

Она била и била, и Талли начала выть. Ее крики через открытую дверь уносились на Гроув-стрит, и на улице начали собираться соседи. Они перешептывались, но никто не осмеливался приблизиться к дому.

— Ма! — кричала, лежа на полу, Талли, пытаясь уползти из-под ног матери. — Прекрати это, прекрати, прекрати!

Наконец ей удалось встать на ноги и закрыть лицо руками, в то время как мать с пеной у рта молотила ее кулаками и повторяла свистящим шепотом: «Шлюха, шлюха, шлюха».

Талли узнала, что такое страх, в два года; познав страх, она поняла, что такое ненависть, а научившись ненавидеть, она научилась молчать. Но в тот вечер в ней внезапно проснулось новое чувство. Пока она, закрывая лицо руками, пыталась защититься от ударов, Талли почувствовала, как в ней поднимается ярость. И своей неожиданной силой эта ярость буквально подняла Талли с пола. Она схватила мать за руку и отшвырнула ее к стене, зашипев: «Прекрати! Прекрати немедленно, ты, чокнутая, прекрати!»

Хедда была намного сильнее Талли, и гнев дочери только придал ей мощи. Она навалилась на Талли, схватила ее обеими руками за шею и принялась душить. И Талли, почувствовав, что не во сне, а наяву не может дышать, повела себя очень странно. Она так часто просыпалась вся в поту, страшась близкой смерти, что в первый момент ей показалось, что это сон, и, как во сне, Талли задыхалась как бы в замедленном темпе и не сопротивлялась. Слишком привыкнув к этому ощущению, она даже не попыталась глотнуть воздуха. Но прошло несколько секунд, и она напрягла колено и со всей силы, на какую была способна, ударила Хедду в пах. Хедда охнула и отпустила ее. Увидев руки Хедды между ног, Талли осмелела. Оскалив зубы, она схватила Хедду за волосы и принялась дергать их во все стороны, не переставая шипеть:

— Ты, проклятая сумасшедшая! Проклятая сумасшедшая!

Через несколько секунд Талли отпустила ее, и мать и дочь, отступив друг от друга, увидели, что обе залиты кровью. Целую минуту они стояли и молча смотрели друг на друга. Хедда взглянула на свои руки, на сбившуюся кофту и перевела взгляд на Талли. Талли посмотрела на мать и подняла руки с кровоточащими запястьями вверх. Не так давно она опять резала их — первый раз за последние три года — и они еще не успели как следует зажить. Раны открылись, и кровь быстрой струйкой стекала по ладоням Талли, между пальцев и на пол. Темно-красные капли крови собирались в квадраты на черно-белом кафеле. Талли прижала руки к груди.

Хедда начала кричать.

— Ты шлюха, ты лгунья! — вопила она. — Шлюха! Лгунья!

А потом, задохнувшись от гнева, снова бросилась на дочь, но та уже успокоилась и подготовилась к нападению, — она быстро отступила назад и увидела, что мать упала на колени, встала и снова бросилась на нее. И снова. Пытаясь ускользнуть от ударов, Талли двигалась все медлительнее, спокойнее, словно стремительность и злоба ослабили ее защиту. Но она знала, что это не так, нет — это было то легкое головокружительное ощущение, которое постепенно перейдет в знакомое «У-у-у-у-х-х-х-х-х», уже видела перед собой не Хедду, а волны и скалы. Видение скал наползало на образ матери — ее матери, вопящей, что она шлюха и лгунья, в то время как Талли перед ней истекала кровью.

— Что ты несешь, сумасшедшая женщина, в чем ты меня обвиняешь? — тихо спросила Талли, держа руки у груди, Она знала, что у нее мало времени. Пол начинал уходить из-под ног, надо бы схватиться за стул или диван, но нельзя, и потому она держалась за собственные запястья.

— Ты спишь с парнями с самого сентября! — завопила Хедда.

Талли совсем перестала владеть собой. Она бросилась к матери и затрясла перед ней руками; кровь брызнула Хедде в лицо.

— С сентября? С сентября! Ты хочешь сказать: с сентября 1972-го, ма? С сентября 1972-го, правильно, ма, и первым был твой зять — мой дядя Чарли! Правильно, ма? Правильно?

Хедда, держась за спинку дивана и тяжело дыша, посмотрела на Талли, покачала головой и прошипела:

— Все это немедленно и навсегда прекратится, ты слышишь меня? Под моей крышей ты не будешь шлюхой и лгуньей!

Мрачно глядя на Талли, Хедда снова пошла к ней, но, выбившись из сил, упала, и оттуда, с пола, сказала:

— Этого не будет, пока ты живешь в моем доме, ты слышишь меня?

— Прекрасно! — сказала Талли. — Черт с тобой!

Она хотела выкрикнуть эти слова, но в ней не осталось ни капельки силы. Ее кровоточащие запястья вопили: «К черту тебя!», а Талли отвернулась и потащилась вверх по лестнице, в ванную.

Хедда лежала на полу, пока к ней не вернулись дыхание и способность стоять на ногах. Она вытерла рукавом лицо и пошла наверх. Она нашла Талли в ее комнате, дочь стояла на коленях возле кровати. Ее запястья были уже туго перебинтованы, и она запихивала свою одежду в коробки из-под молока.

— Что ты делаешь, Талли?

— Ухожу отсюда к чертовой матери, мама, — бросила Талли, не глядя на нее.

— Ты не уйдешь из этого дома.

— Ага. Вот как?

— Ты не уйдешь из этого дома! Талли! Ты слышишь меня?

— Мама, а ты меня слышишь?

— Ты никуда не уйдешь, сядь и успокойся. Сейчас тебе больно. Ты опять порезалась.

— Я не хочу с тобой разговаривать, мама. Убирайся из этой комнаты и оставь меня в покое.

— Талли, как ты смеешь так разговаривать со мной! — закричала Хедда и снова пошла на Талли.

Талли поднялась с колен, выпрямилась, широко расставила ноги и, вытянув перед собой перебинтованные руки, направила на Хедду Мейкер длинный ствол пистолета 45-го калибра.

Хедда остановилась и холодным взглядом уставилась на пистолет.

— Где ты его взяла? — прошептала она.

— Мама, — начала Талли. Ее голос был слабым, но в глазах сверкало безумие. — Это не имеет значения. Важно то, что я действительно ухожу и не вернусь в этот дом. Тебе, должно быть, знакомо, мама, когда члены твоей семьи уходят и не возвращаются?

Хедду передернуло. Талли засмеялась.

— Тебя удивляет, что я осмелилась сказать тебе это, мама? Потому что ты — сумасшедшая, будь ты проклята! Вот почему! Ты и меня сводишь с ума.

Она опустила пистолет, но продолжала стоять прямо, широко расставив ноги.

— Положи пистолет, — приказала Хедда.

— Мама, я хочу, чтобы ты ушла из этой комнаты. Я покину твой дом буквально через несколько минут.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — проговорила. Хедда. — Я просто потеряла контроль над собой.

— Поздно!

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — скучным голосом повторила Хедда.

— Ма! — закричала Талли. — Выйди из этой комнаты сейчас же, чтобы я могла убраться из этого дома! Ты слышишь меня?

Хедда не двигалась.

— Я кое-что хочу тебе сказать. Возможно, тебе будет странно это слышать. Если ты попытаешься остановить меня, если только приблизишься ко мне, или опять набросишься на меня как сумасшедшая, — я убью тебя. Я застрелю тебя, ты поняла?

Хедда молча уставилась на дочь.

— Я пристрелю тебя, как бешеного пса посреди дороги, и избавлю тебя от этой жизни! — продолжала Талли, тяжело дыша. — Ты, должно быть, думаешь, что я рассердилась? Это не так. Я ненавижу тебя, мама. Ненавижу тебя! А теперь убирайся из моей комнаты!

Хедда протянула руки и шагнула к дочери.

Талли подняла пистолет, взвела курок и, прежде чем Хедда успела сделать еще шаг, прицелилась и выстрелила, целясь на фут выше лба Хедды. Выстрел был оглушительным, но пуля мягко вошла в стену, оставив в обоях лишь маленькую дырочку. Талли трясло.

Хедда замерла. Талли снова взвела курок и сказала:

— Убирайся из моей комнаты, потому что в следующий раз я прицелюсь точно.

Хедда попятилась к двери, открыла ее и, шатаясь, вышла из комнаты.

Талли положила пистолет и выдернула шнур из телефонной розетки, чтобы тетя Лена не вызвала полицию. Через тридцать минут Талли села в свою уже не очень новую машину и двинулась в направлении Канзасской скоростной магистрали.

Была уже ночь, а Талли все ехала и ехала на запад. В кармане у нее лежали восемьсот долларов и пистолет.

Все болело. Она подозревала, что у нее что-то сломано: она не знала, что — нос, или ребра, или и то и другое. Услышав по радио предупреждение Канзасской метеослужбы о надвигающейся буре, Талли остановила машину.

И действительно, подул такой страшный ветер, что просто не верилось, особенно здесь, где она сидела и думала посреди Канзаса, в сердце Великой Равнины. Ее окружала кромешная тьма. «Наверное, вокруг меня — прерия», — думала Талли. Не было ни звезд, ни других машин. Была только Талли, за двести миль к западу от дома, и был смерч. Она съехала на обочину, вышла из машины, сбежала с откоса, оступилась, упала в какую-то канаву и потеряла сознание.

2

Когда она очнулась, было уже утро, и лил дождь. У нее ныло все тело, болели шрамы на запястьях. Она вскарабкалась по откосу, села в машину, развернулась и проехала 150 миль в обратном направлении на восток, в Манхэттен, к «Де Марко и сыновьям».

Робин взял на себя все заботы. Сорок восемь часов Талли провела в «Манхэттен Мемориал», где врачи — уже второй раз в ее жизни — срастили ей сломанный нос, наложили шины на сломанные ребра и швы на запястья.

Она оставалась с Робином еще две недели, до середины июня. Ей не слишком хотелось оставаться, но выбор был невелик. Еще хорошо, что большую часть времени Робин проводил на работе. Талли ездила по окрестностям, бродила по магазинам. Иногда сидела в библиотеке. Время от времени ездила в Топику повидать Джулию. Последние месяцы они редко виделись.

По вечерам Талли с Робином ходили поужинать куда-нибудь в бар, или в кино, или в ночной клуб. Однажды Талли участвовала в танцевальном конкурсе. Ее партнером был красивый студент танцевального отделения университета. Они выиграли, и Талли сказала ему, что никогда еще не встречала ирландца, умеющего хорошо танцевать, а он ответил, что вообще никогда не встречал никого, кто умел бы танцевать так, как она. Они выиграли двести долларов. Он отдал ей половину и угостил ее выпивкой. Этим же вечером Талли выдержала грандиозную сцену ревности, устроенную Робином.

На следующий день Талли позвонила новому знакомому и отправилась к нему. Он жил в доме, который находился за территорией университета, — вместе с ним проживало еще трое студентов танцевального отделения. Талли переспала с ним и уехала, сделав вывод, что в танцах он преуспел значительно больше, чем в сексе.

Две недели Талли не знала, куда себя деть. Частенько она просто выезжала на шоссе и колесила где-то вокруг Салины.

Как-то раз она поехала в Лоуренс навестить мистера и миссис Мандолини. Линн так больше ни разу и не переступила порога дома на Сансет-корт и жила у своей матери, пока Тони подыскивал жилье где-то за пределами города. Они переехали в Лоуренс и теперь жили на Массачусетс-стрит в квартире с одной-единственной спальней. Тони каждый день мотался в город, продолжая работать «Пенни». А Линн больше не работала. Талли не повидалась с ней. Тони сказал, что жена не очень хорошо себя чувствует, и дверь спальни осталась закрытой. Талли пробыла у них недолго.

Когда она собралась уходить, Тони положил руку ей на плечо и спросил: «Кто такой Дж. П.?», показав раздел «Заветное желание» в «Ежегоднике Топикской средней школы за 1979 год.

Талли собралась было сказать ему, но выражение его глаз напомнило ей взгляд Джорджа Уилсона из «Великого Гэтсби». Поэтому Талли не рассказала мистеру Мандолини, кто такой Дж. П., и вместо ответа пожала плечами и покачала головой.

Они помолчали с минуту, потом мистер Мандолини сказал:

— Извини, Талли. Нам очень тяжело. Но если тебе когда-нибудь что-нибудь понадобится…

Талли безжизненно улыбнулась.

Вернувшись в дом Робина, она упаковала свои коробки из-под молока и оставила ему записку: «Дорогой Р. Я уехала в Топику, наймусь к Трейси Скотт. Т.»

Трейси страшно обрадовалась. Она усадила Талли в крохотной комнатке в задней части дома и сказала, что станет платить чуть больше, если она будет помогать убираться.

«Чуть больше, — подумала Талли, — Вряд ли она наскребет ребенку на игрушку, не то чтоб платить мне».

— Не беспокойтесь, — сказала Талли.

Лето было знойным. Канзасская погода переменчива: каждый найдет в ней что-нибудь по своему вкусу. Но в это лето, независимо от того, пасмурно было или светило солнце, несмотря на грозы и торнадо, отметка на термометре всегда стояла на 105[17].

Трейси редко бывала дома днем, хотя делать ей было нечего. Как правило, она быстренько завтракала и уходила куда-нибудь «по делу», и задерживалась с каждым днем все дольше и дольше. Музыкант Билли отнимал у нее все силы. Утром Трейси наряжалась и говорила, что вернется к ланчу, но возвращалась не раньше шести, чтобы переодеться, а Билли поджидал ее в своем фургоне. Переодевшись, она улетала, поцеловав на прощание Дэмьена.

Талли водила Дэмьена в Блэйсделлский бассейн и научила плавать. После бассейна они шли в «знаменитый на весь мир Топикский зоопарк» или катались на карусели.

Каждое воскресенье Талли вела Дэмьена в церковь Святого Марка. Несколько раз в воскресные дни Талли, Робин и Дэмьен после церкви ездили к озеру Шоуни. Иногда по субботам Талли отправлялась с Дэмьеном в Манхэттен посмотреть, как Робин играет в соккер.

Талли редко виделась с Джулией.

— Талли, почему ты к нам не заходишь? — спросила как-то Анджела Мартинес. — Моя дочь скучает по тебе, — добавила она.

Джулия опустила глаза на хот-дог, который держала в руке.

— Я очень занята, миссис Мартинес, — отвечала Талли, гладя Дэмьена по голове, — не так-то просто присматривать за маленьким ребенком.

— Мне ли не знать! — вздохнула Анджела. — У меня у самой их пятеро.

— Мам, я уже не маленькая, — угрюмо возразила Джулия.

— Ты до самой моей смерти останешься для меня маленькой, — заявила Анджела.

Они с Дэмьеном ушли, но весь день Талли не оставляло ощущение, что она была бы счастлива не видеть Анджелу с Джулией до самой своей смерти.

В июле Талли сказала себе, что порядки в трейлере Трейси Скотт ее не устраивают. Трейси уходила со своим Билли часов в семь вечера и возвращалась на следующий день ближе к полудню.

— Трейси, — сказала наконец Талли. — Мне казалось, мы договаривались на пять-шесть вечеров в неделю.

— И что?

— Да то, что это больше похоже на семь дней в неделю по двадцать четыре часа. Сначала ты уходила по делам рано утром, а теперь шесть часов в сутки ты спишь, а восемнадцать отсутствуешь.

Трейси Скотт попробовала защищаться.

— Я ведь плачу тебе, верно? — грубо возразила она. — Чего же ты хочешь, больше денег?

— Нет, Трейси, я не хочу твоих чертовых денег, — сказала Талли. — Твой мальчик скучает по тебе. Ты никогда не бываешь с ним. К тому же мне ты платишь отнюдь не за круглосуточную работу.

Трейси не сдавалась.

— Ты о нем заботишься, разве не так? У него есть одежда, игрушки, еда. Он любит тебя…

— Нет, — оборвала ее Талли. — Ему нравится проводить время со мной. Но любит он тебя.

— Послушай, Талли, — недовольно сказала Трейси, — я пытаюсь устроить свою жизнь, надеюсь, ты понимаешь? Если мне это удастся, будет хорошо и мне, и Дэмьену. Если Билли переедет к нам жить, — будет хорошо всем нам. Ты спросишь: где отец Дэмьена? Я, черт возьми, этого не знаю. И знать не хочу. И не хочу, чтобы этот подонок вернулся. А Билли мне подходит. Все не так уж страшно. Ведь я же каждый день возвращаюсь. Что ж тут такого, Талли? Да, по-моему, тебе и заняться-то больше нечем.

Талли сидела на ступеньках трейлера и смотрела, как Дэмьен с совочком копается в песке.

«Мне нечем больше заняться, — думала Талли. — Мне больше нечего делать. Совсем. Да, она абсолютно права. Больше нечего делать, как смотреть за ее ребенком, за ее невоспитанным, запущенным ребенком, который грызет ногти, разбрасывает вещи, плюется и ругается. Дэмьена приведут в порядок за десять дней, если я сдам его в государственное учреждение для малолетних. Почему бы и нет? Мне больше нечего делать. Совсем. Ни денег, ни работы, ни дома. Эта женщина платит мне ровно столько, чтобы хватало на еду мне и ее ребенку. Я живу в трейлере с чужим ребенком. И веду в нем хозяйство. Боже мой, что случилось? Что случилось!»

В середине июля Талли и Дэмьен прождали Трейси всю ночь, но она так и не пришла. Ни в этот день, ни на следующий. Маленький Дэмьен без конца плакал. Талли тоже была изрядно на взводе. Жизнь уходила из-под ее контроля. На дворе июль, впереди еще пять недель в этом трейлере, пять недель всевозрастающей ответственности за трехлетнего ребенка, и вот Трейси вообще не является домой. Талли просыпалась вместе с мальчиком, проводила с ним весь день и ложилась спать, когда ложился он. Так повторилось и на следующий день.

Наконец Трейси Скотт и Билли вернулись. Трейси обнимала сына и без конца извинялась: «Прости, милый, прости, малыш. Маме нужно, было поехать с Билли в Оклахому, ты знаешь, где находится Оклахома? Это очень далеко отсюда». Талли слушала ее излияния, спрашивая себя, знает ли сама Трейси, где Оклахома. Вряд ли. Билли, весь в татуировке, молча курил.

Через неделю Трейси исчезла снова, на этот раз на четыре дня. Маленький Дэмьен обгрыз ногти до крови и начал кидаться на Талли с кулаками. Талли перехватывала его ручонки и старалась не обращать внимания на его ярость. Теперь они редко ходили в бассейн, еще реже ездили в Манхэттен. Талли совсем перестала видеться с Джулией. По воскресеньям Талли с Дэмьеном по-прежнему отправлялись в церковь.

Большую часть времени Талли сидела на стуле, наблюдая, как играет Дэмьен. Они смотрели, как мимо них на расстоянии не больше десяти ярдов проходят поезда и как по Канзас-авеню проезжают машины. Через дорогу — обратной стороной к ним — располагались мексиканское кафе Карлоса О’Келли и магазин подержанных автомобилей.

Вернувшись в очередной раз, Трейси уже не извинялась, она нападала. Талли казалось, что Трейси Скотт чувствовала себя почти обиженной из-за того, что ей приходится возвращаться.

— Послушай, Трейси, — начала Талли, твердо решив больше не полагаться на случай. — В следующий раз, когда ты будешь уезжать больше нем на двадцать четыре часа, лучше бери Дэмьена с собой.

— Вот это мне нравится! — взорвалась Трейси. — И кто же будет заботиться о нем в дороге, а? Кто?

— Не знаю, — сказала Талли. — Давай подумаем. Может быть, м-м… ты?

— Я уже говорила тебе, — зашептала, почти зашипела Трейси, — я бываю в барах, в клубах. Я не могу брать его туда.

— Он твой сын, а не мой, — возразила Талли. — Ты хочешь, чтобы за десять баксов в день я стала ему матерью вместо тебя, но это невозможно. И я не хочу. Я хочу вернуться к условиям нашего соглашения. Ты сама должна найти правильное решение, Трейси.

— Да-а? И что же это, черт возьми, за решение? — воинственно спросила Трейси.

Талли устала спорить.

— Слушай, я больше не собираюсь смотреть за ним целый день, — сказала она.

— Если ты не собираешься смотреть за ним, тебе здесь делать нечего, — отрезала Трейси.

— Прекрасно, — согласилась Талли, — ты все нам очень упростила. Я больше на тебя не работаю.

Трейси поспешила извиниться. Дескать, Талли сама спровоцировала ее разгорячиться и устроить бурю в стакане воды.

— Конечно, ты можешь здесь жить. И присматривать за ним только по вечерам. Прости меня.

Талли была вынуждена остаться. Семь дней подряд она уходила из дома в девять утра и не возвращалась к шести, когда наступало время смотреть за Дэмьеном. Семь дней Трейси Скотт сама заботилась о ребенке, а Билли дремал в спальне, курил, или ходил куда-нибудь один.

Через семь дней, проведенных с Дэмьеном, Трейси Скотт пошла посмотреть на выступление Билли и не пришла ночевать. Ну теперь уже все, — подумала Талли. — Теперь уж, черт возьми, все! Как только она вернется, я уйду отсюда. Прошел день, за ним второй, третий. Прошло четыре, пять, шесть дней.

Через одиннадцать дней Талли начала подозревать, что, возможно, Трейси Скотт уехала так далеко, что уже не сможет найти дорогу назад. И все эти одиннадцать дней Талли в каком-то нервном ступоре ждала ее возвращения. Она думала: «Мне больше нечего делать. Мне. Больше. Нечего. Делать. И смотрела на маленького мальчика и думала: Я больше не могу ничего делать. Так что же я буду делать с ним?»

Через тринадцать дней она вспомнила, как ее мать лет десять назад взяла на воспитание ребенка, чтобы легче было оплатить счета. Ребенка семи лет. Штат Канзас выплачивал Хедде деньги, в том числе на питание и одежду, и семилетний воспитанник жил с ними около восьми месяцев. Через восемь месяцев родители ребенка заявили, что берут его обратно, и Хедда, которой теперь материально стало легче благодаря приезду тети Лены и дяди Чарли, больше никого брать не стала.

Программа штата Канзас «Воспитание неблагополучных детей в семьях»[18]. Талли вспомнила о ее существовании как раз вовремя.

И вот она оставила Дэмьена на несколько часов у Анджелы Мартинес и поехала в суд — он находился напротив здания законодательного собрания штата. На четвертом этаже она разыскала социально-реабилитационную службу. В приемной ей указали на дверь, табличка на которой гласила: «Агентство по набору семей, желающих взять детей на воспитание», и посоветовали поговорить с Лилиан Уайт.

Сидя за огромным столом, скрестив на груди большие руки, Лилиан Уайт выслушала рассказ Талли и спросила:

— Ну и чего вы от меня хотите? Чтобы я вернула его мать?

— Нет, — сказала Талли, обеспокоенная таким вопросом. — Я бы хотела, чтобы вы подыскали ему подходящую семью.

— Мисс, это учреждение, где занимаются набором семей и их лицензированием. Мы не занимаемся поиском подходящих семей, просто определяем детей в семью. Если вы хотите найти какую-то особенно подходящую, вам следует обратиться в агентство по усыновлению. И кроме того, — добавила Лилиан, — его мать скорей всего вернется. Они почти всегда возвращаются и требуют своих детей обратно.

Талли была ошеломлена.

— Но о нем некому позаботиться, пока его мать не вернется!

— Ах, но это же неправда, — возразила Лилиан Уайт. — У него есть вы.

— Я? Мне восемнадцать лет. Я гожусь для этого еще меньше, чем она. И кроме того, я не могу, — беспомощно сказала Талли, чувствуя, как эта огромная недружелюбная женщина вынуждает ее принять решение, которое может перевернуть всю ее жизнь. — В этом месяце я поступаю в Уэшборн.

Лилиан подняла брови.

— Да? И что вы будете изучать?

— Детскую психологию, — сказала Талли, вдруг вспомнив кое-что из своей прошлой жизни, той, что была до двадцать шестого марта.

Лилиан пристально смотрела на Талли.

— Так, значит, вы едете в Уэшборн?

— Да, — сказала Талли уже спокойнее, — я поступала в Стэнфорд, но меня не приняли. Поэтому я собираюсь в Уэшборн. Восемнадцать зачетов. К тому же я нашла работу, — без остановки говорила Талли, — у Карлоса О’Келли. Это мексиканское…

— Я знаю, кто такой Карлос О’Келли, — оборвала ее Лилиан. — И я знаю, где находится Стэнфорд. Ладно, давайте посмотрим, что мы можем для мальчика сделать. Вы можете побыть с ним хотя бы до тех пор, пока мы найдем ему семью?

Талли кивнула.

— Сколько лет должны отсутствовать родители ребенка, чтобы его можно было отдать на усыновление? — спросила она.

— Восемнадцать, — отозвалась Лилиан, и Талли, поднимаясь, чтобы уйти, подумала, что она вовсе не шутит.

«О Господи! — мысленно вскричала она, выйдя на улицу. Кошмар. И этой доверили программу воспитания в семьях!»

Сказав Лилиан Уайт про Уэшборн, Талли и для самой себя сделала эту мысль реальнее. Раз она сказала этой женщине, что поступает, — значит, должна держать свое слово.

Ей понадобилось меньше часа, чтобы съездить в Морган Холл — приемную комиссию университета и заполнить бланк заявления о приеме, завернуть в Топику, отыскать в школе свои экзаменационные результаты и снова вернуться в Уэшборн. Покончив с этим, она поехала к Карлосу О’Келли, солгав, что уже работала официанткой, и получила работу. Через четыре дня ее приняли на первый курс при условии, что за позднюю регистрацию она внесет дополнительную плату. Ей потребовалось всего две минуты, чтобы откопать припрятанные в сумке деньги, и еще две, чтобы выбрать по каталогу предметы по обязательной программе. Английская история, религия, средства коммуникации.

— Вы уже подумали об основной специальности? — спросил ее секретарь-регистратор.

— Детская психология, — бесстрастно ответила Талли.

Это имело мало значения. С тем же успехом она могла бы сказать «внутренняя экономика».

Штат Канзас очень быстро подыскал Дэмьену место — некую семью Бакстеров на Индиан Хиллз Роуд. Биллу и Розе Бакстер было за пятьдесят, их собственные дети уже выросли, создали свои семьи и уехали из дома. Бакстеры сказали, что хотели вырастить счастливым еще одного ребенка, прежде чем у них появятся внуки. Но что-то в них настораживало Талли. «Их дом слишком мал для четверых, — подумала она. — И никаких фотографий. Никаких фото с бегающими по двору или плескающимися в бассейне детишками. Ничего».

— Дэмьен, — сказала Талли мальчику в этот вечер. — Пока не вернется твоя мама, ты будешь жить с тетей Розой и дядей Билли, хорошо?

Дэмьен нахмурился.

— А где моя мама?

Талли мысленно поблагодарила Бога, что ему всего три года.

На следующее утро она отвезла Дэмьена, всю его одежду, игрушки и машинки на Индиан Хиллз Роуд. Талли попыталась рассказать Бакстерам, что он любит и как с ним нужно обращаться, но столкнулась с почти полным безразличием. «Интересно, сколько им будут платить за Дэмьена?» — с болью думала Талли, обнимая мальчика и обещая часто-часто навещать его. Включив зажигание и помахав ему в окно, Талли увидела в зеркальце заднего вида свое отражение. Ее лицо было таким же маленьким и исстрадавшимся, как у Дэмьена.

3

Сильвия Васкез работала у Карлоса О’Келли администратором. Это была невысокая миловидная женщина родом из Гватемалы. Для начала она решила послать Талли в безалкогольный зал. Здесь было меньше чаевых, зато не требовалось особой быстроты обслуживания, что было на руку Талли, никогда в жизни не работавшей официанткой.

Сильвия выдала Талли форму — закрытую голубую блузку и короткую цветастую хлопчатобумажную юбку. В первую неделю Талли отработала три вечера. При тарифе доллар в час вместе с чаевыми у нее получилось 60 долларов. Это были первые по-настоящему заработанное деньги — она никогда не считала настоящей работой танцы в клубах, разовые поручения Линн Мандолини и присмотр за ребенком. На следующей неделе она заработала 80 долларов, а на третьей Сильвия добавила ей еще десять часов, и ей удалось получить 20 долларов.

Талли осталась в трейлере, передвинув большую часть скарба Трейси в освободившуюся комнатку Дэмьена.

Впервые увидев трейлер, Робин не смог скрыть своего ужаса.

— Силы небесные, Талли, почему ты живешь на этой помойке? — спросил он.

— Это не помойка, — обиделась Талли. — Я вымыла и покрасила здесь все. И уже не воняет. К тому же он стоит всего сто долларов в месяц. И в настоящий момент он полностью мой. Ты можешь назвать другое жилье, которое я могла бы считать своим?

— Талли, в твоем распоряжении весь мой дом. Пять спален, бассейн, горничная, и все только что отремонтировано. Почему ты предпочла этот трейлер?

— Потому, — сказала Талли, — что он грязный, дешевый, рядом с железной дорогой и полностью мой. Ты можешь указать еще какое-нибудь место с такими параметрами?

— Да на кой черт тебе сдалась железная дорога? — Робин скривился. — И когда же наступит момент, когда тебе, наконец, захочется расстаться с нею?

— Даже не знаю… — засомневалась Талли. — В конце концов ведь я родилась у железной дороги.

Робин только вздохнул.

Август был уже на исходе, когда в кафе к Карлосу О’Келли зашла Джулия навестить Талли. Заказав чимичангу и коку, она сказала:

— Мы давно не виделись.

— Да, — отозвалась Талли, перелистывая блокнотик заказов. — Я была очень занята, правда. Тебе обычную или диетическую коку?

— Обычную, — сказала Джулия. — Том неделю назад уехал в Браун.

— О-о, — протянула Талли и начала убирать посуду с соседнего столика. — И как ты в связи с этим себя чувствуешь?

— Не знаю. Мы не общались с тех пор, как он уехал.

— Вот это и в самом деле удивительно.

— Это тебе удивительно, — возразила Джулия. — Я даже не скучаю по нему.

— Да о чем скучать-то?

— Мы много разговаривали, — сказала Джулия и добавила: — Больше, чем с тобой.

«Да кто угодно больше разговаривает, чем мы с тобой, Джулия», — хотела сказать Талли.

— Но я не поэтому по нему не скучаю, — заметила Джулия.

«Я знаю, почему ты по нему не скучаешь», — подумала Талли, но ничего не сказала.

Джулия поела, расплатилась и дождалась, пока Талли выйдет из кухни. Девушки постояли в дверях, обеим было неловко.

— Талли, я пришла попрощаться. Завтра я уезжаю в Нортвестерн.

Талли попыталась улыбнуться.

— О, ну что ж, это здорово, Джул. Это здорово. Слушай, я уверена, тебе там будет хорошо. Пиши обязательно, ладно?

Джулия с горечью смотрела на Талли.

— Да, конечно, Талли. Ты тоже, ладно?

Они быстро обнялись и отпрянули друг от друга,

— Куда ты сейчас, Талли? — спросила Джулия. — Ты вернулась домой?

Талли закатила глаза.

— Никуда. Я живу прямо через дорогу, — сказала она. — В трейлере.

Джулия уставилась на Талли.

— А, — сказала она, — ну, это хорошо. Слушай, мне надо идти. Береги себя, ладно?

Талли посмотрела ей вслед и вернулась к своим столикам.

— Талли! Талли Мейкер, правильно?

Талли, не узнавая, смотрела на сияющее жизнерадостное лицо.

— Помнишь меня? Я Шейки. Шейки Лэмбер.

— Ну как я могла забыть тебя, Шейки Лэмбер? — ответила Талли. — Ты была королевой на вечере встречи выпускников.

— Точно! И на выпускном балу тоже, только я тебя там не видела.

— Я не ходила, — сказала Талли.

— Ты не ходила на выпускной вечер? Ну и ну! — удивилась Шейки. И потом: — А на экскурсию для выпускников ты ездила?

— Не-е-ет, — протянула Талли, уже устав от этой беседы. — И как Денвер?

— О, какой город! — воскликнула Шейки.

— Да уж, я думаю, — сказала Талли. Ей нравилось работать у Карлоса О’Келли, но сюда заходило слишком много бывших однокашников. Слишком много.

— Ну и как тебе здесь, Талли? Не слишком трудно?

— Нет, что ты. Мне повезло, — ответила Талли.

— Здорово, — сказала Шейки. — Я тоже думаю попроситься сюда на работу. Пока буду учиться в школе красоты, — добавила она.

— Но, с другой стороны, Шёйки, — заметила Талли, — здесь бывает ужасно. Иногда приходится без конца убирать столики, а посетители почти не дают чаевых, и…

— Но ведь ты поможешь мне, правда? — сказала. Шейки. — Я еще никогда нигде не работала. — Она наклонилась к Талли. — Даже с детьми не сидела.

— Хорошо, — пробормотала Талли, у которой перехватило дыхание.

Шейки приняли на работу, и первые несколько недель она была у Талли на подхвате, так что та никак не могла избежать разговоров с ней. Как ни старалась.

— Шейки, — учила ее Талли, — грязные тарелки надо составлять в стопку, а не переносить их по одной. Столики остаются неубранными слишком долго, а ты впустую тратишь время.

— Я еще не научилась, Талли. Ведь я новичок. Я все буду делать правильно, — говорила Шейки и откидывала назад свою светлую челку. Не так давно, после того как один посетитель оставил ей пятидолларовую банкноту на чай, но заметил, что предпочел бы видеть поменьше волос в своем буррито, Сильвия попросила Шейки делать хвост.

У Шейки не было своей машины, и обычно она ждала, когда за ней заедет мать. Как-то в октябре, в субботу вечером, Талли предложила отвезти ее домой.

Девушки пересекли Канзас-авеню и подошли к трейлеру Талли.

— Ты здесь живешь? — спросила Шейки.

— Да, — сказала Талли. — А что?

— В самом деле, неплохо, — сказала Шейки. — И он совсем твой? Тут, должно быть, здорово.

— Шейки… что это за имя? — спросила ее Талли, когда они выехали на дорогу.

— Шакира, — ответила Шейки. — Мама, верно, ждала, что у нее родится индианка. А что за имя — Талли?

— Натали, — выдала Талли стандартный ответ. — Мой брат не умел произносить мое имя правильно.

«Забавно, — подумала Талли. — Ее зовут Шакира. Ну, не одной же мне смешить народ своим именем».

— О-о, у тебя есть брат? — спросила Шейки, но прежде, чем Талли успела ответить, продолжила: — У меня тоже есть братья, трое. И все старшие. Я самая младшая. Дитя всей семьи.

— Важная персона, — заметила Талли.

— Хорошая машина, — Шейки потрогала сиденья и приборную панель. — Тебе так хорошо платят у Карлоса, что ты можешь позволить себе такую машину?

Талли молчала, набрала побольше воздуха и сосчитала до пяти. Потом заговорила.

— Нет, это подарок.

— Что, твои предки? Замечательные родители. У нас в семье слишком много детей, поэтому ни у кого нет ничего новее 1975 года. А у меня пока совсем нет машины.

Девушки поболтали еще немного.

— Большое спасибо, Талл, — сказала Шейки, открывая дверцу, и Талли вздрогнула.

— Ничего, что я тебя так назвала?

Талли медленно кивнула.

— Рифмуется с чайкой[19], да? — сказала она. — Почему бы и нет? Я люблю птиц. Моего друга зовут Робин[20].

— Здорово, — сказала Шейки. — Слушай, что ты делаешь завтра? Если будет хорошая погода, мы устроим барбекью. Приходи, если сможешь.

Талли поблагодарила за приглашение и обещала, если не будет ничего важного, прийти. К счастью, в воскресенье пошел дождь и освободил ее от данного слова.

— Шейки, — спросила Талли как-то в субботу, когда подвозила Шейки домой и они остановились рядом с «Зеленым попугаем», — с кем ты сейчас гуляешь?

— Да то с одним, то с другим… — рассеянно отозвалась Шейки и вдруг наклонилась к Талли: — Только не говори моей маме и вообще никому — вообще-то я жду, когда вернется Джек.

— О-о! А где он сейчас?

— Джек… — Шейки покачала головой. Где-нибудь. Нигде. И везде.

— Как это понимать?

— Не знаю. Разве он не собирался всерьез заняться футболом и уехать куда-нибудь? — спросила Шейки.

— Почему ты спрашиваешь об этом меня? — удивилась Талли. — Ведь ты ходила на выпускной и видела его. Откуда мне знать?

— Ах да, никто ничего не знает точно. Я думала, он поедет учиться в Калифорнию. Пало Альто или что-то в этом роде. Но, по-моему, он туда не поехал.

— Ах-х, — выдохнула Талли. У нее вдруг занемели губы. Она пыталась прикусить их. Пало Альто! Пало Альто. Боже мой, Боже мой.

— Разве ты не поддерживаешь с ним связь? — спросила Талли после долгих минут молчания. Как хорошо, что в «Зеленом попугае» было почти темно.

Шейки засмеялась.

— Поддерживаю связь? Не-ет. Он уехал, чтобы найти себя. С людьми, которые ищут себя, очень трудно поддерживать связь. Слушай, а почему все-таки тебя не было на выпускном? — спросила вдруг Шейки.

«Ищет себя?» — думала Талли.

Шейки повторила вопрос. Талли пожала плечами.

— Да так, не захотелось.

— Не захотелось пойти на собственный выпускной вечер? Ну, ты даешь!.. — воскликнула Шейки. — Ох, и побесились же мы там. Все просто с ума посходили. Нас с Джеком выбрали Королем и Королевой.

«О, не сомневаюсь! — подумала Талли. — Я ничуть, не сомневаюсь, что так и было, Шейки Лэмбер, ты стала и капитаном команды болельщиков, и Королевой бала.

Шейки отпила из бокала свой «Миллер лайт».

— Я кое-что скажу тебе, Талли — ты ведь моя подруга. Я была совершенно без ума от этого Джека.

— Не валяй дурака, — упавшим голосом сказала Талли.

Шейки улыбнулась.

— Нет, правда, что-то в нем такое есть, от чего можно сойти с ума, да, я тебе точно говорю. — Она заказала себе еще один «Лайт». — Но он уехал. Видимо, у нас был всего лишь школьный роман. Но… Я продолжаю надеяться, разве это запрещено? О, только не думай, что я ничего не делаю, Талли. Я собираюсь поступить в Топикскую школу косметологов. Хочу работать у Мэйси в отделе дорогой косметики. «Шанель» или что-нибудь в этом роде.

— Да? — спросила Талли и двумя глотками прикончила пиво. — Слушай, уже поздно. Мне пора спать. Пойдем отсюда.

Шейки пригласила Робина и Талли к себе домой отпраздновать День Благодарения. Робин не пошел — он всегда проводил этот праздник с братьями.

Талли пошла одна и познакомилась с тремя братьями Шейки, с ее огромным, как дровосек, ростом не меньше шести футов, отцом и с маленькой, не выше пяти футов, матерью, которая, несмотря на свой рост, подрядила всю мужскую часть семьи помогать на кухне, покрикивая на них во всю силу своих легких. Шейки к хлопотам не привлекали, они с Талли беседовали в гостиной.

— Я — самая младшая и к тому же единственная дочь, — объяснила Шейки. — Меня никогда ничего не заставляют делать.

— Марта! Обедать! — закричала мать.

— Марта? А кто это — Марта? — спросила Талли. Шейки смущенно засмеялась.

— Это я, — сказала она. — Марта Луиза Лэмбер.

И когда все сели за стол, Шейки яростно зашептала матери:

— Шейки, ма, Шейки!

Еще через несколько дней Робин спросил у Талли:

— Итак, на замену ты выбрала Шейки?

— Замену кому? — жестко спросила Талли.

Робин отвернулся.

— Джулии, — сказал он. — Или, может быть, мне.

— Уж конечно, не тебе, Робин, — ответила Талли. — Но Джулия далеко. И что я могу поделать, если нравлюсь Шейки. Мы, кстати, не особенно близки.

— Ты ни с кем особенно не близка, — заметил Робин.

— Нет, — сказала Талли. — Думаю, ты прав. И все-таки, это очень смело с твоей стороны говорить мне об этом, Робин Де Марко.

— Тебе нравится Шейки? — спросил Робин.

— Что значит нравится? — сказала Талли. Можно подумать, у меня есть выбор. Ты что, хотел бы, чтобы я вообще ни с кем не дружила, кроме тебя?

Робин вздохнул и подвинулся, освобождая для нее место, а после натянул на обоих лоскутное одеяло.

— Можно подумать, Талли, что мои желания имеют какое-то значение, — грустно сказал он.

— Джек вернулся! — сияя от счастья, сообщила Шейки, когда они заступили в вечернюю смену.

Приближалось Рождество.

— Да? — удивилась Талли. — С чет это вдруг?

— О-о, — сказала Шейки, расчесывая волосы прямо посреди зала, — у него умер отец. И поэтому он вернулся! Это звучит как песня, правда?

Я ждала, когда Джек возвратится домой,

Джек вернулся, и снова буду ждать и мечтать,

чтоб забыл он покой и ходил сам не свой.

Распевая, она кружилась между пустыми столиками, ее светлая челка развевалась.

Талли некоторое время наблюдала за ней и, наконец, рассмеялась.

— Шейки, какая же ты врушка!

— Он правда вернулся, Талли, — серьезно сказала Шейки.

— Да нет, я не об этом. Чего же стоят все басни о том, будто это был всего лишь школьный роман?

Шейки пожала плечами и улыбнулась.

— Ты права. Это было чистейшее вранье.

— И потом, у него ведь умер отец, как ты можешь так радоваться? — укорила ее Талли.

— Ну и что? Кто-то же должен его подбодрить, верно? — ответила Шейки, сияя. — А уж взбодрить его я сумею! — Она хихикнула и подпрыгнула.

Глядя на нее, Талли не могла удержаться от смеха.

Она увидела Джека несколько дней спустя, когда он заехал за Шейки. У Шейки все столики были заняты, и Сильвия усадила его за столик Талли. Талли, подошла к нему, странно спокойная и холодная, и спросила:

— Что ты закажешь?

Он выглядел так же, как всегда. Даже лучше. Весь пропитанный солнцем, светловолосый и сильный. Но Талли трудно было на него смотреть, ее глаза вдруг стали как запотевшее стекло.

— Как поживаешь? — спросил он у Талли.

— Хорошо, прекрасно, лучше не бывает.

Она старалась не смотреть на него, а сердце разрывалось на части.

— Что ты закажешь? — повторила она, все так же холодно.

Он протянул руку и легонько дотронулся до ее пальцев.

— Мне очень жаль, Талли, — произнес он. — Правда. Очень жаль.

То же самое он сказал в день вручения дипломов об окончании средней школы. Разыскал ее, почти зажал в каком-то углу и сказал: «Мне очень жаль, Талли. Мне так жаль». И тогда, и сейчас, глядя в его серьезное внимательное лицо, она утратила дар речи.

— О-о-о-о-о-о, Джеки! — звонко крикнула Шейки, бросившись Джеку на шею, прижимаясь к нему всем телом, целуя его и не переставая смеяться. Джек похлопал ее по спине.

— Ладно, ладно, что это на тебя нашло?

Талли оставила их наедине и ушла к своим столикам. Она расставила, где не хватало, кетчуп, досыпала в солонки соли, а в сахарницы — сахара. И все время смотрела на свои трясущиеся руки, надеясь, что дрожь заметна только ей одной.

— Талли, тебя подвезти? — спросил Джек, собравшись уходить.

«Боже! Хоть бы он не знал моего имени», — подумала она.

— Ты, должно быть, шутишь! — сказала Шейки раньше, чем Талли успела ответить. — У нее у самой изумительная машина. Голубой камаро 1978 года. Она сама хоть кого подвезет.

Джек посмотрел на Талли таким пристальным и печальным взглядом, что ей захотелось ударить его по лицу. Дать ему затрещину или разрыдаться прямо перед ним и его девчонкой.

Еще через неделю Шейки после работы зашла к Талли в трейлер. Она села и разразилась слезами.

Талли закатила глаза. Медленно подошла к дивану и присела на краешек. Она хотела было обнять Шейки, но не смогла.

— В чем дело, Шейки? Он уехал?

Шейки, рыдая, кивнула.

— Собирается.

Талли потерла руки. Сжала и разжала кулаки.

— Я думала, он останется. Я думала, он мог бы и остаться, — жаловалась Шейки. — Но нет, он сказал, что должен ехать, должен вернуться. И сказал, что больше не хочет сюда приезжать.

Она продолжала плакать, а Талли молчала. Они сидели так очень долго, пока Талли не почувствовала, что для нее это уже чересчур, да, черт побери, чересчур! и тогда она сказала:

— Шейки, мне правда очень жаль, потому что ты мне нравишься, и я хотела бы быть тебе подругой, особенно сейчас, когда тебе это нужно, но как раз в этом я ничем не могу тебе помочь. Понимаешь?

Шейки вытерла глаза и посмотрела на Талли.

— Шейки, — продолжала Талли, похрустывая костяшками пальцев, — я могу прикрыть тебя перед Сильвией, я могу убрать за тебя столики и отвезти тебя домой. Я помогу тебе в чем угодно, но я не могу помочь тебе с этим. Просто не могу, пойми, пожалуйста.

Шейки молча смотрела на нее.

— Я бессильна! — воскликнула Талли, — Да, бессильна и беспомощна. — Она встала и вдруг неожиданно закричала: — Мне невыносимо видеть, как ты плачешь из-за этого! — Лицо Талли превратилось в маску боли, и Шейки, потрясенная, молча сидела на кровати. Талли прижала стиснутые кулаки к глазам и. прошептала: — Я не могу видеть, как ты плачешь из-за него.

Через некоторое время Талли отняла руки от лица.

— Пожалуйста, будь другом, больше не плачь в моем присутствии, ладно? Иначе я больше не смогу быть тебе подругой. Хорошо?

— Хорошо, хорошо, — быстро сказала Шейки, поднялась и подошла к Талли, — Хорошо, — повторила она и протянула руки, чтобы обнять Талли, но та отстранилась.

Уже стемнело, но Талли не боялась темноты. Когда Шейки ушла, она поехала в церковь Святого Марка, поставила машину у входа и пошла пешком. Калитка заскрипела — давно пора ее смазать. Бесшумно пройдя через задний двор, Талли остановилась около кованого железного стула, который принес сюда отец Маджет, когда обнаружил как-то Талли, лежащую на земле. «Бог не делает различия между живыми и мертвыми, дитя мое, — сказал он. — Он любит и тех, и других одинаково. Ты сейчас пребываешь среди живых, Натали Анна. И пока ты жива, ты не должна лежать среди мертвых, чтобы Господь по ошибке не принял тебя за одного из них».

«Едва жива, — думала Талли, убирая стул с дороги и ложась на холодную декабрьскую землю. — Едва жива», — думала она, лежа в пальто, шарфе и перчатках рядом с широким надгробием. Она тихо и нежно водила пальцами по холодному камню.

4

Одна, две, три, четыре минуты жуткого крика. Идущего изнутри, отвратительного, ужасающего. Линн Мандолини трясла Дженнифер, трясла Дженнифер и кричала. Талли плотно зажала уши ладонями. Пусть лучше у нее лопнут барабанные перепонки, только бы это прекратилось, прекратилось.

Она открыла глаза и увидела, как Линн, прижимается губами к лицу Дженнифер, прижимается к ней в попытке… Талли не знала чего, и быстро закрыла глаза и прижала пальцы к глазам, чтобы не видеть, чтобы спрятаться от вида Линн Мандолини, чтобы это прекратилось, прекратилось. Но было слишком поздно. Образ Линн, склонившейся и в отчаянии прижимающейся губами к тому, что осталось от Дженнифер, словно выжжен у Талли в мозгу. Она закрыла глаза, но продолжала видеть перед собой обезумевшую мать, склонившуюся над своей единственной дочерью.

Все еще стоя на коленях, Талли переползла в ванную.

— Миссис Мандолини, миссис Мандолини, — шептала она, опустив голову. — Ничто не поможет.

Но Линн не слышала Талли за своим чудовищным криком, от которого у Талли бежали по коже мурашки.

— Пожалуйста, миссис Мандолини, — беззвучно повторила Талли, бросив быстрый испуганный взгляд в ванну.

Она лежала на руках у матери. Лежала на ее руках. Она лежала на них, когда родилась, и лежала на них сейчас. Что ж, это правильно, она и должна лежать на руках матери, а не на моих.

Линн заслоняла от Талли лицо Дженнифер, но она видела, что лицо Линн и ее руки, и белая футболка Дженнифер, и пол, и занавеска душа, и стены, и унитаз, — все было залито, пропитано и сочилось тем, что осталось от Дженнифер.

Раздался звонок в дверь; Талли спустилась вниз, чтобы открыть. На пороге стоял полицейский.

— У вас все в порядке? — спросил он, приподняв фуражку. — Ваша соседка через дорогу, — он указал на пожилую женщину, стоявшую поодаль, — подумала, что у вас неприятности.

— Да, есть… неприятности, — тускло сказала Талли, и тут Линн закричала снова. Полицейский мягко отстранил Талли и взбежал наверх. Талли застыла у открытой двери. «Я могла бы сейчас уйти, уйти прямо сейчас, просто выйти на улицу, пройти по тропинке, выйти на проезжую часть и уйти с Сансет-корт, уйти с Сансет-корт навсегда».

— Мисс, мисс…

Полицейский сбежал вниз. «Теперь у него совсем другое лицо, чем когда он вошел», — подумала Талли.

— Мы должны вызвать «скорую помощь», — сказал он, и Талли заметила, что его трясет. Она также заметила, что чем сильнее взбудоражены окружающие, тем спокойнее становится она сама. Чем дольше она слышала крик Линн Мандолини, тем сильнее что-то захлопывалось у нее в сердце. И чем спокойнее становились ее руки и ровнее дыхание, тем меньше она молилась и закрывала глаза. И сейчас, когда она столкнулась с чуть ли не паническим стремлением этого человека вызвать «скорую», ей стало почти… почти смешно.

— Я думаю, уже поздно, — сказала она.

Тем не менее «скорая» приехала — минут через десять. Две машины. И еще одна полицейская. Яркий бело-голубой свет фар и мигалок бил по глазам так настойчиво, что почти стер изображение красной крови Дженнифер. Вой сирен, разносившийся по всей улице, почти заглушил жуткий крик Линн. Санитары «скорой помощи» позвонили в дверь и вежливо ждали, когда Талли им откроет, точно так же, как это делают страховые агенты или водопроводчики. «Вы уже позаботились о страховке?» «Мы пришли заменить вам трубы».

Распахнув дверь, она указала наверх, где полицейский безуспешно пытался оттащить Линн от дочери. Прежде чем подняться наверх во второй раз, он зашел в туалет на первом этаже, и там его вырвало. Но Талли все равно услышала. По сравнению с криком эти звуки показались ей музыкой. Врачам пришлось вколоть Линн пять кубиков торазина, и только после этого ее, наконец, удалось оторвать от Дженнифер.

— Мисс… как ваше имя, мисс? — спросил другой полицейский, дотронувшись до руки Талли. Она вздрогнула от его прикосновения.

— Мейкер, — выговорила она деревянными, как после укола новокаина, губами. Новокаина, который ввели только после того, как дантист просверлил зуб и задел в глубине нервные окончания.

— Может, вам тоже дать успокоительное? — спросил полицейский, и Талли посмотрела на свое неподвижное, словно застывшее тело.

— Если бы я была чуть спокойнее, — сказала она, — я бы впала в кому. Нет, благодарю вас.

Кто-то из врачей взял ее за запястье, пощупал лоб и изрек:

— Шок. Нуждается в госпитализации. Нуждается в лечении. Забираем ее вместе с матерью.

Талли вырвала у него руку.

— Я прекрасно себя чувствую, — сказала она. — Просто прекрасно.

— Шок, — повторил врач все тем же ровным голосом. Точно так же он мог бы сказать: «Влево, вправо, раз, два, три». — Нуждается в лечении.

Талли не тронулась с места. Она повернулась к лестнице и тут же быстро отпрянула, чуть было не потеряв контроль над мочевым пузырем, — она увидела людей, спускающихся по лестнице с носилками, накрытыми простыней.

Шли минуты. Звуковые волны перестали давить на барабанные перепонки. Люди передвигались с места на место, и голубые огни крутились и сверкали, как на празднике в танцевальном клубе. На улице собралась большая толпа, чтобы посмотреть на праздничное выступление. Большая толпа в полдень. Неужели им больше нечем заняться?

Она видела движение, видела людей, но не слышала никаких звуков, совсем никаких. Может быть, он прав, — подумала Талли. — Может быть, я и правда в шоке. Интересно, она чувствовала то же самое, когда отстранялась от нас в раннем детстве, отстранялась из-за того, что наши голоса не доходили до ее сознания? Интересно, так у нее было, когда она маленькой девочкой пыталась укрыться от целого мира?

— Мисс Мейкер, — донеслось откуда-то издалека, — Мисс Мейкер! Не могли бы вы рассказать нам, что тут произошло? Я знаю, как вам тяжело, но вы должны попытаться. Пожалуйста, мисс Мейкер.

«Я здесь не для того, чтобы смотреть за ней, — хотела она сказать. — Я не обязана за ней присматривать. Я не могла удержать ее. Не могла».

— Не знаю, — сказала она. Вы звонили мистеру Мандолини?

— Мы позвоним. Мисс Мейкер, вы были здесь, когда это случилось?

«Да, конечно, — подумала она. — И даже помогла ей. И я, и ее мать, мы обе. Помогали ей, а потом смотрели».

— Был ли это несчастный случай? — говорил полицейский. — Вот что мы пытаемся выяснить. Что нам записать в рапорте? Мог это быть несчастный случай?

Талли медленно покачала головой и встала. Голова кружилась, как в те дни, когда она исцелялась. Она снова села. Ах! Так лучше. Но дыхание слишком частое. Она потрогает свою руку. Рука была холодной и липкой.

— Послушайте, я ведь в шоке, правда? Сейчас я не могу быть вам полезной. Но знаете… — ее голос слегка прервался, — она была примерной католичкой. Может быть, если вы запишете, что это был несчастный случай, ее разрешат похоронить рядом с церковью? Вы же знаете, как церковь неодобрительно относится к… «не несчастным случаям». Поэтому, может быть, вы могли бы сделать это, как вы думаете?

Талли посмотрела ему прямо в лицо и увидела, что в глазах его стоят слезы.

— Мисс, — произнес он, — я — полицейский офицер. Я обязан выполнять свою работу. И обязан записать в протоколе то, что случилось в действительности. Мне очень жаль, мисс.

Взгляд Талли стал жестким.

— В таком случае, запишите, — сказала она. — Это был несчастный случай. Она играла с пистолетом, — я даже не знала, что у них в доме есть оружие. Это был несчастный случай. У нее было все, что только можно пожелать. Знаете, мы собирались в Калифорнию. Она должна была говорить прощальную речь на выпускном вечере.

Талли посмотрела на свои руки, ее снова затрясло.

— Хорошо, мисс, хорошо, — сказал полицейский и положил руку ей на плечо. — Все в порядке.

Вскоре все они ушли. Даже толпа перед домом рассосалась. Что ж, почему бы и нет? Представление окончено. Ведь они собрались смотреть, как две пары носилок закатили в машины скорой помощи. Снова взвыли сирены, и кортеж отправился в больницу Стормонт-Вэйл — полицейская машина ехала впереди, расчищая дорогу. Толпа перед домом сделала единственную уступку приличиям — они во всяком случае не захлопали, когда представление было окончено. Талли не поехала в госпиталь. Она решила, что, если она в состоянии ходить — значит, можно не ехать. Если она в состоянии разговаривать — может не ехать. И к тому же в больнице, а потом в полицейском участке придется много разговаривать. Поэтому она закрыла парадную дверь своего обожаемого дома на Сансет-корт и осталась внутри.

Она вернулась в гостиную, снова села на диван и прислушалась к дому. Звуков было немного. «Да я и не жду, — подумала она, — чтоб было, как раньше. И знаю, что здесь больше никогда не услышать прежних звуков».

Талли сидела на краешке дивана, выпрямившись и положив руки на колени. Потом встала и включила телевизор. Включила на полную мощность и уставилась в него. Из-за телевизора Талли не слышала очень многих вещей. Она не слышала, как позвонили в дверь и как зазвонил телефон в передней, не слышала, как били часы, не слышала даже крика, бившегося у нее в голове. «Я не в шоке, — твердила она себе. — Я не в шоке. Я НЕ В ШОКЕ».

Через некоторое время, когда солнце перестало заглядывать в окна гостиной, Талли подумала: «Может, пойти домой? Я могла бы пойти домой. Здесь больше нечего делать».

Однако кое-что нужно было сделать. Сделать для… мистера Мандолини. Талли хотела хоть чуть-чуть облегчить его участь. Когда она подошла к лестнице, сердце начало отказывать. «Я не могу туда подняться! Я не могу туда подняться во второй раз!»

Но потом она подумала: «Я уже говорила это. Четыре часа назад. И самое худшее уже позади. Нет, — подумала она тут же, — худшее — не позади».

И потому Талли стала подниматься по лестнице. «Может, мне не следует ничего трогать, — думала она. — Может быть, полиции нужно, чтобы все осталось как есть? Может, это понадобится им как вещественное доказательство? Нет, тогда бы они сказали. И не будет никакого суда. Потому что нет обвиняемого. И нет истца».

Она медленно волокла себя по ступенькам. Наверху все двери были закрыты. За исключением ванной. Из ванной комнаты свет падал в коридор, и Талли подумала: все выглядит как обычно. Нормально. Дверь слегка приоткрыта. Тишина в ночном доме. Будто это ничей дом.

Талли стиснула кулаки и с трясущимися губами и руками оглядела ванную. Полиция или, может быть, врачи открыли- окно. Но свежий воздух не помогал.

Талли упала на колени и подползла ближе. Она стояла на коленях в луже засыхающей крови и плакала. Она лежала ничком на полу и, рыдая, терлась лицом и руками об это месиво — все, что осталось от ее Дженнифер.

— О Мандолини, Мандолини, — шептала она, — я даже не обняла тебя в последний раз, свинья ты. Я даже не по- гладила твою бедную голову. Она все время держала тебя, а потом они тебя забрали, и взгляни, что у меня от тебя осталось. Ты только посмотри, что у меня осталось от тебя, Мандолини…

Талли долго лежала, прижавшись лицом к полу, — она лежала так тихо, что, казалось, жизнь оставила ее.

Но потом Талли Мейкер встала и сделала глубокий вдох. Она собрала все коврики, полотенца, сняла душевую занавеску и крышку от унитаза, отнесла все это вниз и выбросила в большой черный пластмассовый ящик. «Мы собирали в эти ящики осенние листья, — вспомнила Талли. Осенние листья». И опять у нее подкосились ноги, и ей пришлось схватиться за стул, чтобы не упасть, чтобы не потерять сознание, не потерять сознание, не потерять сознание. Нет. Нет. НЕТ.

Поднявшись наверх, Талли достала из-под раковины губку, наполнила ведро холодной водой и начала отмывать ванную. Она вымыла ванну снаружи и сменила воду в ведре. Стена около унитаза — еще раз сменила воду. Унитаз и пол — три раза сменила воду. Дальние стены, внутри ванны, пол — четыре раза сменила воду. Талли понадобилось десять ведер воды и сто тридцать минут, чтобы отмыть ванную комнату от останков Дженнифер. Когда Тони Мандолини пришел домой, Талли все еще была в ванной, с маниакальным упорством выискивая то там, то тут коричневые пятна и стирая их.

Она поднялась с пола, обернулась и… вот он, стоит в дверях и смотрит на нее, совсем уже старый человек.

— Что с тобой, Талли? — прошептал он. — Ты вся в крови.

Тони рассказал ей, что ему позвонили из полиции и он ездил в госпиталь на опознание дочери, посидел немного с Линн, оттуда поехал в полицейский участок, заполнил протокол, подписал бумаги и получил назад основное вещественное доказательство, после чего поехал домой.

Талли и мистер Мандолини еще немного посидели рядом. Тони выключил телевизор, и на этот раз они оба услышали телефонный звонок. Она посмотрела на него. Он покачал головой. Когда звонки прекратились, Тони выдернул шнур из розетки.

— Талли, останься здесь, переночуй здесь, если хочешь, если можешь. Мне сейчас нужно поспать. Оставайся. Пожалуйста.

И она осталась. Она снова включила телефон, чтобы позвонить матери и сказать ей то же, что и всегда, — что она остается у Джен. «В будний день?» — спросила Хедда, но дальше этого ее интерес не распространился.

Талли осталась внизу и слышала, как Тони, проходя мимо ванной, захлопнул дверь. Всю ночь она просидела на диване, подтянув колени к подбородку. Она сидела и раскачивалась: вперед — назад, вперед — назад, вперед — назад, до тех пор, пока комната не поплыла у нее перед глазами и она впала в состояние, близкое к беспамятству.

Утром Талли приготовила Тони кофе.

— Миссис Мандолини пока побудет в больнице, — сообщил он ей.

— Да, так и думала.

Тони и сам выглядел так, словно ему тоже не помешало бы лечь в больницу.

— Талли, я не знаю, что теперь делать, — сказал он ей. — Я не знаю, что делать. Что делать дальше…

Он смотрел на свои дрожащие руки. Она дотянулась через стол и взяла его руки в свои. Ее руки были спокойными, чего нельзя было сказать о глазах.

Он еще не может опомниться, а я уже сбита с ног, уже не могу дышать, уже — без нее.

— Мистер Мандолини, она хотела, чтобы ее кремировали, — сказала Талли голосом, таким же дрожащим, как его руки. Не следует доверяться своему голосу. Она прочистила горло.

— Нет, нет, это невозможно, — возразил он. — Я — католик. Мы все — католики. Должна быть заупокойная служба. Ее нужно… — он не смог договорить.

— Похоронить? — договорила за него Талли. — Я согласна. Мы не послушаемся ее. Но католическая церковь — они…

— Я уже позаботился об этом, — сказал он. — С твоей помощью. Полицейский сообщил мне, что мисс Мейкер дала свидетельские показания, что это был несчастный случай. Подтверждаю ли я это? Я подтвердил. Попросил не делать вскрытия. Разве она и так недостаточно искалечена? — Он помолчал, чтобы взять себя в руки. — Я хочу сказать, это ведь и в самом деле мог быть несчастный случай, правда? Она могла просто дурачиться, правда?

— Правда, — кивнула Талли и потрясла головой, пытаясь стереть из памяти видение раны там, где вошла пуля и там, где она вышла. «Правда, — думала она. — Она просто села на пол, взяла кольт сорок пятого калибра, ваш кольт, приставила его к подбородку и нажала на спуск. Она всего лишь дурачилась».

— Я не хочу ждать, пока Линн выйдет из больницы, В любом случае она вряд ли будет чувствовать себя хорошо, — сказал он.

— Я согласна, — сказала Талли.

— И не хочу пышных похорон, — сказал Тони.

«Ну что ж, в конце концов это не свадьба, — подумала Талли.

— Я согласна, — повторила она.

— Вообще никак не надо готовиться, — сказал Тони. — Я только хочу, если этого можно хотеть, чтобы это прошло… как можно скорее.

— Я согласна… — в третий раз сказала Талли.

Немного погодя они вышли из дома и направились в похоронное бюро Пенвелл — Гейбл, лучшее в Топике. Десять лет назад Тони Мандолини обращался к их услугам, чтобы похоронить свою мать.

— Службы не будет? — спросил мистер Гейбл, внук основателя фирмы. — Но ведь все заказывают заупокойную службу.

— Службы не будет, — подтвердил мистер Мандолини. Рядом стояла Талли. — Только священник на месте погребения.

— Где она будет захоронена? — спросил мистер Гейбл.

— На кладбище Святого Марка. Правильно, Талли? Святого Марка?

Она кивнула. Это был правильный выбор. Церковь Святого Марка — красивая старинная маленькая церквушка, куда Талли многие годы ходила с семейством Мандолини по воскресеньям. При церкви было маленькое кладбище, заросшее деревьями и кустарником. Здесь разрешали делать частные захоронения. Это была семейная церковь.

— А как присутствующие будут прощаться? — осторожно спросил мистер Гейбл.

Талли сморгнула. В закрытом гробу хоронить нехорошо. А в открытом просто невозможно.

— Нет! — твердо ответил Тони. — Прощания не будет. Ни вскрытия, ни прощания, ни заупокойной службы. Хорошо? И самый лучший гроб, какой у вас есть. Самый лучший. Калифорнийский, из красного дерева, хорошо?

Талли сморгнула снова. Господи, смилуйся над Тони.

— Хорошо, сэр, — сказал мистер Гейбл. — Когда состоятся похороны?

— Сегодня, — ответил Тони, — если не раньше.

— Мы договоримся со священником, — заверил его мистер Гейбл. — Я почти уверен, что отец Маджет сочтет возможным прийти. Вы уже подумали о надгробии?

— Я ни о чем еще не думал, — сказал Тони, и Талли отвела взгляд.

«Пенвелл — Гейбл», верное своему слову, позаботилось обо всем. Мистер Пенвелл и мистер Гейбл сами съездили за Дженнифер в больницу и уложили ее в «калифорнийский, из красного дерева» гроб. Они привезли ее в свое похоронное бюро на Десятой улице, набальзамировали и выставили ненадолго в комнате Святой Марии, пока их люди съездили на кладбище Святого Марка и выкопали могилу.

— Вы уверены, что миссис Мандолини не хочет, чтобы ее подождали? — на всякий случай спросила Талли.

Тони покачал головой.

— Уверен. Пройдет еще много времени, прежде чем она оправится.

Талли сходила домой и переоделась в старое черное платье. В ванной она посмотрелась в зеркало, взяла ножницы, отрезала со своей головы прядь волос почти до самых корней и завернула ее в кусок черного ситца. Потом надела темные солнечные очки, черные туфли-лодочки на высоких каблуках и пошла на кладбище Святого Марка, что на углу Кэнтербери и Пемброук-стрит. Было пасмурно и дождливо в этот вторник, 27 марта 1979 года. Солнечные очки сослужили Талли хорошую службу, когда она увидела мистера Мандолини в его лучшем черном костюме, а потом, немного погодя — отца Маджета, и потом, еще позже, когда она увидела поднимающийся по Кэнтербери-стрит катафалк и за ним две машины с зажженными фарами, — эти солнечные очки сослужили ей очень хорошую службу.

Четверо носильщиков пронесли «калифорнийский, из красного дерева» гроб через небольшие ворота, по узкой тропинке, на задний двор, где отец Маджет, мистер Уолтер Пенвелл, мистер Грегори Гейбл, мистер Энтони Мандолини и мисс Натали Анна Мейкер пятнадцать минут простояли со склоненными головами под мартовским дождем, а мисс Дженнифер Линн Мандолини лежала перед ними в «калифорнийском, из красного дерева» гробу.

глава седьмая

ДЖЕРЕМИ

Июнь 1980 года

1

Прошел первый год Талли в Уэшборнском университете.

Весь год Талли жила в трейлере Трейси Скотт и ждала ее возвращения. Она ходила на занятия, на работу, а по выходным встречалась с Робином. Талли бросила курить и пристрастилась к спиртному, потом бросила пить, перестала читать и смотреть телевизор и часами сидела в одиночестве. За первый год учебы Талли сорок раз победила на танцевальных состязаниях, проходивших по вторникам в «Тортилла Джек».

Талли написала Джулии — один раз перед Рождеством и еще раз после. Джулия прислала ей четыре письма до Рождества и шесть после.

Четыре дня в неделю Талли работала бок о бок с Шейки, и это ей совсем не нравилось. Видеть Шейки так часто было тяжело. Так тяжело, что в апреле Талли уволилась от Карлоса О’Келли и нанялась на работу в «Каса Дель Сол», на несколько домов дальше от своего пристанища.

Весь этот год Талли жила только от воскресенья до воскресенья.

2

Летом 80-го Талли проходила практику. Ее работа состояла в том, что она складывала и сортировала заявления в социально-реабилитационную службу. Но мистер Хиллер, вице-президент СРС, испытывал к Талли почти отеческое расположение. Он напоминал ей мистера Говарда Каннинхэма из «Счастливых дней».

Он убедил Талли, что такой опыт очень важен, и перевел ее к Лилиан Уайт — в агентство по подбору семей, желающих взять детей на воспитание. Талли должна была заниматься заявлениями семей, впервые обратившихся в агентство. Инструкция предписывала посещать эти семьи и только после ознакомления с их жизнью и условиями решать можно ли отдать в этот дом ребенка. Но Талли никогда не ходила по домам; она знала, что этого не делал никто. А вот шестичасовое обучение для потенциальных опекунов проводилось неукоснительно. За триста шестьдесят минут любого могли научить, как нужно воспитывать детей.

Работы было много; на каждого сотрудника приходилось тридцать пять детей, и не просто детей, — детей со всем их прошлым, в котором не редкость грязь, пьянка, наркотики и родители за решеткой. Работников было мало: семь человек, вместе с Лилиан. Талли была в это лето при них девчонкой на побегушках. По двадцать раз на день она слышала: «Возьми эту заявку и отнеси Лилиан». Что делала с этими заявками Лилиан — было загадкой.

Ее обязанностью было также быстро подбирать данные о детях, которых Лилиан собиралась продать, как про себя называла это Талли, в семью опекунов.

Во всей этой системе самым обидным для детей Талли считала шестичасовое обучение. Шесть часов. Чтобы купить подходящий лифчик, и то иногда требуется больше времени.

— Я тебя помню, — сказала однажды Лилиан, открывая термос с холодной водой. К тому времени Талли работала у них уже месяц. — Ну-ну. Ты осталась верна своему слову. Поступила в колледж.

— Да, — сказала Талли. — Между прочим, его мать так и не вернулась.

— Чья мать? А-а, того ребенка. Ну, он очень трудный. Уже побывал в трех семьях. И нигде его так и не смогли полюбить.

Талли была в шоке от ее безразличия и бесчувственности. «У ребенка нет матери, ты, дрянь!» — хотелось ей крикнуть. Но не крикнула. Практика и правда дает ей неоценимый опыт. Но неужели же все, кто здесь работает, такие черствые? Торгуют детьми, как ширпотребом, перебрасывают их из дома в дом, жалуясь, что с такими испорченными детьми невозможно работать. «Нет, уже спасибо, — подумала Талли. — Нет. Благодарю вас».

В то же лето Шейки окончила школу красоты и поступила в магазин к Мэйси в отдел дорогой косметики. Талли подозревала, что самым интересным для Шейки в новой работе был специальный подготовительный курс «Шанель» — семь недель по двадцать часов в неделю.

Тем же летом из Нортвестерна вернулась Джулия.

В пятницу вечером она зашла в «Каса Дель Сол».

— Привет, Джул, — сказала Талли. — Ты вернулась? Хочешь отдельный столик?

— Нет, спасибо, Талли, — ответила Джулия. — Я на минутку. Зашла по дороге в кино.

— С кем идешь? — поинтересовалась Талли. — С Томом?

Джулия отмахнулась.

— Нет, я больше не встречаюсь с ним. Он надутый дурак.

Талли засмеялась.

— Да-да, — сказала Джулия. — И все из-за того, что он поступил в Браун. У него появился такой снисходительный тон, просто невыносимо.

— Только теперь! — со смехом спросила Талли, все еще стоя поодаль.

— Он такой нудный. Я тоже кончила школу с отличием, ты ведь знаешь.

— Знаю, — сказала Талли и чуть погодя спросила: — Ты давно приехала?

— Уже две недели, — быстро сказала Джулия, и Талли отвернулась.

Через неделю Талли зашла на Уэйн-стрит. Дверь открыла Анджела.

— Талли! — воскликнула она. — Входи, входи, дорогая! Джулия так обрадуется. Джулия!

Джулия и Талли сели в гостиной на разных концах дивана.

— Что ты делаешь вечером? — спросила Талли.

— Ничего, телевизор смотрю.

— Я хотела спросить: не хочешь пойти куда-нибудь? Можно в «Зеленый попугай».

Джулия, не отрываясь, смотрела на экран, зажав руки между коленями.

— Да, конечно, Талл, — медленно сказала она. — Это здорово.

Девушки вышли из дома. Джулия встала как вкопанная, увидев машину Талли.

— О, Талл, — упавшим голосом сказала она, — ты все еще ездишь на этом?

— С этим я расстанусь только, если меня вынесут вперед ногами, — ответила Талли. — Садись. Все нормально.

Они молча проехали полгорода. Громко играло радио.

— Так мы не попадем в «Зеленый попугай» — наконец сказала Джулия.

— Да нет. Я просто хочу заехать за Шейки. Она была бы рада пойти с нами.

Джулия холодно посмотрела на Талли.

— Да, конечно, Талли, — сказала она. — Не сомневаюсь.

И когда Шейки подошла к машине, вся улыбающаяся и жизнерадостная, Джулия повернулась к Талли и спросила:

— Мне пересесть на заднее сиденье?

Талли ответила Джулии таким же холодным взглядом и стесненно улыбнулась Шейки.

— Шейк, сядешь сзади, хорошо?

Втроем, плечо к плечу, они вошли в бар «Зеленый попугай». Талли достала сигарету.

— Талли, — Удивилась Джулия, — ты ведь писала мне в одном из своих двух писем, что бросила курить?

— Я и правда бросила, — сказала Талли, играя зажигалкой. — Но не имела в виду, что навсегда.

Почти весь вечер Талли танцевала и переходила от столика к столику. Джулия с Шейки молча сидели в баре.

Когда настало время развозить девушек по домам, Талли сперва заехала на Уэйн-стрит и высадила Джулию, хотя Шейки жила намного ближе.

Через неделю, проходя мимо, Талли снова зашла к ней — спросить, не хочет ли Джулия сходить куда-нибудь. На этот раз Джулия отказалась.

Прошло несколько недель, и Джулия зашла в «Каса Дель Сол» и позвала Талли в кино на «Супермена-2». Талли соврала, что уже смотрела этот фильм.

Они долго не виделись, но как-то в воскресенье вечером Джулия зашла в «Каса Дель Сол» и сказала Талли, что завтра уезжает в Нортвестерн. В десять часов кончалась смена, и Талли попросила Джулию подождать. Та согласилась.

Они подошли к трейлеру.

— Так, значит, ты все еще живешь здесь? — сказала Джулия.

— Конечно. Мне отсюда близко на работу, сказала Талли.

Джулия не захотела войти внутрь.

— Давай посидим на улице, Талли. Такой хороший вечер.

Они сели на поваленное дерево за трейлером.

— Как тебе нравится Нортвестерн, Джул? — Она зажгла сигарету и глубоко затянулась..

— Трудно сказать, — замялась Джулия. — Мне нравится моя соседка по комнате — Лаура. Приходится много заниматься. За прошлый год я ни разу не ходила ни в один клуб. Разве ты не читала мои письма?

— Конечно, читала, — проговорила Талли. — По многу раз. Единственное, что я читала в этом году, — это твои письма.

— А я твои два выучила наизусть, — сказала Джулия. — Это было нетрудно. Две странички и одна открытка. Крупным почерком.

Девушки сидели рядом и смотрели перед собой. На «камаро». Талли носком сандалии копала в земле ямку. Джулия посмотрела на нее.

— Я мало писала, — сказала Талли, — потому что мне нечего было писать. Ты же знаешь. Все по-старому. Работа. Учеба. Трейлер. Робин.

— Как твоя мама?

— Не знаю.

Джулия повернулась, чтобы посмотреть Талли в лицо.

— Ты не видела свою мать с тех пор, как…

— Я не видела ее с тех пор, нет, — перебила Талли.

— Да, и правда все по-старому. Слушай, как ты можешь так часто видеться с ней?

Талли знала, о ком говорит Джулия.

— Да не так уж и часто. Раз в неделю. — Талли развела руками. — Она безобидна, Джул. И она поднимает мне настроение.

— Да, этим летом ты сияешь, как начищенная медная посуда.

Талли помолчала.

— Я не знаю, о чем ты говоришь. Ты сама не хотела никуда ходить со мной.

Джулия фыркнула.

— Не с тобой, Талли, дорогая, — с сарказмом сказала она, — а с той, кого ты все время таскала за собой.

Талли перестала копаться в земле.

— Я думала, мы хорошо повеселимся…

— Ты думала, мы повеселимся, — передразнила Джулия. — Слушай, хватит. Ладно?

Талли ничего не сказала.

— Моя мама огорчается, что ты не заходишь ее проведать, — сказала Джулия.

— Передай ей мои извинения. Я очень занята, — отозвалась Талли.

— Да, очень занята, чтобы навестить мою мать, очень занята, чтобы писать письма. И вроде бы ничего не происходит.

— Джулия, хватит, ладно?

— Ладно, — согласилась Джулия, вскакивая с поваленного дерева. — Мне пора идти.

«Слава Богу», — подумала Талли.

— Я отвезу тебя домой, — сказала она вслух.

— Нет, спасибо. У папы в «Каса» стоит машина. Я пройдусь пешком. Все нормально.

— Пока, Джул, — сказала Талли, сидя на дереве и держа руки на коленях. — Я буду чаще писать. Обещаю.

— Ладно, — бросила Джулия уже уходя, но вдруг вернулась и погладила Талли по руке. Талли убрала руку.

Джулия кашлянула.

— Мама говорит, что встречала тебя в церкви Святого Марка. Ведь ты больше не ходишь в эту церковь, правда? — тихо спросила она.

— Конечно, хожу, — неохотно ответила Талли. — Почему бы и нет?

Джулия придвинулась ближе. Талли сделала попытку отодвинуться, но чуть не свалилась с дерева.

— Не знаю, как ты можешь ходить в эту церковь, — сказала Джулия сдавленным голосом.

Талли смотрела на «камаро».

— Должен же кто-то приносить цветы, — помолчав, сказала она.

— Не знаю, как ты можешь делать это, просто не знаю… — повторила Джулия.

— Кто-то же должен.

— Пусть это делают ее родители.

— Ее мать неважно себя чувствует.

Джулия вытерла пот с лица. Талли продолжала смотреть на «камаро».

— Я не знаю, как ты можешь не делать этого, — сказала она Джулии.

Джулия отступила назад.

— Мне и правда пора идти, Талл. До встречи.

— До встречи, — эхом откликнулась Талли.

После ухода Джулии Талли зашла в трейлер и одиноко сидела на диване, пока сон не сморил ее.

В начале второго курса Талли купила себе новый диван и двуспальную кровать. Она хотела купить кровать «королевского размера», но в крохотной спаленке для нее не хватило бы места.

Доходы Талли стали теперь устойчивыми, и можно было подумать о более удобном жилье. Но она никак не могла решиться. «Что, если Трейси вернется, — думала Талли, — и захочет назад своего мальчика?»

Талли встречалась с Робином каждую субботу, по вечерам, но иногда ей целую неделю было необходимо побыть одной, чтобы почувствовать прикосновение блаженного одиночества и забыться в его ласковых укачивающих объятиях. В большой новой кровати.

Практика Талли подошла к концу, и мистер Хиллер вызвал Талли в свой кабинет для беседы.

— Вы очень хорошо поработали, Талли, — сказал он. — Даже Лилиан считает, что вы были хорошим работником, а понравиться ей очень непросто. Мой вам совет — получить степень бакалавра по социальной адаптации, а не по детской психологии. Больше денег, больше шансов продвинуться. А потом можно подумать и о степени магистра…

Талли громко фыркнула.

— Подумайте, об этом, — продолжал мистер Хиллер. — В любом случае приходите ко мне, когда закончите учебу. У нас найдется работа для вас. Я уж не говорю о практике на будущий год.

— Хорошо, я подумаю, — сказала Талли без энтузиазма

— В чем дело, Талли? — Мистер Хиллер был озадачен. — Это хороший шанс.

— Да, конечно, — согласилась она.

— Такой умной девушке, как вы, нет смысла растрачивать себя на бездумной работе. Если вы получите степень магистра, это откроет вам путь к карьере…

— Да, это было бы прекрасно, — сказала Талли, вставая, — Благодарю вас.

«Социальная работа?» — думала Талли. — Социальная работа. Сюда идут те, кто, наверное, не может нормально заработать в другом месте? Социальная работа — сюда приходят, чтобы детей; брошенных матерями, пропустить через мясорубку своей системы? Да уж, лучше некуда.

— Социальная работа подразумевает, что сюда идут прежде всего люди, у которых есть сердце, — сказал мистер Хиллер, словно прочитав ее мысли.

— Скажите об этом семьям опекунов, — заметила Талли.

— О, они не так уж плохи, — сказал мистер Хиллер. — И потом; все они проходят шестичасовое обучение, вы же знаете.

— Знаю, — подтвердила Талли, — это бросается в глаза.

Талли подумала о степени бакалавра. Мистер Хиллер говорил с ней так, будто верил, что она и вправду на это способна, а Талли редко встречалась с теми, кто верил в нее. Большинство тех, кто знал ее с детства и видел, как она росла, считали, что эта недисциплинированная, сбившаяся с пути девчонка — дочка Мейкеров — ни на что не способна. Ей было приятно и внове, что кто-то ничего о ней не знает, но сейчас это было не так уж важно. Когда-то она уже строила планы, которые испарились в одночасье. И единственное, что сейчас было важно, — это чтобы ее; оставили в покое. Талли вспомнила свою давнюю мечту — уехать куда-нибудь далеко-далеко, подальше от Запада, и подумала: «Там, куда я уехала бы, меня бы совсем никто не знал. Совсем никто».

Талли решила последовать совету Хиллера. Почему бы и нет? Она записалась на 250 часов курса по «социальному обеспечению», на 302 часа углубленного курса «детской психологии» и на 100 часов «введения в социальную работу». «Введение в социальную работу» включало также 40 часов добровольной общественной работы. Добровольной! Талли хотелось спросить, засчитают ли ей тысячу часов добровольного сидения с Дэмьеном. Но вместо этого она отработала нужное время в закрытом юношеском центре Шоуни, где семьдесят пять юных наркоманов и бродяжек дожидались, когда очередная семья опекунов пройдет шестичасовое обучение и выкупит их у штата. Талли была безумно рада, когда ее добровольные сорок часов закончились.

Кроме специальных дисциплин, Талли изучала делопроизводство и литературный английский. Некоторые домашние задания вызывали у нее отвращение. Особенно сочинения. Профессор Мэйси неизменно просил их написать что-нибудь. Какое-нибудь эссе о погоде, небольшой рассказ о друге, фрагмент автобиографии. И потом поговорить об этом в классе! Некоторые сочинения даже зачитывались вслух. Талли все это не переносила. «Какая досада, что литературный английский — обязательный предмет!» — думала она, глядя на листок с домашним заданием. «Напишите о четырех временах года. Что они для вас означают и какими бы вы хотели их видеть».

Талли фыркала и пыхтела, пыхтела и фыркала, и, наконец, пошла к своему багажу, сваленному в кучу в дальнем углу трейлера, в надежде найти там чего-нибудь подходящее. К несчастью, в угол были задвинуты не только коробки Талли. Полтора года назад Тони Мандолини навестил Талли и сказал, что они продают дом на Сансет-корт и переезжают в Лоуренс. Мучаясь, он спросил, не окажет ли она им услугу, не поможет ли убрать комнату Дженнифер. И Талли раздобыла пустые молочные коробки и потащилась на Сансет-корт. В последний раз.

И вот перед ней, аккуратно упакованные в восемь красных коробок, лежали книги, журналы, тетради, записи, открытки и плакаты, которые когда-то заполняли спальню в доме на Сансет-корт.

«Хоть бы у меня было побольше места, — посетовала Талли. — Если бы у меня был хотя бы чердак. Тогда я убрала бы их туда и там они годами собирали бы пыль в самом дальнем углу. И я вместе с ними».

Четыре времени года

Талли Мейкер

Теперь мне кажется, что жарким было лето

В те дни, когда играли мы с тобой,

И может быть, не так уж важно это,

Но, так сказав, я изменю себе самой.

Я понимаю: будет много весен,

Но без тебя они — сплошная осень.

Я и холодная канзасская зима —

Нам больше не дано тебя увидеть.

Так рок распорядился, но сама

За твой уход я на тебя в обиде.

Я не услышу от тебя привета,

Душе пустынно, но всего больней

Не то, что унесло тебя из жизни этой,

А то, что я одна осталась в ней.

Весна, зима, за летом осень снова

Проходят бесконечной чередой,

Но там, где ты, нет времени другого,

Там лето будет вечное с тобой.

Талли шла из Карнеги-холл в библиотеку, и профессор Мэйси окликнул ее, тронув за плечо. Они пошли вместе.

— Да, а что это за имя — Талли? — спросил он.

Она засмеялась. Ее смех, казалось, смутил его.

— Извините, — сказала она, — просто те, кто не знает меня, всегда задают мне этот вопрос. Прекрасное имя, чтобы завязать разговор, правда?

Он кивнул и почувствовал себя свободнее. Талли исподволь разглядывала его. Приятная внешность: не слишком высокий, каштановые волосы, белая кожа, светлая борода. Вельветовые брюки, голубая рубашка, голубой галстук, мокасины из мягкой кожи. Красивые руки, красивые голубые глаза.

— Натали, — ответила она.

— А, — сказал он, — Натали — красивое имя.

— Да, мне бы тоже понравилось, если бы кто-нибудь так называл меня, — сказала Талли.

— Я могу вас так называть, если хотите, — предложил он.

— Если вам самому так нравится, — любезно ответила Талли.

Они продолжили путь. Профессор Мэйси заговорил снова:

— Мне понравилось стихотворение, которое вы написали на последнюю заданную мной тему. Большинство отделалось коротким рассказом.

— Я не умею писать рассказы, — сказала Талли.

— Могу я прочитать ваше стихотворение в классе?

Она покачала головой.

— Мне бы этого очень не хотелось.

— Стихотворение замечательное, — не унимался он, — я думаю, другим студентам оно тоже доставит удовольствие.

— Доставит удовольствие? Да, оно доставит им удовольствие на те несколько минут, что вы будете его читать.

— Ваше стихотворение показалось мне очень печальным, — продолжал профессор Мэйси. — Вы не хотели бы поговорить об этом?

— Я не из тех, кто печалился, — сказала Талли.

— Я и не говорил, что из тех, — улыбнулся он. — Так вы не хотите поговорить?

— Я к тому же и не из разговорчивых, — заметила она.

Талли спокойно и уверенно встретила его недоверчивый взгляд и была неожиданно тронута его искренним видом. Она улыбнулась.

— Хорошо, прочтите его в классе, если вам хочется.

Он улыбнулся в ответ.

— Я бы хотел, чтобы вы прочитали его в классе.

Талли закатила глаза.

— Я надеялась, чтобы вы прочитали.

Но он все-таки сумел задеть в Талли какую-то струнку. Через неделю она прочитала стихотворение на занятиях, но обращалась только к нему и старалась больше ни на кого не смотреть.

Месяц спустя профессор Мэйси пригласил ее в студенческое кафе на чашку кофе. Талли заказала кофе и сырную булочку.

— Профессор Мэйси, я ведь даже не знаю вашего имени. Что скрывается за Дж.? — спросила она и вдруг затаила дыхание. «Господи, только не Джек».

— Джереми, — ответил он, — Джереми Мэйси.

Талли стало легко, она улыбнулась.

— Замечательно. Рада познакомиться с вами, Джереми, — сказала она. — Талли Мейкер.

Они просидели в кафе два часа.

— Вы живете с родителями, Талли Мейкер?

— Нет, — ответила она. — У меня свой дом. А вы живете со своими родителями?

— Мне тридцать пять лет, — сказал он смеясь. — И к тому же я родом из в Нью-Йорка.

— Из Нью-Йорка? Так что же вы тратите время, обучая нас, деревенщину, словесному творчеству?

Он улыбнулся.

— Да, но какое стихотворение я удостоился услышать от такой деревенщины, как вы!

— О, конечно, оно перевернуло вашу душу, — рассмеялась Талли. — Нет, я серьезно. Зачем вы здесь?

Он рассказал ей, что женился на девушке из Канзаса и перебрался к ней жить.

— А-а, — протянула Талли. — Так вы женаты?

Он покачал головой.

— Мы развелись три года назад.

— И долго вы прожили вместе?

— Три года.

— У вас есть дети?

— Нет, — сказал он и сменил тему: — Итак, какая же у вас специальность и на какую степень вы рассчитываете?

— Сначала я думала о средней степени. Но похоже, что тяну на бакалавра. — Талли постаралась умерить в голосе горделивые нотки. «Я не болтаюсь по клубам, не пью и не продаю наркотики, — подумала она. — Я учусь помогать детям, которые всем этим занимаются. И для меня это, бесспорно, достижение. И я по-прежнему танцую в Тортилла Джек, как танцевала в четырнадцать лет. И пусть посмеют назвать меня неудачницей». — По социальной работе, — закончила она с полным воодушевлением. — Только не спрашивайте почему?

— И что вы собираетесь делать с вашим дипломом, окончив университет?

— Наверно, вставлю в рамку. И повешу на стену.

— Нет, я серьезно.

— Накоплю немного денег, — сказала Талли, — и уеду отсюда.

— И куда же?

— Не знаю. В Калифорнию, может быть.

— Почему в Калифорнию?

— А почему бы и нет?

— Это слабый довод, Талли, — заметил он.

Она кивнула. «Думаю, да, профессор Мэйси, — подумала она. — Полагаю, что так».

— Не спорю, — согласилась Талли. — Как насчет того, что я никогда не видела пальм?

— Что из того? — сказал он. — Держу пари, что вы видели торнадо.

«Да, я видела торнадо», — подумала Талли и сказала:

— Что из того? Я никогда не видела океана.

— Да, но вы видели прерию.

— Прерию… — поморщилась Талли. — Поля и немного травы.

— Ну а что океан? Озеро Шоуни, только соленое.

— И еще песок, — добавила Талли, улыбаясь, и услышала в ответ:

— Прерии — это те же моря, они населены дикими животными… и это превосходит всякое воображение.

Талли удивленно взглянула на него.

— Вы говорите так, словно вам нравится Канзас.

— Я люблю Канзас, — сказал он. — Я всегда хотел жить только здесь. Я люблю эти равнины, я люблю это небо. Я видел Флинт Хиллз. Первый раз в жизни. Я сел в машину и поехал по шоссе Скай Лайн и оттуда — в Эльдорадо. Господи! Какое волшебство, какое великолепие! Теперь, когда я повидал Флинт Хиллз, я чувствую, что я видел все. Если завтра я умру, мне не о чем будет жалеть.

Джереми умолк.

— Почему вы на меня так смотрите?

— Потому что вы — сумасшедший, вот почему, — ответила Талли. — В администрации известно, что литературный английский нам преподает сумасшедший?

Джереми засмеялся.

— Вы думаете, Калифорния лучше? Я бывал там. Поверьте мне, Флинт Хиллз куда красивее.

— Я вам не верю, — сказала Талли. — Но должна сказать, что я еще не встречала человека, который, приехав сюда из другого штата, захотел бы остаться.

— А вы много встречали людей из других штатов?

— Только вас, — ответила она и улыбнулась.

Джереми внимательно смотрел на нее.

— Можно мне спросить вас, Талли, — осторожно проговорил он. — Вы встречаетесь с кем-нибудь?

Талли затихла.

— Да, — ответила она. — Уже около двух лет.

— Это ваш школьный возлюбленный?

— Ну, мы познакомились, когда я училась в школе, и я — его возлюбленная. Такой ответ засчитывается?

— У вас с ним серьезно? — допытывался Джереми.

— У него — да, — сказала Талли и опустила голову, почувствовав себя виноватой. Два года назад она обидела Гейл, а теперь, без всяких на то оснований, обижает Робина. — Можно сказать, что это серьезно для нас обоих, — извиняющимся тоном поправилась она и перевела разговор на другое.

Незадолго до выборов они опять сидели в кафе.

— Я никогда не общалась с женатым человеком, — сказала Талли. — Кроме взрослых.

— Но я — взрослый человек, Талли, — заметил Джереми. — И думал, что вы тоже взрослая.

— Ой нет! — возразила она. — Мне еще только девятнадцать. Я все еще тинэйджер.

Она валяла дурака, но он серьезно смотрел на нее своими голубыми глазами.

— Вы кажетесь мне очень взрослой, Талли, — сказал он. — У вас глаза взрослого человека.

— Глаза — это ерунда. Я — ребенок.

Он наклонился к ней через стол.

— Ваши глаза — окна в вашу душу, — сказал он:

— Может, вы еще скажете, что в моей душе никто не живет? — поддразнила она, но он не засмеялся.

— Можно мне пригласить вас куда-нибудь пообедать? — спросил он.

— Ну-у… — немного поколебалась она. — Да, конечно. Почему бы и нет? Правда?

— Нет. Не «почему бы и нет». Вы хотите пойти со мной?

— Конечно, — ответила Талли и прикусила губу, чтобы опять не сорвалось «почему бы и нет». — Мы ведь только пообедаем, правда?

Он откинулся на спинку стула и улыбнулся.

— А что же еще? Отправимся на Гавайи?

Она думала о чем-то большем, чем обед, и совсем о другом, о другом, о другом.

В какое-то мгновение Талли чуть не дала слабину и не сказала Джереми, что у нее с Робином серьезно. Но подумала, что заманчиво выйти иногда на люди с человеком, который совершенно ее не знает и никогда не посмотрит на нее преданным взглядом Робина. «Почему бы и нет? — подумала Талли. Почему и нет, черт возьми?»

— Ах, я такая глупая. Конечно, пойдем, — сказала она.

Рональда Рейгана избрали президентом во вторник, а в пятницу Талли и Джереми обедали в «Бифштексе и Пиве».

— Расскажите, почему вы/развелись, — попросила Талли.

Джереми ткнул вилкой в жареный картофель.

— Потому что Эльза, моя жена, слишком близко подружилась со своим учителем карате. — Он умолк на мгновение. — И получила черный пояс, несмотря ни на что.

— О, извините, — сказала Талли. — представляю, как вам было тяжело.

— Да, — подтвердил Джереми, — мне и сейчас тяжело. Мы ведь были муж и жена. Это не просто дружба мальчика с девочкой, это настоящие обязательства друг перед другом. Ради Эльзы я оставил работу в Нью-Йоркском университете. Я думал, это на всю жизнь.

Талли тщательно подбирала слова.

— Я думаю, это самое уязвимое место в браке. Всегда думаешь, что это на всю жизнь.

— Это не уязвимое место. Это самое главное. Мои родители прожили в браке сорок лет.

— Вот это да! — изумилась Талли, и не придумала ничего лучшего, как спросить: — И как их звали?

— Билл и Эллен, — ответил Джереми. — А ваши родители все еще женаты?

Талли задумалась над ответом.

— Нет, — медленно сказала она. — Они умерли.

— О, Талли, мне так жаль! — с неподдельным сочувствием воскликнул Джереми.

Талли через стол дотронулась до его руки.

— Ничего страшного. Правда.

— Когда они умерли?

— Отец, когда мне было семь лет. А мать в прошлом году.

— Господи! От чего же?

Талли сделала серьезное лицо.

— Рак. Она умирала долго и мучительно, очень страдала. Теперь, когда она умерла, ей гораздо лучше.

«Как просто, — подумала Талли. — Мне надо было сделать то же самое десять лет назад».

— У вас есть братья или сестры?

— Нет, — сказала Талли. — Я — единственный ребенок.

Джереми отвез ее домой и проводил до двери. Прежде чем уйти, он нагнулся и легонько поцеловал ее в щеку.

— Спокойной ночи, Талли. Спасибо за вечер.

Ей захотелось, чтобы он поцеловал ее по-настоящему.

— Нет. Спасибо вам, — мягко сказала она. — Увидимся на занятиях в понедельник.

В следующую пятницу они снова пошли в ресторан. Талли нравилось разговаривать с ним. Почти весь обед они говорили о разнице между книгой и фильмом «Завтрак у Тиффани».

Когда подали десерт, Джереми собрался с духом и спросил:

— Талли, будьте откровенны со мной. Насколько у вас серьезно с этим парнем?

Талли замешкалась.

— А почему вы об этом спрашиваете?

— Я спрашиваю, — ответил он, — потому что я хочу дать вам возможность быть честной. Я бы хотел встречаться с вами.

— Я тоже хотела бы встречаться с вами, Джереми! — улыбнулась Талли. — Все в порядке.

— У вас с ним серьезно?

— Все не так, как вы себе это представляете, — уклонилась она от прямого ответа.

— Все, о чем я тебя прошу, Талли — это быть честной. Это единственное, что для меня важно. Вы понимаете? После истории с Эльзой я больше ни о чем не прошу.

Талли помолчала и потом медленно проговорила:,

— Именно это я имела в виду, когда спрашивала, будет ли это только обед.

Некоторое время они не говорили об этом, и всю неделю, встречаясь в студенческом кафе за чашкой кофе, разговаривали о книгах, фильмах и музыке. В пятницу перед Днем Благодарения Джереми и Талли снова поехали в город.

Джереми вернулся к их разговору, словно не было этих семи дней.

— Честность — это все, чего я прошу у вас, Талли. Я могу простить все что угодно, кроме нечестности.

Она покачала головой и сказала:

— Я думаю, рановато говорить о прощении. Я знаю Робина уже два года, и он ни разу не заговаривал со мной о прощении.

— Может быть, оттого, что он что-то скрывает? — предположил Джереми.

Талли почувствовала себя задетой.

— Что скрывает? — с оттенком недовольства спросила она.

Джереми молча ел бифштекс. Выпив кофе, он спросил:

— Я слишком тороплю события?

— Да нет, ничего, — ответила Талли. — Но я хочу жить просто. Понимаете? Без осложнений.

— Понимаю, — сказал он. — Но вы так и не ответили мне. У вас с вашим другом — соглашение, которое не исключает встречи с другими людьми?

— Соглашение? — Талли стало неприятно от этого слова. — Нет, у нас нет такого соглашения. Мы встречаемся только друг с другом, — сказала она и подумала: «Господи, как же мне не нравится этот разговор!» — Мы даже никогда не говорили об этом, — раздраженно добавила она и сразу почувствовала себя немного лучше. Вот и правильно. Не надо отвечать на эти глупые и совершенно неуместные вопросы. Они с Робином просто есть друг у друга, и все.

— Вы встречались с кем-нибудь, кроме меня?

Талли улыбнулась и ответила с легкомысленным видом:

— В прошлом месяце — нет.

— Я серьезно.

— Я тоже серьезно. Все будет хорошо.

— А Робин встречается с другими?

— Откровенно говоря, — Талли начала по-настоящему заводиться, — я не думала об этом. Нет. Вас это устраивает? Нет, не встречается.

— Откуда вы знаете?

— О Джереми! — воскликнула она, отбросив ложечку. — У вас есть причина для таких вопросов?

— Извините, — быстро сказал Джереми. — Мне просто хотелось знать, что вы думаете о нас с вами.

— Давайте будем просто обедать, хорошо? — почти выкрикнула она и повторила уже тише: — Давайте спокойно пообедаем. Ладно?

— Вы любите Робина?

— Боже… — взмолилась Талли.

— Вы тоже расспрашивали меня о моей женитьбе, — настаивал Джереми.

— Да, он мне нравится, — призналась она. — Мне нравится, как он ведет себя, он далеко не прост, он хочет, чтобы я к нему переехала, хочет жить со мной. Да, он мне нравится.

После обеда они посидели немного в машине.

— Так, значит, я ввязался в заведомо проигранную борьбу? Да, Талли?

Талли прищурила глаза, чтобы лучше видеть его.

— Вы думаете, что мы боремся, Джереми? Чего вы хотите?

— Получше узнать вас. И встречаться с вами.

— Мы встречаемся. А узнать меня… нечего узнавать.

— О-о, мне кажется, вы об очень многом не рассказываете. Существует большое целое, а мне показали только краешек.

— Поверьте, — попросила Талли, — нет никакого целого. Есть только край. А внутри — большая черная дыра.

— В которой так много всего, — страстно сказал Джереми.

— В ней нет ничего, — продолжила Талли. — Большая, черная и абсолютно пустая.

Он замолчал, страдая от ее холодности.

— Давайте поговорим об этом еще? — предложил он.

— Не о чем разговаривать, — ответила она. — Вы хотите знать, чего я хочу? Я хочу как можно скорей уехать из Топики.

Видя, что он заинтересован, она продолжила:

— И это все. Хочу уехать в Калифорнию. В университету в Санта Круз.

— Талли, может быть, стоит сначала съездить туда, прежде чем решиться там жить?

— Нет, только смотреть — скучно. Жить там — вот что действительно важно.

— Давайте поговорим об этом?

Талли провела рукой по своим коротким волосам.

— Слушайте, возможно, так любят проводить время нью-йоркские преподаватели — сидеть себе и разговаривать о прошлом, о том, что они чувствуют, когда думают о своем прошлом, и какими людьми они были бы, будь у них другое прошлое. Но это не для меня. В Топике это не принято. Я хочу уехать в Калифорнию. Я хочу не говорит об этом, я хочу уехать.

Джереми наклонился и поцеловал ее в щеку.

— Хорошо, Талли, — сказал он, — хорошо.

Они подошли к трейлеру. Джереми спросил, можно ли ему войти, и она сказала: нет!

Оставшись одна, Талли пожалела об этом разговоре. Что-то в Джереми ее привлекало. Он был милый, он хорошо говорил, и Талли никогда еще не была знакома ни с одним нью-йоркцем. К тому же он был старше. Но лучшее, что в нем было, как и в мистере Хиллере, как и там, в Калифорнии; — это то, что Джереми Мэйси совсем не знал ее.

Талли и Джереми вместе выходили еще пару раз и ежедневно встречались за ланчем до самого Дня Благодарения, когда Джереми улетел в Нью-Йорк, чтобы провести праздник с семьей. Он полусерьезно пригласил ее с собой, а она полушутя отклонила его приглашение.

День Благодарения Талли провела с Робином, с его братьями и их подругами. Весь уик-энд она думала о Джереми.

На занятиях в понедельник утром Талли думала только о том, что больше не в силах ждать, когда останется с ним наедине. Вечером они отправились развлекаться, а когда он отвез ее домой, Талли пригласила его зайти.

Она приготовила кофе, села рядом с ним на диван и рассказала, как скучала по нему. Джереми отставил кофе, привлек ее к себе и поцеловал.

Они занимались любовью на диване, потом перешли на кровать и снова занимались любовью.

Потом они легли рядом, и Талли положила голову ему на грудь. Джереми гладил ее волосы.

— Почему ты так коротко стрижешься, Талли? — шепотом спросил он.

Она чуть напряглась и пожала плечами.

— А почему бы и нет, — ответила она.

— Это твой стандартный ответ мне? Я не знаю, почему нет. Наверное, потому, что у тебя будут красивые волосы, если ты отрастишь их, — сказал он,

— А вот и нет. Они у меня тонкие и тусклые. — Она улыбнулась, прикоснувшись к его бородке. — Совсем не такие красивые, как у тебя.

Они полежали еще немного. Она подумала о подарках Робина и о фотографиях, на которых они были сняты вместе и которые она предусмотрительно спрятала в ящик. Джереми оглядел спальню.

— Какая голая у тебя спальня, Талли. Совсем нет фотографий — ни на стенах, ни на ночном столике. Ты что, прячешь их?

— Нет, не говори глупостей, — сказала она.

Он набрал в грудь побольше воздуха.

— Ты чувствуешь себя виноватой? — спросил он.

— Виноватой? — переспросила Талли. — А-а… а что означает это слово? Я никогда им не пользуюсь, это какая-то разновидность эмоций или что-то в этом роде, да?

Он улыбнулся, но не отступил.

— Ты чувствуешь вину перед Робином?

— Нет, Джереми, — ответила Талли. — Не чувствую.

«Но я предательница, — подумала она. — От Робина я видела только хорошее, а я предала его. Я чувствую себя предательницей».

— Я практикую это раз в месяц, хочу убедиться, что меня не будет мучить чувство вины.

— Почему?

— Что почему?

— Почему ты делаешь это раз в месяц?

— А почему бы и нет?

— Тебе это что-то дает? — спросил Джереми.

— Это дает мне то, что раз в месяц кто-то смотрит на меня, как ты.

— А Робин не смотрит на тебя, как я?

— Да, но что из этого? — Она не хотела говорить с ним о Робине. Джереми и так уже знает слишком много. «Калифорния. Полная анонимность — вот что мне надо», — думала Талли.

— Значит, вот что я такое, — горько подытожил Джереми. — Одноразовое использование для улучшения самочувствия?

— Джереми, — сказала Талли, — что тебя оскорбляет? Раз в месяц? Или хорошее самочувствие?

— Меня ничто не оскорбляет. — Джереми решил сменить тему. — Вы с Робином много разговариваете?

— Не много, а что?

— Ты говорила, что неразговорчива. Мне было интересно, как обстоит дело с ним.

— Дело обстоит по-другому с тобой, — сказала Талли. — С ним нет особой нужды говорить, — объяснила она. — Мы просто вместе, и больше нам ничего не нужно.

— Робин знает о тебе все?

— Нет, слава Богу, — сказала Талли. Она перекатилась через Джереми, и они занялись сексом в третий раз.

* * *

Несколько дней спустя за ужином с Робином Талли была молчаливей обычного.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Нет, ничего, — ответила она. В этот вечер она сказала, что слишком устала и ему не стоит к ней заходить.

— Ага, — сказал Робин. — Теперь я уверен, что-то случилось. Я ведь всегда к тебе захожу. Ну, так что же?

И Талли позволила ему зайти, и легла с ним в постель, и позволила ему целовать и гладить себя, с нежностью смотреть и говорить, что он ее любит.

В начале недели она позвонила Робину и сказала, что простудилась и не сможет встретиться с ним в субботу вечером.

— Ты будешь больная ходить на работу? Щ спросил он ее.

— Если я не пойду на работу, я окажусь на улице, — ответила Талли.

— Нет, не окажешься, — сказал Робин. — Ты всегда можешь переехать ко мне.

— Я окажусь на улице, — повторила она.

Почти месяц перед Рождеством Джереми оставался у Талли по три раза в неделю. Уик-энды принадлежали Робину. В субботу вечером они после работы шли развлекаться, а в воскресенье Талли отправлялась на кладбище Святого Марка.

Как-то вечером, оставшись у Талли, Джереми увидел письмо, забытое ею на кофейном столике.

— Ты что, получаешь письма? От подруг? А мне пишут только родители.

— Это потому, что у тебя нет друзей, — шутливо заметила она и забрала у него письмо.

— А у тебя? У тебя много друзей?

Талли указала на Джереми.

— Ты, — сказала она. — У меня есть ты.

— Но, как оказалось, не только я, да, Талли? — пытался разговорить ее Джереми.

Талли не ответила, и немного погодя, когда она вышла на кухню, он крикнул из спальни:

— Так от кого было письмо, Талл?

— От моей подруги, Джулии, — ответила Талли из-за двери. — Она сейчас в Нортвестерне.

— Я понял это по штампу. Это твоя школьная подруга?

Молчание в кухне.

— Нет, подруга детства.

— Ого, — поразился Джереми, — я ни с кем из своего детства связи не поддерживаю. Только разве что из колледжа. Вы наверное, были очень близки с ней?

Талли вышла из кухни, вытирая руки посудным полотенцем.

— Да, вроде того, — сказала она, скрестив средний палец с указательным. — А теперь пойдем, поможешь мне вытереть посуду.

— Ты часто ей пишешь? — спросил Джереми, вытирая тарелки.

Талли кусала губу.

— Не так часто, как должна бы, — ответила она. — Пойдем сядем.

— Но мы только начали…

— Пойдем, — предложила она. Ее тон не оставлял сомнений относительно ее намерений. — Давай сядем.

Уже была глубокая ночь, а Талли никак не могла уснуть. Она осторожно сняла с себя руку Джереми, вышла в гостиную, нашла письмо Джулии и перечитала его.

1 декабря 1980 года

Дорогая Талли!

Я приезжала в Топику на День Благодарения и была очень, очень удивлена. Ты мне даже не позвонила. Я не знаю, что с тобой происходит, Талли, я не имею об этом ни малейшего представления. Но я постараюсь упростить тебе жизнь, хорошо? Я больше не буду тебе писать. И звонить не буду! Это мое четвертое письмо к тебе в этом семестре. Ты ни разу не ответила, и я поняла, что ты просто не хочешь отвечать. И хотя меня очень огорчает это, Талли, я больше не собираюсь тебе надоедать. Когда тебе самой захочется, можешь написать мне. Я всегда буду счастлива получить от тебя весточку, хотя совершенно ясно, что про тебя нельзя сказать того же Я только хочу, чтобы ты знала, Талли, — мне очень грустно от всего того, что с тобой происходит, и я хочу тебе как-нибудь помочь. Я считаю, мы обе должны поддерживать связь, но вижу, что ты решила избавиться от старых друзей и стать другим человеком, и мне очень жаль, что это так, Талли, потому что я очень любила тебя — такую, какой ты была раньше.

Ну, вот и все. Пока.

С любовью, Джулия.

Талли перечла письмо трижды, отложила его в сторону и закинула голову на спинку дивана. «Не от старых друзей, Джул, — думала Талли. — Не от всех старых друзей. Только от тебя».

В середине декабря в «Каса» зашла сияющая Шейки. При первом же взгляде на ее лицо Талли уже знала все. Она закатила глаза.

— Ну давай, кто из семьи Джека заболел на этот раз?

— Дядя, — счастливым голосом сказала Шейки. — Смертельно болен.

— Шейк, только, пожалуйста, не начинай петь, ведь через две недели ты опять будешь плакать.

— О, Талли, перестань! — вскричала Шейки. — Вечно ты отравишь все удовольствие.

В эти дни Джереми пригласил Талли поехать с ним на Рождество в Нью-Йорк. Талли долго не могла поверить, что это всерьез, а когда поверила, то первая ее мысль была не о Нью-Йорке, а о том, что она сможет убраться подальше от необходимости наблюдать радость Шейки.

Но уехать — значило сказать Робину. Эго значило объяснить ему, если только он захочет выслушать: то, что дает ей Джереми Мэйси, не смогут дать даже три Робина.

Джек Пэндел и Шейки пришли в «Каса Дель Сол» за неделю до Рождества. Талли подавала им. Шейки липла к нему как банный лист, но Талли показалось, что тот всего лишь развлекается. «Боже, надо уносить отсюда ноги, — подумала Талли, подавая им мексиканский суп с фрикадельками. — Мне надо уехать в Нью-Йорк, я должна уехать, если я не уеду, мне придется бежать от ее воплей и стенаний, потому что очень скоро она познакомится с этим его взглядом «в чем дело?».

Когда она принесла суп, Джек обратил внимание, что Талли совершенно сознательно уклоняется от его взгляда.

— Как поживаешь? — спросил он.

— Великолепно, — ответила Талли как могла бодро и достала из кармашка фартука блокнот. — Что-нибудь еще?

— Да! — обрадовалась Шейки. — Я умираю от голода. Я закажу энчиладас[21] с сыром. Джек, а ты?

Джек все еще смотрел на Талли.

— Чем ты сейчас занимаешься? Учишься где-нибудь?

— Конечно, — ответила Талли. — Больше ничего?

Джек вручил Талли меню.

— Я съем копченой вырезки. Принеси три, пожалуйста: порции очень маленькие.

— Джек! Ты настоящий поросенок! — воскликнула Шейки. — Хрю-хрю! Ты так растолстеешь.

Талли, схватила меню и быстро ушла. Джек смотрел вслед.

Расплачиваясь, Джек оставил ей двадцатку на чай, хотя счет был всего на тридцать долларов.

— Скоро Рождество, — сказал он, пожимая плечами. Талли вздрогнула — этот жест она помнила еще по школе.

— Я не могу принять такие чаевые, — мямлила она. — Нет, правда.

— Счастливого Рождества, Талли, — сказал он. — Надеюсь, ты повеселишься на славу.

«Черт бы тебя побрал, — бессильно подумала Талли. — Черт бы тебя побрал».

После их ухода, убирая столик, Талли обнаружила, что Джек забыл бумажник. Она выбежала на автомобильную стоянку, но их уже не было.

— Он вернется за ним, — вслух сказала Талли, все еще стоя на улице. «Ничего страшного, — подумала она, и ее зубы начали стучать. — Я могла бы заглянуть в его бумажник!» Она сунула бумажник в карман фартука и обхватила себя руками. «Нет, Талли Мейкер, это будет неправильно», — подумала она, а зубы ее продолжали стучать.

Талли заперлась в ванной, села на унитаз, несколько секунд потратив на то, чтобы унять дыхание, а потом полезла в карман фартука. Она поднесла бумажник к носу, понюхала его — от него пахло кожей, немного кокосом и поло. Перед ней вдруг возник образ Джека: высокий, сильный, волосы, как белый песок, и очень серьезный. В бумажнике она нашла пару кредитных карточек, 60 долларов, фотографию, сделанную на выпускном вечере, где он был снят с Шейки. Она просмотрела все отделения бумажника и нашла дюжину визиток и квитанций. Там было множество сложенных в несколько раз клочков бумаги с нацарапанными на них телефонами.

Одна бумажка показалась ей особенно затертой. Талли развернула ее, и прочла: «За Дж. П. я оставляю первую партию в софтбол и первое место в своем сердце».

Именно эти слова Тони Мандолини показал тогда Талли в «Ежегоднике Топикской школы 1979 года», когда спросил ее: «Кто такой Дж. П.?»

Талли аккуратно свернула клочок бумаги. Она знала, что он был вырван из раздела Прощальное слово старшеклассников, хотя никогда не открывала журнал и тем более не читала этот раздел. Она думала сейчас о том же, о чем подумала, когда мистер Мандолини показал ей эту запись: «Почему за ним? Почему она оставляет первую игру в софтбол за ним? Ведь только со мной она играла в софтбол в Шанга-парке».

Талли закрыла бумажник, подошла к раковине, ополоснула лицо ледяной водой и вышла из ванной. Она поторопилась отдать бумажник Донне, старшей официантке, и та убрала его в стол. Джек пришел часом позже. Она видела, как он забрал бумажник, поблагодарил Донну, и потом его взгляд пересек весь зал и нашел Талли. Она быстро опустила голову, но он стоял до тех пор, пока она не подняла глаза. Перехватив ее взгляд, он приветственно поднял руку.

В следующую пятницу Джереми зашел за Талли к концу рабочего дня. В «Каса Дель Сол» опять сидели Джек и Шейки и уже доедали свои фаджитас. Талли представила всех друг другу, и Джек поинтересовался, не пойдут ли Джереми с Талли с ними вместе куда-нибудь выпить.

— Да нет, мы не можем, — пробормотала Талли.

— С удовольствием, — сказал Джереми.

Они пошли в «Ма Гу». Шейки без остановки болтала, снимая напряжение с Талли и забавляя Джереми. После второй порции выпивки они прислушались к музыке. Заиграли «Би Джиз» — «Оставайся живым».

— О, это как привет из прошлого. Привкус последних школьных лет, — сказала Шейки. — Тебе нравятся «Би Джиз», Джек?

— Не очень, — сказал Джек. — Я люблю «Пинк Флойд».

Шейки запела из «Как удобно быть глухим» — «Уже нет боли, ты утопаешь в прошлом…»

— Моя любимая песня, — сказал Джек.

«И моя тоже», — подумала Талли и быстро-быстро опустила глаза к стакану с пивом.

— Эта и еще «Как жаль, что тебя здесь нет», — продолжал Джек.

Талли углубилась в изучение стакана.

— Ну правильно! — воскликнула Шейки и взъерошила ему волосы. — Ты ведь считаешь, что «Пинк Флойд» были; есть и будут всегда.

— Уверен в этом. — Джек улыбнулся, поймав быстрый взгляд Талли.

— Вы все учились в одной школе? — спросил Джереми. Все трое уставились на него — двадцатилетние дети смотрели на тридцатипятилетнего мужчину.

— Да, учились, — ответил Джек.

— Класс, — сказал Джереми. — Ну и как вам было в школе?

— Классно, — ответила Талли, и все засмеялись.

— Вы все были друзьями? — продолжал давить ей на психику Джереми.

Шейки хихикнула.

— Ну, дружили слишком сильно сказано для наших отношений.

Она завлекательно улыбнулась и положила руку Джеку на колено. Потом посмотрела на Талли.

— Наверное, Джек знал немного Талли, разве нет, Талл?

— Конечно, Шейки. — Талли внимательно разглядывала кромку стакана.

Джек смотрел на Талли. Талли смотрела на пиво. Джереми смотрел на Талли и Джека, и Шейки тоже.

Джереми повернулся к Джеку.

— И какой же Талли была в школе?

Джек следил, как Талли ногтями соскребает пятна со стола.

— Я думаю, она была очень способной, — сказал он неохотно. — Очень способной. Способней, чем кто бы то ни было.

— Правда? — Джереми засиял.

— Она! — воскликнула Шейки.

— Я? — переспросила Талли не без удовольствия.

— Ты, — подтвердил Джек.

— Откуда ты знаешь? — потребовала ответа Шейки.

— Она что, хорошо училась? — спросил Джереми.

— Да нет, — ответил Джек, игнорируя вопрос Шейки. — В школе она училась ужасно. Вечно прогуливала уроки. Она училась танцевать и совсем забыла про школу, правда, Талли?

Талли, обескураженная поворотом беседы, рылась в сумочке, ища сигареты и забыв, что с лета не курит.

Джереми сменил тему.

— Ну, расскажите мне, ребята, про свой выпускной год в школе.

Талли встала так резко, что уронила стул. Она извинилась перед Шейки и Джеком за то, что вынуждена покинуть их.

— Джереми, я не могу поехать с тобой в Нью-Йорк, — сказала она ему той же ночью. Он страшно огорчился, некоторое время не хотел даже смотреть на нее. Но Талли не думала о нем в эту минуту. И зачем она пошла в бар с Шейки и Джеком?

Наконец Джереми заговорил.

— Почему, Талли?

— Потому что я не могу сказать Робину.

— Почему?

— Потому что не хочу сделать ему больно.

— Но, Талли, я же знаю, — сказал он. — Я знаю, и мне больно.

— Ну так зачем делать больно двоим? — угрюмо сказала она.

— Талли, мне казалось, что ты не любишь его.

Она вздохнула.

— Джереми, я не хочу, чтобы ему было плохо.

Она попробовала отвлечь его ласками, но он встал из постели, надел трусы и джинсы и стал ходить по комнате.

— Талли, я слишком стар для этого, — сказал он, — правда.

Она надела футболку и села в постели.

— Слишком стар для чего?

Он повысил голос.

— Для этого!

Она широко раскрыла глаза. Он чуть сбавил тон.

— Для того, чтобы ты морочила мне голову.

— Джереми, успокойся. И не кричи на меня в моем собственном доме.

— Извини, — сказал он еще тише.

— Джереми, я ничего от тебя не скрывала. Ты все знаешь о Робине, а он не знает о тебе ничего. Так кому же морочат голову? А?

Джереми продолжал мерить шагами комнату. Потом встал перед ней.

— Талли, как ты относишься ко мне?

— Джереми, ты мне очень нравишься.

— Ты могла бы порвать с Робином и встречаться только со мной?

Талли изучала простыню, которой была укрыта.

— Талли?

— Джереми! — взмолилась она. — Подожди! Я знаю тебя всего каких-то два месяца. Ты начал у меня оставаться со Дня Благодарения, а сейчас еще даже не Рождество! Дай мне немного времени, ладно?

— Да, я знаю, знаю, — сказал Джереми. — Но мне кажется, мы с тобой прошли очень большой путь — я имею в виду чувства. Во всяком случае, я его прошел и, надеюсь, ты тоже. Мне нравится наша близость. Мне нравится наша эмоциональная честность. Я не хочу потерять это.

Она ничего не сказала, только покачала головой.

— О Джереми, Джереми. — Она посмотрела на него. — Джереми, ты не знаешь обо мне ничего, ничего. — «И я бы хотела, чтобы так и оставалось». — О каком большом чувстве ты говоришь? Ты хочешь сказать, что нам хорошо в постели?

— Я знаю о тебе главное, Натали Мейкер, — нежно сказал он, садясь рядом и беря ее руки в свои. — Ты — сирота и ведешь себя соответственно. Ты не встретила пока человека, которого могла бы любить. У тебя доброе сердце. Ты читаешь Курта Воннегута и Стивена Кинга. «Бедные люди» и «Великий Гэтсби» — твои любимые книги, хотя, может быть, в обратном порядке. Ты любишь Эдну Винсент Миллэй, ты любишь белые гвоздики и любишь танцевать. Ты веришь в Бога. Что еще мне нужно знать о тебе?

— Ничего, — сказала Талли. — Абсолютно ничего.

Джереми нагнулся, положил голову на руки Талли и тихо сказал:

— Талли, как можно продолжать отношения, если мы не договоримся о них? Без такого договора не может быть никаких отношений. Пожалуйста, Талли, впусти меня в свою жизнь.

Она закрыла глаза и чуть застонала. Договор. Талли никогда и не думала ни о каком договоре. «Так, значит, вот что происходит, когда становишься взрослой? — подумала она. — Когда мы были детьми, нам не нужно было никакого договора. Мы были вместе, мы были друзьями, потому что хотели быть вместе. Мы хотели быть друзьями. И когда мы были детьми и не хотели с кем-то дружить, мы просто переставали дружить, и все было ясно. А теперь… теперь появился секс. Но с Робином тоже был секс, однако мы никогда не говорили о договоре. И почему-то так мне нравилось больше».

* * *

Джереми улетел в Нью-Йорк без Талли. Она провела Рождество у Робина. Они купили огромную елку и щедро увешали ее игрушками. В Сочельник сидели у горящего камина и смотрели по телевизору «Рождественскую сказку». Утром занимались любовью и рассматривали подарки. Талли купила Робину носки, одеколон и теплый свитер, конечно же, от «Де Марко и сыновей». Он купил Талли ожерелье с золотой, украшенной двумя рубинами пластинкой, на которой было выгравировано ее имя «Талли».

Она глубоко вздохнула, но все-таки надела колье. Еще одна вещь в ящик. Еще одна вещь, которую нужно прятать.

Талли приготовила индейку — «такую же огромную, как елка», сказал Робин. Утром они успели одеться как раз вовремя, чтобы прилично встретить братьев Робина с их спутницами. Индейка с жареным картофелем, политым соусом, имела большой успех. Потом они заводили музыку, дарили друг другу подарки, разговаривали, смотрели телевизор. Когда братья ушли, Талли и Робин занялись любовью на ковре у камина.

Талли оставалась у Робина всю неделю от Рождества до Нового года, и все семь дней они доедали индейку. Она даже делала с ней сандвичи Робину и себе на работу, и Робин принял ее за телятину. Наконец, уже после Нового года, последний окорочок индейки она выбросила вместе с осыпавшейся елкой.

В новом году Шейки пригласила их к себе домой.

— Джек уже уехал? — спросила Талли.

Шейки надулась.

— Талли, не будь такой вредной, хорошо? Еще нет.

— Хорошо, Шейк. Извини, но я не смогу прийти к тебе. Ладно?

— О-о! Ну почему?

«Потому что я была на одной из твоих вечеринок два года назад, — подумала Талли. — Два года назад, когда я пела Робину «Как жаль, что тебя здесь нет» и пыталась вычислить, что чувствует твой Джек к моей лучшей подруге».

— Потому что брат Робина, Брюс, пригласил нас к себе на ферму, и мы обещали приехать.

Талли только отчасти лгала. Они напросились к Брюсу, пили там шампанское и эг-ног и всю ночь играли в шарады. Талли продемонстрировала всем новое колье. В полночь, когда Робин поцеловал ее, она пропела ему «Доброе старое время».

Через несколько минут после того, как наступил Новый год, Робин наклонился к Талли и сказал:

— Талли, может быть, ты позвонишь матери и поздравишь ее с Новым годом?

Улыбка у Талли испарилась.

— Моя мать не отмечает праздников.

— И все-таки, Талли…

— И все-таки Талли не станет этого делать, — отрубила она. — Ты понял, Робин? Я только разбужу ее.

— Талли, ты не говорила с ней полтора года. Новый год — подходящее время, чтобы загладить вину. Тебе не кажется?

— Робин, я только разбужу ее, — повторила Талли.

— Она — твоя мать, Талли…

— Я в этом не виновата.

Он не прореагировал на ее замечание.

— Ты даже не знаешь, что с ней.

Талли сделала глубокий вдох.

— Робин, прошу тебя. — Она улыбнулась. — Давай попробуем повеселиться. Мы можем поговорить о моей матери завтра. Лучше давай потанцуем.

глава восьмая

ХЕДДА МЕЙКЕР

Август 1941 года

1

Хедда Мейкер, в девичестве Раст, родилась в 92 году у жены фермера, занимавшегося свиноводством к северу от Оклахома-Сити. Родители Хедцы, Билл и Марта Раст, поженились в 1936-м, и у них все еще не было детей, когда в августе 1941-го Билла призвали на срочную службу. Марта родила девочку весом в четыре фунта и четырнадцать унций на пять недель раньше срока — 6 августа 1942-го года. Когда ее муж в 1945-м вернулся с Тихого океана и его встретили не только жена, но еще и трехлетняя дочь, он обнаружил что даже война с японцами не смогла выбить из его головы умения считать до девяти.

Он бил Марту так, что она была на волосок от смерти, и, пока бил, называл ее шлюхой. И все это время маленькая

Хедда бегала вокруг дивана и смотрела на них. Избив жену, Билл Раст вышвырнул обеих из дома.

Марта, с переломанным носом, с тремя кровоточащими ранами во рту, кое-как добралась до ближайшей больницы, где ее доброжелательно встретили и заботливо лечили. Хедду поместили в детскую палату. Хедда была толстой, угрюмой, замкнутой; она мало говорила и большую часть времени проводила одна.

Марта пробыла в больнице трое суток и после этого сбежала, не дождавшись выписки, не оставив адреса и бросив дочь.

Сердобольные сестры попытались объяснить Хедде, что мама ушла ненадолго, но по мрачному лицу девочки поняли, что та обо всем догадалась. С трудом удалось вытянуть из нее, что папа разводит свиней, а фамилия его «Уаст». Обзвонив тридцать пять свиноводческих ферм в окрестностях, сестры наконец отыскали ферму Раста. Одна из них повезла Хедду к отцу.

Билл Раст, вперив взгляд в ребенка своей жены, стиснул кулаки и буркнул какие-то слова благодарности. Сестра покинула ферму в страшной спешке.

Маленькая Хедда осталась лицом к лицу с человеком, который пытался убить ее мать. Он мерил ее тяжелым взглядом. Она посмотрела на него и сделала единственное, на что была способна в свои три года, — громко закричала и помчалась прочь от дома. Он побежал за ней, поймал, она укусила его, и тогда он так ударил ее, что она потеряла сознание.

После этого Билл Раст принес девочку в дом и оставил у себя.

Он кормил ее, но и только. Целый день Билл обходил луга и стойла, а потом одевался и куда-то уезжал. Несколько раз он не возвращался до самого утра, и тогда заледеневшая от страха Хедда всю ночь ползала по полу за дверью своей комнаты.

Билл аннулировал свой первый брак и, когда Хедде было шесть лет, женился на другой женщине. Сара запомнилась Хедде своей грузностью и неприятным запахом. У Сары была пятнадцатилетняя дочь Лена — слаборазвитая девица, которая очень смешно разговаривала. И хотя Лена обычно составляла Хедде компанию, ее страшно раздражали скудоумие и замедленная речь девушки, и Хедда старалась держаться от нее как можно дальше.

Через несколько лет Сара обнаружила, что Хедда не умеет ни читать, ни писать. Так Хедду отправили в школу.

Она провела в школе семь лет, отмеченных тяжкими страданиями и постоянным непониманием окружающих. Дважды ее отправляли домой за драки.

К пятнадцати годам Хедда стала высокой крупной девушкой, в ней чувствовались изрядная сила и крепкое здоровье. У нее были зеленые глаза, чистая кожа и длинные светло-каштановые волосы. И вот когда Хедде исполнилось пятнадцать, как-то ночью она поднялась с постели, упаковала в небольшую сумку то немногое, что считала своим, взяла двести долларов из тайника Билла Раста — небольшого углубления под полом — и ушла.

Так как она была плохо знакома с географией страны, не ведала, что позади нее находится Техас, а впереди — Канзас, то предоставила судьбе выбрать направление дальнейшей ее жизни и пошла прямо, держась правой стороны дороги. Она прошагала восемь миль, когда ее подобрал водитель грузовика. Через десять часов он ссадил ее на Топикском бульваре, и первый человек, к которому она обратилась, зайдя в аптеку выпить содовой, был Генри Мейкер.

Генри было двадцать два года, он только что продвинулся по службе и занял должность заместителя начальника отдела на городской фабрике переработки мусора. Оглядев бездомную девушку с сумкой на спине, он подумал, что переспать с ней проще простого. У нее было хорошее, сильное тело, но она казалась очень застенчивой.

Генри подыскал ей работу на фабрике — наполнять пластиковые бутылки раствором для обработки сточных вод. К первому января 1981 года Хедда выполняла эту работу уже двадцать четыре года. Генри также нашел ей комнату за два доллара в неделю. Она прожила в ней месяц, а потом переехала к нему.

Зеленые глаза Хедды обрели свет, а ее жизнь — некоторую стабильность.

Генри Мейкер был высок и красив, — по ее понятиям, он был также неплохо обеспечен и образован. Всю свою жизнь до встречи с ним Хедда каждое воскресенье распевала в церкви баптистские псалмы, но теперь ее Богом стал Генри. Первые годы их совместной жизни омрачались лишь ее страстным желанием всегда и всюду быть рядом с ним. Из небольшой двухкомнатной квартирки на северной окраине он вез ее каждое утро на работу. Они вместе обедали в фабричной столовой. Вместе ехали домой. Она научилась готовить только для того, чтобы готовить ему. Она научилась шить, читать и заниматься любовью — и все только для него. Она пела, когда шла к нему, и светилась, когда была рядом с ним.

На своей свадьбе в июне 59-го Хедда была очень красивой. Даже мировой судья отметил это. За месяц до свадьбы она написала Биллу Расту и пригласила его на свадьбу, вложив в письмо чек на двести долларов. Он не ответил на письмо, не приехал, однако чек принял и получил по нему деньги.

Зато приехала Лена со своим мужем Чарли — довольно сомнительной личностью, безработным водопроводчиком. На свадьбу он явился в голубой фланелевой рубашке — во время брачной церемонии она выбилась из брюк, обнажив огромный нависающий над брючным ремнем живот, свидетельствующий о чрезмерном пристрастии к пиву. Лене и Чарли городок понравился, Чарли подыскал себе постоянную работу, и они остались.

Медовый месяц Генри и Хедда провели в Техасе, и ездили туда еще два года подряд — в 60-м и 61-м.

Первые несколько лет прошли безоблачно. На деньги, которые скопил Генри, они купили собственный дом. Он казался Хедде таким большим — выкрашенный голубой краской дом на Гроув-стрит — и достался им совсем дешево, а вдобавок во дворе был огромный курятник, и Хедда, чтобы ее Генри мог есть на завтрак свежие яйца, завела птицу.

В 60-м Генри стал начальником отдела. Правда, его рабочий день удлинился. Каждый день после работы Хедда бежала домой, чтобы успеть приготовить ужин к приходу усталого и голодного мужа.

Генри Мейкер был ее единственным мужчиной и вообще единственным в целом мире человеком, кого Хедда любила; поэтому, когда в 60-м она узнала, что беременна, ей показалось, что жизнь ее кончилась.

Что произошло когда-то между ее отцом и матерью, Хедда почти не понимала и, собственно, не особенно пыталась осмыслить эти события, но помнила одно: когда Билл Раст узнал, что у Марты есть ребенок, он избил жену до полусмерти на глазах у Хедды и затем выбросил обеих на улицу.

И была убеждена, что причина — именно ребенок; то есть она сама.

Именно это намертво запечатлелось в сознании Хедцы, когда ее мать исчезла. Мама предпочла уйти и не видеть каждый божий день ту, которая напоминала о ее грехе.

А Билл Раст, хотя и оставил Хедду у себя, за двенадцать лет ни разу ее не обнял, не поцеловал, не сказал доброго слова. Между ними навсегда пролегло гробовое молчание, и Хедда только и думала, как бы сбежать от него, уверенная, что он будет рад от нее избавиться. Ей даже в голову не приходило, каких душевных усилий стоило угрюмому фермеру вырастить ребенка своей беспутной жены.

И вот теперь Хедда была беременна. Ей очень хотелось, чтобы ее жизнь сложилась лучше, чем у матери; поэтому однажды она отпросилась с работы и поехала к доктору, куда-то в Вичиту, где в очереди с проститутками, избавлявшимися от последствий своего прибыльного бизнеса ей сделали кровавый, на скорую руку, аборт. Она вернулась домой, приготовила Генри ужин, а вечером у нее открылось кровотечение. Генри помчался с ней в государственную больницу, и врач тихо сообщил ему, что аборты в Соединенных Штатах Америки запрещены и что в результате такого аборта Генри легко мог остаться вдовцом.

Мейкер ничего не говорил жене, пока ей не стало лучше. Когда Хедда стала поправляться, он усадил ее перед собой и ясно дал понять, что, несмотря на то, что он очень любит ее, у него не останется другого выбора, как уйти, если она еще когда-нибудь выкинет такое.

В мае 60-го Хедда обнаружила, что опять беременна, и опять ее стали мучить сомнения, хотя муж очень обрадовался, когда узнал об этом. 19 января 61-го года Хедда в тяжелых родах разрешилась Натали Анной весом в шесть фунтов десять унций и ростом в восемнадцать дюймов.

Натали была тихой спокойной девочкой, и Хедда, которой пришлось оставить работу, оставляла ее одну на втором этаже, лишь изредка забегая проведать дочь. Все остальное время Хедда сидела в гостиной и пустыми глазами смотрела в стену.

Хедда кормила Натали грудью только три месяца, а затем стала давать ей цельное молоко, наняла няню и вернулась на работу, невзирая на яростные протесты Генри. Но Генри видел, что маленькая Натали не возражает — вообще-то малышка казалась даже счастливее на руках у няни и под ее опекой.

Хедда ощутила настоящую тревогу, когда ее муж посмотрел на Натали — пухленькую, ползающую по полу девятимесячную девочку — взглядом, в котором Хедда прочла преклонение — на жену он никогда так не смотрел.

Генри только что вернулся с работы; он промчался мимо жены и подхватил на руки дочку; и вот тогда-то, первый раз в жизни, Хедду опалила ревность, а вместе с ней страшная, не знающая жалости ненависть. До этого момента она знала только любовь к Генри, но даже ее любовь к нему не была такой сильной, как это страшное темное чувство, камнем легшее ей на сердце, когда она увидела нежно воркующих мужа и дочку.

Хедда опять забеременела, когда Натали было около года, и на этот раз Генри надеялся на мальчика. Хедда также надеялась, что будет мальчик, рассчитывая, что тогда безумная любовь Генри к единственной дочери поостынет. В ноябре 62-го на свет появился Джонни Мейкер, и Натали поблекла в глазах отца, который теперь смотрел только на сына.

Хедде эта победа казалась незначительной, так как теперь всю любовь и привязанность Генри изливал на своего маленького мальчика. Хедда стискивала зубы и хрустела пальцами, выжидая, когда придет ее время. Она нянчилась с Джонни гораздо дольше, чем с Натали, потому что так захотел Генри. Натали слонялась по дому, играла на улице или ходила на прогулку с няней, а Хедда все это время сидела с Джонни. В восемь месяцев малыш начал ползать, и тогда же Хедда отняла его от груди, а через несколько дней Генри на фабрику позвонила няня и, рыдая, сказала, что маленький Джонни лежит в своей кроватке и не дышит.

«Внезапная смерть в грудном возрасте» — гласила запись в медицинском свидетельстве. Врач удивился, что это случилось с таким большим ребенком.

— Обычно внезапная смерть наступает, когда ребенок еще очень мал и не научился правильно дышать.

— И в каком возрасте это обычно бывает? — спросил Генри.

— Не старше десяти недель, — ответил доктор.

Джонни похоронили на кладбище Вудлон, и Генри Мейкер ходил туда каждое воскресенье, чтобы поговорить со своим сыном.

Натали он напрочь забыл. Генри ходил на работу, в остальное время грустил, а Хедда всеми средствами старалась сделать его жизнь как можно удобнее.

Когда Натали исполнилось четыре, няню рассчитали. Генри засомневался, не опасно ли оставлять такого маленького ребенка без присмотра, но Хедда переубедила его:

— Меня с трех лет оставляли одну. Натали уже четыре. Ничего с ней не случится. Она уже очень большая девочка.

Летом Натали гуляла во дворе вместе с курами, а зимой сидела в доме. Она смотрела телевизор, играла и разговаривала со своими куклами. Иногда бродила по улице и не приходила домой до тех пор, пока Генри и Хедда не возвращались с работы.

Каждый раз, когда Натали не оказывалось дома, Хедда надеялась, что она потеряется или ее кто-нибудь подберет и захочет оставить у себя.

Но полиция неизменно доставляла ее обратно, неодобрительно посматривая на Хедду и Генри. Через некоторое время Анджела Мартинес и Линн Мандолини стали оставлять Натали у себя и приводить ее домой только по вечерам. Хедду это устраивало, но ей не нравились неодобрительные взгляды, которые они бросали на нее и мужа. «Это вас не касается! — хотелось ей закричать. — Я хожу в церковь. Я — добрая христианка».

В сентябре 65-го Хедда забеременела в четвертый раз. Она была просто убита этим известием, а муж, наоборот, сиял. Хедда перестала есть, начала курить и ежедневно три месяца подряд пила «Южный отдых». Но, вопреки всем ее усилиям, Генри Мейкер-младший, семифунтовый здоровячок, появился на свет 2 июня 66-го года, за три дня до годовщины смерти Джонни.

Генри нанял ребенку постоянную няню, поставил ей кровать в его комнате и наказал не спускать с мальчика глаз. Хэнку удалось прожить первый год, а затем и второй. Он начал говорить, и первым его словом было «Тави» — так он окрестил старшую сестренку. Когда Дженнифер услышала, как ее называет Хэнк, она засмеялась и тоже назвала Натали «Тави», потом так же в шутку «Талли», но имя прижилось.

С того времени, как Хедда забеременела Талли и Генри запретил ей делать аборт, она знала, что Генри Мейкер уйдет от нее — это лишь вопрос времени. Она не сожалела о том, что сделала для того, чтобы перехитрить судьбу. Генри Мейкер прожил с нею еще девять лет, но 20 июля 68-го года он ушел.

Хедда была уничтожена, но не удивлена, хотя нет, она была удивлена — тем, что он так долго медлил. Длительность их брака она относила исключительно на счет собственных сверхчеловеческих усилий.

Хедда продолжала работать, но содержать такой большой дом и оплачивать счета стало слишком тяжело. И все- таки от одной заботы она была избавлена: о Талли можно было не думать. Талли позаботилась о себе сама.

Как-то на работе Хедда услышала о социальной программе штата Канзас; — штат платил по пять долларов в день за каждого взятого под опеку ребенка до двенадцати лет. «Это выход», — подумала Хедда. И взяла на воспитание Билли Бэйнса. Игнорировать его, как Талли, было трудно. Представители социальной службы приходили каждые два месяца и задавали вопросы и ей, и ребенку. Билли Бэйнс определенно не выглядел счастливым. Поэтому через некоторое время его забрали, и тогда Хедда попросила Лену и Чарли пожить у нее. Если посмотреть на это оптимистически, то можно сказать, что тут было поровну и хорошего, и плохого, но, как бы там ни было, вскоре Чарли, будучи безбожно пьян, умер от обширного инфаркта. После него осталась страховка, которая оказалась большим подспорьем при оплате счетов за дом. От Лены в доме не было никакого проку — сводная сестра Хедды во многом и сама была ребенком, причем трудным. У нее было плохо столовой, она была почти слепа, никогда не помогала по дому, а просто сидела где-нибудь или целый день болтала с соседками.

Многие годы чувства Хедды к Талли колебались от полного безразличия до неконтролируемой злобы. Талли иногда бывала такая надоедливая! Такая недисциплинированная! Уходила из дома, могла не возвращаться по нескольку дней, прогуливала школу, плохо ела. И никогда не разговаривала, что в принципе должно было быть просто подарком для Хедды, которой нечего было сказать дочери. Однако затравленное молчание Талли частенько действовало матери на нервы. К тому же Талли не верила в Бога. И еще эта история с Чарли в 73-м… Хедда тогда просто умыла руки, но когда Чарли умер, Хедда была втайне рада. После этого она даже несколько раз брала с собой в церковь дочь, но Талли стала еще молчаливее, чем когда-либо, и Хедда перестала, просто перестала стараться быть хорошей.

Хедда так много и так тяжело работала, что у нее не оставалось сил на родительские собрания в школе, на приготовление ужина, на дочь. Несколько дней в неделю Талли оставалась у Дженнифер, и несколько дней — у Джулии. И Хедда считала, что это нормально. В те дни, когда Хедда так не считала, она объясняла это Талли с помощью ремня и неделями не разрешала ей выходить из дома.

Потом был этот дурацкий случай, когда Талли танцевала, потом презервативы. Хедда для порядка наказала дочь, но в душе ей было безразлично, чем занимается Талли.

Хедда вставала в шесть утра, в восемь она уже была на фабрике, до которой добираться приходилось через весь город, и работала до половины шестого. Когда у нее были силы, она работала сверхурочно. Приходила домой, быстро готовила ужин или съедала то, что готовила Талли, и садилась к телевизору. Каждый вечер она засыпала на диване в гостиной, и Талли, если была дома, будила ее и отправляла в постель. После того, как Генри ушел, Хедда больше не встречалась с мужчинами, никогда никуда не ходила ни с Леной, ни с кем-нибудь с работы, ни с Талли. Хедде было тридцать шесть, когда от девушки по имени Гейл она узнала, что Талли крутит с каким-то парнем, и вне себя от ярости обрушилась на дочь. И когда Талли встала перед ней с пистолетом в руках, Хедда увидела у дочери точно такой же взгляд, какой был у Билла Раста, когда тот избивал Марту.

Талли ушла, и Хедда оказалась в полной изоляции. Сначала она думала, что Талли вернется, но дни превратились в месяцы, из месяцев сложился год, и ей пришлось поверить, что дочь не вернется никогда. Теперь Хедда, засыпая на диване, просыпалась там же — никто не приходил, чтобы поднять ее. Лена вязала, готовила и немного шила, сидела на крыльце и смотрела на улицу, и вдруг в один прекрасный день объявила пришедшей с работы Хедде, что встретила мужчину и они «собираюца» пожениться.

— Ты встретила мужчину? Но где ты могла с ним познакомиться? — спросила Хедда. — Ты же никуда не выходишь.

— Мне и не нужно было выходить, — сказала Лена. — Он сам пришел. Он — наш почтальон.

И вот Лена и почтальон поженились, и сестра попросила Хедду уехать из дома. Из ее собственного дома, который перестал принадлежать ей уже много лет назад.

Хедда перебралась в комнатушку на северной окраине. Платить приходилось всего двадцать долларов в неделю. Зато до фабрики ей нужно было теперь пройти всего три здания.

Хедда работала, приходила домой и ставила ужин, приготовленный по рецепту из телевизионной программы, в духовку, садилась перед телевизором и вскоре засыпала. Но в субботние вечера Хедда садилась в автобус, который шел до «Карлоса О’Келли», а потом стал ходить до «Каса Дель Сол». Она узнала, где работает Талли, от Анджелы Мартинес, позвонив ей после многих месяцев ожидания возвращения Талли. Хедда узнала и о Дженнифер Мандолини. Как могла Талли не рассказать ей?!

Хедда выходила на Топикском бульваре и, встав на противоположной стороне улицы, ждала, когда Талли выйдет из кафе. Талли выходила после смены, и вид у нее был такой же замотанный, как у самой Хедды после работы. Иногда Талли шла домой пешком, иногда ехала на машине. Хедда смотрела, как Талли идет к голубому автомобилю Дженнифер, и замечала, что у нее худые ноги и короткие волосы. Хедда смотрела и вспоминала, как отец Дженнифер приехал однажды к ним домой и отдал Талли ключи от машины. Талли было запротестовала, но он только сказал: «Этого хотела она», — и Талли взяла ключи. Хедда тогда удивилась, но не настолько, чтобы расспрашивать дочь.

Хедда смотрела, стоя напротив «Каса Дель Сол», как Талли садится в машину и несколько минут сидит там, а потом уезжает. Когда Талли работала у Карлоса, она шла пешком к себе в трейлер или отвозила домой какую-то светловолосую девушку. Из «Каса» Талли иногда выходила с мужчиной. Он садился в красивый красный автомобиль, а Талли садилась в свой. Совсем недавно рядом с дочерью появился еще один, но у него был всего лишь обычный помятый «форд».

Иногда Хедда тайком шла за Талли до самого трейлера и, гуляя по другой стороне Канзас-авеню, наблюдала за ней. Когда Талли задергивала занавески, Хедда садилась в автобус и ехала домой.

В канун Рождества 80-го года Хед да взяла сверхурочную работу: запечатывать коробки с химическим раствором для обработки сточных вод, по двадцать бутылок в коробке — так удобнее использовать их в небольших помещениях. Поздно ночью она пошла домой, поставила в духовку цыпленка, задремала и проснулась от запаха горелой птицы. Рождество она провела совершенно одна — в первый раз в жизни. Как обычно, без елки. В Новый год, опять одна, она в полночь заснула на диване. В первый день нового года она отработала две смены. Первого января 81-го года, за восемнадцать дней до дня рождения Талли, Хедда обедала в заводской столовой. Она наклонилась поднять упавшую на пол салфетку и вдруг чуть не упала со стула от резкой боли в правом глазу. Хедда встала, сделала несколько шагов, но боль пронзила ее снова, и она рухнула на пол. Она закрыла глаза и увидела черноту, потом открыла глаза и снова увидела черноту, и последней ее мыслью было: «Талли».

2

— Талли! К телефону! — крикнула Донна. На часах было пять тридцать.

Талли подошла к телефону. «Мужчина, — успела шепнуть Донна. — Очень серьезный голос».

Никто никогда не звонил ей на работу, кроме Шейки. «Что могло случиться?» — подумала Талли, поднимая трубку.

— Слушаю.

— Это Натали Мейкер?

— Да.

— Талли, это доктор Рубен из городской больницы.

— Слушаю.

— Талли, у меня плохие новости о вашей матери.

Молчание.

— Талли, вы слушаете?

— Да.

— Мне очень жаль.

Молчание.

— Талли, у вашей матери инсульт. Сейчас она у нас, в палате интенсивной терапии. Мы не знаем, выживет ли она. Если выживет, то неизвестно, в каком она будет состоянии.

Молчание.

— Талли? Что с вами? Вам, должно быть, очень тяжело.

— Да.

— Вы можете приехать в больницу, подняться на второй этаж, назвать себя, и вам позволят повидать вашу мать. Хорошо?

— Да, — сказала Талли и повесила трубку.

— Талли? Ничего не случилось? — спросила Донна.

— Нет, — сказала Талли, вернулась к столикам и доработала смену.

После работы она пошла домой, приняла душ и сразу легла в кровать.

На следующее утро Талли поехала в больницу. Сестра проводила ее до палаты, и несколько минут Талли смотрела на мать.

— Можете посидеть рядом с ней, если хотите, — предложила сестра. — Не волнуйтесь, вы не побеспокоите ее.

Талли кивнула. Вскоре она ушла из больницы и поехала к Святому Марку.

Этим же вечером Джереми, прилетевший из Нью-Йорка, холодно досмотрел на Талли и сказал:

— Я звонил в «Каса Дель Сол». Донна сказала, что ты в больнице.

— Я прекрасно себя чувствую, — ответила Талли.

Джереми покачал головой.

— Я имел в виду совсем другое. Донна сказала, что ты пошла в больницу навестить мать.

— Да, — сказала Талли. — Она не очень хорошо себя чувствует.

— Талли! — закричал Джереми. — Ты говорила мне, что твоя мать умерла!

— Ах, да, — медленно проговорила Талли. Она посмотрела на него и пожала плечами. — Ну-у…

— Ну-у? Ну-у? Что это еще за «ну-у», черт возьми? Ты лгала мне, Талли?

— Ну, наверное, — сказала Талли, — моя мать все еще жива.

Джереми был страшно расстроен.

— Как ты могла обмануть меня в этом? Когда дело касается твоей родной матери. Ради Бога, почему?

— Вот как? А если бы я обманула тебя в чем-нибудь другом, это было бы нормально, да? — спросила Талли.

— Талли, ответь мне ради Господа Бога, почему ты сказала, что твоя мать умерла?

— Мы недостаточно близкие люди, — отозвалась Талли.

— Не сомневаюсь! — воскликнул он. — В чем еще ты меня обманула?

— Не знаю, — усталым голосом ответила она. — Я не могу ничего сейчас придумать. Но будь уверен, я тебе скажу, если вспомню.

— Как я могу тебе доверять, если ты лжешь мне, Талли?

— Если бы ты не задавал мне столько дурацких вопросов, мне не пришлось бы тебе лгать!

— Почему бы просто не сказать, что ты не хочешь говорить о том-то или о том-то?

— Да потому что это бесполезно! — закричала она. — Потому что у тебя тут же появится отвратительный сочувствующий взгляд и ты произнесешь: «Давай па-а-га-ва-ри-им» об этом. А я не хочу об этом «га-ва-а-ри-ить», черт побери!

Джереми долго молчал. Наконец уже спокойно спросил:

— Как она?

— У нее был удар, — ответила Талли тоже спокойнее.

— О Талли, — сказал Джереми, кладя руку ей на спину. — Мне так жаль.

Она отодвинулась от его руки.

— Все нормально. Я уверена, что она поправится.

Джереми внимательно смотрел на нее.

— Ох, — только и вымолвил он.

— Я уже говорила тебе, — сказала она, — что мы с матерью никогда не были близки.

— Я знаю, но ей плохо, Талли.

— Да.

Джереми притих на мгновение.

— Ты не хочешь говорить об этом?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не хочу.

— Ты ходила навестить ее?

— Да, но она… не разговаривает.

— Ты не хочешь рассказать мне о ней?

— Джереми! Нечего рассказывать. Я ходила навестить ее. Она лежит в интенсивке, на ней уйма всяких трубок и проводов. Лицо бледное. Вот и все.

— Я не это имел в виду.

— Знаю.

Талли встала с дивана и, как ураган, помчалась на кухню. Через несколько минут она вернулась в гостиную и присела на край дивана.

— Джереми, послушай, ты мне правда очень нравишься, и нам хорошо вместе, и я, конечно же, хочу и дальше с тобой встречаться, но есть многое, о чем я не хочу разговаривать. Целая куча. Ты же все время спрашиваешь, каждый день, каждый раз, когда мы встречаемся, вопросы, вопросы, вопросы. Мы не говорим больше о книгах, о путешествиях, о Калифорнии, потому что ты постоянно наезжаешь на меня со своими вопросами. Поэтому я лгу или избегаю тебя, потому что я просто-не-хочу-об-этом-говорить! Ты должен уважать мое право на молчание, понимаешь?

Он сидел оглушенный.

— Талли, я думал, мы близкие люди.

— Да, довольно близкие. Но только потому, что мы спим вместе, я не собираюсь делать у тебя на глазах харакири, дабы удовлетворить твое любопытство.

Джереми был поражен.

— Я ведь хочу помочь тебе. Разве это невозможно?

— Помочь мне? Как? Таким способом? — Она сглотнула комок в горле. — Джереми, знаешь, как ты можешь мне помочь? Перестань все время задавать мне вопросы. Просто перестань.

— Почему мы не можем поговорить о том, что беспокоит тебя, причиняет тебе боль? Твоя боль станет моей и уже не покажется такой тяжелой, тебе станет легче. Разве не так? — сказал он.

— Джереми, Джереми, — Талли покачала головой. — Ты хочешь помочь? Дай мне другую жизнь. — Она опустила взгляд. — Да, дай мне другую жизнь. Жизнь, о которой я смогу с тобой разговаривать, жизнь, о которой я смогу поговорить с Шейки или с Робином, или с Джулией. А если не можешь, то хотя бы не расстраивай меня.

Они помолчали. Потом Джереми спросил:

— А Робин знает?

— Что знает? — резко бросила она, испугавшись, что он имеет в виду себя.

— Ну об этом, о твоей матери?

— Ну, мы знакомы уже два года. Он знает моих подруг. Кое-что он знает. Не много. Да и нечего особенно знать о моей матери. Мы — не близкие люди. Да не бывает людей, которые были бы близки со своими родителями, Джереми!

Джереми придвинулся ближе и погладил ее по голове.

— Ты ни с кем не близка, да, Талл?

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила она, положив руку на горло. — Сейчас я так близка к тебе, что мне от этого не хватает кислорода.

Когда Талли рассказала Робину, что у Хедды удар, он сначала очень расстроился, а потом ужасно рассердился.

— Талли! Твоя мать в больнице! Она может умереть! Как ты можешь сидеть здесь со мной, есть, смеяться, шутить, зная, что над тобой нависло?

Он грохнул кулаком по столу.

— Робин, успокойся. Все нормально.

— Нет! Я не собираюсь успокаиваться! И вовсе это не нормально. Она — твоя мать. Может, пора прекратить эту войну?

Талли думала над его словами, откусывая кусочек лимонного пирога.

— Робин, я страшно жалею, что рассказала тебе. — Она вытерла губы. — Ты сегодня действуешь мне на нервы, и я хочу домой. Окажи мне любезность — отвези меня.

— Почему бы нам не поехать в больницу?

— Потому что я не живу в больнице. Я живу у себя дома и именно туда я поеду.

— И давно твоя мать больна?

Талли колебалась.

— Кажется, дней шесть. Попроси счет, пожалуйста.

— И сколько раз ты ходила к ней?

Она снова замешкалась с ответом.

— Она в коме, на ней много всяких трубок.

— Сколько?

— Уйма трубок. — Она покачала головой. — Может, полдюжины, может…

— ТАЛЛИ!

— Один раз, — сказала она.

— Один раз! — воскликнул он.

Талли поднялась и надела пальто.

— Робин! Я знаю, что тебе это трудно понять, но постарайся запомнить, что к тебе это не имеет никакого отношения. А сейчас отвези меня домой.

На улице было холодно, шел снег. Робин загородил дверь машины и тихо сказал:

— Талли, ты знаешь, как я к этому отношусь. Моя мать умерла внезапно.

— Да, спасибо, что заботишься обо мне. Но это была твоя мать, не знаю, повезет ли так же моей.

Робин замахнулся, чтобы ударить ее. Талли молча смотрела на него. Она не стала уворачиваться, не моргнула, не отступила назад. Когда он наконец опустил руку, она прошипела:

— Ты сошел с ума? Совсем спятил?

— Прости, прости, прости, — бормотал он. — Мне ужасно жаль, Талли, прости, пожалуйста.

Она отвернулась, но он схватил ее и повернул к себе лицом, стараясь удержать. Она попыталась его оттолкнуть, и его славное лицо оказалось так близко, что ей вдруг расхотелось бороться. Меньше всего на свете ей хотелось говорить о своей матери. И так же сильно ей не хотелось признаваться, что есть Джереми.

В конце концов они сели в автомобиль, и Талли всю дорогу смотрела прямо перед собой.

— Талли, посмотри на меня. Пожалуйста. Прости меня. Я ни разу в своей жизни никого не ударил и вряд ли когда-нибудь смогу. Я просто… Ты вывела меня из себя. — Она промолчала. Робин продолжал: — Что случилось, Талли Мейкер? Ты так отдалилась от меня в последнее время…

— В последнее время?

Он кивнул.

— Раньше до тебя можно было докричаться, — сказал он. — Ты была досягаема. Но теперь мы встречаемся все реже и реже, и я беспокоюсь. Я просто заболеваю, когда вижу, как ты холодна со своей матерью. Что бы там ни было, она — твоя мать.

Опять молчание.

Он подъехал к обочине и затормозил.

— Талли, пожалуйста, не бросай меня, — попросил Робин, дотрагиваясь до нее. — Пожалуйста.

Она вздохнула.

— Хорошо, Робин. Хорошо. Здесь слишком холодно. Отвези меня домой. Там мы поговорим.

В трейлере было чисто и тепло. Талли приготовила чай и примостилась рядом с Робином на диване. Она посмотрела в его серьезное лицо, дотронулась до гладкой смуглой кожи, до его рук, обхвативших чашку, и просто не смогла… Она не могла так поступить с ним, не хотела видеть, как он расстроится, и к тому же боялась, что, если Робин узнает про Джереми, он уйдет и никогда не вернется. Ей случалось видеть, как он увольняет людей в своем магазине — плохо работающих или неспособных, — видела как-то, как он вызвал полицию, когда какой-то парень украл у него два галстука. «Робин очень мягкий и уступчивый, — думала Талли, — но если встать у него на пути или предать его, он превращается в камень, и тогда от его податливости не останется и следа».

Талли совсем не была готова к разрыву. Вот он здесь, у нее на диване, и ждет, чтобы она поговорила с ним, подпустила к себе, доверилась ему. И она должна рассказать ему либо про Джереми, либо про свою мать.

Она позвала его в кухню.

— Робин, я расскажу тебе первое воспоминание маленькой Натали, — бесстрастно сказала она, засовывая в тостер пару английских булочек. — Ей было два года, была ночь. Натали тихо спала и вдруг проснулась. Проснулась оттого, что не могла дышать. Она попыталась закричать, — рассказывала Талли, доставая масло и виноградный джем, — но не могла. Она открыла глаза, но ничего не видела. Что-то было прижато к ее лицу. Она стала вырываться, отталкивать от себя это, но ничего не получалось. Она пыталась схватить это руками. Это оказалась подушка, она поняла на ощупь. Наконец движения ее стали медленными, ноги перестали дергаться, у нее закружилась голова и сознание стало уходить. Боли не было. Потом Натали услышала голос отца, словно бы издалека. Он звал ее и спрашивал, все ли в порядке. Подушку немедленно убрали. Натали вздохнула и закричала. Она увидела, как ее мать повернулась к отцу и стала ругать его, что он разбудил ребенка. Натали продолжала кричать, отец, подошел к ней и взял ее на руки.

Зрачки Робина расширились так, что шоколадная радужка исчезла. Они стояли, глядя друг на друга, и Робин выговорил: «Булки горят».

Талли выключила тостер как раз вовремя. Намазав булочки маслом и джемом и снова разлив по чашкам чай, она отнесла все это в гостиную. Они снова сели на диван.

— Талли, я не верю тебе.

Она пожала плечами.

— Конечно. И тем не менее это правда. К сожалению.

Робин отставил чашку.

— Талли! Матери не убивают своих детей.

— Она не убила Натали.

— Тебе приснилось.

Талли усмехнулась.

— Робин, тебя явно никогда не душили. Такое невозможно вообразить, тем более в двухлетнем возрасте. — Она отвернулась на секунду. — Вот позднее такое вполне может присниться..

Он встал с дивана и зашагал по комнате. Ей стало смешно. И почему все ее мужчины начинают расхаживать по комнате, стоит только завести серьезный разговор?

— Значит, из-за этого ты так плохо спишь?

— Думаю, что да.

— Я думал, это оттого, что…

— Нет, как правило, из-за этого, — резко сказала она. — Я не могу спать, вот и все.

Робин продолжал мерить шагами гостиную.

— Талли, зачем ей было душить тебя?

— Робин, откуда я знаю? Да какая, черт возьми, разница? Потому что ее саму бросила мать, потому что ее не любил отец, потому что она боялась, что наш отец любит нас слишком сильно. Какое мне дело, почему?

— Мне есть дело, — сказал Робин.

— С чего бы?

Он не ответил, и Талли сказала:

— Ты думаешь, если бы ты знал причину, то смог бы это понять?

— Во всяком случае, в этом был бы какой-то смысл.

— Смысл в том, что мать пыталась придушить своего маленького ребеночка? — Она засмеялась. — Замечательно!

Робин молчал.

— Ты сказала «нас».

— Нас?

— Да. Ты сказала она боялась, что отец любит нас слишком сильно. Кого вас? Тебя и твоего брата? Ты говорила, что тебе было пять, когда он родился.

Талли стала тихой-тихой-тихой. Было слышно, как гудит холодильник на кухне и шуршат шины проезжающих по улице машин.

— У меня был еще один брат, — наконец сказала она. — Он умер совсем маленьким.

Отчего он умер? — мягко спросил Робин.

Талли подняла на него глаза.

— Внезапная смерть в грудном возрасте, — ответила она.

Когда они уже лежали в постели, Робин притянул ее к себе и сказал в ее волосы:

— Талли, это ужасная история, ужасная. Ты не представляешь себе, как мне трудно верить тебе.

Талли погладила его руки.

— Представляю, — сказала она. Не думай об этом.

— Бедная ты моя. Ты видишь все это во сне и тогда вскакиваешь среди ночи?

— И не только это, — сказала Талли, вспоминая сон про голову.

Через неделю после своего дня рождения Талли стиснула зубы и рассказала ту же самую историю Джереми.

Джереми заплакал и бережно обнял ее и только приговаривал: «О Талли, Талли, бедная Талли, моя Талли». Талли лежала с безучастным видом. Реакция Джереми резко отличалась от реакции Робина, и лишний раз доказала то, что она уже знала: один не может заменить другого. Они были столь же не похожи, как внушающие трепет просторы Великой равнины и голубоватые склоны Флинт Хиллз, — из породы прозрачней стекла и тверже стали.

Через неделю Хедце стало лучше, худшие опасения врачей остались позади. Доктор Рубен позвонил Талли домой и сказал, что Хедда спрашивает о ней.

— Она говорит после такого удара?

— Не очень хорошо, — сказал врач. — Но она зовет Тави.

Талли приехала в больницу, вошла в палату, села и некоторое время смотрела на мать. Вошла медсестра, Хедда проснулась и, с трудом повернув голову, увидела Талли. Она не отрывала глаз от ее лица.

Талли кашлянула.

— Как ты, мама? — спросила она. — Говорят, ты начала поправляться.

Хедда отрицательно качнула головой и жестом показала Талли, чтобы она подошла ближе. Талли встала и наклонилась к матери. Запах хлороформа, спирта, металлический запах трубок с физиологическим раствором и обжигающее дыхание Хедды ударили ей в нос. Талли невольно поморщилась. Она склонилась пониже и услышала, что Хедда говорит: «Они умают, что я вяд ли када-ниудь уду адить или вигать уками».

Выпрямившись, Талли изучала лицо матери.

— Ты наверняка поправишься, мам, — сказала она. — Ты очень сильная. — Она отошла и снова села. — Всем бы быть такими сильными, как ты. — Она встала. — Ты сумела пережить очень многое. Я совершенно уверена, что ты справишься и с этим. Мне надо идти. — Она быстро пошла к двери— Я скоро приду. Береги себя, хорошо?

Через несколько дней доктор Рубен снова позвонил ей на работу и попросил прийти к нему.

— Доктор Рубен, — сказала Талли. — Я очень занята. По вечерам я работаю, а днем учусь. Может быть, мы поговорим по телефону?

— Талли, это очень серьезно. Это касается вашей матери.

На следующий день Талли, скрепя сердце, отправилась в больницу. «Президент Рейган готовится к инаугурации[22] а я собираюсь беседовать с доктором по поводу своей матери».

— Талли, — начал врач, — состояние вашей матери улучшилось.

— О, хорошо, — сказала Талли.

— Ну, не так, чтоб совсем хорошо… — Доктор Рубен был высокий, лысый и, как показалось Талли, немного нервный. Он носил очки, и она заметила, что каждые несколько минут он их снимает, протирает и снова водружает на нос.

Талли тошнило от больничного запаха, от этих белых стен, от стерильности, от самой мысли, что она вынуждена здесь находиться, что не может сию же секунду встать и уйти. Она смотрела, как доктор снова и снова протирает очки, и думала: «Он не может сказать мне ничего хорошего».

— Не думаю, что она когда-нибудь сможет ходить или двигать конечностями, — сказал доктор Рубен.

Талли молчала. Однако надо же было что-то сказать.

— Как вы можете быть уверены? В наше время медицина творит чудеса.

Он кивнул.

— Да, да, конечно. Но повреждения мозга у вашей матери после церебро-вазикулярного инсульта очень серьезны. Сейчас у нее то, что называется периферической невропатией, реакции ее периферийной нервной системы напоминают сокращения мышц. Она страдает гемиплегией левой половины тела и парезисом правой. На данный моменту нее афазия, которая совершенно…

— Доктор Рубен, — перебила его Талли, прочистив горло. — Не могли бы вы повторить мне все то же самое, только — по-английски?

Доктор Рубен снова снял очки.

— Ну если говорить проще, она вряд ли поправится. Во всяком случае, не в этом году, и вряд ли в следующем.

— Ну что ж… — вздохнула Талли.

— Хотя одна хорошая новость у меня для вас есть. Она почти все понимает, и мы надеемся, что речь практически полностью восстановится, хотя, конечно, некоторая невнятность произношения останется.

— И это хорошая новость? — спросила Талли.

— Конечно, — ответил доктор Рубен, не понимая ее. — У нее закупорено столько кровяных сосудов, что она могла превратиться в растение или даже хуже.

— Или даже хуже, — повторила Талли, подумав про себя! «Хуже, чем растение?»

Доктор Рубен опять снял очки.

— Талли, я пытаюсь объяснить вам, что ваша мать нуждается в ежедневном уходе. Она не сможет работать и обслуживать себя самостоятельно.

Талли долго смотрела на доктора, пока, наконец, смогла сказать:

— Извините, боюсь, что не поняла вас.

— Вашей матери нужен кто-то, кто будет ухаживать за ней.

— Хорошо, — сказала Талли. — Я не сомневаюсь, что мы сможем решить этот вопрос. Тетя Лена возьмет маму к себе.

— И что же?

— Что что же? Мы наймем сиделку, физиотерапевта, что там еще ей нужно? Она работала на благо города. Город это и оплатит.

— Страховка вашей матери не сможет покрыть всех расходов.

— Что значит не сможет?! — возмутилась Талли. — Она работала на Топику двадцать с лишним лет, не пропустила ни одного дня, никогда не брала больничный, ходила на работу в любом состоянии. Да она, может, и инсульт этот получила из-за того, что надышалась испарениями фабрики! Вы хотите сказать, что в ее страховку не входит потеря трудоспособности?

— Нет-нет, разумеется, входит. Но страховки по потере трудоспособности хватит примерно на два года, — сказал доктор Рубен. — Я узнавал, ей полагается весьма значительная сумма. Но все равно ее хватит только на физиотерапевта, который будет приходить один-два раза в неделю, и на работника социальной службы — один раз в неделю. Этих денег не хватит на то, чтобы нанять сиделку на каждый день, которая готовила бы, купала ее, стирала одежду, укладывала спать, три раза в день давала лекарства. Я имею в виду ежедневный уход за тяжелобольным человеком, понимаете?

— Да, — сказала Талли. — Ну и чем вас не устраивает тетя Лена?

Доктор Рубен, только что в очередной раз водрузивший очки на нос, снова снял их.

— Талли, у вашей тети достаточно своих проблем. Мы говорили с ней и даже ходили к ней домой. Больничному персоналу показалось, что она сама… нуждается в присмотре.

Талли чуть было не улыбнулась.

— Не могу с вами не согласиться. Так что же вы предлагаете, доктор?

Он надел очки и тут же снял их.

— Вы не думали вернуться домой?

Талли на секунду онемела, а потом засмеялась. Она встала со стула, все еще смеясь, подошла к столу доктора, перегнулась над столом, так что оказалась совсем близко от его лица, и перестала смеяться.

— Вы, должно быть, пошутили, доктор, — ее слова звучали как выстрелы, — и это была чертовски неудачная шутка.

Она выпрямилась.

— Талли, я знаю, что вы хотите быть независимой…

— Независимой, Господи! — оборвала она его. — Доктор, извините, вы, естественно, не можете знать. Но позвольте вам сказать, что то, о чем вы просите, — совершенно невозможною.

— Почему невозможно?

— Ну, во-первых, — сказала Талли, — потому что негде жить. Я проезжала пару раз по Гроув-стрит. Моя мать там больше не живет. Как та Алиса из кино. Там живет моя тетя с каким-то типом.

— Да, ваша тетя вышла замуж. Мы говорили с ней. Она сказала, что примет Хедду, но только если вы тоже вернетесь.

— В Рощу? — Талли холодно усмехнулась.

— Талли, вы ее дочь, — сказал доктор Рубен. — Вы — ее единственная родственница.

Талли снова засмеялась и покачала головой.

— Доктор, доктор… Вы для этого меня сюда позвали? Чтобы сказать мне это? Не может быть, чтобы вы говорили серьезно!

— Талли, я говорю очень серьезно. Вашу мать нельзя оставлять одну, у нее, кроме вас, никого нет, я не вижу никакой другой возможности.

Талли вдруг тяжело задышала. На нее нашло какое-то помрачение, и она смела на пол все, что было на столе доктора. Пепельница, фотографии, документы, скоросшиватель — все полетело на пол. Что-то разбилось. Талли в ужасе вытерла лоб. «Я потеряла над собой контроль, — подумала Талли. — В точности, как она».

— Извините. В нашей семье плохо умеют сдерживаться. — Она подняла с пола свою сумку. — Еще раз извините. — И повернулась к двери.

— Талли, не уходите, пожалуйста, ведь речь идет о вашей матери.

Она остановилась.

— Ну хорошо, — продолжал он, — что вы предлагаете нам с ней делать?

Она обернулась.

— Доктор, позвольте задать вам вопрос: а что бы вы делали, если бы у нее не было родственников? Если бы у нее не было никого?

— Но ведь родственники есть.

— Поверьте мне, — сказала Талли, — у нее никого нет.

Доктор молчал.

— Ну, думаю, мы положили бы ее в Меннингер, в отделение для хронических больных.

Талли безжалостно улыбнулась.

— Ну вот. Вы получили ответ.

— Талли, если бы вы побывали там, вы бы так не говорили. Там лежат самые несчастные люди, которые я когда-либо видел. За ними никто не ухаживает, кроме тех, кому за это платят, в основном санитары из родильного отделения. Это место для живых мертвецов. Я не могу поверить, что вы способны приговорить к такому свою мать. Это — Канзас, Талли! Не Нью-Йорк, не Калифорния. Здесь не отрекаются от родных, здесь о них заботятся. То, что вы предлагаете, — безбожно.

Доктор больше не надевал очки — он, не переставая, тер их салфеткой, выбрасывал ее, брал новую и, подышав на стекла, протирал их снова.

Талли вздохнула. Она вернулась к столу доктора, но не села.

— Доктор Рубен, вы меня совсем не знаете, а я не говорю о своей матери даже с близкими друзьями, И уж конечно, я не стану говорить об этом с вами. Я только хочу сказать, что то, что вы предлагаете мне, — безбожно. Как вы можете так легко приговорить меня к жизни с живым мертвецом? Как вы можете приговорить двадцатилетнюю женщину, которая работает, учится и пытается устроить свою собственную жизнь, стать пожизненным костылем для инвалида? Как вы можете просить молодую женщину мыть и убирать за инвалидом, носить инвалида в ванну? Находиться рядом с инвалидом день за днем… И сколько? Сколько лет? — Талли перевела дыхание. — Некоторые парализованные живут по двадцать лет — а моей матери нет еще и сорока. — Она повысила голос. — То, о чем вы меня просите, это будет конец всей моей жизни! — Она старалась сдержать слезы. — Да еще судите меня за то, что я отказываюсь! Судите, не зная обо мне ничего! — Она издала короткий сдавленный стон.

— Извините, Талли, — сказал доктор Рубен, — но она — ваша мать. Ваша мать! Она родила вас, ухаживала за вами. — Он отложил очки в сторону и принялся рвать салфетку на мелкие кусочки.

— Да, моя мать! — воскликнула Талли. — А как же! Значит, за то, что она ухаживала за мной, когда я была прелестным ребенком, я в свою очередь должна ухаживать за ней, когда она станет старой дряхлой каргой? Ну что ж, это, конечно, справедливо. Это, конечно же, не безбожно! — язвительно сказала она. — Она заботилась обо мне, когда я сидела у нее на коленях и обнимала ее за шею. Когда купать меня было удовольствием, и я играла со своими уточками и куклами. И за это я должна таскать ее грузное парализованное тело по дому, который я ненавижу! — Талли была вынуждена замолчать. Она села и уставилась в пол. Доктор начал что-то говорить ей, она отмахнулась от него и сидела так до тех пор, пока не почувствовала, что снова владеет своим голосом. Тогда она встала и застегнула пальто.

— Вы, наверное, колдун, — сказала Талли. — Не могу поверить, что вы заставили меня объясниться. Никогда больше мне не звоните, понимаете, никогда, даже если она умрет и вы захотите, чтобы я оплатила ее похороны.

Талли открыла дверь, но, прежде чем уйти, обернулась и сказала:

— Мать всю мою жизнь обращалась со мной, как с собакой. — Ему стало холодно от ее голоса. — Но это даже еще не самое худшее. Доктор, я ни за что в мире не согласилась бы ухаживать за ней. — Талли со злостью плюнула на пол и, выйдя из комнаты, оглушительно хлопнула дверью.

глава девятая

РОБИН И ДЖЕРЕМИ

Январь 1981 года

1

Первой мыслью Талли, когда она проснулась, было: «Мне двадцать лет. — И сразу после этого: — А я все еще в Топике».

Она вылезла из постели, почистила зубы, приготовила себе кофе и села на диван. «Двадцать лет. Я прожила уже двадцать лет. И восемнадцать из них со своей матерью. Даже убийцам иногда дают меньшие сроки. И так же, как они, я освобождена условно. Если я буду плохо себя вести, я снова окажусь в тюрьме, в Роще».

«Я отбыла свой срок, конечно, — думала Талли, — но ведь я ничего не совершала. Я как Эдмон Дантес, граф Монте-Кристо, заключенный, в замке Иф за преступление, которого не совершал, но в отличие от него перед моими глазами не высится собор, чтобы вдохновлять меня. Я смотрю всего лишь на… — Талли отодвинула занавеску, — на шоссе, ведущее в Санта-Фе и Сеарс, Робак. Великолепно. В любом случае, я не обязана опекать ее. Или искупать свою вину. Она мне вообще почти не мать».

Талли надела шерстяной костюм и вышла на улицу. Стоял двадцатиградусный мороз, и ветер, завывая, сдувал снег с железнодорожной насыпи и взметал его вверх, прямо в лицо Талли. Она обхватила себя руками и стала смотреть на Канзас-авеню. Здесь еще не прошла снегоуборочная машина, и вся дорога была завалена снегом. Талли вспомнила стихотворение девятнадцатого века: «Почему снежный вихрь меня хлещет, свистя? Неужель потому, что ничьё я дитя?»

Она вернулась в дом, намереваясь приготовить себе что-нибудь на завтрак, но потом отказалась от этой мысли; Талли не любила готовить только для себя и не любила есть в одиночестве.

Она оделась и привела в порядок лицо. Внимательно изучила себя в зеркало. «Я выгляжу так же, как выглядела в двенадцать, пятнадцать, восемнадцать лет. Я ничуть не изменилась. — Она всмотрелась внимательней. — Нет, неправда. Когда мне было пятнадцать, я выглядела старше, из-за обесцвеченных волос и черной туши. От этих танцев по ночам в Колледж-Хилл у меня вечно были круги под глазами. От этих танцев, и от мальчиков. Недосыпание.

Теперь вместо крашеных волос и черной туши у меня появились морщинки в уголках глаз, — подумала она, — а вместо танцев — работа, но я все еще держусь, а мальчиков заменили двое взрослых мужчин. И скоро я стану взрослой. Получу степень и буду сидеть под пальмой. Но все так же без сна».

Талли села на пол, придвинула к себе старый деревянный кофейный столик, прислонилась спиной к дивану и начала письмо к Джулии.

19 января 1981 года

Дорогая Джул!

Ну ладно, была не была. Извини.

Извини, что не писала тебе так долго. Пожалуйста, верь мне, когда я говорю, что жду не дождусь твоих писем и читаю и перечитываю их. Иногда каждый день. Сама я пишу редко, это правда, но я не хочу, чтобы ты перестала писать мне, Джул.

Сегодня — мой день рождения, ты помнишь? А я даже не получила от тебя открытки. К тому же сейчас уже девять утра, а ты еще не позвонила. Помнишь, как раньше я спала всю ночь до дня рождения и всю ночь после, чтобы можно было провести вместе с вами все двадцать четыре часа моего дня рождения? Прошлой ночью я спала одна и проснулась тоже одна. Скорее всего, я проведу одна весь этот день и одна лягу спать.

Я думаю, так происходит с каждым, кто вырастает. Приходится много спать одному. Даже в свой день рождения. И ты понимаешь, что выросла, потому что вдруг начинаешь осознавать, что тебе все равно, что ты одна, пусть даже навсегда, тебе все равно, что ты наливаешь только одну чашку чая и одна ложишься спать.

Время сна не подлежит обсуждению.

Но ты знаешь… Я еще не выросла.

И я скажу тебе еще кое-что. Я почти… тоскую по тем временам, когда готовила чай для своей матери. Я никогда раньше не готовила только одну чашку чая. Всегда две, иногда три. Даже если она этот чай не выпивала. Я всегда готовила чай и для нее.

Знаешь, у нее был инсульт Хотя откуда тебе знать? Она лежит, не в состоянии пошевелиться, и добрый доктор спрашивает меня, не перееду ли я обратно в Рощу, чтобы ухаживать за своей матерью. Позволь мне тебя спросить: ну что я могу для нее сделать?

У меня теперь новый друг. Его зовут Джереми, он очень милый. Ему уже тридцать пять лет, он из Нью-Йорка, и он у меря не единственный. По выходным я все еще встречаюсь с Робином. И чуть ли не каждый день говорю с ним по телефону.

Как твоя соседка по комнате — Лаура? В последнем письме ты писала, что она твоя почти лучшая подруга. А тот парень, Ричард? Ты все еще встречаешься с ним?

По четвергам я вижусь с Шейки. Мы ходим с ней на танцы, только вдвоем, без ребят.

На улице сейчас лежит снег, много, снега. Я постоянно думаю о том, что в Калифорнии не бывает снега, что, может, когда-нибудь в свой день рождения я буду дышать океанским воздухом вместо мороза, от которого лопаются мои глаза. Я буду смотреть на океан и думать, что это как бы мой Нотр-Дам. А что?

Извини меня за прошлое лето, за то, что я пригласила пойти с нами Шейки, и вообще за все. Что тут говорить? Пиши, пожалуйста. Я даже не видела тебя на Рождество. Это первое Рождество, когда мы не увиделись.

Пожалуйста, пиши.

Любящая тебя Талли.

Не успела Талли отложись ручку, как сразу же зазвонил телефон. Она долго смотрела на него. Он звонил и звонил. Было девять тридцать утра, и Талли нехотя двинулась к телефону, и в ту же секунду он замолчал. Она опять посмотрела на него, и он зазвонил снова. На этот раз, подождав, пока он перестанет звонить, Талли выдернула шнур из розетки.

Потом Талли поехала на кладбище Святого Марка. «Мой Нотр-Дам», — подумала она. Оставленной для нее стул замело снегом. Она стряхнула снег и села, подобрав полы пальто. Спрятала руки между колен и тяжело вздохнула.

«Тебе тоже было бы сейчас двадцать. Нам всем трем, уже по двадцать».

Талли долго сидела на своем стуле. Ветер звенел у нее в ушах, она чувствовала, как замерзают ноги. «Приходят ли когда-нибудь сюда твои мама и папа? Кладут ли они тебе свежие цветы, сейчас, когда ничто не может выжить; часто ли приходят они, чтобы принести тебе свежие цветы; приходят ли зимой, когда холодный ветер сразу же выдувает из них жизнь? Или мои цветы — единственные? Нет, не может быть, я никогда не приносила тебе розы. Я приношу гвоздики; а эти цветы совсем увяли, но это точно розы. Белые розы. Талли присмотрелась получше. Кто принес тебе эти белые розы? Кто сидел здесь с тобой совсем недавно?

Знаешь, я собираюсь уехать. Я уже решила. Как ты на это смотришь? В Калифорнию. Ты простишь меня, когда я уеду в Калифорнию и оставлю тебя здесь? Нет, правда, почему бы и нет? Ты ведь уехала в Калифорнию и оставила здесь меня. Ты уехала без меня, ты сказала: «К черту тебя, Талли Мейкер, добирайся в Калифорнию сама, как сможешь. Я не могу тебя ждать. Я уезжаю без тебя. Ты — эгоистичная корова, Мандолини. Ты эгоистичная, эгоистичная корова. Ты хотела поехать в Калифорнию только потому, что туда хотел поехать он, и втянула меня в свой план, заставила меня поверить, надеяться, хотеть, а потом сорвалась и уехала без меня. Вот и я тоже собираюсь теперь уехать. Собираюсь уехать и оставить тебя, и тогда ты пожалеешь. Ты уже не увидишь меня каждое распроклятое воскресенье».

Талли встала, подышала на руки и перекрестилась, прошептав: «Надеюсь, что там, где ты сейчас есть, — всегда лето. Потому что здесь, без сомнения, чертовски холодно».

Талли пробыла на кладбище до часу дня. Предполагалось, что она пообедает с Шейки, потом как-нибудь изловчится еще раз пообедать с Джереми, а вечером поужинает с Робином (до чего же сложная паутина); но почему-то сегодня не хотелось видеть ни Шейки, ни Джереми, ни Робина. Талли поднялась со стула, забралась в свой «камаро» и поехала в Канзас-Сити. Там она прошлась по магазинам, купила новое теплое одеяло, несколько подушек из гусиного пуха, новые чайные чашки — набор из четырех штук (просто на всякий случай), и кое-какую косметику. Она купила себе крем для век «Ланком» от гусиных лапок в уголках глаз. «Шейки рассердится, если узнает, что я не покупаю «Шанель», но я ей не скажу», — подумала Талли.

В половине седьмого Талли пошла в кино. На двойной сеанс. «Отсутствие преступного умысла» и «Только когда я смеюсь». На «Только когда я смеюсь» она заснула и после фильма поехала прямо домой.

Дома она так и не включила телефон, приготовила чай на двоих и разлила его по новым чашкам. А потом заснула прямо на диване, включив всюду свет. Талли ничего не ела и ни с кем не говорила в свой двадцатый день рождения.

На следующий день Талли поехала на Уайт Лэйкс Молл, в магазин Мэйси, — повидаться с Шейки. Телефон в трейлере был по-прежнему отключен.

— Шейк, пойдем куда-нибудь пообедаем, — предложила Талли.

— Талли Анна Мейкер! — воскликнула ІІІейки. Было одиннадцать тридцать, и народу в магазине было немного. Шейки повысила голос еще на полтона. — Талли! Где, ради Господа Бога, ты пропадала?

— Знаешь, — рассеянно сказала Талли, — да так, где- то. Пойдем пообедаем.

— Пообедаем. Я собиралась пригласить тебя на ланч вчера. Сегодня уже не считается.

— Прекрасно. Тогда я угощаю. «Красный лангуст». У них есть фантастические блюда по 5 долларов 99 центов.

— Что? Ты угощаешь? Да чей это день рождения в конце-то концов? — возмутилась Шейки.

— Слава Богу, уже не мой. Пойдём.

Но Шейки была еще занята с покупательницей, и, пока она продавала женщине средних лет три флакона «Шанель № 5», Талли изучающе рассматривала ее. «Она — красивая, — думала Талли. — Господи, как бы я хотела быть такой же красивой, ну хоть наполовину». Глаза Шейки напоминали Талли Джулию. В них лучилось довольство и счастье. Даже он не сумел испортить эти глаза надолго. Хотя, надо признаться, карие глаза Джулии в последнее время изменились. Прошлым летом они были печальными, как у коровы».

Девушки поехали вверх по Топикскому бульвару в «Красный лангуст». Талли попросила было креветки в чесночном соусе. Шейки перебила ее, заказав обеим омара.

— Это твой день рождения, — сказала она.

— Ну так стоит дороже, — возразила Талли.

— Деньги — всего лишь деньги, Талли. Всего лишь бумажки. Думать так меня научил Джек. — Она гордо улыбнулась. — Ну ладно, тэ-экс… — протянула она, открывая сумку и вытаскивая оттуда открытку и красиво упакованный сверток.

Талли улыбнулась. Шейки перегнулась через стол, поцеловала ее в щеку и взъерошила ей волосы.

— С днем рождения, Талли.

В свертке оказались флакон «Шанель № 5» и косметический набор той же фирмы.

— Может, ты все-таки опять начнешь краситься? — сказала она.

На открытке она написала: «Поздравляю мою новую и лучшую подругу с ее двадцатилетием».

— Ну-у, Шейк, — Талли улыбнулась, дотянулась до Шейки и похлопала по руке. — В следующий же раз, как мы куда-нибудь пойдем, я накрашусь, идет?

Девушки ели и болтали. Талли спросила про Джека. Шейки только махнула рукой.

— Талли, ты же не хочешь говорить о нем. Тебе это почему-то неприятно. — Шейки улыбнулась. — У тебя что, сложности с твоими кавалерами?

— Ты смеешься надо мной, Лэмбер? — мягко ушла от ответа Талли.

— Убей меня Бог, нет, — сказала Шейки, делая серьезное лицо.

— Ладно, кончай. Да нет у меня с ними никаких сложностей. Это у них — сложности со мной. Каждый желает, чтоб у меня с ним было серьезно, а я хочу поскорее смотаться отсюда.

— Я знаю, Талли, — сказала Шейки. — А что тебя останавливает?

— Ничего, — ответила Талли. «Кроме Святого Марка», — подумала она.

— Я знаю, чем тебя не устраивает Топика, — сказала Шейки.

— Шейки, я хочу в Калифорнию, ты же знаешь.

— Да-да-да. Ты говоришь в точности как Джек, — отозвалась Шейки.

— Убей меня Бог, нет, — запротестовала Талли.

— Слушай, — сменила тему Шейки. — На той неделе я познакомилась с очень неплохим парнем и уже два раза встречалась с ним.

— Правда?

— Да, Фрэнк Боумен. Он из методистов[23]. Очень вежлив с моими родителями, улыбается, много говорит и все время хочет меня видеть. Шейки отпила глоток диетического Спрайта. — Одним словом, ничего общего с Джеком.

— Ну, — возразила Талли, — Джек тоже вежлив. И тоже методист. Слушай, а что ты будешь делать, когда накатит следующее Рождество или опять заболеет кто-нибудь из родственников Джека?

Шейки пожала плечами;

— До этого пройдет еще одиннадцать замечательных месяцев. Там будет видно.

На десерт девушки заказали шоколадное мороженое. Шейки скептически поглядела на волосы Талли.

— Да… прическа у тебя… просто обалденная. Ты похожа на Миа Фэрроу в конце фильма «Ребенок Розмари».

Талли провела рукой по волосам.

— Лэмбер, это что — оскорбление?

Шейки засмеялась.

— Нет-нет, конечно, нет. Но у меня, наверное, не хватило бы духу так обкорнать себя. Почти наголо. — Шейки набрала ложкой побольше мороженого. — Итак, Талли Мейкер, что же ты собираешься делать, когда уедешь в солнечную Калифорнию? Оставишь своим друзьям записку?

— Я все думаю, как с ними быть, — сказала Талли. — Но моя голова что-то плохой подсказчик мне в этом деле.

— Ешь-ешь, Талли. В таких делах голова — плохой советчик.

— Спасибо за совет, Шейки, — сказала Талли. — Если серьезно, я чувствую, что должна что-то предпринять. Принять какое-то решение. Покончить с Джереми или рассказать о нем Робину, или сделать так, чтобы оба бросили меня. Но сделать что-нибудь надо.

— Останься с Робином, — посоветовала Шейки. — Он любит тебя.

— Джереми тоже любит.

— Так останься с Джереми, — повторила Шейки. — Он любит тебя.

— Шейк, а почему ты не спросишь, кого я люблю?

— Потому что ты никого не любишь. Это же ясно как день.

— А что, если я люблю обоих? — тихо спросила Талли, подбирая ложечкой подтаявшее мороженое.

Шейки махнула рукой.

— Любишь обоих… Чушь какая. Как будто это возможно.

— А почему нет? — сказала Талли. — Можно же любить двоих детей. Можно любить двоих братьев. Можно любить двух подруг. Так почему нельзя любить двоих мужчин?

— Не знаю, почему, — ответила Шейки. — Просто нельзя, и все. И вообще какой смысл говорить об этом? Ты не любишь их.

Талли ничего не ответила.

— Талл, ты слишком глубоко вбила себе в голову, что обязана выбрать что-нибудь. Кого-нибудь. А ты просто плыви по течению. Пусть все идет своим чередом. Наслаждайся жизнью! Мне кажется, ты не получаешь удовольствия от жизни, Талли. Совсем. Никогда. Даже, когда мы с тобой идем куда-нибудь развлекаться. Ты не хочешь, жить в Топике, да?

— Не особенно, сказала Талли, — медленно доедая мороженое.

— Ну тогда — давай уезжай. Уезжай в Калифорнию. Передай Джеку от меня привет.

Талли покачала головой.

— Я никуда не уеду, пока не кончится лето. И все-таки что-то нужно сделать прямо сейчас. Они оба несчастливы, Робин — из-за того, что не понимает, что происходит, а Джереми — наоборот. Но оба одинаково несчастны.

— А как ты? — спросила Шейки, перестав есть. — Ты… не несчастна?

— Я — несчастна? Нет, — выдохнула Талли. — Я счастлива, как свинья.

— Хорошо, счастливый поросенок, тогда сделай выбор, — сказала Шейки.

— Легко сказать, — сказала Талли, забирая у Шейки недоеденное мороженое. — Это ведь не так просто.

Шейки взяла свое мороженое обратно, но есть не стала, а только облизала ложку.

— А что тут сложного? — спросила она. — Ты ведь ничем не рискуешь, тебе же все равно.

Талли опять взяла мороженое Шейки.

— Нет, Шейк, ты — что-то особенное, — сказала она. — Нет, правда. — Талли заколебалась на мгновение. Одна и та же история — третий раз за неделю? Ей вдруг захотелось рассказать Шейки, она взглянула в ее милое сочувствующее лицо. Талли хотелось поговорить с ней, как с близким другом, чтобы Шейки стала ей близким другом, и Талли почти решилась рассказать. Но вдруг вспомнила, как рассказывала эту историю черной Канзасской ночью на заднем дворе дома на Сансет-корт. Как рассказывала эту историю, когда ей было десять лет. Рассказывала двум своим подругам, и они все три потом целый час лежали молча, и только цикады пели свои трескучие песенки трем десятилетним девочкам. Какой жаркой была та ночь!

«Мы лежали там в футболках и трусиках, и горячий воздух падал на меня с неба и сушил холодную кожу. А потом Джулия протянула руку и сказала:

— Да, Талл, неудивительно, что когда мама приглашает тебя остаться на обед, ты всегда соглашаешься.

— На обед? — переспросила Дженнифер. Этот «обед» начинается в двенадцать часов дня и заканчивается в полночь. Ведь Талли всегда остается на ночь. Она никогда не уходит домой».

Талли вспомнила этот разговор и не смогла рассказать Шейки. Ведь та не была ее старинной подругой.

Шейки смотрела, как Талли ест мороженое. Потом, откинув челку со лба, Шейки сказала:

— Ничего, Талли. Я знаю, что ты не любишь делиться со мной.

Талли посмотрела на пустую вазочку из-под мороженого. Может, заказать еще одно? Черт!

— И я знаю почему, — продолжала Шейки. — Ты словно бы думаешь: а какой в этом смысл?

— Да, — подтвердила Талли и перевела удивленный взгляд на Шейки. — Так и есть. Именно так я и чувствую. Какой в этом смысл, черт возьми?

— Можно тебя спросить, Талл? — начала Шейки, пытаясь привлечь к себе внимание официантки. — Это уже о другом. Твои чувства к маме не изменились? Теперь, когда она заболела?

— Нет, не очень, — нехотя ответила Талли.

— А можно еще спросить? — продолжала Шейки. — Ты уедешь в Калифорнию, даже если твоя мама останется в больнице? Разве за ней не нужно ухаживать?

Талли уставилась на Шейки.

— Что ты такое говоришь, Шейк? — удивилась она. — Ты на чьей стороне?

— На твоей, конечно, на твоей! — заверила ее Шейки. — Но все-таки как у тебя это получается? Уехать на побережье, оставив больную мать… Больную мать, друзей, колледж, не самую плохую работу, церковь, танцы и двух мужчин, которые любят тебя, — все оставить. Как ты так можешь?

— Что ты такое говоришь, Шейк?! — опять воскликнула Талли.

— Видимо, мне просто не хочется, чтобы ты уезжала, — призналась Шейки. — Я бы не уехала.

— Нет? — спросила Талли. — Почему?

— Здесь прошла вся моя жизнь, и хорошо прошла. Я стала бы скучать. А ты разве не станешь? Разве ты не скучала по своим школьным подругам, когда они разъехались?

Талли почувствовала, как немеют кончики пальцев, и быстро ответила:

— Конечно, скучала. И, наверное, буду скучать по тебе. Но у меня много дел — поступить в колледж, найти работу, новых друзей. Я буду путешествовать. Все будет хорошо, — сказала Талли. Чувствительность к подушечкам пальцев еще не вернулась.

— Неужели нет ничего такого, по чему ты могла бы по-настоящему скучать?

— Ну… — выдохнула Талли, — знаешь, чего мне будет не хватать больше всего? Супа с фрикадельками, который подают в «Каса». Потрясный суп!

Шейки сидела грустная.

— Интересно, как это у него получается — все время уезжать, — проговорила она. — Знаешь? Словно он от чего-то убегает. Говорит, что не любит снег. Но я не верю ему. Ну чем ему плоха Топика, правда?

— Конечно, ничем, — неуверенно сказала Талли.

— А он не может здесь находиться. Не выносит этот город. Подумать только!

Талли дотронулась до руки Шейки.

— Да, Шейк. Но теперь у тебя есть Фрэнк Боумен, вежливый молодой методист.

Шейки схватила Талли за руки и крепко сжала их:

— Ты тоскуешь по ней, да, Талл? — сказала она. — Да? Все тоскуешь по ней.

Талли отпрянула.

— Наверное, — сказала она охрипшим голосом. — Прошло всего шестьсот дней. — «И шестьсот ночей», — добавила про себя.

— Она мне очень нравилась, — осторожно заметила Шейки, — такая приятная девушка. Тихая, но такая милая. И умная.

— Да, — согласилась Талли, — в самом деле — умная.

— Ты знаешь, она, бывало, посмотрит на скамьи, а после матча скажет нам, сколько народу было на игре. Меня это каждый раз просто поражало. Как это она ухитрялась?

— Она… — с трудом выдавила Талли, — Она… была вроде как вундеркинд. Ты знаешь, что это такое?

— Нет, но впечатление было потрясающее, — сказала Шейки.

— Ну… таким образом она вроде бы контролировала обстановку, — объяснила Талли. — Когда она подсчитывала что-нибудь, то не так боялась.

— А-а, — сказала Шейки, — знаешь, я бы тоже хотела контролировать обстановку, но я и за миллион лет не сосчитала бы всех пришедших на стадион.

— Ну, не уметь этого — не самое страшное в жизни, — заверила Талли.

— И все-таки она мне очень нравилась. Мне так ее жаль, Талли.

— Спасибо, Шейки, спасибо. — Шейки старалась быть сверхприятной, сверхвнимательной. Но Талли почувствовала невыразимое облегчение, когда этот разговор, наконец, закончился и она отвезла Шейки в магазин.

— Что будешь делать сегодня вечером, Талл? Кто будет иметь удовольствие наслаждаться твоим обществом?

— Джонни, — ответила Талли. — И его гость — звездный Боб Ньюарт.

Уже в дверях магазина Шейки обняла Талли за шею.

— С днем рождения, Талл. И не принимай все так близко к сердцу. Расслабься. Возьми себя в руки — это самое главное. Возьми себя в руки, и тогда решение, что тебе делать с твоими мужиками, придет само собой.

— Неужели? — сказала Талли, не высвобождаясь из объятий Шейки. — Откуда же это известно тебе?

— Талли, когда полюбишь кого-нибудь, все станет ясно. Ты будешь сомневаться в его чувствах к тебе, гадать, будет ли он тебя бить или изменять, бояться, что он окажется пьяницей или бездельником, но ты никогда не будешь сомневаться в собственных чувствах. И не станешь избегать его, как ты это сейчас делаешь. Ты преподнесешь ему себя на блюдечке и скажешь: «Вот она я».

— Шейки, я никогда никому не преподнесу себя на блюдечке.

— Когда-нибудь это случится, Мейкер, — сказала Шейки. — И ты проклянешь этот день. Ты помешана на том, чтобы контролировать свои чувства, но когда-нибудь это случится и с тобой.

Талли покачала головой и улыбнулась.

— Шейк, чья же смерть сделала тебя философом?

— Отца Джека и его дяди— ответила Шейки.

На прощание Талли спросила:

— Шейки, так, значит, ты преподнесла себя на блюде этому бродяге?

— А ты как думаешь? — ответила Шейки. — И на этом блюде очень неудобно лежать, девочка. Очень неудобно, — добавила она, прежде чем исчезнуть в глубине магазина.

В этот вечер Талли опять поехала к Святому Марку и просидела в теплой церкви, пока не наступило десять и не пришла пора ехать домой.

2

Спустя три дня Робин отправился в больницу. В столе справок он поинтересовался, можно ли ему навестить Хедду Мейкер.

— Кто вы? — спросила сестра.

— Робин Де Марко.

— Вы ее родственник?

«Нет, — подумал Робин. — Еще нет».

— Нет, — ответил он, — я друг ее дочери.

Его окинули подозрительным взглядом.

— И вы хотите навестить больную?

— Да, хочу, — кивнул Робин,

Он сел и стал ждать, когда молоденькая хорошенькая, сестра проведет его на второй этаж.

— Вы знаете, она довольно плоха, — сообщила сестра, снова окинув Робина взглядом. — И все время зовет дочь. — Сестра понизила голос. — Но, знаете, та совсем не ходит к матери. Нас всех это очень огорчает. У бедной женщины никого нет.

— Мне очень жаль, — сказал Робин. — Я поговорю с ее дочерью.

Сестра еще сильнее понизила голос, когда они вступили в белый коридор.

— А знаете, что я подслушала? — доверительно сказала она и застенчиво улыбнулась. — Доктор Рубен просил ее вернуться домой и ухаживать за матерью, а она отказалась!

— Да? Отказалась? — переспросил Робин, сдерживаясь, чтобы не повысить голос.

Сестра кивнула и придвинулась ближе.

— Они долго говорили, а потом она вылетела из его кабинета, как фурия. Ужасно разозлилась. Мы все просто не могли, поверить, понимаете? Я хочу сказать, между матерью и дочерью часто бывают недоразумения и непонимание, правда? Я со своей без конца ругаюсь, а ведь мне уже двадцать два. — Она посмотрела на Робина. — Меня зовут Черил, — и протянула ему ровную ладошку.

Он вежливо пожал ее.

— Ну, Черил, думаю, мне надо поговорить с Талли, — сказал он. — Но все же не судите ее слишком строго.

— Ну конечно, — согласилась Черил. — Вот мы и пришли. Палата двести одиннадцать. Хедда проснулась минут десять назад. Так что вы сможете с ней поговорить. Когда будете уходить, зайдите ко мне на пост. Я провожу вас к выходу, чтобы вы не заблудились.

Робин улыбнулся. Если бы у него была шляпа, он бы приподнял ее перед этой старательной юной сестричкой.

— Благодарю вас, Черил. Не сомневаюсь, что смогу найти дорогу сам. Но очень мило с вашей стороны предложить мне это, — сказал он, открывая дверь в палату Хедды.

Она лежала с закрытыми глазами. Робин никогда прежде не видел Хедду. Тысячу раз он просил Талли показать ему хотя бы фотографии, но Талли говорила, что фотографий нет. Никаких.

Дверь захлопнулась с легким стуком, и Хедда открыла глаза. Робин вежливо улыбнулся.

— Миссис Мейкер, мы с вами незнакомы. Меня зовут Робин Де Марко.,

Хедда хотела заговорить, но голос ее не слушался. Она прочистила горло.

— Вы — друг Гейл, — сказала она.

— Гейл? Нет, миссис Мейкер, не Гейл, а Талли — вашей дочери.

— Я знаю, кто такая Талли, — сообщила Хедда Мейкер.

Робин сделал шаг вперед.

— Вот, — сказал он, протягивая ей букет цветов, — я принес их вам.

Хедда мельком взглянула на цветы.

— У меа нет васы, — сказала она.

— Не беспокойтесь, медсестра принесет, — бодро пообещал Робин и положил цветы на столик радом с кроватью.

— Как вы скасали васэ имя?

— Робин, Робин Де Мар…

— Что вам нужно, Робин?

Робин сжал руки и начал потирать пальцы.

— Я пришел повидать вас, миссис Мейкер. Мне захотелось представиться вам.

Хедда не отрывала от него глаз.

— Мне очень жаль, что с вами произошло такое несчастье. Я знаю, вы страдаете, и мне захотелось прийти и сказать вам, что все будет хорошо.

Хедда молчала, не отрывая от него глаз. Робин стиснул пальцы. Ну и взгляд! Просто мороз по коже.

— Хм-м, я знаю, вы с дочерью не очень ладите, — продолжал он. — Но Талли просто не понимает, насколько серьезно ваше состояние сейчас. Моя мать… — его сердце пропустило один удар, Господь, упокой ее душу, ушла из жизни много лет назад, совершенно неожиданно. Я очень сочувствую вам и хотел, чтоб вы знали об этом, миссис Мейкер.

— Талли, — произнесла Хедда, закрывая глаза, — бесбозная слюха.

Робин посмотрел на нее, и взгляд его стал жестким. Часы отбивали секунды — секунды, во время которых глаза Хедды оставались закрытыми, а глаза Робина недобро всматривались в ее лицо. Но потом он слегка кивнул, будто самому себе, взгляд его смягчился, и он поднялся со стула.

— Хорошо… Я ухожу. Хорошо, что мы с вами поговорили, — сказал он вежливо, но немножко натянуто.

Хедда открыла глаза.

— Робин, — прошептала она. Он сделал несколько нерешительных шагов в ее сторону. — Робин, я хочу домой…

Нервы Робина были настолько напряжены, что он чуть не рассмеялся в голос. «Талли здорово разозлится, когда узнает, что я приходил сюда, — подумал он. — Я начинаю понимать, что она кругом права. И все-таки мне жаль эту женщину, жаль ее, — подумал он, снова слегка кивнув самому себе. — У нее лицо человека, который прожил очень долгую и очень тяжелую жизнь. Мне жаль ее».

— Робин, — повторила Хедда, — я хочу домой.

Робин посмотрел на безвольно вытянувшееся тело Хедды, на ее бесполезные теперь руки, свисавшие с кровати.

— Миссис Мейкер, мы подумаем, что можно сделать. Вряд ли Талли вернется обратно в Рощу, если вы это имели в виду. Вам нужна профессиональная сиделка.

Она едва заметно кивнула. Робин, стараясь перебороть неприязнь, легонько похлопал по одеялу, которым была укрыта Хедда.

— Все будет хорошо, — повторил он.

Пока Робин дошел до своей машины, у него созрел план. Оставалось только надеяться, что его одобрит Талли. Робин пролистал «Yellow Pages»[24] и отыскал там ювелирный магазин Дэвидса на Канзас-авеню, неподалеку от трейлера Талли. Он подумал, что в этом случайном соседстве есть некая ирония.

Целых сорок пять минут он выбирал кольцо, которое могло бы понравиться Талли, — голубой бриллиант в карат, в золотой оправе, и еще двадцать минут, чтобы выгравировать на нем надпись. «Продав мне это кольцо, старина Дэвид может закрыть свою лавочку до конца февраля, — подумал Робин. — Может, я и не прав, — думал он по дороге к Талли. — Чтобы купить этот камушек размером не больше горошины, нужно работать, как проклятому, целых три дня и продать не меньше пятидесяти первоклассных галстуков от Диора. Правда, довольно большая горошина, — подумал он, улыбаясь. — . Первоклассная горошина».

Талли не было дома. Робин взглянул на часы. Три. Не зная, куда себя девать, он пошел в кино. На «Человек и слон». Вообще-то он думал, что идет на «Трюкача» — и ему понадобилось не менее получаса, чтобы разобраться, какой фильм он смотрит. Но все равно фильм ему понравился. И Талли он понравился бы.

Когда он вышел из кинотеатра, совсем уже стемнело. Но было еще рано: только шесть часов. Сегодня пятница. Обычно по пятницам они не встречались. Робин надеялся, что Талли зайдет после занятий домой прежде, чем куда-нибудь отправится. Может, она пошла на танцы? Хотя нет, у них с Шейки танцевальный день в четверг. А четверг был вчера.

Робин сидел в машине и раздумывал, что он ей скажет.

— Талли, — начал он вслух, — ты выйдешь за меня замуж? Талли, пожалуйста, выходи за меня замуж.

Он не знал, как она относится к замужеству, хотя, конечно же, ему было известно, как она относится к тому, чтобы жить вместе с ним. Талли предпочитала трейлер. Предпочитала зарабатывать себе варикозное расширение вен, топчась целый день на ногах в «Каса Дель Сол». Она не хотела с ним жить, это было совершенно ясно.

— Талли, ты выйдешь за меня? — повторил Робин, одиноко сидя в своей машине — двадцатисемилетний, неженатый, бездетный, запретивший себе думать о том, что камушек, который жжет ему сейчас карман куртки, стоит столько же, сколько пятьдесят галстуков от Диора.

Он поежился, вспомнив про Хедду. Бедная Талли! И все-таки Хедда — ее мать. Ее биологическая мать. Разве это ничего не стоит? Разве ради этого нельзя пойти на какие-то жертвы? Конечно, Талли не допустит, чтобы ее мать пропадала в Топикской городской или, еще хуже, в Мэннингере, если узнает, что есть другие варианты, кроме возвращения в Рощу и жизни рядом с грязными пустырями у железной дороги, рядом с проезжающими товарняками, рядом с лесом, рекой. Если у нее будет выбор, помимо трейлера, разве она не станет счастливее? Разве не примет правильное решение? Робин надеялся на это.

— Пожалуйста, выходи за меня замуж, Талли, — сказал он снова.

В семь он завел машину, поехал по Двадцать девятой улице, сделал правый поворот на Канзас-авеню и почти сразу свернул налево, на маленькую улочку, ведущую к трейлерному парку. У входа в трейлер стояла машина Талли. Внутри горел свет, занавески были задернуты. Робин вышел из «корвета», по привычке мягко, чтобы не повредить дверные петли и хрупкий стеклопластик, захлопнув дверцу, и пошел к трейлеру. До него донеслись голоса, Робин решил, что у Талли включен телевизор. Он постучал в дверь.

Через несколько секунд он услышал смех. «Это смеется мужчина?» — успел подумать Робин перед тем, как дверь открылась.

Дверь распахнулась и Робин Де Марко увидел перед собой счастливое лицо смеющегося мужчины. «С бородой», — тупо отметил про себя Робин.

— Джер, кто там? — спросила Талли, высовывая голову из-за бородатого; ее лицо еще сохранило остатки смеха, который звучал минуту назад.

— О Боже… — произнесла она.

Робин стиснул зубы.

— О Боже, черт побери! Как верно сказало.

Талли отодвинула Джереми в сторону, так, чтобы встать между ним и Робином. Она уже не улыбалась.

— Робин, мне очень жаль, — сказала она. — Так жаль!

Он махнул рукой. Она протянула руку, чтобы дотронуться до него, но он отшатнулся, как от прокаженной. Он стоял на земле, на несколько футов ниже двери, и смотрел в лицо возвышавшейся над ним Талли. Взгляд, которым она смотрела на него, можно было назвать одним словом — признание. Признание в худшем, признание своей вины. И еще в нем было сожаление.

Робин отвернулся и быстро пошел к машине, слыша, как ее босые ноги прошлепали вниз по ступенькам.

— Робин, — сказала она, и он почувствовал, как она дотронулась до его кожаной куртки. — Пожалуйста. Пожалуйста не уходи, давай поговорим.

Он круто развернулся к ней. Талли дрожала от холода и без каблуков была ниже его на пол головы.

— О чем? — прошипел он. — Что, все втроем? Я уже все понял.

— Робин, ты не понял, прошу тебя…

— Талли!!! — заорал он. Она закрыла уши руками. — Убирайся от меня ко всем чертям! — закричал он снова, потом схватился за голову. — Господи, что я делаю? — сказал он себе уже тише. — Что я делаю?

Он быстро забрался в машину и резко захлопнул дверцу, чуть не прищемив левую ногу. Талли с умоляющим лицом подошла к машине и положила ладони на стекло. Робин стукнул по стеклу так, что оно задрожало. Снова и снова. Четыре раза, прежде чем Талли, наконец, убрала руки.

Робин завел машину и дал по газам. Потом, вдруг вспомнив о чем-то, затормозил, полез в карман куртки, опустил стекло и бросил к ее ногам маленькую завернутую в бумагу коробочку.

— С днем рождения, Талли Мейкер. С твоим днем рождения, чтоб его черт побрал!

Талли подняла коробочку и оглянулась на стоявшего в дверях Джереми. Они вошли внутрь.

— Мне жаль, Талл, — сказал Джереми. — Похоже, он плохо это воспринял.

— Я восприняла это плохо, — возразила Талли, все еще не выпуская из рук теплую коробочку. Ей страшно хотелось поднести ее к лицу и вдохнуть ее запах, его запах, поднести ее к губам. Она крепче сжала коробочку и приказала своим рукам лежать на коленях и не подниматься к лицу.

Джереми сделал попытку завести разговор, но Талли совершенно не желала ни о чем разговаривать. Перед появлением Робина они уже собирались уходить, но теперь ей больше всего хотелось забраться с головой под одеяло.

Промаявшись какое-то время, пытаясь то смотреть телевизор, то говорить с Талли, Джереми сказал, что, вероятно, ему лучше сейчас уйти.

— Да, думаю, так будет лучше всего, — сказала Талли. — Встретимся в понедельник, — неслышно добавила она.

Талли заперла за ним дверь и опять уселась на диван. Через час она встала, выключила телевизор, опять села на диван и так, сидя, и заснула. На рассвете она проснулась. Всюду горел свет. Она опустила взгляд на свои руки и увидела, что они все еще сжимают подарок Робина. Талли разорвала обертку и открыла коробочку.

Тщательно изучив кольцо на свет, она надела его на палец. «Он сошел с ума, — подумала Талли. — Я еще никогда не носила колец. Оно хорошо смотрится на моей руке. Да. Какое тяжелое, будто весит целый фунт. Что он сделал? Что я сделала? — Она снова посмотрела на кольцо Я таких и близко никогда не видела. Даже намного меньше не видела».

Талли снова завалилась на диван. «Ну-ну, — подумала она. — Этого мне как раз хватит на переезд в Калифорнийский университет». И тут же сжалась от чувства вины за эту мысль, так как на самом деле вовсе не это имела в виду. Она перешла в спальню, достала из тумбочки браслет, тоже подарок Робина, и надела его. Потом вытащила все их общие фотографии и расставила их на столе. Их было не так уж много. Два моментальных черно-белых снимка — на одном Талли сидела у Робина на коленях и пыталась его поцеловать, на другом — Робин сидел у Талли на коленях и пытался поцеловать ее. Оба смеялись. Два поляроидных снимка — на ферме у Брюса под Новый год, и любимая фотография Талли — 8x12, — в бассейне у Робина. На ней была запечатлена мокрая Талли, за ней стоял такой же мокрый Робин и целовал ее в шею. Талли сглотнула, но это не помогло — болезненный комок в горле остался. Комок, размером с бриллиант на ее пальце.

3

Робин не позвонил ни на этой неделе, ни на следующей, ни после. Талли без всякого удовольствия проводила свободное время с Джереми и все время ждала, когда позвонит Робин. За последние два года не было и двух дней, чтобы он не звонил ей.

Она думала, что надо бы снять его кольцо, но была не в силах отказаться от него, даже когда встречалась с Джереми. Единственное что она сделала, — это убрала обратно в стол фотографии Робина, но этот жест послужил скорее для спокойствия ее собственной души, чем для спокойствия Джереми Мэйси. Джереми промолчал, увидев кольцо, но даже если бы он что-то и сказал, оно стоило того, чтобы поссориться с учителем.

Это кольцо стоило и того, чтобы поссориться с Хеддой.

Прошло пять долгих недель.

Раньше Талли проводила субботние вечера с Робином. В зимние воскресенья они допоздна валялись в постели, потом Робин готовил на завтрак яичницу с беконом или вел ее в какой-нибудь ресторан. Потом они покупали цветы и ехали к Святому Марку. Летом ходили к десятичасовой мессе. Зимой нет. Теперь она проводила субботний вечер с Джереми, воскресным утром просыпалась рядом с Джереми, и о том, чтобы пойти к Святому Марку, уже не могло быть и речи. Потому что пойти — значило рассказать. А Талли не находила в себе сил для этого.

Она ходила на кладбище по понедельникам, и ей казалось, что она опять живет дома и вынуждена лгать матери. Необходимость прятаться, чтобы избежать любопытных взглядов и расспросов Джереми, бесила ее, вызывая ощущение, будто она — пойманная в клетку птица. И даже не птица, нет, еще страшнее. Это что-то двадцать часов в сутки дремало, а остальные четыре — по-звериному рычало в ней. В клетке. В двадцать лет!

Словно бы для того, чтобы еще больше позлить ее, Джереми не готовил ей завтрак и даже не водил в ресторан. Она как-то попросила его об этом, но он сказал, что ходить завтракать в ресторан, когда дома столько еды, — бессмысленная трата денег. «Но еда-то не приготовлена», — заметила Талли. Тогда Джереми приготовил завтрак, один-единственный раз. Он не любил ни яичницу, ни бекон. Завтрак состоял из пересушенных куриных сосисок и подгоревших тостов без масла. В конце концов Талли сама приготовила себе тост и намазала его маслом. И съела немного кукурузных хлопьев. После этого случая по воскресеньям она говорила, что не голодна, и довольствовалась чашкой кофе. Джереми не пил кофе и время от времени говорил Талли, какая опасность подстерегает людей, употребляющих кофеин и цельное молоко. А Талли всякий раз напоминала ему, что они познакомились за чашкой кофе. Но труднее всего было переносить тот факт, что нельзя сейчас купить цветов и пойти на кладбище Святого Марка;

Наконец Талли почувствовала, что сыта всем этим по горло, и как-то в воскресенье у них с Джереми вышла стычка. Она попросила его уйти, сказав, что ей нужно заниматься, а он упирался, не уходил, говоря, что не верит ей.

Тогда Талли подумала, что может просто взять его с собой, запретив задавать какие-либо вопросы, но она знала Джереми уже достаточно хорошо, чтобы понять, что этот вариант отпадает. Рассказать ему? Но мысль о том, что они будут обсуждать это, наполнила ее ужасом. Она просто не смогла бы рассказывать о ней безразличным голосом. У нее не было даже желания пробовать.

Талли скорее согласилась бы снова жить с матерью. Поэтому она затеяла ссору, и Джереми ушел. Выждав, как ей казалось, достаточное время, Талли помчалась в цветочный магазин, купила гвоздики и поехала к Святому Марку.

На следующий день, в понедельник вечером, Талли и Джереми помирились. Дни занимались сексом, перекатываясь друг через друга, и потом, когда уже отдыхали, Джереми прошептал, погладив ее ногу:

— Помнишь свое стихотворение?

— Мое стихотворение… — не понимая, к чему он клонит, медленно проговорила Талли.

«Мне кажется, что жарким было лето, в те дни, когда…»

— Ну хорошо, — сказала она, — и что?

— Ты написала его о Дженнифер?

Потрясенная Талли застыла. Одна овца, две овцы, три распроклятых… она просто не могла…

Дженнифер! Джен-ни-фер! Ну почему? Ведь Талли старалась даже про себя никогда не произносить эти три слога, не говоря уж о том, чтобы выговорить их вслух: И вот, пожалуйста, их говорит ей совершенно чужой человек. ДЖЕН-НИ-ФЕР!

Талли вспомнила, как прочитала это стихотворение Мандолини, за много-много лун до этого вечера, за много-много лун до 26 марта 1979 года. Выслушав, та сказала: «Талли, ты все врешь. Это не ты написала его. Да ты не е состоянии даже поставить свою подпись на рождественской открытке». Талли спорила, утверждая, что сама написала стихотворение, но Мандолини не верила. Но это было тогда, когда им было всего десять… и неверие ДЖЕН-НИ-ФЕР не обидело Талли.

Несколько месяцев назад, когда Талли раскопала это стихотворение, она как бы отдавала дань — среди других вещей — и тому неверию, полному и ужасающему.

И вот Талли лежала и тупо вспоминала, не произносила ли она когда-нибудь ее имя в разговоре с Джереми Мэйси, прекрасно зная, что нет, никогда. Потому что Талли никогда и ни с кем о ней не говорила. Но зверей уже выпустили из клетки, она слышала в себе их рев, и на глаза ей упала пелена, — так бывало очень редко, но сейчас был как раз такой случай. А перед этим так было, когда она чуть не выстрелила в свою мать. Пелена красного тумана.

И вот — он лежит себе рядом с Талли и невинно спрашивает у нее о том, что мог узнать только одним, одним-единственным способом. Хорошо, что она лежит к нему спиной. Талли сжала пальцами край одеяла и кусала губы, чтобы не заскулить. Она сосчитала маленькие черные точки на грязных обоях, и прошло добрых пять минут, прежде чем она смогла заговорить.

— Нет, — сказала она наконец спокойно и тихо, — я написала его, когда мне было девять лет, и имела в виду своего отца.

— О-о, твой отец умер, да?

— Не знаю, — сказала Талли также тихо, лежа все так же неподвижно, закусив губу. — Это не одно и то же?

Тикающие часы отбивали минуты.

— А кто же в таком случае Дженнифер Линн Мандолини?

Талли зарычала и соскочила с кровати.

— Я так и знала! Я так и знала, черт возьми! — вопила она, стоя перед ним голышом. — Ты шпионил за мной, Джереми. Черт, ты шпионил за мной!

— Да, — признался он как ни в чем не бывало. — Впервые.

Она подбежала к двери спальни, распахнула ее и принялась молотить по ней кулаками.

— Проклятье! Проклятье! Проклятье! — повторяла она. Наконец она указала ему на дверь гостиной. — Уйди, пожалуйста.

Джереми, казалось, был удивлен.

— Талли, извини. Я не понимал… я не думал, что ты… извини, пожалуйста. Просто мне показалось, что ты что-то скрываешь от меня.

Она продолжала стоять у двери.

— Я сказала: уйди.

Он встал и натянул джинсы.

— Я думал, ты пошла на свидание с Робином.

— Да, конечно. В церкви?

— Господи, я же не знал! Ты купила цветы. Я подумал, что эти цветы для него, и потерял голову. Понимаешь?

— Понимаю, — ледяным голосом сказала Талли. Из искусанной губы сочилась кровь. — А теперь убирайся ко всем чертям.

— Талли, ты отгородилась от меня, ты отталкивала меня весь последний месяц, пожалуйста, не отталкивай меня!

Она молчала, уставившись в пол. Он пошел к ней, протягивая руки. Талли в бешенстве ударила его по лицу.

— Я сказала — УЙДИ!

Талли тяжело дышала. Джереми отступил, держась за щеку.

— Да ты что! — заорал он. — Ненормальная!

Она пошла на него с кулаками, толкнула его так, что он упал на кровать, схватила с тумбочки стакан с водой и швырнула его об стену. Джереми, красный и злой, быстро поднялся с кровати.

— Не прикасайся ко мне! — завопил он.

— УБИРАЙСЯ! — дико закричала она в ответ.

— Пожалуйста, — попросил Джереми немного тише. — Пожалуйста, объясни мне, что я такого сделал. Прости меня, пожалуйста.

— Ты подло шпионил за мной! — кричала Талли. Она сделала несколько глубоких вдохов, но они больше походили на хрипы умирающего животного.

— Я уже сказал…

— Убирайся!!! — опять закричала она, и Джереми, схватив одежду, быстро вышел, бормоча себе под нос:

— Тебе нужна помощь, Талли Мейкер. Профессиональная помощь. Ты не сможешь справиться со своими проблемами только молчанием и криком, ты нуждаешься в помощи…

— УБИРАЙСЯ! УБИРАЙСЯ! УБИРАЙСЯ! — кричала она, зажав уши руками.

Джереми ушел, а Талли принялась мерить шагами трейлер от спальни до гостиной и обратно. Через полчаса она, наконец, достаточно успокоилась, чтобы сесть на диван и, зажав руки между колен, начать считать овец и пыльные полосы на подставке для телевизора, и думать о деревьях.

До конца недели Талли больше не виделась и не говорила с Джереми. Она не ходила на его лекции и не отвечала на телефонные звонки. В следующее воскресенье она пошла на кладбище, все время оглядываясь, как будто ее преследовали, и, так и не сумев расслабиться, пробыла там всего несколько минут.

4

Через два дня Талли поехала к Робину. Она не стала выезжать на трассу, а ехала по маршруту 2-го автобуса, предпочтя живописную дорогу. Но было уже полседьмого вечера, и кромешная чернота канзасской ночи окутала дорогу, пролегавшую через прерию, и холмы, поросшие хлопчатником. Она ехала одна под беззвездным небом, в божественной тьме, которую не нарушал ни один проблеск света, порожденного цивилизацией.

Талли нервничала. Она крутила кольцо на пальце и думала: «А что, если Робин не захочет меня видеть? Что, если он потребует кольцо обратно? Ну нет, я не отдам его. Если он не хотел мне его отдавать, не надо было бросать его мне под ноги».

Она включила фары и поехала медленнее. Ей всегда нравилось ездить по шоссе на скорости не меньше восьмидесяти, и ее неизменно останавливала вежливая канзасская полиция. Сегодня она тащилась на сорока, позволяя другим машинам обгонять себя на двухполосной дороге. Сегодня Талли волновалась. «Ну если он не захочет больше меня видеть, тогда я продам кольцо. Клянусь, я сделаю это. Как пить дать за него дадут не меньше двух сотен. Как минимум двести долларов. «Этого хватит на дорогу в Сан-Хосе», — мелодично пропела она.

И снова ее охватило чувство вины. Она уже заполнила документы на перевод в Калифорнийский университет в Санта-Круз и отправила их вместе со своим экзаменационным листом, заплатив 30 долларов за регистрацию. Средний балл ее экзаменационного листа — 3,78 — был проходным. «Так какой смысл ехать к Робину? — Талли сбавила скорость до тридцати. — Какой смысл ехать, даже если он не оттолкнет меня? Ведь я все равно уезжаю. А он не собирается ехать со мной. Он любит эту проклятую прерию, заросшую хлопчатником. Он любит свой магазин, любит свой дом, любит высокую траву и торнадо. — Она ехала уже на двадцати и, наконец, съехала на обочину и остановилась. — И что он хотел сказать, бросив мне под ноги это кольцо?

Зачем я к нему еду? Прошел уже месяц, и надо оставить все как есть, просто забыть о нем». В какой-то момент она уже собралась было повернуть обратно. Но Талли хотела видеть Робина.

Она дожидалась его у входа в «Де Марко и сыновья». Магазин уже закрылся, но свет внутри еще горел. Магазин Робина стоял в ряду двадцати семи таких же магазинов, соединенных в одну галерею, — все они были недавно отремонтированы, для удобства покупателей дорожки были вымощены и установлены навесы.

Талли вышла из машины и подошла к двери. Через стекло она видела, как Робин запирает кассу. Один из его служащих, заметив ее, замахал руками: «Извините, леди, мы уже закрылись».

Талли показала на Робина. Служащий что-то сказал ему, и Робин поднял голову. С расстояния пятидесяти футов она смотрела в его темно-шоколадные глаза. Он подошел к двери, открыл ее и встал перед ней, не давая войти.

— Привет, — сказал он. — Что случилось?

— Да ничего, — беспечно ответила Талли. «Когда-то, много дней тому назад, по средам он уходил с работа пораньше, только для того, чтобы увидеть меня», — подумалось ей. Робин замечательно выглядел. Он недавно подстригся: сзади коротко, спереди подлиннее. И немного похудел.

— А что случилось у тебя?

— Да ничего. Просто закрываемся. Что ты здесь делаешь?

— Ничего. Просто надумала зайти.

Он холодно изучал ее.

— Ну, рад был тебя повидать. У тебя все в порядке?

— Да, прекрасно, прекрасно, — сказала она, не зная, куда деваться. «Он не хочет меня видеть. Так я и думала. Он разозлился, и теперь все».

— Ты знаешь, я зашла попрощаться, — она сделала несколько шагов назад. — Я уезжаю. Так что будь здоров.

Робин вышел за ней из магазина.

— Подожди, — сказал он. — Ты хочешь поговорить?

— Да, в общем, нет, — ответила она, улыбаясь. — Я хочу есть. Просто умираю от голода. Пойдем к «Майку». Я угощаю.

— Ты угощаешь? — Робин поднял брови. — Ха!

Они пошли к «Майку» — их любимое в Манхэттене мексиканское кафе.

Обед прошел в обоюдном молчании. Талли расспрашивала Робина о братьях, о магазине, о регби.

— Так что же случилось, Талли? — спросил Робин после того, как она заказала десерт. Он доедал фаджитас. — Ты приехала, чтобы вернуть кольцо?

— Я никогда не верну это кольцо, — решительно заявила Талли. — Никогда.

— Ну что ж, — сказал он, — возможно, ты сможешь, выручить за него какие-то деньги.

— Робин, — нежно попросила Талли, — не злись на меня. Прости.

— Зачем ты пришла? — спросил он.

Она пожала плечами.

— Ты не звонил мне.

— Мне нечего тебе сказать, — ответил Робин.

— Я подумала, может, ты захочешь поговорить, — сказала она.

— Мне нечего тебе сказать, — повторил он.

— Извини, — сказала Талли. — Я целую вечность ничего не рассказывала тебе только потому, что не хотела расстраивать тебя.

У Робина расширились глаза.

— Целую вечность?

Талли быстро поправилась.

— Нет, то есть сначала было нечего рассказывать. Мне это показалось целой вечностью. На самом деле это длилось всего два месяца.

— И давно ты спишь с ним?

— Со Дня Благодарения.

Робин сделал резкий вдох.

— Чудесно! А я-то думал, что мне есть за что благодарить тебя.

Она опустила глаза в мороженое и промолчала.

— Кто он такой, Талли? С кем ты встречаешься?

Она рассказала.

— Преподаватель английской литературы? — он невесело улыбнулся. — Не думал, что они интересуются девушками.

Талли не раскрывала рта.

— А он знает, что ты намереваешься сбежать отсюда при первой возможности, или пребывает в блаженном неведении? — Робин перестал есть и оттолкнул от себя тарелку.

— Знает, — тихо сказала Талли.

— Талли, — сказал Робин, держа руки под столом. — Скажи мне, почему? Преподаватель английской литературы, Талли? Вы обсуждаете его предмет, когда трахаетесь? Он цитирует тебе Мильтона, когда собирается залезть на тебя? Так как?

— Робин, пожалуйста, — Талли было неловко и стыдно. — Прости меня, хорошо?

— Скажи мне, почему?

— Я не знаю, почему, — громко ответила она. — Просто он старше…

— Я тоже, — перебил Робин.

— Намного старше, — уточнила Талли. — Он приехал издалека, он для меня что-то новое, это как бы…

— Что-то новое?! — воскликнул Робин. — Ты хочешь сказать мне, что каждый раз, когда тебе встретится что-то новое, ты будешь хвататься за это? Да, здорово, Талли Мейкер. Просто здорово.

— Извини, я не это хотела сказать, — торопливо заговорила Талли. — Робин, постарайся понять, я уехала бы отсюда в любом случае. А он просто человек, с которым можно неплохо провести время до моего отъезда.

— Правильно, Талли, — сказал Робин. — Правильно. — Он недобро засмеялся. Это звучит так, будто он — единственное, что тебе нужно. Так для чего же ты приехала ко мне?

Талли с чувством посмотрела на него.

— Потому что я скучаю по тебе, — ответила она.

Вспомнив старые времена, они занимались любовью в машине, просто не могли вытерпеть. Было холодно, и Робин не стал выключать мотор. Потом поехали к Робину домой и снова занимались любовью. После они лежали в постели, и Талли, в кольце его рук, гладила его плечи, а он играл ее волосами и легонько целовал в затылок.

— Талли, Талли, — шептал он в ее волосы, — я тоже скучал по тебе. Я думал, что сойду с ума — из-за собственной гордости.

И она лежала рядом с ним и кивала головой, прислушиваясь к его словам и шелесту падающего за окном снега.

— Талли, пожалуйста, пожалуйста, вернись ко мне, вернись ко мне, ты не пожалеешь об этом. Я сделаю тебя такой счастливой… Я сделаю твою жизнь такой счастливой… Я куплю большой дом, и мы будем жить вместе… — говорил он:

И она фыркнула от смеха.

— Видел бы ты дом, в котором я хочу жить. Ты бы сразу заговорил по-другому.

— Я знаю, какой дом ты хочешь, — немедленно ответил Робин, приподнявшись на локте. — Я как-то ездил на Техас-стрит, потому что ты часто говорила про какой-то дом на Техас-стрит. Я понял, что это может быть только один дом, — тот, который находится в конце квартала; он окружен белым забором, его неплохо бы подкрасить. Это великолепный дом, Талли.

— Ммммм… — начала было она.

— Талли, тебе нравится мое кольцо? — Он заговорил снова, не дав ей ответить. «У него глаза, как оголенные провода», — подумала Талли. — Я купил его специально, мне хотелось сделать для тебя что-то особенное. Слушай, ты можешь не отвечать мне сейчас, но ты прочитала надпись на кольце, — у меня целый план, я хочу рассказать тебе о нем, я знаю; я надеюсь, что он понравится тебе. Послушай меня, это хороший план. Я тоже готов пойти на жертвы, я сделаю это.

Робин сделал глубокий вдох, и Талли тоже.

— Ты закончил? — спросила она, улыбаясь. — Какая надпись?

— Ты хочешь сказать, что носишь на пальце мое кольцо и даже не прочитала надпись? Талли!

— Надпись? Должно быть, что-то очень короткое, — сказала Талли, снимая кольцо и поворачивая его к свету. — Я с трудом могу разобрать ее. Что здесь написано? — Она всмотрелась внимательнее и перестала улыбаться.

— Робин, — прошептала она. — Здесь написано: «Будь моей женой, Талли».

Он кивнул, нерешительно улыбаясь.

— Робин, ты просишь меня выйти за тебя замуж?

Он снова кивнул, пробормотав:

— Выходи за меня, Талли… — И улыбка медленно сползала с его лица.

Талли вздохнула, сжав кольцо в ладонях.

— О, Робин, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Бедный ты мой. Ты купил это кольцо и пришел ко мне в трейлер, чтобы попросить меня стать твоей женой. А я…

— Талли, я не хочу, чтобы ты с ним встречалась.

— Конечно, не хочешь, сказала Талли. — А он не хочет, чтобы я встречалась с тобой.

— Чего же хочешь ты? — спросил Робин.

Талли грустно покачала головой.

— Я не хочу выходить за тебя замуж, Робин.

Он больше не улыбался.

— Почему? — спросил он, опуская голову. — Ты хочешь выйти за него?

— Еще того меньше. Ох, Робин! И зачем тебе нужна эта свадьба…

— Талли, послушай меня, мы поженимся, и я куплю тот дом. Я куплю тебе твой дом на Техас-стрит.

Она засмеялась.

— В то время как… В то время, как ты будешь жить в своем доме в Манхэттене?

— Нет, — ответил он. — Это будет моей жертвой. Я люблю свой дом и люблю Манхэттен, но я перееду к тебе в Топику. Я буду жить с тобой в твоем доме на Техас-стрит.

— Ты будешь там жить, ты? — Она умолкла. — И как далеко ты готов уехать за мной из Манхэттена?

— Главное, чтобы я мог каждый день ездить на работу. — Он улыбнулся. — А в Калифорнии мы проведем медовый месяц, как ты смотришь на это?

Она отмахнулась.

— Не будет медового месяца. Робин, ты не понимаешь. Я не хочу замуж.

— Совсем? — спросил он.

— Совсем, — ответила она.

— Никогда? — озадаченно спросил он.

— Никогда, — решительно ответила она. — Никогда.

— Но дети? Как же быть с детьми? Ты хочешь, чтобы твои дети были незаконнорожденными?

— Дети? — она засмеялась. — Робин, какие дети! Уж скорее я выйду замуж!

— О, Талли, — сказал он, отворачиваясь. — Ты меня очень огорчила.

Она наклонилась над ним и положила голову ему на спину.

— Пожалуйста, не огорчайся. Ну как я могу выйти за тебя замуж? Я же хочу уехать в Калифорнию.

— И это окончательно?

— Окончательно.

— А если бы я согласился ехать в Калифорнию, ты вышла бы за меня?

Она поцеловала его в плечо.

— Нет, — сказала она.

Робин повернулся к ней.

— А что ты будешь делать, Талли, если когда-нибудь забеременеешь? Что ты будешь делать тогда? Сделаешь аборт?

Талли отвернулась, все еще сжимая в ладони его кольцо.

— Робин, я не собираюсь беременеть. Разве я не говорила тебе, что прием противозачаточных таблеток стал для меня почти ритуалом? Я встаю на колени рядом с кроватью, достаю одну из этих таблеток, кладу ее на серебряный поднос, смотрю на нее с любовью, говорю ей несколько ласковых слов, и, перекрестившись, кладу в рот, немножко покатаю ее там и глотаю, запивая целым стаканом воды. Потом я ложусь и жду, когда она рассосется в организме.

— Ага, — вздохнул Робин.

— Я молюсь на свои таблетки. Таблетки — мой бог.

— Я думал, твой бог — у Святого Марка, — заметил Робин.

Талли холодно посмотрела на него.

— Не говори так, — попросила она.

Он быстро сменил тему.

— Хорошо, значит, таблетки. Но даже таблетки иногда подводят. Что же ты станешь делать? — повторил он. — Ты сделаешь аборт?

Талли попыталась сосчитать до…

— Робин, мне невыносима эта тема, — сказала она, сцепив руки. — И вообще, что я слышу от католика? Или это говорит потенциальный отец ребенка? Запомни, Робин, — в ее голосе послышалась издевка, — если я забеременею, ребенок может быть и не от тебя.

Лицо Робина стало жестким.

— Спасибо, Талли, что расставила все по своим местам, будто я и так не понимаю.

Они лежали молча. Талли чувствовала, как через окно в комнату вливается сырой холодный воздух.

— Я только спрашиваю, — сказал Робин через некоторое время, — ты сделаешь аборт?

— Робин, прекрати! — взорвалась Талли. И добавила уже спокойнее: — Нет, я не сделаю аборт.

— Но дети, Талли… — просительно сказал Робин. — Неужели ты не хочешь иметь замечательного счастливого малыша, играть с ним, учить его, любить? Неужели тебе не хочется иметь своего собственного ребенка?

— Боже милостивый, Робин, — сказала Талли, садясь в кровати. — Это как раз то, чего я совсем не хочу. — Дрожащими пальцами она зажгла сигарету и затянулась. — Слушай, о чем ты говоришь? Уж ты-то должен бы меня знать. Счастливого малыша? Учить, любить… Она саркастически хмыкнула. — Чему учить? Как любить? Слушай, я не питаю иллюзий по отношению к себе. В моем сердце нет места любви. А детям ее нужно так много. Она как вода для них. Когда их не любят, они умирают изнутри. Дети, которых не любят, как невспаханная земля. Невспаханная земля не может вырастить любящих детей. Она может вырастить только таких же, как она сама, которые в свою очередь передадут свои пустые, никчемные души своим детям. Сам подумай: охладевшие и пустые души — детям.

Робин покачал головой.

— Талли, это абсурд.

— Робин, говорю тебе, так оно и есть.

— Талли, у тебя не холодная душа! — воскликнул он. — Нет. Взять хотя бы…

— Взять хотя бы что? — грубо спросила она.

— Взять хотя бы то, как ты любила Дженнифер, — быстро проговорил Робин.

Талли затушила сигарету, повернулась к нему спиной и тихо заговорила.

— Она — единственная, кого я любила в своей жизни. Она была единственным кактусом в пустыне моего сердца. Ей так мало было нужно! А детям нужно невероятно много.

Он взял ее за плечо и заставил повернуться к себе.

— Прости меня за этот разговор. Все правильно. Теперь я понял. Ты не выйдешь замуж, не будешь заводить детей, но не собираешься и делать аборт, если забеременеешь. Ну, Талли Мейкер, ты ведь не Господь Бог; знаешь ли. Иногда жизнь просто не оставляет нам выбора. Если уж ты так серьезно к этому относишься, то почему бы тебе не перевязать трубы?

Она попыталась отвернуться, но его рука крепко держала ее за плечо.

— Мне кажется, это уж слишком, — наконец сказала она. — В конце концов мне ведь только двадцать. И в любом случае таблетки дают почти сто процентов гарантии.

И снова они лежали в молчании; она пыталась загнать в клетки вырвавшихся на волю зверей, пыталась представить себе, как шумит океан и какие они — пальмы.

Наконец Робин отпустил ее, и она отвернулась. Он дотронулся до ее спины.

— Талли, милая. Прости. Я не хотел сделать тебе больно.

— Ты тоже прости меня, Робин, — сказала она. — Я полюбила твое кольцо.

— Только не вздумай возвращать его мне, — сказал он. — Уж лучше выброси в озеро Шоуни, чем отдавать мне назад.

Они снова занялись любовью, и после Талли прошептала:

— Робин, если бы я могла остаться в Канзасе и выйти замуж, я бы вышла только за тебя. Тебе легче от этой мысли?

— Нет, — ответил он. — Ты родила бы со мной детей?

— Никогда, Робин, — прошептала она. — Никогда.

Прошло несколько долгих мгновений, и Робин сказал:

— Ты перестанешь с ним встречаться?

— Не знаю, — честно ответила она. — Но я попытаюсь, хорошо?

— Ты любишь его, Талли? — спросил он, и все существо Талли от внезапно нахлынувшей нежности пронзила такая боль… Он ни разу за все два года не спросил ее, любит ли она его самого, и вот все-таки набрался мужества, чтобы задать такой вопрос.

— Не знаю, — сказала Талли, желая только одного — чтобы это было правдой и чтобы не причинить ему боль. — Правда, не знаю.

«Ну спроси меня, — подумала она, — спроси меня, Робин! Наберись смелости. Спроси у меня, люблю ли я тебя, Робин Де Марко».

Но он не спросил, и уже много позже, поняв, что не дождется вопроса, Талли сказала:

— Робин, а ты купил бы мне тот дом, если бы мы просто стали жить вместе?

— Ни за что, — прошептал он в ответ. — Если у меня нет возможности назвать тебя своей женой, я бы скорее предпочел жить с тобой в трейлере, и пусть в любой момент нас сметет торнадо или ты выбросишь меня за дверь.

5

— Джереми, я виделась с Робином, — объявила Талли, едва увидев Джереми. Он заехал за ней после работы, и сейчас они сидели в машине на стоянке при «Каса Дель Сол», дрожа от мороза.

Джереми молчал целых пять минут.

— Когда моя жена сказала мне, что уходит к другому, — произнес он наконец, — я ничего ей не сказал. И сейчас тоже не нахожу слов. Я знаю их так много, но почему я не могу выбрать самое нужное?

— Извини, Джереми.

— Наверное, раньше ты говорила «извини» кому-то еще, Талли.

Она отвернулась к окну.

— Я не могу ничего объяснить, — сказала она.

— А я просил?

— Я скучала по нему.

— Понимаю.

— Я жалею о том вечере. — В голосе ее не чувствовалось настоящего сожаления.

— Нет, — сказал он. — Это я жалею.

— Я вышла из себя. Ты знаешь, как я себя чувствовала? Как будто я лежу на операционном столе, широко раскинув ноги, а ты тыкаешь в меня ланцетом и говоришь практикантам: «Не хотите ли взглянуть? Нет, вы только взгляните сюда».

— Позволь мне задать тебе вопрос, Талли, — тихо сказал Джереми. — Если бы я следил за тобой не в церкви, а где-нибудь еще, ты бы рассердилась так же сильно? Да и рассердилась ли ты бы вообще?

— Не знаю, Джереми, — сухо ответила Талли. — Кто может заранее знать, как поступит в том или ином случае? — И потом добавила! — Возможно, и нет.

Он хотел сказать что-то еще, но передумал и выговорил только:

— Извини.

Талли не смотрела на него.

— Я совсем сошел тогда с ума. Ты никогда не уступала мне. Как ты можешь винить меня за то, что я отвоевал хоть чуть-чуть знания о тебе? Я думал, ты ему купила цветы. :

— Ладно, — сказала она.

— Так что же теперь? Ты больше не хочешь со мною встречаться? — спросил он.

Она хрустнула пальцами, потом сказала:

— Я думала, может ты не захочешь больше встречаться со мной.

— Ты так думала? — колко спросил Джереми. — Знаешь, я слишком стар, чтобы играть в эти игры. Если не хочешь встречаться со мной, так и скажи. Скажи мне это прямо в лицо:

Она не могла смотреть на него.

— Ну, какое-то время, ладно? Мне нужно, чтобы никто не задавал мне сейчас никаких вопросов.

— Сейчас? — сказал Джереми. Ты хотела сказать — всегда. — Талли промолчала, поэтому он снова заговорил: — Хорошо, я не буду задавать тебе никаких вопросов.

— Нет, — сказала Талли. — Не задавать мне вопросов даже мысленно, Джереми. — Она подышала себе на руки. — Послушай, — сказала она. — У меня было несколько тяжелых лет. Тяжелых, понимаешь. Я стараюсь их забыть, но у меня плохо получается, когда ты начинаешь умолять, спрашивать, добиваться чего-то. Ты делаешь мне еще хуже. Поэтому я хочу некоторое время побыть одна, чтобы снова заковать себя в броню, а ты тем временем должен вернуться к тому состоянию, когда не ждал от меня слишком многого. Потому что я и в самом деле немного могу тебе дать. В чем в чем, а в этом я абсолютно уверена. У меня немногое есть, чтобы дать тебе, Джереми.

— У тебя есть очень многое, Талли Мейкер.

— У меня нет ничего, — медленно сказала она. — Я устала от всех вас. Джереми, знаешь, чем ты привлек меня? Тем, что ты ничего не знал обо мне. Ничего. Это было в тебе самое лучшее, Джереми Мэйси. Теперь, когда ты одним махом уничтожил это преимущество, я не знаю, что мне с тобой делать. Меня, знаешь ли, и так уже есть кому пожалеть.

— Я не жалею тебя, Талли, — сказал Джереми. И, помолчав, уныло спросил: — А Робин знает о Дженнифер?

— Робин иногда ходил со мной к Святому Марку, — указала Талли, тяжело вздохнув, — он ждал меня в церкви.

— А-а… — протянул Джереми и добавил: — Я как-то видел его там.

Талли кивнула.

— Он тоже говорил, что видел тебя там. Вы оба шпионили за мной.

— Ну что я мог сделать? Убить его? Избить до полусмерти перед алтарем?

— Ты не должен был шпионить за мной.

Джереми глубоко вздохнул.

— То, что он делал то же самое, не оскорбляет твои чувства. Ты возмущаешься только мной.

— Только тобой, — ответила она. — Ему известна эта часть моей жизни. Я не могу этого изменить. Но я хотела, чтобы с тобой было иначе. Я хотела, чтобы у тебя было это преимущество.

— Почему он знает о ней? — добивался Джереми.. — Ты рассказывала ему?

Она смотрела в боковое стекло.

— Он знал ее. — И помолчав: — Она сама нас познакомила.

— Я думал, ты познакомилась с ним на вечеринке.

— Да, — сказала Талли, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза. — У нее на дне рождения.

Джереми нежно дотронулся до ее руки.

— Что произошло, Талли? Расскажи мне, что случилось?

Она ответила, не открывая глаз:

— Я не знаю, что случилось.

И про себя Талли подумала: «Она просто не сумела отличить небес от ада».

глава десятая

ОТКРЫТКА ИЗ ДОМА

Март 1981 года

1

Талли тяжело переносила разлуку с Джереми. Она сидела на его семинарах по понедельникам, средам и пятницам с десяти до одиннадцати утра. После того разговора она не стала ждать его после занятий в понедельник. В среду они выпили по чашечке кофе, а в пятницу он остался у нее на ночь. Встретившись в субботу вечером с Робином и увидев его счастливое лицо, Талли почувствовала себя как на дыбе и в следующий же понедельник сказала Джереми, что теперь между ними действительно все кончено. Джереми разволновался и попросился прийти к ней, чтобы обо всем переговорить.

Вечером, в ожидании его прихода, Талли написала письмо Джулии.

23 марта 1981 года

Дорогая Джулия!

Спасибо, что продолжаешь писать. Я не могу дождаться, когда ты приедешь на лето домой. Встретиться с тобой — такое облегчение после Робина и Джереми, да и Шейки тоже.

В прошлый раз я не писала тебе, что оба мои мужчины выследили меня, когда я ходила в церковь. С тех пор мало что изменилось. Джереми должен прийти ко мне примерно через час, чтобы мы могли поговорить о том, почему я больше не хочу с ним встречаться.

Когда-то я любила весну. Любила дышать ее воздухом и ждала, что много всего произойдет. Запах цветов и тепла и сильный ветер, предвещающий лето. Предвещающий. Есть такое слово? Но сейчас беспрестанно налетают бури. Еще только конец марта, а уже двадцать четыре раза объявляли торнадо. Помнишь, как однажды мы возвращались с миссис Мандолини из похода по магазинам в Канзас-Сити и попали в смерч? Миссис Мандолини молилась, и носилась между нами, и кричала на нас, чтобы мы немедленно вылезли из машины и спрятались в кювет, а мы на заднем сиденье были не в силах оторвать глаз от черного столба в небе. Помнишься какой был грохот, когда мы все-таки вылезли? Должно быть, это действительно было нечто, потому что мы уже не слышали больше миссис Мандолини, а только видели, как у нее шевелятся губы, когда она схватила Джен и потащила ее к откосу, а Джен пыталась закричать: «Если они не пойдут, я тоже никуда не пойду! Категорически!» Помнишь?

Вчера я видела у Святого Марка мистера Мандолини. На улице лил дождь. Канзасская весна. Он был в шляпе, и слава Богу — ему было что держать в руках. Мы принесли ей цветы; конечно, они тут же намокли. Потом вошли в церковь, поставили две свечи. Он прочитал молитву. На коленях. Я хотела поговорить с ним; он был очень вежлив, но сказал, что хотел бы побыть один. Попросил меня зайти к нему на работу.

Я так и сделала. Сегодня после занятий. Он был очень занят, и я пробыла недолго. Спросила, как миссис Мандолини. Он только покачал головой и сказал: «Не очень хорошо, не очень хорошо. Пьет». Но без подробностей.

Так что вот так. Он просил меня заходить к нему, но не думаю, что он в самом деле хотел этого, да я и не виню его — меня вообще удивляет, что они все еще в Канзасе.

Джека Пендела в Канзасе нет. О, если уж зашел разговор о Джеке, то надо сказать, что Шейки начала действовать мне на нервы. У нее серьезный роман с Фрэнком Боуменом, они встречаются почти каждый день. Он как ее расческа — она никогда с ним не расстается. Даже по четвергам, когда предполагается, что у нас — девичник. Думаю, он собирается официально просить ее руки.

В «Каса Дель Сол» все хорошо. Но я все еще в безалкогольном зале. Они не решаются доверить разносить алкогольные напитки двадцатилетке. Надо было им рассказать про мою коллекцию оружия. Коллекцию, которую я могла бы иметь, если бы захотела.

В пятницу я сказала Джереми, что больше не стану с ним встречаться. И уже немного жалею об этом. Но я не могу видеть лицо Робина. Честно. И не могу, когда он звонит, а здесь Джереми.

Между прочим, Робин ведет себя весьма самоуверенно. Он не принимает Джереми всерьез. Видимо, не верит, что я могу бросить его ради Джереми. И если судить поверхностно, то он прав. С чего бы мне бросать его? Да и как я могу?

Но знаешь, Джулия, я все-таки должна сказать свое слово в защиту разговоров. Я не очень-то люблю разговаривать, так же, как и Робин. Не знаю, такое ли уж это хорошее сочетание. Но, с другой стороны, Джереми говорит не переставая. Он всегда рад возможности поговорить. И обычно мы так хорошо с ним разговариваем. Робин больше такой: «Ты не хочешь об этом говорить? Отлично, давай трахнемся». А Джереми будет разговаривать до этого, после этого и во время этого. Он не говорит мне, как Робин, всякие ничего не значащие нежности, когда мы занимаемся любовью, но в остальное время мы прекрасно ладим, и он такой умный. Я по-настоящему уважаю его. Хотя, должна сказать, что ничего не значащие нежности Робина в последнее время переросли в нечто большее.

И знаешь что еще? Мне нравится спать в одной постели с Робином. Он спит со мной в обнимку. А Джереми всегда на другом конце кровати.

Оба все время спрашивают меня, чего бы мне хотелось. «Отведите меня куда-нибудь, где можно потанцевать», — говорю я им. Они смеются. И тогда я думаю: «Оставьте вы меня в покое, пожалуйста. И какое вам дело, чего я хочу? Вы не можете дать мне этого. Делайте то, что хотите сами. Сделайте что-нибудь. Прибейте меня. Как угодно обзовите. Перестаньте звонить мне. Что угодно. Только перестаньте».

Но в то же время оба — прекрасные люди и не заслуживают, чтобы я разбивала им сердце. Мне всего двадцать лет, и я не хочу сломать жизнь ни двадцатисемилетнему, ни тридцатипятилетнему мужчине. Они не заслужили этого, да и кто я такая, чтобы так поступать с ними? Ты только подумай, они тратят на меня свое драгоценное время, тогда как я хочу одного — увидеть морские ракушки у своих ног и войти по неровной гальке в Тихий океан. Я, наверное, выберу Робина. Потому что, по большому счету, — какая разница? Наступит август, я буду уже в Санта-Круз, где должна была оказаться уже два года назад. Я получила ответ из Калифорнийского университета. Принять по оценкам последнего семестра. Мой средний балл составил 3,8. Не так уж слабо.

Джереми помогает мне учиться. С ним английская литература стала для меня сплошным удовольствием. Мы читаем друг другу Шекспира, и Вордсворта, и Уитмена. Но я нахожу их слишком мрачными. Время от времени я читаю Джереми Эдну Сент-Винсент Миллэй — она поднимает мне настроение.

Жаль, что ты порвала с Ричардом. Правда, по твоим письмам мне не показалось, что он так уж нравился тебе или что у тебя с ним был грандиозный секс.

Я слышу машину Джереми. Ну, пойду, пока.

Любящая тебя Талли.

P. S. Между прочим, я перестала танцевать в «Тортилла Джек». Слишком сильно напоминает о школе.

P. P. S. Очень рада, что консультация психолога помогла тебе, Джул.

Джереми посматривал на Талли с другого конца дивана. Талли совсем не нравилось выражение его лица.

— Джереми, все будет хорошо. Я обещаю. Послушай, я знаю, это звучит довольно глупо, но мы можем и дальше оставаться друзьями.

Он закатил глаза.

— Ты права, Талли. Это действительно звучит глупо.

Она разозлилась.

— Джереми, не понимаю, чего ты от меня хочешь.

— Я и сам не знаю. Может быть, честности? Верности? Какой-то привязанности?

Талли придвинулась поближе.

— Джереми, пожалуйста, оставь все как есть.

— Я не могу! — воскликнул он… — И не хочу оставлять все как есть, — сказал он уже мягче. — Ты не понимаешь? Я не хочу, чтобы ты уходила.

— Прошу тебя, — прошептала Талли, — прошу тебя.

— Талли! — страстно сказал он. — Я хочу, чтобы мы были вместе. Я хочу сделать тебя счастливой. Ты кажешься мне такой несчастной, Талли, и мне кажется: я знаю способ сделать тебя счастливой. Я почти уверен, что знаю.

У Талли в голове носились обрывки мыслей — о мартовских днях, о дождях, о солнечных очках и о Святом Марке.

— Да? — тихо сказала она. — Ты знаешь способ?

— Да, — радостно подтвердил он. — Посмотри. — И вытащил что-то из кармана пальто.

— Сними пальто, Джереми, — устало сказала Талли. — Что это у тебя в руке?

— Разрешение на перевод.

— На перевод? Куда?

Он расплылся в улыбке.

— В университет в Санта-Круз.

«О Боже! — мысленно вскричала Талли, закрывая глаза и откидываясь на спинку дивана. — О Боже!»

— Джереми… — начала она.

— Нет, послушай меня. Я поеду с тобой.

Талли отрицательно покачала головой.

— Послушай. Я поеду. Мы поедем вместе. Уедем отсюда и все начнем сначала. Мы снимем…

— Джереми, — оборвала его Талли, чувствуя себя по-настоящему усталой. Выдохшейся. — Пожалуйста. Нет. Ничего не выйдет, Джереми… — Она протянула ему правую руку. — Смотри. Робин сделал мне предложение.

Джереми бросил быстрый взгляд на ее руку.

— Ты носишь кольцо уже два месяца.

— Да, и он попросил меня выйти за него замуж. Я не могу уехать.

Джереми встал.

— Ну, я, конечно, в деньгах не могу с ним соревноваться. Если ты решила выбрать его из-за его чековой книжки, то вот мой совет тебе: пусть он поскорей выкупает товар. Ты сказала ему «да»?

«Нет, пока нет, — подумала Талли. — Я сказала — нет. И зачем я продолжаю носить это дурацкое кольцо, как будто я согласилась? Я как будто притворяюсь, что сказала «да».

Талли покачала головой.

— Я еще не решила. Но так больше не может продолжаться. Я так больше не могу. Это не стоит того, чтобы мы тратили столько сил. И ничего не дает ни тебе, ни ему, ни мне.

Джереми снова сел на диван рядом с Талли.

— Ты сказала ему «нет». Ты не хочешь выходить за него. Ты хочешь уехать в Калифорнию. Так давай уедем, Талли. Уедем вместе. Ты слышишь меня?

Талли слышала. Но была не в состоянии дать ответ.

— Дай мне над этим подумать, хорошо? — попросила она. — Ты сейчас уйди, а я подумаю.

И когда он уже дошел до дверей, она вдруг окликнула его с дивана:

— Джереми, ты ведь говорил, что никогда не уедешь из Канзаса.

И Джереми ответил:

— Ради тебя я оставлю Канзас.

Двадцать шестого марта Талли прогуляла занятия и поехала к Святому Марку. Было около пятнадцати градусов тепла и сильный ветер. Ее черная юбка неистово била по ногам, порыв ветра сорвал солнечные очки. Талли посадила на могиле белые гвоздики, но, очевидно, недостаточно глубоко, и цветы унес ветер. Она вошла в церковь, присела на заднюю скамью в церкви и послушала, как отец Маджет монотонно читает «Писание». Через час он подошел к ней.

— Иди домой, Талли, иди, — мягко сказал он. — Посмотри на свои руки. Ты сажала цветы? Разве ты не знаешь, что сажать их в это время года — бесполезно?

Она изобразила подобие улыбки.

— Ничего. Спасибо, что прочитали для нее «Бог — мой пастырь».

Отец Маджет положил руку на голову Талли.

— Для тебя, Талли. Я читал для тебя.

Талли прижалась головой к его руке.

— У меня сейчас трудное время, — прошептала она.

— Я знаю, — ласково сказал он. — Но, Талли, ты не одна. Господь пронесет тебя, и в один прекрасный день ты увидишь, что все позади. Нужно жить, Талли. Ты должна прожить свою жизнь.

— Я пытаюсь, — тихо ответила она. — Только не знаю, какой она должна быть — эта жизнь.

После того как он ушел, она еще долго сидела на скамье. Она думала о Робине.

«Моя жизнь — как дом, который был построен слишком быстро и потому неустойчив, — думала она. — Он деревянный, но без фундамента и потому дрожит при каждом порыве ветра. В моем доме сыро и холодно от влажного земляного пола, окна заколочены, а стекла разбиты. Это маленькая иллюзия дома. И ждешь, что он вот-вот рассыплется. Ты даже, готов к тому, что он рассыплется — ведь он шатается уже двадцать лет. Мой дом уже ничем не удивить. И все-таки я постоянно ловлю себя на том, что удивляюсь.

Я никогда не думала и не надеялась, что у меня будет мужчина, тем более двое. Я никогда не ждала и не надеялась, что двое мужчин будут хотеть меня так сильно, что готовы чуть ли не разрушить свои собственные дома, только бы восстановить мой.

Я никогда и думать не могла, что меня засыплют таким количеством предложений, таким количеством обещаний, и с такой настойчивостью. Я никогда не думала, что буду кому-то нужна. Это меня удивляет, и мне страшно. Я даже захотела обратно, в свой старый дом, где холодно и сыро, — единственный дом, который я понимаю и к которому привыкла. Мне стало казаться, что жизнь любого из нас построена на пустом месте — на чем-то нематериальном и не имеющем формы.

Неужели все люди проходят через такое в своих поисках? Как они выдерживают? Я не могу.

Я не рассказала Робину про то, как Джереми искал мой разрушенный дом. Я чувствую себя виноватой, вина придавила мне грудь, как будто на ней сидит толстый попугай и кричит мне в лицо о моих поступках: «Что? Опять с Робином? Как удобно! Не забудь умыть руки, когда покончишь с ним! Как удобно! Не забудь посмотреть в календарь. Не забудь, как выглядит Джереми! Ну до чего ж удобно! Почему ты не скажешь Робину, что вы с Джереми вместе уезжаете в Калифорнию? Поступи, наконец, честно. Скажи ему, наберись мужества и позволь ему возненавидеть тебя. Скажи ему, Талли! Талли! Талли!» Толстый попугай сидит у меня на груди весь день и вопит всю ночь напролет.

Надеюсь, что придет время и я буду знать, как поступить. Надеюсь, что, пройдя через это, я не оглянусь назад. Потому что сейчас у меня такое чувство, будто я — принадлежность этого трейлера. Будто я как Трейси Скотт. Будто мне следовало бы быть Трейси Скотт».

К середине апреля видеться с Робином по выходным и с Джереми — в будни стало для Талли слишком большим испытанием. Она вернула Робину кольцо.

— О, нет, пожалуйста. Почему, Талли?

— Робин, я просто не могу так больше.

— Что не можешь? Ты говорила, что больше не будешь с ним встречаться.

Талли, чувствуя себя смущенной и виноватой, сказала:

— Робин, я знаю, но ты всю неделю работаешь, а я всю неделю вижу его на занятиях, и это просто…

— Что просто? Что просто? Талли, я говорил тебе, что перееду сюда. Позволь мне купить тебе тот дом.

Она дотронулась до его щеки.

— Робин, ты такой хороший. Лучше, чем я заслуживаю.

— Раз так, позволь мне сделать тебя счастливой. Позволь мне купить тебе тот дом.

Талли вздохнула и улыбнулась.

— Робин, ты все еще не отказался от этой мысли?

Он нежно смотрел на нее.

Покачав головой, Талли слезла с дивана и подошла к окну. Она тихо стояла и смотрела на магазин запчастей напротив.

— Робин, ну как ты не поймешь, я хочу уехать отсюда. Я хочу в Калифорнию. Пока у меня не было такой возможности. Мешали разные обстоятельства. Но я уеду. Я не хочу, чтобы вся моя жизнь прошла здесь.

— Здесь твой дом. Этот город не хуже любого другого, Так же, как и дом на Техас-стрит.

Талли опять покачала головой.

— Здесь не дом. Дом — в Роще.

Робин тоже встал и подошел к ней.

— Забудь ты эту Рощу, ради Бога. Ты не живешь там уже два года и никогда больше не будешь там жить. Забудь о ней. Все ушло.

— Это ты так думаешь, — сказала Талли. — Ничего не ушло. Я, выглядывая в окно, всякий раз жду, что увижу автомагистраль.

— А вместо нее ты видишь железную дорогу. Намного лучше, нечего сказать.

Талли помолчала.

— Мне опять звонил доктор Рубен. Вернее, он поручил это медсестре, она посмелее. Она сказала, что мою мать вот-вот переведут в Мэннингер, в отделение для хроников, и что она все время спрашивает обо мне. Они хотели знать, не передумала ли я.

Робин напряженно застыл рядом с ней.

— И что, ты? Ты не передумала?

Талли удивленно взглянула на него.

— Нет, — ответила она. — Ты же знаешь, что нет. И ты сам только что сказал, что Роща навсегда осталась в прошлом.

— Я знаю, знаю, — быстро сказал он. — Я просто спросил.

Талли продолжала.

— «Желаю вам всего хорошего», — сказала я сестре на прощание. И все. Надеюсь, они переведут ее и оставят меня в покое.

Робин заговорил, не в состоянии заставить себя смотреть на Талли.

… — В отделение для хронических больных, Талли. Хронических.

— О Робин! — воскликнула Талли. — Не будем больше об этом.

Он взял ее руку и задержал в своей.

— Талли, а как же твой дом? Давай я куплю его.

Она попыталась выдернуть руку. Он сжал ее крепче.

— Робин, я не хочу дом. Я хочу в Калифорнию.

Робин отбросил ее руку:

— С тобой просто невозможно. Ты ошибаешься, если думаешь, что стоит тебе переехать в Калифорнию, и твоя жизнь разом изменится. Ты забываешь, Талли Мейкер, что тебе придется взять с собой свое «я». Ты не сможешь оставить свое распроклятое «я» в Топике.

Она не нашлась, что на это ответить, но подумала о трейлере, о Роще, о своей матери. И о Святом Марке тоже.

— А кто сказал, что что-то изменится? — медленно проговорила она. — Мне ведь нужна только иллюзия.

Иллюзия университетского диплома? Иллюзия хорошей работы? Иллюзия океана?

— Иллюзия чего? — раздраженно спросил Робин, направляясь к двери. Его лицо отражало страшную внутреннюю борьбу — он прикладывал усилия, чтобы не потерять над собой контроль.

Талли увидела его лицо и почти подбежала к нему.

— Иллюзия хорошей жизни, — сказала она, вставая между ним и дверью. — Пожалуйста, пойми меня.

— Я понимаю. Я не хочу, чтобы ты возвращала мне кольцо. Я приму его обратно только вместе с тобой. Я уже говорил тебе. Продай кольцо, этого тебе хватит, чтобы провести отпуск с твоим учителем.

Талли хотела сказать Робину, что Джереми предложил ей ехать в Калифорнию вместе, хотела сказать, как это для нее важно, но, взглянув на его лицо, она не смогла.

— Робин, — сказала Талли примирительно, — ты ведь даже не знаешь, продается ли тот дом.

Его лицо немного смягчилось.

— Я предложу им столько, что они не откажутся, — без улыбки ответил он.

Она взяла его за руку.

— Не уезжай, — попросила Талли. — Останься у меня.

15 апреля 1981 года

Привет, Джул!

«Обычные люди» — лучший фильм года! Ты можешь себе это представить? Старый добрый Роберт Редфорд. А мы-то думали, что он лишь симпатичная физиономия. Ты мне не пишешь. У будущего специалиста компьютерных наук находится время для кино?

Тем временем в нашем дождливом государстве Топика все ужасно. Я уже начинаю лезть на стену от своих синьоров из Вероны. А ведь еще только апрель.

Поверь мне, Джулия, я стараюсь. Ох как стараюсь! Я иду к Джереми и говорю ему, что не хочу больше с ним встречаться. Он расстраивается. Тогда я иду к Робину и говорю ему, что не хочу больше с ним встречаться. Он тоже расстраивается. А я расстраиваюсь из-за того, что им плохо. Робин предлагает мне дом, Джереми предлагает уехать вместе с ним в Калифорнию. Но как я могу порвать с Робином, если я все еще ношу его кольцо, которое он отказывается взять обратно? И как я могу порвать с Джереми, штатным преподавателем, который уже испросил перевода в Калифорнийский университет и теперь ждет вызова на собеседование?

Я так устала от всего этого. Ощущение усталости никогда не покидает меня. Я много курю. Сплю еще хуже, чем раньше; утром тащусь на работу, потом на занятия. Скоро экзамены, и они слишком много значат для меня, чтобы махнуть на них рукой только потому, что я никак не могу принять решение. Я никогда не думала, Джулия, что я — эгоистка. Причем эгоистка нерешительная. Я перестала нравиться самой себе.

Пиши, пожалуйста.

Любящая тебя Талли.

30 апреля 1981 года

Дорогая Джулия!

Видимо, если в самом скором времени ничего от тебя не получу, то не получу уже до конца экзаменов. Почему от тебя ничего нет? Ну ладно, старый добрый Говард Канингэм, мистер Хиллер, предлагает проходить ту же практику, что и в прошлом году. У них там в Агентстве по набору семей страшная нехватка персонала. Я спросила его, смогу ли я ходить один-два раза в неделю на место (это значит расспрашивать потенциальных опекунов у них дома), и он сказал: «Если будет время». Вся эта система напоминает одну игру, знаешь, где надо к списку на стороне «А» подобрать соответствующую строчку на стороне «Б». На стороне «Б» все пронумеровано от 1 до 20, а на стороне «А» — в другом порядке. На то, чтобы сопоставить списки, у тебя всего пять минут. Вот и здесь точно так же. На стороне «А» — пятьдесят семей, готовых взять детей, а на стороне «Б» — около ста пятидесяти детей. Неудивительно, что мой бывший босс Лилиан Уайт отдает этих бедных детей любому желающему. Все-таки это лучше, чем держать их в распределителе для малолетних — я там работала. Но должен быть другой способ помочь им. Нужно больше семей — семей, которые на самом деле хотят что-то сделать для детей. Понимаешь, ведь многие из этих пятидесяти семей берут ребенка только ради несчастных семи долларов в день! Я бы сказала, что таких — половина, и мне больно от этого. Вряд ли ты, сидя над своими цифрами, сталкиваешься с такими тяжелыми эмоциональными конфликтами.

Как Ричард? Вы по-прежнему разговариваете? Ты не объяснила, почему он порвал с тобой. А если порвала ты, то, значит, он совершил что-то очень плохое — ведь продолжала же ты встречаться с Томом, даже когда он пал ниже самой последней черты.

Я не видела тебя почти год. Хорошо хоть у меня есть Шейки, с которой можно поговорить. Я и не так уж люблю разговаривать, а она не любит слушать; таким образом, мы ладим с ней совсем неплохо. К тому же она всегда с Фрэнком, который еще больше осложняет наше общение. На днях я спросила у Шейки совета относительно своей дурацкой истории. Целых пятнадцать минут рассказывала ей и про Калифорнию, и про Джереми, и про то, какой он образованный, и как сильно он озабочен тем, чтобы я получила образование, и про то, как мы могли бы жить рядом с Санта-Круз, и про то, что Робин хочет жениться на мне и купить мне дом. И знаешь, что она сказала? Она сказала: «Фрэнк — строитель, он построит тебе дом».

Я чуть не затрясла ее, как грушу. И тогда она сказала: «Господи, как же я рада, что у меня нет таких проблем».

— Пока нет, — сказала я, — до Рождества.

Она улыбнулась и сказала:

Да, но мой выбор ясен.

Ну ладно, мне надо идти. Пиши, пожалуйста. Где ты?

Любящая тебя Талли.

P. S. Опять позвонили из Топикской городской. На этот раз я уже не была такой вежливой.

2 мая 1981 года

Дорогая Талли!

Ладно, ладно, не паникуй. Я пишу. Это будет короткое письмо. Да, Талли, ты хочешь, чтоб и волки были сыты, и овцы целы. Но твои мужчины отнюдь не глупы. И оба знают, что если один не дождется, то другой получит тебя, как говорится, по негласной договоренности. Все это тянется довольно долго, и обоим пора бы уже понять, что сама ты не примешь решения. Я никогда не думала, Талли, что ты будешь так колебаться. Я всегда думала, что ты просто… осторожная.

Мы поговорим с тобой при встрече. Я собираюсь домой. Через неделю. Мне нужно закончить тут кое-какие дела, и я приеду на целых две недели.

Должно быть, ты читала мои письма не так внимательно, как говоришь. Это я порвала с Ричардом, а не наоборот, как ты, кажется, думаешь. Я порвала с ним, потому что он мне безразличен, почти так же, как был безразличен Том. Но то было в школе, и мне не хотелось быть одной. Как, например, идти без парня на выпускной бал? И не более того. И даже то, что ты рассказала мне про Тома, не стоило того, чтобы оказаться одной на выпускном. И мы с ним прекрасно провели время. (На выпускном я впервые соприкоснулась с этим, — ты понимаешь, что я имею в виду?)

Жаль, что ты тогда не пришла. Но, наверное, тебе и с Робином было хорошо.

Я продолжаю ходить к доктору Кингэллис два раза в неделю. Она мне очень помогает. Что бы я без нее делала? Но она говорит, что теперь я стала гораздо сильнее и лучше знаю свое собственное сердце, а значит, у меня все будет хорошо. Она ничего не понимает. Гм-м. В общем, может быть, она мне не так уж и помогла.

Я приду к тебе в «Каса Дель Сол», когда приеду домой. Хотя, судя по всему, ты здорово занята, и у тебя может не найтись для меня времени.

Любящая тебя Джулия.

P. S. Я не знаю Джереми и потому повременю пока с оценками, но я знаю Робина, и мне ужасно жаль его. И зачем тебе понадобилось встречаться с кем-то еще, когда у тебя есть он?

Верная своему слову, Джулия действительно пришла к Талли в «Каса Дель Сол». В эту неделю Талли сдавала экзамены.

— Джулия, я не могу с тобой поговорить, — сразу сказала Талли.

— Какой сюрприз!

— Я хожу на работу только потому, что нужно что-то, есть.

Талли разглядывала Джулию. Отросшие волосы подруги стали виться еще сильнее. Джулия пополнела, на круглом лице блестели круглые глаза. «И руки тоже круглые», — отметила про себя Талли.

Джулия прошла и, сев за столик Талли, заказала фирменный ланч «Каса Дель Сол». Съев три порции энчиладас, она поманила к себе Талли. Талли подошла и взглянула на остатки еды на столе.

— Больше не можешь, Джул?

— Я съем еще мороженое, — сказала Джулия. — С двумя вишенками.

Талли принесла мороженое и села напротив.

— Слушай, а что ты здесь делаешь? Сейчас же идут экзамены. Или в Нортвестерне их не бывает?

— Конечно. Ты разве не получила моего письма?

Талли получила письмо дней десять назад. Но все эти десять дней она была как в тумане — постоянные выяснения отношений и бессонные ночи совсем извели ее; она выкуривала по полторы пачки в день и до самого утра сидела над книгами. Талли едва помнила, о чем писала подруга.

— Конечно, получила. Ты писала, что приедешь домой.

— Ну вот я и дома.

— Ха! — Талли не знала, что сказать. Писать было как-то легче.

— Твои мама с папой, наверное, до смерти рады, что ты приехала?

Джулия пожала плечами.

— И рады, и вроде бы не очень. Вот Винни, он точно счастлив.

Талли огляделась вокруг в надежде увидеть неубранный столик. К несчастью, такого не оказалось.

— Да… я рада, что ты пришла повидаться. Может, выберемся куда-нибудь вместе?

— Может быть, — уклончиво ответила Джулия.

— У тебя все нормально? — спросила Талли.

— Да, прекрасно. Слушай, знаешь, что я подумала? Знаешь, что было бы здорово?

Талли покачала головой.

— Провести вечер и ночь вместе. Как когда-то, помнишь? На заднем дворе? Я возьму у мамы пару спальных мешков, ты придешь, и мы будем спать на улице. Поджарим орехов на барбекью. Что ты на это скажешь?

Талли хотела сказать, что завтра у нее экзамен по английской литературе, а она так и не прочла «Укрощение строптивой».

— Ага… — опомнилась она. — Когда ты хочешь это устроить?

— Как-нибудь. Скоро. Когда ты сдашь экзамены? Устроим себе маленькое торжество по случаю сдачи экзаменов.

— Ладно, давай, — сказала Талли вставая, — да, это будет хорошо. Конечно, так и сделаем.

Талли пришла к Джулии через пять дней, когда все экзамены были уже сданы. Анджела Мартинес встретила ее по-матерински шумно и накормила бурритос и энчиладас собственного приготовления. Но Талли заметила, что Анджела обращается к детям и к Талли, дети, в свою очередь, обращаются к Джулии и к Талли, но Анджела не обращается к дочери, разве что в случае крайней необходимости — передай соль, передай рис, где салфетки.

Когда девушки вышли на улицу ставить палатку, Талли прокашлялась.

— Слушай, Джул, что произошло между тобой и мамой?

Джулия не смотрела на Талли — она привязывала к колышкам концы палатки.

— А, да так, — то одно, то другое.

Значит, что-то все-таки есть.

— Что одно, что другое?

Джулия прямо посмотрела на нее.

— Я бросила университет.

Талли задохнулась и не сразу смогла спросить:

— Что? Что ты сделала? Почему?

— Не знаю. А почему бы и нет?

Талли уселась по-турецки на прохладную траву рядом с Джулией.

— И ради этого ты ходила к психологу? Хорошенькое дело! И ты называешь это помощью?

— Ах, значит, ты все-таки читала мои письма. Доктор Кингэллис говорит, что я должна преодолевать свои проблемы еще до того, как узнаю, что они у меня есть.

Талли покачала головой.

— Джулия, это совершенно бессмысленно. Как ты можешь их преодолеть, если ты не знаешь о них?

— Понятия не имею. По-моему, этим я сейчас и занимаюсь. Что с тобой, что с матерью.

— Твоя мать права. Глупо бросать учебу. Неудивительно, что она переживает.

— Ты не представляешь, как.

— А что говорит папа?

— О, он такой смешной. Он глубоко огорчен, но он все время говорит: «Анджела, прекрати ныть, ей двадцать лет, она сама решит, что ей делать, перестань причитать». А мама восклицает: «Коммуна! Она бросила учебу, чтобы жить в коммуне»! А отец похлопывает ее по плечу и говорит: «Могло быть хуже, mia cara[25], могло быть хуже». А мать качает головой и говорит: «Куда уж хуже, куда уж хуже». Это надо видеть — то еще зрелище.

Талли засмеялась и упала на траву. Джулия легла рядом с ней.

— Хочешь одеяло?

Талли приподнялась.

— Нет, как раз наоборот, — сказала она, стягивая рубашку и ложась обратно в одних шортах и в лифчике. — Хочу чувствовать спиной сырую траву.

Джулия подстелила себе одеяло.

— С одеялом лучше, — возразила она.

Ночь была теплой. Джулия и Талли лежали на спине, закинув руки за голову, и глядели в небо.

— О какой коммуне говорит твоя мама? — осторожно спросила Талли.

— Я собираюсь… в Аризону. Познакомилась с девчонками в студенческом баре. Мы немного выпили, разговорились, и они рассказали мне про свой лагерь в Аризоне, они называют его Солнечный Луг. Каждое лето они едут туда и пытаются вырастить в пустыне урожай. Если это получилось у евреев в Негеве, то почему не может получиться у них, правда? Ну вот, в общем, у них есть кусок земли. Он, конечно, принадлежит кому-то, я не знаю точно — кому, и вот двадцать человек едут и живут там пока не наступит сезон дождей; встают до рассвета, поливают огороды, и едят то, что сумели вырастить. Примитивная и здоровая жизнь. И что я хочу попробовать.

— Звучит заманчиво, — сказала Талли без энтузиазма. — Ты с кем-нибудь знакома?

— С Лаурой, моей соседкой по комнате. Она едет со мной.

— Это хорошо. Действительно очень удобно.

— Что ты хочешь этим сказать? — спросила Джулия с вызовом.

— Ничего. Бросить учебу и уехать в пустыню… Очень хорошо.

— Это поможет мне вырасти.

— Джулия, ты не помидор. Ты — человеческое существо.

— Подожди, дай мне закончить. Это должно помочь мне… исцелиться. Доктор Кингэллис сказала, что такой опыт мне нужен.

— О, ну тогда конечно. Доктор Кингэллис знает, что говорит, правда? — усмехнулась Талли.

Джулия тихо сказала:

— Твое богатство там, к чему лежит твое сердце. Кто это сказал? Святой Матфей? Святой Марк?

«Какая разница?» — подумала Талли.

— Уже почти лето, — произнесла она вслух. — Так т жарко, и уже целых два дня не было серьезного торнадо. В воздухе разлит такой чудный аромат. Мы с Джереми как то ездили к озеру Клинтон, и там тоже чудесно пахло — теплом и зеленью.

— Ты часто видишь Робина? — спросила Джулия.

Талли не понравился этот вопрос..

— Время от времени. Он много работает. Начал играть в регби, и теперь у него постоянно что-нибудь болит. На прошлой неделе ему сломали нос.

— А Джереми предлагал тебе выйти за него замуж? — спросила Джулия.

Все больше раздражаясь, Талли ответила:

— Нет, не предлагал. Он знает, что я не хочу этого. Знает, что Робин сделал мне предложение и я сказала «нет». Так вот, Джереми говорит, что хочет иметь перед Робином преимущество, быть не таким, как он.

— О, я уверена, что он не такой, как Робин, — сказала Джулия.

Талли сделала глубокий вдох и повернулась на бок, чтобы видеть лицо подруги.

— И как это понимать?

— Я хотела сказать, — ответила Джулия, — что на свете очень мало таких мужчин, как Робин. И очень трудно найти хорошего человека.

— Ну, конечно, а хорошим, образованием можно швыряться хоть каждый день.

Джулия вскинула руки.

— Ну кому какое дело? Кому какое дело? Я хочу жить.

— А ты подумала о том, что будет, когда ты уедешь с этого Солнечного Луга? Конечно, это не мое дело, но мне кажется, что ты делаешь шаг вперед и два назад.

— Знаешь, я бы не хотела видеть, как поведешь себя ты, Талли Мейкер, когда в твоей жизни произойдет перелом.

— Ничего такого со мной не случится. Перелом у меня происходит каждое воскресенье. Раз за разом.

— Чушь, — сказала Джулия. — Ты говоришь чушь, Талли. Боже ты мой, а что ты-то делаешь? Все продолжаешь злиться? Ты не сможешь сделать и трех шагов, пока не справишься с этим.

— Благодарю вас, доктор Мартинес. Наше занятие на сегодня окончено.

— Ты когда-нибудь ходишь туда? Хотя бы проходишь мимо Сансет-корт?

— Господи, конечно, нет, — сказала Талли, подумав: «Боже мой, я не хочу говорить о ней».

— Я вчера проходила там, — сказала Джулия. — Просто шла по Уэйн-стрит и заглянула посмотреть, живет ли там кто-нибудь.

— Ага, — отозвалась Талли, глядя на звезды.

— У подъезда стояла машина, а на заднем дворе я видела горку и качели.

— Ну, что ж, это здорово, — сказала Талли. — Ты бросаешь учебу и идешь на Сансет-корт. А у меня средний балл 3,8, и я туда никогда не хожу. Ты считаешь себя исцелившейся?

Джулия слегка отвернулась.

— Да, я называю это исцелением. Ты же не можешь исцелиться, возможно, потому, что ни с кем не разговариваешь.

— О-о, — язвительно протянула Талли, — а тебе для этого нужно говорить, да?

— Нужно делать что-нибудь! — громко сказала Джулия. — Хоть что-нибудь.

— Я делаю что-нибудь, — сказала Талли садясь. — Я работаю, много занимаюсь, у меня по всем предметам твердая пятерка, и я собираюсь ехать в Калифорнию. И слава Богу, у меня есть мужчина, с которым я встречаюсь.

— Фактически их у тебя двое. Да, это явный прогресс, безусловно.

— Иди ты к черту, — рассердилась Талли. — А выращивать в Аризоне помидоры в обществе каких-то хиппующих куриц, это как называется?

— Исцеление, — ответила Джулия. — А как назвать то, что ты спишь с двумя?

Талли вскочила на ноги и стукнула кулаком по каркасу палатки.

— Черт возьми, хватит! — закричала она. — Ты не понимаешь? Она мертва! Мертва! Она умерла не на день и даже не на месяц. Она умерла навсегда! Какая разница, какой парень, или какой штат, или какая коммуна? Когда она была жива, ты была так чертовски занята своим дурацким историческим клубом, что не обращала на нее внимания. Ты что думаешь, теперь, когда она умерла, ты можешь вот так просто бросить учебу и исцелиться? Вот это действительно чушь. Давай отрасти себе волосы подлиннее и не мойся целыми днями. И посмотри, вернет ли это ее обратно!

Джулия тоже встала.

— Господи, Талли, ты жестока. — И начала плакать.

Талли смотрела на нее, пытаясь успокоиться, потом посмотрела на звезды и закатила глаза; а потом подошла к Джулии и обняла ее.

— Она умерла, — повторила Талли сорвавшимся голосом, — ничто не вернет ее, Джул.

Джулия заплакала сильнее, крепко обхватив Талли руками. Она плакала долго, и все всхлипывала и всхлипывала, а Талли стояла и смотрела перед собой, легонько похлопывая Джулию по спине.

— Я скучаю по ней, Талли, — сказала Джулия, высвобождаясь из ее объятий.

— Все мы скучаем по ней, — сказала Талли, снова садясь на землю и нашарив в траве пачку сигарет. Она закурила; Джулия, постепенно успокаиваясь, тоже села на траву. Докурив сигарету до конца, Талли взяла следующую. Глаза ее были сухими.

— Ты никогда не плачешь, да, Талли? Даже по ней.

— Я нечасто плачу, — сказала Талли, глубоко затягиваясь и закрыв глаза.

Они полежали на земле.

— Когда-то я любила учиться, — услышала Талли голос Джулии. — Очень любила, помнишь?

— Помню, — с непонятной интонацией сказала Талли, не зная, куда пристроить свои руки.

— Помнишь все эти клубы, в которые я ходила: дискуссионный, шахматный — она меня туда привела, а сама сбежала — международное общество друзей по переписке, исторический клуб, — перечисляла Джулия. — Помнишь, как мы учились? Хотя ты вряд ли помнишь, как мы занимались. Это было так смешно. Она помогала мне с математикой, и мы сидели втроем у нее на кухне и пытались заниматься. Ты не занималась, ты приходила просто так, за компанию, правда? Ты притворялась, что пришла заниматься, а сама хрустела чипсами и все время болтала, и мы не успевали оглянуться, как уже поедали чипсы и болтали, а там уж и наступало время обеда. Наконец мы решили заниматься вдвоем, потому что когда мы собирались втроем, то ни разу не смогли ничего сделать. Помнишь?

— Конечно, помню, — сказала Талли, чувствуя желание встать, закурить еще сигарету… уйти, может быть.

— Я надеюсь, что ты не разочаровалась во мне, Талли. Я не хочу, чтобы ты разочаровалась во мне.

— Я не разочаровалась в тебе, Джулия Мария Мартинес, — сказала Талли и подумала: «Я разочаровалась в ней. Будь она проклята».

— Мне понадобилось два года, чтобы потерять интерес к учебе, — продолжала Джулия. — Когда-то это было для меня все, а теперь — ничто. Я больше не могла делать вид, что мне это нужно. Потому и бросила университет. И еще… Мне только двадцать. Я ведь еще смогу вернуться к учебе, ты так не думаешь?

«Нет, — подумала Талли. — Раз уж ты ее бросила, ты никогда к этому не вернешься. Против тебя статистика, друг мой». Но вместо этого она сказала:

— Конечно, ты сможешь вернуться. Если захочешь.

— Это так, будто… — Джулия умолкла и высморкалась. — Для нее это было все, помнишь? Вся ее жизнь была посвящена учебе. Она брала частные уроки, занималась с репетиторами, она училась музыке и балету, ее всегда окружали книги, книги, книги. Она собиралась стать врачом. Она хотела стать врачом всегда, сколько я ее знала, а ведь я узнала ее раньше, чем тебя. Когда нам было пять лет, она, как врач, осмотрела меня и сказала, что когда вырастет, будет врачом и хочет этим заняться как можно раньше.

У Талли взлетели брови, и она повернулась в темноте к Джулии. Это уже любопытно. У нее даже немного улучшилось настроение, но тут Джулия снова заплакала, и момент был упущен.

— Она была самой умной и самой прилежной из нас, — всхлипывала Джулия. — У нее была цель, и она шла к ней. И все же, все же… когда ей пришлось столкнуться с этим, ее призвание, ум, устремления, ее жизнь — все пошло к черту! Все оказалось недостаточно важным! Вот я сижу здесь и никак не могу понять, что всех ее достоинств оказалось недостаточно, чтобы перевесить его.

Джулия замолчала, и Талли была этому рада. Она устремила взгляд в небо и попробовала найти Большую Медведицу. Вон Полярная звезда… «Разница между ею и нами, Джул, в том, что мы хотим жить, — подумала Талли. — Вот Малая Медведица…»

— Талли, как ты думаешь, она хотела жить? Думаешь, хотела? Она была готова упасть и надеялась, что кто-нибудь подхватит ее, а мы… мы не подхватили. Ты так думаешь, Талл?

— Нет, Джулия, — уверенно сказала Талли. — Она не ждала, что кто-нибудь подхватит ее. Она ни к кому не взывала и не собиралась с этим играть. В том то и дело, что она не хотела, чтобы кто-нибудь пришел и вернул ее к жизни. Я не встречала никого, кто так хотел бы покончить с жизнью, как этого хотела она. Она хотела мира своей душе. Она выстрелила себе в голову из пистолета сорок пятого калибра и ничего не ждала — она хотела упасть.

Джулия всхлипнула. Талли нашла глазами Большую Медведицу и зажмурилась.

Шли минуты.

— Я не рассказывала тебе о последнем экземпляре в моей коллекции снов? — притворно весело спросила Талли.

Джулия вытерла лицо.

— Нет. Расскажи.

— Первый раз он приснился мне два Рождества назад, после того, как ко мне явилась Шейки — вся в слезах оттого, что Джек уезжает. Так вот. Как будто бы я живу в студенческом общежитии, и моя мать приходит проведать меня. Я веду ее в мою комнату, чтобы познакомить с соседкой, которой там не оказалось. Мы стоим посреди моей комнаты, и вдруг у меня начинают трястись колени, я понимаю, что вся в поту. Я чувствую запах крови. Резкий, отталкивающий запах крови. Я не могу произнести ни слова и боюсь пошевелиться. Тогда я медленно осматриваю комнату и понимаю, что воздух в комнате непрозрачный, в нем повис густой туман, и туман этот розовый — розовый от частичек крови, плавающих в воздухе. Я, как в замедленном кадре, поворачиваюсь к матери и беззвучно спрашиваю ее: «Ма, ты чувствуешь запах?» И она говорит: «Нет». Я говорю: «Ма, ты видишь это?» И она говорит: «Нет». И уходит из комнаты. Я остаюсь одна, и мне так страшно, что я боюсь смотреть, но чувствую, что запах откуда-то исходит, от чего-то в моей комнате. И я как будто знаю, что в комнате лежит тело, окровавленное тело у меня под кроватью. Я набираюсь храбрости, потому что думаю: это всего лишь сон, это нелепо. Я опускаюсь на колени перед своей кроватью, приподнимаю покрывало, заглядываю туда и кричу. Потому что у меня под кроватью лежит голова Дженнифер и истекает кровью.

Джулия дважды перекрестилась.

— О Боже, — сказала она, — помоги тебе Господь!

— Аминь, — сказала Талли.

— У тебя еще что-нибудь такое же ужасное, что ты хотела бы мне рассказать? Или это все?

— Нет, это все.

— Как же ты засыпаешь по ночам, зная, что тебе может присниться такое? Как ты спишь?

— Плохо, — призналась Талли. Она закашлялась. — Однажды, проснувшись после очередного сна, я стала так отвратительна себе самой, что оделась и поехала к Святому Марку. И остаток ночи спала там.

Джулия перекрестилась, прежде чем спросить:

— Талли Мейкер, пожалуйста, только не говори мне, что ты смогла заснуть на… на…

— Гм-м, — сказала Талли. — Церковь-то была закрыта.

— Талли!

— Джулия, я заснула. Прямо на земле. И мне было хорошо. Когда я проснулась, надо мной стоял отец Маджет и читал молитву. Почему-то это меня огорчило даже больше, чем сон.

— Талли, извини, — сказала Джулия, — но это болезнь. Правда. Я еду на Солнечный Луг. И в конце концов о нем можно рассказывать людям. Но я готова поклясться, что ты немногим рассказывала эту историю.

— Немногим, — согласилась Талли. Но, по-моему, ехать на Солнечный Луг — все равно что топтаться на месте. Понимаешь?

— Знаю. Но ехать в Калифорнию — то же самое.

— Нет. Два года назад я целое лето просидела на заднем дворе у Трейси Скотт, и единственное, что я видела, — . это задний двор Трейси Скотт. Вот тогда я действительно топталась на месте.

— И ты вырвалась оттуда.

— Конечно, вырвалась. Когда поняла, что могу оказаться привязанной к ребенку навсегда. А я не хотела никого растить, даже цыпленка, не то что маленького мальчика. Нигде, но меньше всего — на заднем дворе у Трейси Скотт.

— Поэтому ты пошла учиться, и это решило все.

— Все. Учеба — это мой билет отсюда. На свою стипендию я поеду в Калифорнийский университет. Учеба — это мой пропуск для того, чтобы выбраться с заднего двора Трейси Скотт.

Джулия молчала. И Талли не хотелось спрашивать ее, о чем она думает, поэтому она просто смотрела в небо — такое глубокое и яркое, что у нее заболели глаза. «Звезды, — запела она, — иногда они появляются и исчезают быстро, иногда они появляются медленно… они исчезают, как последний отблеск солнца на клинке…»

— Талли, ты одинока? Ты одинока с тех самых пор, как она умерла?

Взгляд Талли затуманился, слова Джулии едва доходили до нее. И звезды она почти не видела;

— Прости ее, Талли. Господи, прости ее. Она поступила так не для того, чтобы сделать нам больно.

— Да, да. Она поступила так, чтобы сделать больно мне. Она знала, что у меня больше никого нет. Никого и ничего. Она знала, но это ее не волновало.

— Талли, не злись так. Какой в этом смысл? Живи своей жизнью.

— Какой жизнью? И это говоришь ты? — поразилась Талли и, усмехнувшись, отвернулась. — Как мне жить? — прошептала она. — Знаешь, я все еще не могу поверить в это.

— О, понимаю. Малодушие, боязнь смотреть фактам в лицо, — сказала Джулия. — Но ведь прошло два года.

— Для меня они прошли, как два дня, — возразила Талли. — Два дня, на которые я замерла.

— Ну, так давай поговорим о ней, об этом. Я разговариваю об этом с доктором Кингэллис. И мне становится лучше.

— Я не хочу говорить об этом, — сказала Талли. — И о ней…

— Талли.

— Что «Талли»… Я смотрю на это небо, я смотрю на холмистую прерию вокруг Топики и чувствую такую опустошенность, что, мне кажется, она пожирает меня целиком. Я чувствую себя больной. Я хочу, чтобы все это кончилось. Лучше бы она никогда не была моей подругой. И ты тоже, потому что это через тебя я познакомилась с ней. Лучше бы я никогда не знала ее. Нет ничего хуже этого. Ничего. С этим не сравнятся даже те несчастные годы, которые я провела в молчании рядом с моей матерью, после того как от нас ушел отец.

— Но, Талли, ты и сейчас чувствуешь себя одинокой? Даже со мной?

Талли повернулась на бок и свернулась клубком.

— Больше чем когда-либо, — сказала она, крепко зажмурив глаза.

Потом Талли и Джулия заснули. Джулия на одеяле, а Талли, полуобнаженная, на сырой земле.

Талли приснилась Дженнифер. Они бесцельно, не зная куда, шли по перекатывающимся пескам Мексики, и у них не было с собой воды. Дженнифер спросила Талли: «Куда ты меня ведешь?» — И Талли ответила: «А куда идешь ты?» — «Я иду за тобой», — сказала Дженнифер. — «Я понятия не имею, где я», — ответила Талли. Они ссорились, но продолжали идти. Было жарко, обеим хотелось пить. Постепенно они стали замедлять шаг и уже подумывали остановиться, но они были посреди пустыни.

Поэтому они продолжали идти и иногда разговаривали. Талли видела лицо Дженнифер, круглое и загорелое. Ее голубые глаза и потрескавшиеся губы.

Талли была рада снова увидеть лицо Дженнифер.

Казалось, они идут уже многие мили или годы — солнце не переставая иссушало губы и сжигало кожу до черноты. Они шли, почти не разговаривая, но потом, когда прошло уже много времени, они увидели вдруг знакомый кактус и с ужасом осознали, что топтались на одном месте. Дженнифер расстроилась. Она остановилась, оглянулась назад и увидела мужчину. Это был мексиканец, проводник. Она пошла к нему, а он протянул ей флягу с водой. Ох, как же Талли хотела пить! Но она не оглянулась. Не могла оглянуться.

Поэтому Талли пошла дальше без Дженнифер. Она шла многие мили или годы. Талли думала, что движется вперед, но пейзаж вокруг был тем же самым, и она не могла определить, так ли это на самом деле.

И потом, впереди, перед Талли возник тот же мексиканец. С ним больше не было Дженнифер, но в руках он держал все ту же флягу с водой. Он простирал руки к Талли.

Талли проснулась в голубой предрассветной дымке и первое, что она увидела справа от себя, — это палатка. Та самая палатка. Серая палатка, в которой они спали, когда были детьми, и в эти первые мгновения утра, еще не совсем очнувшись от сна, Талли повернулась налево и прошептала: «Джен…?»

Она увидела Джулию. Талли быстро отвернулась. Она лежала на животе и тихо дышала, уткнувшись лицом в росистую траву.

Через несколько минут она тихо поднялась, оделась и ушла.

2

Джулия проснулась в своей палатке, потянулась и посмотрела на спящую рядом Лауру. Они неплохо устроились здесь — посреди пустыни, но вставать на рассвете было убийственно. Сегодня была ее очередь идти за водой на колодец. Она выбралась из палатки так; чтобы не разбудить Лауру, сходила в туалет (примитивное деревянное сооружение), почистила зубы, взяла два больших ведра и пошла к колодцу. Наносив воды, подошла к молодым кустикам помидоров и откинула пленку, которой их укрывали от ночного холода. Если вовремя не снять пленку, как только встанет солнце, помидоры превратятся в томатную пасту.

Потом она пошла в общую палатку и приготовила кофе в большом чайнике — столько, чтобы хватило двадцати заспанным капризным кофеманам. Наконец Джулия присела и, пока кофе настаивался, пролистала охапку газет, журналов и писем, которые два раза в неделю доставлял им местный почтальон. Джулия увидела открытку с изображением Топики, вид сверху. Равнины, холмы, и в самой середине — городок. Она узнала бы его где угодно. Улыбаясь, она перевернула открытку. Открытка была от Талли, датирована пятым августа 1981 года, и на ней было только несколько слов, нет — взволнованный вскрик: «Я выбрала своего учителя!»

III

ДОМ НА ТЕХАС-СТРИТ

Так был посвящен я,

проливающий слезы,

Когда таинственный Призрак возник позади.

И схватил меня за волосы;

И властный голос спросил,

пока я боролся:

«Угадай, кто держит тебя?» —

«Смерть», — сказал я,

Но, словно серебряный колокольчик,

Прозвенел ответ: Не Смерть, а Любовь.

Элизабет Барет Браунинг

глава одиннадцатая

СНОВА ДОМА

Сентябрь 1982 года

1

Не выпуская руля, Джулия открыла окно.

— Лаура! — взволнованно воскликнула она. — Вдохни! Какой воздух! Это Топика. Тут невозможно ошибиться.

Лаура покачала головой.

— Замечательно.

Джулия оставила Лауру в покое. Она по собственной воле покинула Топику и путешествовала, потому что ей это нравилось. Так продолжалось уже больше года. Но так будет не всегда, убеждала себя Джулия. Пока они молоды, и это здорово, и… почему бы нет?

Джулии не было пятнадцать месяцев, и все это время она вспоминала заросли хлопчатника, склоняющиеся к плодородной земле, плавные очертания холмов, покрытых высокой травой. Боль, которую она при этом испытывала, могла сравниться только с другой болью ее жизни.

Джулия ненавидела возвращаться домой. Ненавидела постоянно, с тех пор как уехала на северо-запад. И ненавидела свою ненависть. Ей хотелось полюбить дорогу домой, как она любила это раньше. Топика все еще оставалась безусловным, вечным, трогательным домом.

Она натянуто улыбнулась.

— Нет, правда, я скучала. Скучала по дому. Мои родители готовы убить меня за то, что я столько времени пропадаю.

«И Талли тоже, — подумала Джулия, и ее улыбка погасла. — Талли тоже убьет меня за то, что я не писала все эти пятнадцать месяцев. Я даже не знаю, где она сейчас». Запоздалое чувство вины снова охватило ее как всегда, когда она думала о Талли.

Джулия съехала с южной автострады-70. Остались позади Рамада, потом Холидэй Инн. Лаура ждала ее сразу за Капитол-Плаза; она забралась в машину и теперь рассеянно смотрела в окно. Они проехали проспект Топики и двинулись вниз по Тенс-стрит.

— Ну, как тебе? — спросила Джулия у спутницы, стараясь казаться общительной, но все ее мысли были заняты Талли.

— Хм, типичный город Среднего Запада. И никого на улицах. Ни души. Куда все подевались, а?

Джулия притормозила, глядя направо.

— А вот потрясающее место! — воскликнула Лаура. — Что это, католическая школа?

Джулия бросила взгляд на цветные витражи, тюдоровскую башню.

— Это Высшая школа Топики.

Мгновение Лаура внимательно смотрела на Джулию, потом пожала плечами.

— Ха. Вот оно как. Всего лишь Высшая школа, да? Ну, мы живем… — Она почесала затылок и стала смотреть на дорогу. — Я даже не помню, где училась. Помню только когда.

Джулия медленно вела машину, наблюдая за дорогой и думая о том, что она вот слишком хорошо помнит, где училась. Помнит год окончания Высшей школы. Раньше все это очень много значило для нее.

Откашлявшись, Джулия сказала:

— А знаешь ли ты, что видела самое дорогостоящее здание Высшей школы в Соединенных Штатах?

— А, к черту, поехали дальше, — отмахнулась Лаура.

— Нет, правда, — настаивала Джулия. — На его строительство потратили более полутора миллионов…

— Джулия, Джулия… Я совсем не имела в виду: К черту, я тебе не верю, поехали. Я хотела сказать: «К черту, кому это интересно, поехали». Забудь свое прошлое, будь оно неладно. Мы живем сейчас.

Джулия притихла. «Живем. Ха, — думала она, подражая стилю Лауры. — Еще как живем. У нас есть фургон и тент. Мы ездим по стране и вкалываем, как батраки. По семь месяцев не бреем ноги и не знаем, когда в следующий раз сможем принять душ. Захватывающе».

Проехав полквартала, они свернули направо на Вайн, где стоял дом Джулии, как всегда свежевыкрашенный. «Но теперь-то уж я уверена, что скоро приму душ, — сказала себе Джулия. — Всего через тридцать минут я буду лежать в моей горячо любимой ванне».

— Джулия!

— Мама!

Анджела Мартинес так страстно обняла свою дочь, что у той перехватило дыхание.

— Мама, мама… — смущенно рассмеялась Джулия, мягко отстраняясь. — Мам, это Лаура.

И она решительно подтолкнула подругу вперед. Анджела оглядела девушку и улыбнулась.

— Рада познакомиться. Мы много слышали о вас, Лаура. — Она повернулась к Джулии: — Я ждала тебя не раньше следующей недели.

Джулия быстро взглянула на Лауру.

— Знаю, но в Линкольне мы освободились быстрее, чем ожидали. Думаю, у нас скоро будет другая работа. Сбор урожая Возле Дес Майнес. Боюсь, мы недолго здесь пробудем, хотя мне бы очень этого хотелось. Сентябрь у нас всегда очень загружен.

Анджела кивнула.

— Да, я знаю… Твой дедушка — мой отец, упокой Господи его душу, был сезонным рабочим. Он переехал из Мексики и работал, как раб, в сентябре и круглый год, лишь бы его семья могла вести нормальную жизнь. Был бы от этого хотя бы какой-то толк.

— Ладно тебе, мам…

Анджела лишь всплеснула руками.

— Ты только что приехала и уже говоришь мне, что долго не пробудешь. Вы хотите сесть? Обед будет не раньше шести. Ты же знаешь своего отца. Приготовить вам сандвичи?

Девушки согласно кивнули и пошли за Анджелой на кухню.

— Мама, а Талли появлялась?

— Спросила бы лучше вначале про своих братьев, Джулия Мартинес! А то сразу про Талли!

— Ма, про братьев я все знаю, а вот что с Талли — нет.

— Ну конечно, — сказала Анджела, неодобрительно глядя на свою дочь и Лауру. — Я полагаю, тяжело найти ручку и бумагу посреди поля.

— Да, мама, — ответила Джулия, думая про себя: «Я заслужила ее недовольство, знаю, но неужели так необходимо портить нашу первую встречу?» — Так ты видела ее?

— Я давно не видела Талли, Джулия. Может быть, десять месяцев или год? Я столкнулась с ней у «Дилана». Она сердится на тебя.

— Понимаю. Честно говоря, я потеряла с ней связь.

— «Честно говоря, я потеряла с ней связь», — передразнила Анджела.

После затянувшейся неловкой паузы Джулия наконец смущенно спросила:

— Ну и как она?

— Ты же знаешь Талли. От нее слова лишнего не добьешься. Но выглядела не слишком хорошо. И волосы, и лицо явно требовали тщательного ухода, понимаешь?

— Ты не спросила ее о Калифорнии? — поинтересовалась Джулия, кусая пальцы. — Кажется, она собиралась туда.

Анджела вздрогнула.

— В сущности, наш разговор выглядел так. Я спросила о ее делах, и она в ответ пробормотала что-то не слишком вразумительное. Потом спросила о тебе. Я сказала, что ты ездишь по стране и у тебя нет точного адреса, пригласила ее заходить и прочитать твои письма. Но она так и не появилась.

— Где она сейчас живет?

— Джулия, я что, телепатка? Я не знаю. Талли твоя подруга.

Она выложила на стол жареные индюшачьи ножки.

— Давайте ешьте.

Лаура ела, но у Джулии полностью пропал аппетит, что еще больше расстроило мать. Девушка отправилась принимать душ, но даже упругие струи горячей воды не могли отвлечь ее от нерадостных мыслей. Что делала Талли в Топике в День Благодарения? Ведь не собиралась задерживаться здесь так долго.

«Как раз год назад, в сентябре, должен был начаться последний учебный год Талли в Санта-Круз. Почему же в ноябре она была в Топике? Где она? Может быть, она приезжала на каникулы? — думала Джулия вытираясь. — А, ладно. Может, навестить ее маму? Или сходить к Робину, а может, к Джереми?»

Джулия и Лаура отправились в «Каса Дель Сол», где хозяйка встретила их не слишком дружелюбно, — она сказала, что Талли давно уже не появлялась и не давала о себе знать. Правда, после долгих расспросов она припомнила, что в магазине Шанель работает старая подруга Талли — Шейки. И Джулия с Лаурой решили пойти к ней.

Шейки была очень занята, и девушкам пришлось ждать около получаса, прежде чем они смогли поговорить. Шейки замечательно выглядела: свежая, сияющая и ухоженная.

Джулия наклонилась к Лауре и сказала:

— Она была нашей королевой, но осталась дома.

Лаура слегка отстранилась, не отрывая глаз от Шейки.

— Хорошенькая.

— Джулия! — воскликнула Шейки, наконец-то выйдя к ним. — Талли просто убьет тебя.

— Знаю, знаю. Так где же она?

Шейки улыбнулась.

— Талли замечательный друг. Ты так долго отсутствовала…

Тут она заметила спутницу Джулии и спросила:

— Это твоя подруга Лаура?

Джулия, слегка смутившись, извинилась и представила их друг другу:

— Это Лаура. Лаура, это Шейки Лэмбер. Так где же Талли, Шейки?

— Где Талли, где Талли… — передразнила та.

— Думаю, она не в Калифорнии, — сказала Джулия.

— Полагаю, нет. Но в ее зимнем саду куча пальм. Она называет свой сад калифорнийской комнатой.

— Где она? — тихо повторила Джулия.

— Пятнадцать ноль один, Техас-стрит, — сообщила Шейки.

Воцарилась тишина. Джулия просто онемела. Она отодвинулась от прилавка и вытерла покрывшийся испариной лоб, хотя в магазине работал кондиционер.

Шейки вопросительно взглянула на Джулию, потом на Лауру, которая смотрела на себя в зеркало, и сказала:

— Талли в порядке, Джулия. Сходи навести ее.

Джулия повернулась и пошла прочь, но, внезапно спохватившись, обернулась.

— Шейки, а как твои дела? — спросила она с деланным интересом.

— Хорошо, очень хорошо. Ты разве не знаешь? Я уже две недели замужем.

— Две недели? Правда? Но это же здорово, Шейки, просто здорово. — И, спохватившись, добавила: — Поздравляю. Кто он?

Улыбка Шейки стала чуть менее дружелюбной.

— Мой муж Фрэнк, конечно. Кто же еще?

— Фрэнк! Конечно! Кто же еще? — Джулия была в замешательстве.

— Талли, наверное, писала тебе про Фрэнка. Когда вы еще переписывались.

— Ах, да! Она писала, что у вас по-настоящему серьезные отношения. — Джулия почувствовала, что краснеет.

Шейки холодно взглянула на Джулию.

— Уже две недели… — повторила она. — Мы очень счастливы.

— Конечно, конечно, — Джулия чувствовала себя крайне неловко. — Мы давно не писали друг другу.

— Давно, — примирительно сказала Шейки, бросив, как показалось Джулии, насмешливый взгляд на Лауру. — Сходи повидайся с ней.

В машине Лаура сказала:

— Очень красивая.

— Да, она очень красивая, — кивнула Джулия.

Всю дорогу они молчали, пока ехали по Двадцать девятой до Техас-стрит, которая заканчивалась тупиком на самой южной и солнечной стороне Шанга Парк. Номер 1501. Лаура даже присвистнула, когда перед ними возник дом с красной крышей, четырьмя колоннами и продолговатой верандой. Джулия тоже свистнула и задержала дыхание. Она так старалась забыть… разрумянившиеся лица Дженнифер и Талли, когда однажды, десять лет назад, они привели Джулию, чтобы показать ей этот случайно обнаруженный ими дом, трехъярусный, с балконами, подпирающими мансарду, с фонарями на верхнем и нижнем этажах, свежепокрашенный, окруженный огромным садом. Казалось, он возник из волшебного сна.

— Ну что ты о нем скажешь? — спросила Талли, подтолкнув ее, и Дженнифер, повернувшись, сказала:

— Что она может сказать? Что может испытывать здесь человек, кроме благоговения?

— Дом стоило бы покрасить, — услышала Джулия голос Лауры. — Но мне не верится, что она живет здесь.

Джулия перевела дыхание и медленно вылезла из машины.

Белый деревянный забор, который помнила Джулия, был заменен на железный со скрипучими коваными воротами.

Газон выжгло солнце, и нескошенная трава лежала на: земле. Сорняки вытянулись в высоту забора — примерно четыре фута. Было и несколько аккуратных клумб, но ежевика, оставленная без присмотра, доставала до балконов второго этажа. Джулия и Лаура прошли по сухой песчаной дорожке и поднялись на веранду.

На веранде стояло кресло-качалка, на нем лежало одеяло. Джулия неуверенно постучала. Немедленного ответа не последовало, и она быстро повернулась, чтобы уйти.

— Подожди! — окликнула ее Лаура. — Постучи еще. Погромче.

Джулия вернулась, качая головой.

— Я должна была прийти одна, — пробормотала она.

— В чем дело, Джули? — поинтересовалась Лаура. — Ты стесняешься меня?

— Я не стесняюсь тебя, Лаура, — сказала Джулия, смутившись. — Ради Талли мне стоило прийти одной. Пойдем.

Но тут послышались шаги, огромная дверь распахнулась, и на пороге появилась Талли.

Джулия замерла.

— Талли?.. — еле слышно сказала она.

В своей подруге она с трудом узнавала прежнюю Талли. На руках та держала голого младенца.

— Джулия… — голос Талли сорвался. Она не улыбнулась и не удивилась.

Джулия заметила, что на ее бледном лице не было ни грамма косметики. Прямые, пепельно-серые волосы свисали до плеч.

— Входите, — пригласила Талли, и Джулия окончательно убедилась, что это она.

— Входите же, — повторила хозяйка без всякого выражения, но глубоким, идущим откуда-то изнутри голосом. Да, это была Талли.

— Вы, должно быть, Лаура. Рада вас видеть. Это Бумеранг, — сказала она, показывая извивающегося в ее руках ребенка.

— Подержи его, пожалуйста, Джулия. И ради Бога, что бы он ни делал, не пускай его на пол — его энергия безгранична.

Она взглянула на малыша и добавила:

— Я быстро. Оставила наверху его одежки. Мы принимали солнечные ванны.

Талли ушла, а Джулия осталась стоять, напряженно держа ребенка. Он был совсем голый и, не переставая, вертелся. Не успела она подумать, что он может ее намочить, как младенец не преминул это сделать. Теперь Джулия старалась не прижимать его к себе. Лаура смеялась. Минута-другая прошли спокойно, потом ребенок заплакал.

— Хорошо, все хорошо, — непринужденным тоном сказала Талли, вернувшаяся с одеждой, кувшином с охлажденным чаем и крекерами. — Мама здесь, — со вздохом обратилась она к ребенку.

Талли забрала сына у Джулии, и все уселись.

Последовала продолжительная тишина, пока Талли разливала чай, вытирала пол и одевала мальчика в матросский комбинезончик.

Джулия смотрела на Талли, и ей хотелось плакать.

— Ну наконец, — нарушила молчание Талли, — и как вы?

— Хорошо, — нетерпеливо откликнулась Джули. — А ты?

— Замечательно, как видишь.

— Сколько вашему малышу? — поинтересовалась Лаура.

— Малышу? Да он великан. Весит двадцать фунтов. Он в пять раз толще соседского кота.

— Так сколько же ему?

— Шесть месяцев. Родился двенадцатого марта.

— И его зовут Бумеранг? — спросила Джулия.

— Да. Тебе нравится? Это я выбрала это имя.

— Здорово. Но почему ты назвала его Бумерангом?

— По-моему, звучно. Как имя футболиста или еще что- то в этом роде. Ни с кем не спутаешь. Сокращенно — Бум. Как тебе?

Джулия пропустила вопрос мимо ушей.

— Бумеранг, а дальше?

— А дальше, — повторила задумчиво Талли. — Полагаю, Бумеранг Де Марко.

— Да! — вырвалось у Джулии, к счастью, она в этот момент наливала себе чай, и можно было не встречаться взглядом с Талли. Де Марко!

— Так вы поженились, — наконец произнесла она, не глядя на Талли.

— Конечно же, поженились, — ответила та. — Кто-то же должен заботиться о нас.

Джулия все еще не могла поднять глаз на подругу.

— Ты все еще работаешь у Хиллера?

— Теперь я мать. Бумерангу всего лишь шесть месяцев.

— Ты учишься? — продолжала спрашивать Джулия.

— Теперь я мать, — повторила Талли, и снова Джулия не смогла поднять глаза, даже чтобы посмотреть на движущиеся губы Талли.

— Расскажи, чем вы теперь занимаетесь, — попросила Талли. — Вы все еще на Солнечном Лугу?

Лаура засмеялась, Джулия — нет.

— Нет, — ответила она. — Мы давно покинули это место.

— Мы путешествуем, — пояснила Лаура.

— Путешествуете? Это хорошо.

Талли больше не задавала вопросов, но они все равно стали рассказывать. Говорила больше Лаура. Ее рассказ пестрил названиями: Новый Орлеан, Кей Вест, Миссисипи, Джорджия, Нью-Мексико, Мехико, Калифорния.

— Калифорния, — повторила Талли, и что-то на мгновение вспыхнуло в ее глазах, как таинственный свет мотылька.

— Вся одежда — на себе, палатка и машина, — рассказывала Лаура. — Отличная жизнь. Никакой ответственности.

— Да, никакой, — сказала Талли, и Джулия с удивлением почувствовала, что ей очень хочется попросить Лауру, чтобы та заткнулась.

— Сколько палаток? — поинтересовалась Талли.

— Только одна, — ответила Лаура и добавила: — Замечательный у вас дом.

— Да, спасибо. Только одна? Вам так нравится иметь общий дом?

— Дом и жизнь, — откликнулась Лаура.

— Ну что же, — сказала Талли и перевела взгляд на Джулию. Та хорошо поняла этот молчаливый укор. «Я должна была прийти одна, — уже двадцатый раз за двадцать минут подумала Джулия. — Я должна была одна прийти к моей старой подруге. Тогда бы я рассказала ей обо всем. Я могла бы попросить прощения, что-то объяснить. Может быть, Талли что-то рассказала бы мне. Как это вышло?»

Талли поднялась.

— Ему пора спать, — сказала она.

— Хорошо, — согласилась Джулия. — Мы подождем, пока ты спустишься.

Талли холодно оглядела подруг.

— В это время мы оба спим.

Джулия опустила голову, чувствуя себя виноватой. Она подошла, чтобы обнять Талли, но та отпрянула. Джулия поцеловала головку ребенка и прошептала Талли:

— Я зайду еще.

— Да, заходи, — громко сказала Талли. — Была рада познакомиться с вами, Лаура. Счастливо.

Она проводила подруг до двери и закрыла ее за ними, прежде чем они успели спуститься с веранды.

2

На следующий день около шести часов вечера. Джулия одна стучала в дверь Талли. Талли впустила ее.

— Бумеранг спит? — спросила Джулия.

— Уже нет.

Поднявшись наверх, Талли расстегнула свой халат из набивного ситца и стала кормить малыша. Джулия тихонько сидела рядом и смотрела на них. Волосы Талли оказались длиннее, чем ей показалось вчера, совсем прямые и совершенно тусклые. Черты ее лица, не подчеркнутые макияжем, выглядели бледными и сухими. Ее губы, которые так редко улыбались, были и сейчас плотно сжаты, а тонкие морщинки у краешков рта говорили Джулии о том, что губы Талли оставались плотно сжатыми все последние пятнадцать месяцев.

— Где твои ресницы, Талли? — шутливо поинтересовалась Джулия.

— В комоде. Ты ведь не думаешь, что они были настоящими?

Талли располнела, и ее груди сейчас были большими, белыми и полными молока.

— Я вижу, ты прибавила в весе, — заметила Джулия, пытаясь поддержать разговор.

— Я тоже вижу, ты прибавила в весе, Джул. И к тому же хорошо загорела. Ты это специально или просто целыми днями на воздухе?

Джулия проглотила комок, подступивший к горлу.

— Прости меня, Талли.

— Не извиняйся. Я действительно поправилась. За что ты просишь прощения?

— За то, что не писала и не звонила. Мне правда очень стыдно, Талли.

Талли только махнула рукой.

— Джул, мы все очень заняты. Когда-то мы были близкими подругами, но это было так давно. Теперь у каждой из нас свой путь. — Она помолчала и добавила: — Не стоит из-за этого огорчаться.

Покормив Бумеранга, Талли застегнула халат и поцеловала сына в нос.

— Давай спустимся вниз. Здесь так хорошо ранними вечерами.

Талли оказалась права. Здесь и правда было замечательно. Большой сад смотрел на юго-запад. Вдоль забора росли красные и белые цветы и несколько подсолнухов. Джулия разглядела даже аккуратный ряд физалисов, склонявших свои розовые головки в сторону дома.

— Замечательные цветы, Талли. Кто их сажал? Ты?

Талли недоуменно посмотрела на подругу.

— Я? Сажала цветы? Нет, это Милли. Милли — наша экономка, кухарка и садовник.

Джулия весело улыбнулась.

— Леди Чаттерлей тоже не сажала сама цветы. Но ты ведь не леди Чаттерлей, или есть немножко?

— Нет, и Милли не мой любовник, — ответила Талли, пытаясь улыбнуться. Они сидели в садовых креслах, а Бумеранг возился на одеяле возле их ног.

— Почему он не в манеже? — спросила Джулия. — Я думала, сейчас у всех современных мамаш есть манеж.

— Я не современная мамаша, — решительно возразила Талли, — и не собираюсь сажать своего ребенка в клетку.

— Его действительно зовут Бумеранг? — спросила Джулия.

— Да.

Они посидели молча.

Наконец Талли сказала:

— Я замужем за Робином.

Джулия кивнула, но промолчала.

Талли старалась смотреть в сторону, но могла бы и не трудиться, потому что Джулия все равно не могла поднять на нее глаза. Именно не могла.

— Я ничего не понимаю, — осторожно сказала Джулия, любуясь Бумерангом, — в прошлом сентябре я по лучила от тебя открытку, где было написано «Я выбрала моего учителя!»

— Да. Я выбрала учителя. Но, видимо, у Господа в отношении меня оказались другие планы.

— Расскажи мне… — попросила Джулия. — Расскажи мне, что случилось.

Но было так томительно сладко сидеть здесь, в саду, вдыхая аромат хлопчатника и подсолнечника, этот запах Канзаса, и подставлять лицо под мягкие лучи уже заходящего солнца, что Джулии почти не хотелось знать, как все произошло. Здесь все дышало благополучием. Но тут же Джулия устыдилась своего равнодушия и постаралась не показать его. «Сколько раз мне было стыдно за последнее время», — подумала она.

— Какое-то время после того, как ты уехала, — рассказывала Талли, — все было очень неопределенно. В июне Джереми отправился по делам в Калифорнию.

Талли помолчала, потом продолжила:

— А я провела июнь с Робином.

Казалось, слова даются ей с трудом, она старалась не смотреть на Джулию.

— А когда Джереми вернулся и сказал, что получил работу, я вернулась к нему. Но он спросил меня, виделась ли я с Робином, и я не стала отпираться. Джереми просто взбесился. Мы не виделись несколько недель, и я опять встречалась с Робином. А затем вернулась Трейси Скотт.

— Ну да? — удивилась Джулия.

— Угу. И захотела занять свой дом.

— Может, ей нужен был сын?

— Она хотела занять свой дом, — повторила Талли безжизненным голосом.

— Понятно. А ты что?

— Я оставила мой трейлер и перебралась к Джереми. Мы решили отправиться в Санта-Круз. Джереми должен был начать работать с января. И я дала согласие на всю осень. Это было не так уж сложно. Я собиралась пропустить один семестр.

— Ты перебралась к нему. А дальше? — торопила ее Джулия.

— У меня не было выбора. Трейлер не принадлежал мне.

— А Робин?

— Что Робин? Теперь я с ним.

Джулия покачала головой.

— Я все равно не понимаю.

— Я забеременела, — сказала Талли.

— А-а, — протянула Джулия и добавила: — Понятно.

Но, по правде говоря, она ничего не понимала, кроме того, что солнце садится, а Бумеранг пытается засунуть себе в рот пучок травы.

— Меня не тошнило по утрам, никакого дискомфорта, ничего, — продолжала Талли. — Я забеременела в июне, а догадалась об этом лишь в сентябре. Целый месяц после этого я провела с Джереми.

— Ты не принимала таблетки? — удивленно спросила Джулия.

— Принимала. И потому не обратила внимания на задержку. Эти дела никогда не отличались у меня регулярностью.

— Я имела в виду противозачаточные таблетки, — уточнила Джулия.

— Ну да. В июне я подцепила какую-то инфекцию. Пришлось сделать курс пенициллина. Возможно, это снизило эффективность таблеток. Кто их знает?

— А… В июне, — сказала Джулия. — В июне…

Это должно было что-то значить. С прошлого июня прошло пятнадцать месяцев. Те пятнадцать месяцев, в течение которых Джулия колесила по пыльным дорогам.

— Так что же случилось в июне?

— Я же сказала тебе, — вздохнула Талли. — Джереми как раз уехал в Калифорнию.

У Джулии округлились глаза — внезапно ей все стало ясно. Джулия попыталась понять, что же чувствует Талли, но та, опустив голову, разглядывала траву, да и вообще ее серые глаза редко выражали подлинные чувства. Их едва ли можно было назвать зеркалом души.

— Талли, — произнесла наконец Джулия. — Этот ребенок… он не от Джереми.

— Да, Джулия, — подтвердила Талли.

— Но он же мог быть его?

— Джулия, — сказала Талли устало, — здесь нельзя было ошибиться ни в дате, ни в сроках. Джереми мог бы подсчитать. Да и не он один.

Джулия потерла виски.

— Так, Талли. Подожди минутку. Объясни по порядку, что же все-таки произошло. Ты говорила мне, что не хочешь иметь ребенка. На дворе, слава Богу, 1982 год. Ты платишь хорошему доктору три сотни долларов, он делает все необходимое, и ты свободна, как ветер.

Наконец Джулия смогла посмотреть в лицо своей подруги.

«Привет, моя старая загадочная подружка. Я снова пришла побеседовать с тобой».

На этот раз Талли долго молчала. Джулия, сдерживая дыхание, слушала пение птиц, прощающихся с заходящим солнцем, агуканье маленького Бумеранга и его возню в траве. Было жарко, а Талли продолжала хранить молчание. И Джулии опять стало стыдно за свои необдуманные, случайно сорвавшиеся слова. Может быть, Джереми был категорически против аборта, и тогда Талли вынуждена была сказать ему правду? А сказав правду, ей пришлось расстаться с ним. И после того как Талли оставила его, она все рассказала Робину, и, может быть, Робин не захотел избавляться от ребенка; а может быть, Талли отказалась сделать это? Может быть, слова Талли о том, что она никогда не захочет иметь ребенка, были не так уж искренни? Может быть, Талли не признавала абортов? Может быть. Они никогда не говорили об этом, пока учились в школе. Талли всегда старательно избегала подобных тем.

Талли не мигая смотрела на сына.

— Мы пытались, — сказала она. — Я пыталась. Во-первых, я сказала Джереми. Я растерялась. Я никогда не умела просчитывать последствия. У меня не было иллюзий, не было сомнений. Казалось, что все совершенно ясно. Понимаешь ли, я сказала Джереми, что ребенок родится в марте. Он раньше, чем я, понял, что сроки не совпадают. И что мне оставалось делать? Сказать, что ошиблась? «Совсем не в марте, это не так. В апреле, дорогой, именно в апреле». И потом, когда ребенок родится…

Талли посмотрела на темноглазого и темноволосого малыша.

— А потом врать ему, что в моей семье была испанская кровь? — Она покачала головой. — Все это не для меня. Я сказала ему правду.

— И как он воспринял?

— Ну, — Талли вздохнула, — примерно так, как когда-то рассказывала мне тетя Лена, — лучше, чем отец моей матери, оказавшийся в подобной ситуации. Но ненамного.

— Он сказал тебе, чтобы ты уходила?

— Да. И еще много чего. — Талли помолчала. — Мы расстались не сразу, но уже не могли быть вместе. Джереми не сумел смириться с тем, что произошло. Не мог. И не потому, что не хотел. Он был не в состоянии прикоснуться ко мне, просто подойти. Не мог говорить со мной, не заглянув мне в глаза и не повторив, что я разбила его жизнь. В конце концов я ушла от него. В октябре. В одно воскресное утро просто сказала: «Я ухожу!» Он даже не поднял глаз от чашки с кофе. Я ушла. Весь кошмар заключался в том, что я ушла в никуда. — Талли глухо рассмеялась. — В никуда, Джулия. У меня не было средств к существованию. Я ведь не работала, просто жила с Джереми. Много читала. Смотрела телевизор. Шейки тогда еще жила с родителями. Мать окончательно обосновалась в Мэннингере, а тетя Лена меня всегда смертельно ненавидела. — Талли перевела дыхание. — У меня не оставалось выбора. И я отправилась в Манхэттен.

— А… — протянула Джулия, — ты поехала к Робину. И что же он? Как ты обо всем рассказала ему?

— Было воскресенье, он играл в регби. Я подкараулила его в перерыве между таймами. «Что ты здесь делаешь?» — спросил он. «Я ушла от Джереми», — ответила я. Он сказал: «Да? Мне не нужны объедки». «Я беременна», — сказала я.

— О Боже! Как же это?! — воскликнула Джули. — И что же он?

— Ничего, — ответила Талли. — Пошел играть дальше. Насколько я помню, его команда проиграла. У него даже кончик носа побелел. Он вышел с поля, ругаясь на чем свет стоит, подошел ко мне и спросил: «Так зачем ты все это мне рассказываешь?» Я сказала: «Потому что это твой ребенок». — Талли не отрываясь смотрела на сына. — Затем Робин поинтересовался, насколько это точно. Посмотри на малыша, Джул. Разве тут можно сомневаться?

Джулия посмотрела на Бумеранга Де Марко.

— Нет, — промолвила она. — Он весь в отца.

И про себя подумала: «Очень красивый ребенок».

Талли продолжала.

— Затем мы отправились к Робину и около часа делали вид, будто решаем, как поступить. Он спросил меня, что я собираюсь делать.

Талли стиснула зубы, и морщинки вокруг ее плотно сжатых губ обозначились так же резко, как белые колонны на фоне темного фасада дома на Техас-стрит. А ее глаза, ее глаза! Джулия опустила голову. Она была не права, не справедлива в отношении Талли. Сейчас все чувства ясно читались в обычно бесстрастных серых глазах.

— Я сказала, что не собираюсь замуж. Он сказал: «Кто говорит о женитьбе?» Я сказала, что не хочу ребенка. Он ответил, что надо было сообщить ему раньше, теперь может быть уже поздно. Все-таки он проявил интерес или хотя бы притворился. Предложил найти хорошего врача. Я спросила: «Где? В Вичите?» Он сказал, что у нас уже нет времени ехать в Вичиту, срок слишком большой. Наконец я сказала, что не собираюсь делать аборт. Так я хочу оставить ребенка? Нет. Ни то, ни другое. Он сказал, что выбор за мной. Я спросила, хочет ли он, чтобы я избавилась от ребенка. Он ответил, что только если это не его ребенок. Я спросила, признает ли он свое отцовство, и знаешь, что он ответил? Что он уверен — я пришла к нему только потому, что была в отчаянии, я пришла, потому что мне некуда больше идти, как тогда, когда я ушла от своей матери. Он сказал — Боже, помоги мне, — что согласен терпеть меня в своем доме до самых родов, только чтобы не дать мне избавиться от его дочки.

Джулия неожиданно почувствовала желание подойти и взять на руки Бумеранга. Взять на руки и прижаться щекой к его макушке.

— Неужели он так сказал?

— Именно так. Я спросила, почему он так уверен, что родится девочка. Оказалось, он всегда мечтал о дочке.

В этот момент Джулии казалось, что она сама любит Робина.

— Но, Джул, у меня было уже четырнадцать недель, — продолжала Талли. — Нужно было на что-то решиться. В течение следующей недели он сделал все необходимое, и мы уехали.

Она снова замолчала. И это молчание говорило Джулии больше, чем короткие, отрывочные объяснения Талли.

— Ничего, — мягко произнесла Джулия, — ничего.

Талли вздрогнула, поднялась и взяла на руки Бумеранга.

— По дороге в Топику я спросила его, женится ли он на мне, если я оставлю ребенка. И он сказал «Да».

— Так вы вернулись и поженились?

— Да. Вернулись и поженились. В прошлый День Благодарения.

«Прошлый День Благодарения! Так вот чем объясняется случайная встреча у «Дилана» Талли и моей матери», — подумала Джулия.

— А Джереми? Ты виделась с ним после?

Талли покачала головой.

— Конечно, нет. Думаю, он проработал до октября, а после уехал в Нью-Йорк.

Талли помолчала, щурясь на солнце.

— Он не заслуживает внимания! — сказала Джулия.

— Конечно, не заслуживает. И Робин тоже.

Талли что-то промычала.

— Талли, это избитая-избитая ситуация. Двое ребят и одна девушка. Вечный треугольник.

— Не думаю, — ответила Талли без всякого выражения. — Меня хватит только на одного! — Она тихонько укачивала Бумеранга, прижимая его к груди.

Талли дотронулась до руки подруги, пытаясь догадаться, о чем та думает.

— Подумаешь, большое дело — эта Калифорния. Честно!

— Да, конечно.

— А как у тебя с Робином? — осторожно спросила Джулия, страстно желая, чтобы с Робином все было в порядке. И еще ей очень хотелось, чтобы Робин пораньше пришел домой. Тогда она смогла бы увидеть свою старую подругу Талли в качестве жены Робина Де Марко.

— Что тут интересного? — спросила Талли.

Плечи Джулии опустились.

— Как твоя мама? — Она попыталась перевести разговор на другую тему, но увидев, как изменилась в лице Талли, воскликнула:

— Что? Умерла? Что случилось?

Талли развернула свое кресло и посмотрела на дом. Показывая на окно слева, она сказала:

— У Робина были грандиозные планы относительно моей матери. Грандиозные планы.

— Что это значит?

— Понимаешь, Робин считает, что если мы обеспечим ей хороший уход, то положение улучшится. Если она будет видеть от окружающих лишь доброту и заботу, которых была лишена всю жизнь, то придет в себя и станет хорошей бабушкой.

— Что ты говоришь? И что он сделал?

— Он забрал ее из Мэннингера. Помнишь, в 81-м я рассказывала тебе, он купил это чертово кольцо и пришел делать мне предложение Он хотел жениться на мне и купить этот дом, чтобы я могла привезти сюда мою мать. Можно сказать, что он сделал предложение через меня моей матушке.

— О нет! Он должен был знать, как ты к этому отнесешься. О чем он думал? Ты что, ничего не рассказывала ему? — возмутилась Джулия.

— Он все знал, — ответила Талли.

— О Боже! — только смогла вымолвить Джулия. Оглянувшись, Джулия мельком увидела выражение лица, с которым Талли смотрела на свой дом.

— Ну и как? Все было лучше, чем ты ожидала? — с надеждой спросила Джулия.

— Нет, Джули. Лучше не было.

Джулия подумала о Робине, о том, каким добрым становилось его лицо, его глаза, когда он смотрел на Талли еще в те времена, когда они учились в школе. Она не могла поверить, что Робин привез Хедду Мейкер на Техас-стрит из низости. Или из глупости.

Талли тронула Джулию за руку и перевела разговор.

— Расскажи мне, как ты путешествовала.

— О, неплохо. Даже здорово.

— Такая жизнь понравилась тебе больше, чем студенческая?

— Разумеется. Великолепная жизнь. Мы работали на открытом воздухе. Чувствовали себя отлично. Знаешь, как говорят, — когда тело здорово, то и голова ясная. Мы по-настоящему счастливы.

— Ага, — согласно кивнула Талли.

Джулии очень хотелось, чтобы Талли начала ее расспрашивать и тогда она рассказала бы о своей жизни.

Несколько минут они сидели молча. Потом Талли сказала, что скоро придет Робин и ей надо приготовить обед.

— Ты готовишь? — удивилась Джулия. — Ну, теперь я действительно поражена.

— Да, за двадцать минут в микроволновой печке.

— Робин, должно быть, любит, когда ты ему готовишь

— Любит.

Талли поднялась.

— Когда он обычно возвращается?

— По-разному. Он часто задерживается.

Талли и Джулия медленно обошли дом с южной стороны и вышли к крыльцу. Талли, держа на руках Бумеранга, села в кресло-качалку на веранде. Джулия стояла перед ней.

— Я слышала, Шейки вышла замуж.

— Фрэнк хороший парень, — сказала Талли.

— Джек не приезжал на прошлое Рождество?

— Приезжал. Но у Шейки уже был Фрэнк.

— А-а… — протянула Джулия. — Так она отказала Джеку?

— Отказала? Нет. Она оставила Фрэнка и две недели провела с Джеком.

— А потом Джек уехал?

Талли кивнула.

— И Шейки вернулась к Фрэнку. Они решили пожениться.

— Понятно. Но что произошло на Рождество? — спросила Джулия.

— Откуда я знаю? — ответила Талли.

Джулия тряхнула головой. Ей как-то не верилось.

— Так Фрэнк из тех парней, что могут согласиться на такое?

— А кто не может? — вопросом на вопрос ответила Талли.

«Да, — думала Джулия, — Кто? Мы оставляем дорогих нам людей. Мы со всем соглашаемся. Живем в палатках и едим сырую кукурузу. Не видим наших матерей. Обходимся без душа. Теряем друзей, которые нужны нам как воздух. Всех друзей. И наши друзья идут своей дорогой».

Джулия откашлялась.

— Я давала о себе знать не так часто, как могла бы…

Талли не дала ей докончить.

— Ничего. Все в порядке. Я все понимаю. Правда.

— Ты все еще ходишь к Святому Марку? — поинтересовалась Джулия. — Моя мама видела тебя там.

— Да, хожу. Каждое воскресенье. Но обычно не к мессе. Там столько народу. Бумеранга это раздражает! Да и меня тоже. Я прихожу позже. Обычно я оставляю Буми с Робином и забегаю на несколько минут. Только иногда такая прогулка растягивается на полдня: я иду в церковь, а потом по магазинам или куда-нибудь еще.

Джулия снова откашлялась.

— Ладно. Я рада была снова увидеться с тобой, Талли. Правда рада.

Она наклонилась и поцеловала Талли и Бумеранга.

— Пока. Простите меня. Я постараюсь стать более обязательной.

— Не извиняйся, Джулия. Только появись как-нибудь опять.

Джулия погладила Бумеранга по головке.

— Не могу поверить, что ты мать, Талли. Не могу поверить, что это твой сын.

— Не ты одна не можешь в это поверить, — сказала Талли, лаская ножки Бумеранга. — Кстати, Джулия, а что это за Лаура?

Джулия уже собралась было уйти, но, обернувшись, встретилась глазами с подругой. Ее ресницы подозрительно блестели, и Джулия опустила голову. После всего, что было сказано, она не могла уйти просто так.

— Что тебя интересует?

— Кто она? — повторила свой вопрос Талли.

— Лаура, — объяснила Джулия, — моя подруга.

— Твоя подруга.

— Моя… компаньонка.

— Компаньонка. Понятно.

Талли дотянулась до руки Джулии, пожала ее и улыбнулась.

— Теперь я понимаю, почему ты никогда не знала, что делать с Томом.

Лицо Талли смягчилось, но улыбка медленно погасла.

— Вот смеялась бы Джен, если бы узнала.

— Она знала, Талли.

Талли замолчала.

— Знала? — переспросила она, наконец. — И смеялась?

— Смеялась и смеялась, — ответила Джулия, слова застревали у нее в горле.

«Удивительно, что Талли понимает все так же, как я…» — подумала Джулия.

Прощаясь, Джулия прижалась щекой к щеке Талли.

— Ты знаешь, мы снова должны расстаться, — сказала Джулия.

Талли не ответила.

Джулия кивнула в знак того, что понимает ее.

— Удачи тебе, Талли.

— Удачи и тебе, Джул,

— Знать бы, что это такое, — сказала Джулия. — Я думаю, что ты поступаешь абсолютно правильно, Талли Мейкер. Абсолютно правильно. Я считала так, еще когда училась в школе, и считаю так сейчас. У тебя правильный взгляд на вещи.

— Да, — прошептала Талли. — Правильный.

— Мне всегда нравился Робин, — добавила Джулия.

— Я знаю. Возможно, тебе надо было выйти за него замуж, — сказала Талли.

— Я люблю тебя, Талли.

Талли лишь кивнула. Джулия заглянула в лицо подруги и увидела, что ее глаза закрыты. Она думала, уходя, как трудно прочесть в серых глазах Талли, что же делается в ее душе.

У калитки Джулия обернулась и крикнула:

— У тебя замечательный дом!

— Замечательный! — откликнулась Талли, взмахнув на прощание рукой. — Хорошего тебе урожая!

глава двенадцатая

ВИЧИТА

Сентябрь 1982 года

1

После ухода Джулии Талли так и осталась сидеть в кресле на веранде. Веранда выходила на северо-восток, и она не могла видеть заходящее солнце, зато перед ее взором открывалась вся улица. Так они сидели довольно долго. Талли укачивала никак не желавшего засыпать Бумеранга и думала: «Джулия… Что с ней? Чем она сейчас занята?»

«…Ее дом чуть больше, чем мой. Ее дом — это поле в Айове и пустыня в Неваде, это какая-нибудь прерия на Западе, а она сидит и смотрит из своей палатки или машины, и думает, что это и есть ее дом. Он где-то там, но не здесь. И мы обе до сих пор не знаем, как его найти.

Черт побери! Да, мы, конечно, знаем. Слишком хорошо знаем. Он там, где все наши хрупкие мечты, которые уносят жестокие канзасские ветры. Мы не знаем, куда они дуют, и они душат нас. Мы всегда бегали наперегонки от школы до Сансет-корт — кто первый дотронется, — а теперь вот я неторопливо хожу на кладбище Святого Марка, чтобы возложить цветы».

Продолжая укачивать малыша, Талли стала напевать ему своим мягким грудным голосом песенку Дженис Айэн.

Бумеранг тихонько агукал.

— Мой любимый дом… — пела Талли. — Это все, о чем я мечтала. И твой папочка, Бумеранг, заплатил за все.

Талли не обманывала подругу — Робин действительно вскоре должен был вернуться домой. Но, как бы там ни было, она не собирается готовить ему обед. Когда явится, прекрасно перекусит тем, что осталось со вчерашнего дня. Вообще-то Милли готовила каждый день, но сегодня был вторник — ее обычный выходной.

Робин вполне способен сам о себе позаботиться, и Талли не собирается даже думать об обеде. И о Робине ей тоже не хотелось думать. Она решила оставаться на веранде до тех пор, пока солнце совсем не сядет и привычные краски не приобретут красновато-коричневый оттенок. Потом можно будет встать, и пойти купать малыша, и готовить его ко сну.

«Как теперь выглядит Джереми? — подумала она. — Я почти забыла его». Теперь он был для нее лишь тем, кто находится за пятнадцать сотен миль, — человеком, с которым она жила, человеком, который был ей небезразличен, но лицо его она не могла сейчас даже вспомнить. Однако их общие планы помнила очень хорошо. Они собирались жить вместе, и Талли мечтала увидеть Калифорнию. «У Джереми такие голубые глаза! Он не мог смотреть на меня, когда я укладывала вещи, но он ничего, ничего уже не мог сделать. Только сказал: «Мне все равно, чей это ребенок, все равно. Пожалуйста, Талли. Не покидай меня. Пожалуйста, не уходи».

Но Талли знала, что они никогда не смогут жить вместе. Ни он. Ни она.

«Милый Джереми. Я разбила тебе сердце? Да. Я забыла, как ты выглядишь, но этого я не забуду».

Она опустила глаза на спящего у нее на груди ребенка. В голове вертелась мелодия, которую никак не удавалось поймать. Талли крепко прижала к себе сына, продолжая раскачиваться.

«У меня есть своя веранда и кресло-качалка. Мы сидим здесь с Бумерангом каждый день, поем и тихонько раскачиваемся, поем и раскачиваемся. И смотрим на улицу. Когда я была маленькой, я точно так же сидела на кровати и раскачивалась, пытаясь спастись от мира и от самой себя, а сейчас я сижу здесь, вижу двор и веранду, забор и окна, и дубы, и кедры, но по-настоящему отчетливо я вижу только трейлер Трейси Скотт.

Я вижу перед собой ее трейлер и ее сына, железную дорогу и Канзас-авеню. Всегда одно и то же. Я сижу здесь, но мысли мои там.

Сейчас у меня свой собственный дом и все, что нужно. Все так, как я себе когда-то воображала, и даже лучше».

Первый раз Талли увидела дом изнутри, когда была уже на седьмом месяце, и вновь почувствовала боль. Робин только что договорился с вдовой, которая жила здесь. Талли не хотела видеть дом, пока он не будет куплен. Нет, не то. Она вообще не хотела его видеть, но когда сделка свершилась, у нее уже не оставалось выбора.

Техас-стрит, номер 1501. Гостиная занимала почти весь первый этаж. Паркетный пол тянулся от парадной до задней двери, ниши окон выходили на улицу и на задний двор, позволяя любоваться закатом. Когда они въехали, Робин так поставил кушетку, чтобы целый день Талли и Бумеранг могли любоваться восходом и закатом.

В задней части дома располагалась огромная кухня. Большую ее часть занимал дубовый стол, еще там стояла двуспальная софа, книжные полки и цветы в горшках. Дверь кухни выходила во двор, и Талли могла оставлять там Бумеранга в кресле-качалке и присматривать за ним, оставаясь на кухне. В северной части дома находилась столовая и примыкающая к ней небольшая комната. С тех пор, как они сюда въехали столовой пользовались только раз или два.

На южной стороне была маленькая солнечная комната и Талли развела комнатные цветы. Ее калифорнийская комната. Здесь росли только два вида зелени — кактусы, которых насчитывались сотни, и дюжина пальм. Робин купил ей их в начале лета.

Он не мог оставить работу, чтобы поехать к морю, и взамен подарил ей пальмы.

В солнечной комнате стояли плетеная банкетка, плетеные стулья и корзины. Малышу нравилось, как шуршат прутья, и Талли целыми днями просиживала здесь с ним. Малыш слушал, а она смотрела на пальмы.

Наверху было пять спален. Одна из них тянулась вдоль фасада, и три ее окна выходили на север и северо-восток. Детская выходила на солнечную юго-восточную сторону. Три другие спальни располагались на третьем этаже. Две из них не использовались, а третью отдали Хедде Мейкер.

Когда Робин и Талли поженились и Робин начал переговоры о покупке дома, он поставил единственное условие: Хедда переедет сюда — «как бы ты к этому ни относилась».

— Но ты же знаешь, как к этому отношусь я, — возразила Талли.

— Вот что, Талли. Это единственное, о чем я тебя прошу. Я не требую, чтобы ты стала хорошей женой или хорошей матерью. Я хочу только, чтобы ты позволила мне проявить минимум доброты к Хедде.

Талли заметила, что ни в каком доме она не хотела бы вновь жить со своей матерью.

— Как ты не понимаешь?! Любой дом в ее присутствии превращается в Рощу.

Но Робин был неумолим, он обещал свести до минимума любые контакты жены с Хеддой, но в большом доме Де Марко она получит комнату. А Робин наймет для нее сиделку и пригласит постоянного психотерапевта.

Талли не соглашалась.

— Нет, — сказала она. — Не покупай тогда этот дом. Я не хочу жить здесь. Я не смогу содержать его в порядке.

— Хедда не останется в Мэннингере, где бы мы ни жили, Талли. И дом на Техас-стрит не так уж велик. Содержать его тебе будет не труднее, чем любой другой.

— Нет, нет, — повторяла Талли.

Робин заявил, что не собирается терпеть такое отношение Талли к собственной матери.

— Я сказала хоть одно непочтительное слово в ее адрес?

— Нет, ты всегда была очень сдержанна. Но ведь это твоя мать, — убеждал ее Робин.

— Вот именно! Моя, а не твоя!

На это ему нечего было возразить.

— Может быть, ты думаешь, что, превратив для меня в ад каждый день под крышей этого дома, ты вернешь свою собственную мать? — спросила его Талли.

Робин побледнел, но взгляда не отвел.

— Как ты не понимаешь, она же полностью беспомощна, парализована, — защищалась Талли. — Она едва может наклонить голову. Не может сама принять ванну. Ей необходимо устройство для вызова сиделки. Ей нужны нянечка, повар и массажист. Единственное, что ей не отказывает служить, так это рот. Я не хочу, чтобы она находилась в моем доме. Я не смогу как следует заботиться о ней, я буду слишком занята ребенком. Нашим ребенком, — добавила Талли со значением.

Робин скривился.

— Не надо, Талли. Ты не хочешь помочь собственной матери, хотя тебе это ничего не будет стоить. Как же мы станем жить?

Талли была в отчаянии.

— Робин, ты просто безнадежен. Ну, как ты не можешь понять? Шестнадцать лет я мечтала оказаться от нее как можно дальше. Это мне просто жизненно необходимо — так зачем же ты хочешь лишить меня этого? — ее голос сорвался. — Ты ведь получил то, что хотел — ты получил меня, мы поженились, так чего же ты еще хочешь?

— Я получил то, что хотел, не так ли? — саркастически переспросил Робин. — Неужели? Я получил девчонку, подружку по танцам, которая морочит парням голову, сама не знает, кто ей нужен, живет сначала с одним, потом с другим, а в отсутствие второго возвращается к первому. Наконец, она беременеет и решает, что ребенку нужен отец, а я подхожу на эту роль. Этого я хотел?

Талли молча смотрела на него. Прошло всего шесть дней, как они поженились. Они собирались ехать к Брюсу на обед по случаю Дня Благодарения.

— Понятно, — сказала Талли после паузы. — Я такая плохая, что ты мне в наказание решил привезти сюда мою мать. Так, что ли? Кто же ты после этого? Господь Бог? А, Робин?

Он лишь покачал головой, она его не понимала.

— Робин, — тихо произнесла Талли, — пожалуйста. Ты же знаешь, что я пережила из-за нее. Не делай этого. Ради меня. Ради нас. Ведь нам предстоит вместе жить, не нужно так начинать семейную жизнь.

Как тяжело оказалось подобрать необходимые слова! В прошлую пятницу Талли стояла радом с этим человеком перед мировым судьей в простом платьице, без фаты и кружев и слышала эти слова: «Живите вместе». Она видела судью и его черную мантию. Она видела солнце за окнами зала суда и деревья, застывшие в ожидании зимы. Голоса судьи и Робина эхом отдавались в ее голове, подпрыгивая, словно пинг-понговые шарики и, казалось, были отдалены от нее тысячами миль. «Таааалллллиииииии… Таааа… лллиииии…»

«Живите вместе». Она произнесла эти слова, и тишина воцарилась в комнате. Спокойная, как утренняя молитва. Равнодушная, как утренняя газета, где нет ничего, что касается лично тебя.

— Не стоит начинать с этого нашу жизнь, — повторила Талли.

Но Робин, презрительно усмехнувшись, сказал:

— Не тебе говорить о таких вещах, Талли Мейкер, не тебе.

— Робин, — Талли сделала еще одну попытку. — Я знаю, что причинила тебе боль. Прости меня. Я приложу все силы, чтобы искупить это. Я научусь быть хорошей женой и даже хорошей матерью, хотя, видит Бог, у меня перед глазами никогда не было достойного примера. Я сделаю все, чтобы угодить тебе, но откажись от своего решения. Не разрушай наш союз раньше, чем мы успели создать его. Я не хочу, чтобы наша семья умерла, еще не родившись. Не причиняй мне боль.

— Не разыгрывай мелодраму, Талли, — сказал Робин. — Ты неправильно поняла меня. Я хочу привезти сюда твою мать совсем не для того, чтобы наказать тебя. Ее переезд никак не будет тебя затрагивать, но ты поступишь правильно, если, как взрослая женщина, как будущая мать, станешь поддерживать с ней хорошие отношения.

— Ты страшный упрямец, Робин, — гневно воскликнула Талли. — Ты слишком хорош, чтобы понять, что не сможешь переделать меня. Ты получил право причинять мне боль, будь оно проклято, но со мной ты ничего сделать не сможешь. Ты так добр к моей матери, но позволил умереть своей, не сказав ей ни слова. Ты псевдоблагородный подонок.

Робин сжал кулаки, и краска схлынула с его лица, но он сдержался.

Дом был куплен, и все три тысячи пятьсот долларов выплачены, а сверх того — налог в сто долларов. Все необходимое для матери Талли тоже было заказано и оплачено. И для Талли… Точнее, каждая из них была заказана и оплачена, и вот они поселились все вместе.

Талли и Робин переехали из Манхэттена 10 февраля 1982 года, вскоре после того, как Талли исполнился двадцать один.

Хедду Мейкер неделю спустя Робин лично доставил на Техас-стрит. Талли в это время отсутствовала. Она пошла в кино на «Тутси», а потом весь вечер провела возле Святого Марка, намереваясь под конец зайти еще и к Шейки. Она вернулась домой в два часа ночи, но Робин ждал ее. Бросив на жену обвиняющий взгляд, он поднялся из своего кресла и отправился спать.

Талли не стала подниматься наверх, чтобы поздороваться с Хеддой. На следующее утро Робин сам помог Хедде спуститься к завтраку, и Талли едва сдержала смех, глядя, как мужчина весом в 170 фунтов поддерживает двухсотфунтовую тушу. Она кивнула в знак приветствия матери, которую едва ли три раза видела за последние три года. Был понедельник, и Робин собирался на работу.

— Не забудь отвести ее наверх перед тем, как уйдешь, — напомнила ему Талли.

— Ох, Талли, — лишь вздохнул Робин.

— Все в порядке, Робин, — сказала Хедда. — Она никогда не была слишком добра ко мне.

И Робин повел Хедду наверх.

Целую неделю каждый вечер Талли ходила к Шейки. В субботу Робин поехал в Манхэттен к брату, а Талли — в Лоуренс к Мандолини.

Следующую неделю Талли целыми днями просиживала в университетской библиотеке или шла в кино. Вечером отправлялась к Шейки. Она возвращалась поздно ночью, а Робин неизменно дожидался ее в своем кресле и одаривал холодным взглядом.

Сиделку наняли приходящую, и только в случае необходимости она оставалась ночевать в одной из еще не обставленных комнат на раскладушке. Врач тоже приходил каждый день.

За несколько недель до родов врач сказал Талли, что Хедде было бы полезно дышать свежим воздухом.

— Ну что ж, мы попробуем спускать ее из окна на веревке, — отрезала Талли.

Врач посмотрел на нее с молчаливым упреком. Второй раз такого взгляда она удостоилась, когда рассчитала врача и Робин вынужден был подыскивать нового.

В апреле Робин окончательно оформил все бумаги, вступил в право владения и переселил Хедду в столовую.

— Отныне моя мать имеет в моем доме собственные апартаменты, как когда-то тетушка Лена имела в ее доме свою часть, — подытожила Талли.

Несколько попыток Хедды начать разговор с Талли были встречены суровым молчанием. Она подолгу гуляла, лишь бы поменьше бывать дома.

Через несколько недель после переезда Хедды Робин наконец нарушил молчание.

— Талли, это просто нелепо.

— Согласна.

— Ты заставляешь страдать собственную мать.

Талли промолчала, и он продолжил:

— Когда она заговаривает с тобой, ты или не отвечаешь, или отделываешься кратким «д». Ты откровенно игнорируешь ее. Когда она спускается вниз, ты выходишь из комнаты. Если она в саду — ты бежишь в дом, а если она дома — ты уходишь гулять. Ты не видишь, как она тянется к тебе, — его голос сорвался. — Ты что, не видишь этого? Для тебя не имеет значения, что твоя мать пытается наладить с тобой отношения?

Талли продолжала хранить молчание.

— Ну? Скажи же что-нибудь!

Она пристально посмотрела на своего мужа.

— У нее намечается какой-то прогресс? — спросила Талли.

— Да! — выдохнул Робин. — Она уже может двигать обеими руками и начинает сгибать колени.

Талли ничего не сказала.

— Почему ты спросила?

Ее глаза сузились в холодном и недобром взгляд.

— Потому что в таком случае стоит задуматься о том, как держать ее подальше от ребенка, когда он родится. — Она помолчала и добавила: — Теперь, когда ее руки двигаются.

В пятницу 12 марта около половины десятого, когда Талли сидела в библиотеке и читала «Идиота» Достоевского, у нее пошли воды. Почувствовав под собой влагу, она не сразу поняла, что случилось. «Бог мой, не обмочилась ли я?» — мелькнуло у нее в голове. Но мышцы таза слушались ее, а влага все прибавлялась. Она смутилась, но сделала вид, что ничего не произошло, надеясь, что все сейчас прекратится.

Талли опять взялась за «Идиота».

Через несколько минут она поняла, что ей абсолютно необходимо выйти, даже если все вокруг будут в недоумении глазеть на нее. К счастью, свободные черные брюки и длинный свитер скрыли причину ее неловкости.

В туалете Талли обнаружила, что ощущения ее не обманывали — она действительно была мокрая. Правда, вод оказалось немного: большая часть впиталась в нижнее белье, брюки и обивку стула, на котором она сидела. «Хм, — подумала она. — Ребенок на подходе?» Прикинув, не позвонить ли из библиотеки Робину, она решила не делать этого: вдруг тревога окажется ложной? И сама поехала в Стормондскую больницу.

— Кажется, у меня начинаются роды, — сказала Талли дежурной сестре. — Но я не уверена.

— У вас схватки?

— Не знаю. — Она не в состоянии была разобраться в своих ощущениях.

Талли провели в комнату и оставили одну. На стене висели круглые уродливые часы, они показывали 10.35. Тяжело дыша, Талли легла на спину и обеими руками вцепилась в края постели. Каждый раз, когда боль пронзала ее, она сильнее сжимала пальцы. Затем отпускало. Снова схватка и снова передышка. Она закрыла глаза. Схватка, передышка. Открыла их. Опять закрыла. И снова схватки, схватки, схватки…

Когда она вновь открыла глаза, ее волосы взмокли от пота, а часы показывали 10.55.

Подошел врач. Талли оторвала руки от края кровати и сказала сквозь зубы:

— Похоже, я рожаю.

— Что ж, — ответил доктор мягко, — тогда позвольте мне осмотреть вас.

Убедившись, что роды начались, врач выскочил из комнаты, бросив на ходу:

— Не двигайтесь, я сейчас вернусь, сейчас вернусь.

Словно со стороны, услышала Талли его слова, а окружающий мир, казалось, подернулся легкой дымкой.

Комната наполнилась врачами и медсестрами. Талли открыла глаза и увидела, что часы показывают 10.59.

А в 11.06 Талли родила мальчика. Он появился на свет почти багровым, но вскоре раздался его громкий вопль, и кожица постепенно приняла нормальный розовый цвет. Все было в порядке. Принимавшая роды акушерка сообщила Талли, что головка ребенка показалась в 11.03. В тот момент Талли было не до того, она судорожно сжимала пальцами края постели. Но когда все закончилось и сестра взяла малыша на руки, Талли стало обидно. Ей хотелось самой подержать его, хотелось, чтобы кто-нибудь положил ее ребенка ей на живот. Словно во сне смотрела она, как медсестра капает что-то ему в глаза, взвешивает и обмывает его. Врач что-то говорил ей, вводя в ее бедро тонкую иглу, но Талли думала только о том сказочном моменте, когда ей, наконец, дадут подержат ее мальчика.

И вот он у нее на руках, завернутый в белое одеяло, только головка торчит наружу. Она покрыта черными волосиками. Густыми черными волосиками. Да. «А ведь мы могли бы выдать тебя за ребенка Джереми, не правда ли?» — подумала Талли. Она коснулась его носика. Здесь. Вот он. Талли склонилась и поцеловала мягкое темечко.

Доктор с явным облегчением покачал головой.

— Вы удивительная женщина, Талли Де Марко. Удивительная. Крепкий орешек. Ни одного звука, ни одного. Поглядите-ка на сына девять с половиной фунтов. А вам, бедняжке, придется накладывать швы у вас разрывы, не слишком сильные, думаю, все будет хорошо. Вы молодчина. Страшно подумать, что могло бы случиться, задержись я чуть подольше у предыдущего пациента. Почему вы пришли в последний момент? Вы что, не чувствовали боли?

Талли только покачала головой.

— Я не чувствовала никакой боли.

В итоге у Талли оказалось семнадцать швов — девять из них были внутренние. Разрывы, как выяснилось, получились довольно серьезными. Вдобавок открылось внутриматочное кровотечение, и Талли продолжала терять кровь. Когда прибыл Робин, у него срочно потребовали сдать пинту крови. И резус, и группа совпали. У Робина оказалась О-положительная — он был универсальным донором.

— Только пинту? — переспросил Робин, закатывая рукав. — Так мало? Обычно она так не скромничает.

— Ты уже видел ребенка? — спросила Талли.

— Ты же держишь его на руках, конечно, я его вижу.

Талли неохотно протянула младенца Робину, но через несколько секунд сказала:

— Послушай, он, наверное, голодный. Дай его мне.

Какое-то время Робин наблюдал, как она пытается кормить ребенка, потом подсел на край кровати.

— Почему ты сразу не позвонила мне?

— Я не думала, что уже пора. Все произошло так быстро. Только что я читала книгу, и вот я уже на столе, и мне накладывают швы.

— Врачи говорят, что были внутренние нарушения и поэтому матка не закрылась сразу.

— Ну что они еще могут сказать?

— Да, но, знаешь, они спросили меня, была ли эта беременность первой?

— Они спросили у тебя?

— Угу. Я сказал: да, насколько я знаю. Они только покачали головами. — Робин помолчал. — Так я был прав? — спросил он немного спустя.

— Видимо, да, — сказала Талли, обращаясь скорее к самой себе.

Робин похлопал ее по руке. Она сделала инстинктивное, едва заметное движение, словно пытаясь убрать руку, и он поспешно отпрянул.

— Как же мы назовем его? — спросил Робин. — Может, Генри? Ведь так звали твоего папу.

Талли покачала головой:

— Робин.

— Да?

— Робин. Это имя мы дадим нашему сыну. Робин Де Марко.

Тот попытался протестовать, но быстро сдался.

Несколько дней Талли провела в больнице. У нее продолжалось кровотечение, и у Робина взяли еще пинту.

Когда же Талли наконец вернулась домой вместе с ребенком, Робин, Хедда и Милли изо всех сил принялись налаживать отношения в семье. Но прошло больше двух месяцев, а поведение Талли не изменилось, и ее оставили в покое. Робин неоднократно высказывал свое недовольство долгими отлучками жены и тем, что на свои поздние прогулки она брала маленького сына. Но жизнь текла своим чередом. Хедда, казалось, смирилась с неприязнью дочери и если Талли была дома, то не выходила из своих комнат и старалась не встречаться с ней во дворе. Талли посоветовала Робину купить для матери телевизор, и та проводила целые дни у экрана.

Изоляция Хедды принесла Талли некоторое облегчение. Она стала больше времени проводить дома. Затем Робин стал все чаще допоздна задерживаться на работе. «Почему бы и нет? — думала Талли. — Ведь он оплачивает все счета. Пусть работает».

Талли покачивалась в кресле, пока сумерки не спустились на Техас-стрит. Послышался шум машины Робина, и через несколько секунд он притормозил у ворот. Оставив руль, он, как обычно, помахал им рукой. Талли вяло махнула в ответ. Открыв ворота, муж прошел по дорожке, легко взбежал по ступенькам и пересек веранду. По дороге он бросил быстрый взгляд на жену и ребенка. Талли подняла голову и встретилась с Робином глазами. Какое-то мгновение они смотрели друг на друга, но она почти сразу отвела глаза. Робин расправил плечи, подошел, поцеловал в макушку сына и жену в щеку. От него пахло туалетной водой «Пако Рабанн», и Талли подумала, что он всегда любил дорогую парфюмерию. Талли снова стала раскачиваться и мягко напевать своему малышу, который проснулся и теперь играл завитками ее волос.

Жил на свете человек,

Скрюченные ножки,

И гулял он целый век

По скрюченной дорожке.

А за скрюченной рекой

В скрюченном домишке

Жили летом и зимой

Скрюченные мышки[26].

Бумеранг засмеялся. Талли улыбнулась.

— Ага, тебе понравилось. А как насчет этого? Скажи мне, если и этот стишок тебя позабавит.

На мгновение она задумалась, затем пропела:

Птицы в листве запоют,

Ягнята заблеют в ответ —

Это весна пришла,

Это весны след.

Я вспоминаю край,

Где сливы растут вокруг —

Цветы их весенней порой

Осыплют тебя, мой друг!

Но вот отцветает кизил —

Пришла и ушла весна.

Хоть лето несет плоды

Милее сердцу она.

Отцвел, потемнел кизил,

И сердце стонет в тоске.

Осыпались все цветы —

Лишь травы шумят на песке.

Бумеранг завопил, и Талли засмеялась.

— Ну, ну, Буми! Не принимай так близко к сердцу. Это всего лишь печальная песенка.

Но малыш продолжал плакать, и она принялась его укачивать, потом подхватила под мышки и, приподняв, легонько подбросила. Сын удивленно замолчал, а Талли поднялась и вошла в дом.

Она подсела к обеденному столу и принялась наблюдать, как ест Робин. Время от времени они в полном молчании обменивались взглядами. Наконец он закончил есть, встал и взял у нее Бумеранга.

— Сегодня вечером ребята играют в карты, — сказал Робин.

— Замечательно.

— Ты не хочешь оставить Бумеранга с Милли и пойти? Талли покачала головой.

— У Милли сегодня выходной, — напомнила Талли.

— Мы можем позвонить ей, — предложил Робин.

— Она и так достаточно загружена. Оставь ее в покое.

Он бросил свою тарелку в раковину.

— И тебя тоже, так?

Робин отдал жене Бумеранга и ушел, чтобы переодеться к вечеру. Она поднималась следом за ним по лестнице, держа на руках ребенка.

— Почему ты не бываешь дома, когда я отсутствую? — поинтересовалась Талли.

— Ты постоянно отсутствуешь. Тебя никогда не бывает дома.

— Гм, а тебя?

— Я работаю.

— А я занимаюсь ребенком.

— Да-да. Я знаю, — сказал Робин. — Только не понимаю, почему необходимо заботиться о нем как можно дальше от Техас-стрит? Почему ты не можешь заботиться о нем здесь, а не в Лоуренсе, или на озере Шоуни, или Клинтон-озере, или у Шейки?

— Ты знаешь почему, — ответила Талли.

— Ох, оставь, Талли. Эта история уж слишком затянулась. Честно.

Она стояла, прислонившись к косяку двери ванной, и смотрела, как он бреется. Робин вздохнул.

— Ты хочешь, чтобы я остался дома?

— «Ты хочешь, чтобы я остался дома?» — передразнила Талли.

На самом деле ей очень хотелось этого. Они могли бы поговорить о Джулий. Талли вспомнила, как они сидели в тишине и покое на заднем дворе, и то забытое ощущение, которое навеял на нее этот вечер и что-то еще, что никак не удавалось воскресить в памяти. Какая-то песня. Ей очень хотелось рассказать обо всем этом Робину.

— Я обещал ребятам.

Талли положила Бумеранга в кроватку и пошла за мужем в спальню, где он надевал новые бежевые брюки. Она в задумчивости следила за его движениями. Он тем временем надел белую хлопчатобумажную рубашку и черный свитер. Выглядел Робин превосходно. В ее школе его, без сомнения, единогласно признали бы самым элегантным мужчиной. Тут Талли почувствовала, что Бумеранг тянет ее сзади за платье, пытаясь подняться. Малыш смотрел на нее широко распахнутыми глазенками, что-то лепетал и улыбался. Она улыбнулась в ответ и взяла его на руки.

— Ну, — сказал Робин, слегка приобняв жену и целуя сына на пороге, — до свидания. Не жди меня. Ты понимаешь, это может быть долго.

— О да, — вздохнула Талли, пнув ногой закрывшуюся за ним дверь.

Робин ушел, и Талли принялась купать Бумеранга.

Малыш так веселился в ванне, что, глядя на него, Талли тоже решила выкупаться. К сожалению, она уже давно разучилась радоваться так непосредственно, и все же ванна доставила ей удовольствие. Когда они оба высохли, Талли нагишом уселась в кресло-качалку и принялась баюкать Буми, пока тот не заснул.

Бумеранг был замечательным ребенком. Самым лучшим из всех, которых она когда-либо видела. Хотя, по правде сказать, видела их Талли не так уж и много. Те пять дней, проведенных в больнице, она только и делала, что сидела и смотрела на него. Робин устроил, чтобы Талли поместили в отдельной палате и ребенок постоянно находился при ней. Он почти все время спал, завернутый в белые хлопчатобумажные пеленки. Целыми днями Талли сидела в своей постели или на стуле у окна или катала Бумеранга по комнате в его кроватке и любовалась им. Дважды в день Талли вытаскивала ребенка из колыбели и будила его, хотел он этого или нет. Когда он просыпался, то начинал плакать, и тогда Талли прижимала его к груди и качала. Туда — сюда, туда — сюда, качала его и думала: «Теперь я мать. Моя мать — мать, и я тоже мать». Она ощущала его головку, прижатую к ее груди, и это наполняло ее странным чувством. Это маленькое, беспомощное существо было неразрывно связано с ней. «Мой малыш, — думала Талли. — Мой малыш».

Они с ребенком перебрались домой, но ей все так же нравилось сидеть и смотреть на него. Конечно, Талли сильно уставала. Иногда, присаживаясь отдохнуть, молодая мама чувствовала, что засыпает. Бумеранг любил поесть. И чтобы строго по часам. Каждые три часа он просыпался и громким ревом требовал кушать. И каждые три часа его мамаша, с трудом волоча ноги, шла его кормить. В промежутках Талли умудрялась спать, спать и смотреть на него.

Затем малыш начал улыбаться. Поначалу всем без разбора. Он улыбался Талли, и Робину, и кустам во дворе, и машинам на улице. Однако вскоре Бумеранг стал отличать Талли и улыбаться только ей. Когда он смотрел на мать, на его лице появлялось удивительно радостное выражение, и такой мордочкой он встречал только ее. Это была улыбка малыша, знающего, что сейчас его покормят, и Талли никогда не разочаровывала его. По утрам, даже чувствуя себя совсем без сил от недосыпания, она не могла противостоять очарованию того момента, когда он заплачет и она пойдет к нему, и его мордашка засветится от радости; и Талли почувствует, как этот свет проникает в нее.

Она чувствовала их связь. Почти физически ощущала ее. Каждый раз, когда ребенок принимался кричать, из ее сосков начинало сочиться молоко. Когда же Талли брала его, Бумеранг чувствовал запах молока, его головка тянулась к ее груди, губки распахивались, а глаза щурились от удовольствия. Его крик стихал еще до того, как первые капли попадали в рот. Одного запаха материнского молока было достаточно, чтобы успокоить Бумеранга. Когда Буми исполнилось пять месяцев, он стал протягивать к Талли ручки. Он сидел на полу и тянул к матери маленькие пухлые ладошки, но просил не молока — теперь ему хотелось, чтобы его взяли на руки. И, конечно, она брала его, качала на руках, тетешкала, купала, укрывала, качала в гамаке, брала с собой в магазин и в церковь. Талли никогда не выходила без малыша из комнаты и часто даже брала его в собой в ванную, когда мылась. Буми плакал, когда его оставляли с Милли или с Робином, но при маме он кричал только в двух случаях: когда был голоден или когда хотел, чтобы его взяли на руки. Робин и Талли прозвали его Бумерангом, когда увидели, что в каком бы месте ни оставили они малыша, он все равно оказывался рядом с мамой.

Талли стала образцовой матерью, но не потому что это было необходимо, а потому что она хотела как можно чаще видеть личико Бумеранга, расплывающееся в довольной улыбке. Она никак не могла поверить, что существует человек, который так непосредственно и искренне откликается на ее чувства.

Иногда Талли казалось, что все это нереально, что вот-вот раздастся звонок в дверь, и настоящая мать Бумеранга придет и заберет малыша, а она, Талли, вздохнет е облегчением и отдаст его. Отдаст так же, как отдала Дэмьена, потому что он не принадлежал ей и она не могла о нем заботиться. Бывали мгновения, когда Талли казалось, что Трейси Скотт стоит перед их дверью, и она, глядя на Бумеранга, видела Дэмьена Скотта. Но дни проходили за днями, ничего не менялось, и Талли, нянчась с маленьким Робином, стала видеть в нем уже только своего сына.

Временами Талли думала о том, что Робин практически освобожден от всех отцовских обязанностей. Нет, он сознавал себя отцом и очень гордился этим. Временами его просто распирало от гордости: «Посмотрите, какой я замечательный папа, — говорил Робин всем своим видом. — Посмотрите, как я забочусь о моем сыне и о жене. Я даю им все, что они пожелают. Они ни в чем не встречают отказа. Я лично слежу за этим. Я зарабатываю деньги и знаю, что мой сын будет сыт. Ради него я ухожу из дома рано утром и прихожу поздно вечером. Разве он не счастливчик?»

Но, несмотря на всю отцовскую спесь Робина, Талли чувствовала, что вознаграждена. Бумеранг не желал знать отца. Его сердце принадлежало только матери. Напоминал об этом своим лепетом, всем своим видом. Напоминал ей, что она мать своего сына.

Талли услышала, что сверху ее зовет мать, и поначалу решила не обращать внимания. Но Хедда не успокаивалась, и Талли не выдержала. Она поднялась в спальню остановилась в дверях.

— Что тебе?

— Талли, у меня кончилась вода, не могла бы ты принести мне?

Талли заворчала, но, прежде чем выйти, неохотно спросила:

— Может, ты хочешь чаю?

— Слишком жарко для чая, Талли. Просто воды.

Талли принесла воду и, входя, задержала дыхание чтобы не чувствовать запаха. Она поставила кувшин на ночной столик и дала матери попить. Хедда залпом пила воду, а Талли смотрела на нее.

— Спасибо, Талли.

Талли мотнула головой, будто хотела сказать: «Не стоит благодарности», — но промолчала. Она медленно оглядела комнату. Стены были выкрашены в белый больничный цвет. Кроме кровати, в комнате была этажерка, на которой стоял телевизор. Вокруг были разбросаны журналы. Романы Агаты Кристи. Хедда любила засыпать под успокаивающий голос медсестры, читающей о страшных кровавых тайнах.

— Можно я открою окно, мама? — спросила Талли.

— Только немного, Талли. Я мерзну.

— Мама, — сказала Талли, подходя к большому окну и распахивая его. Теплый ветерок ворвался в затхлую атмосферу комнаты, — сейчас сентябрь. На дворе жара.

— Да, но скоро ночь. Похолодает.

Талли дошла к двери.

— Тогда позовешь меня. Я все равно сижу с Бумерангом. Поднимусь и закрою окно.

— Спасибо, Талли, — проговорила Хедда, и Талли закрыла за собой дверь.

Талли пошла взглянуть на малыша — тот посапывал во сне. Она присела в кресло-качалку, которая стояла в его комнате, и, вдыхая такой привычный запах ребенка, запах детской присыпки, прислушивалась к его дыханию, Талли неожиданно для себя унеслась мыслями далеко за пределы детской. В памяти наконец всплыла целый день крутившаяся в голове песня, и она узнала мелодию. Эго была песня Дженис Айэн, написанная ею в пятнадцать лет. Талли тихонько мурлыкала мелодию, удивляясь, как одинокая, скромная мучимая болью Дженис Айэн могла написать в пятнадцать лет такую песню. «Волосы из вьющегося золота». «Я бы не написала так и в двадцать», — думала Талли.

Через два часа должен был проснуться и потребовать есть Бумеранг. Комната погружалась в темноту, Талли закрыла глаза и начала напевать другую песенку, руки в такт мелодии легко касались ее бедер, талии, груди. Она качала головой и притопывала ногами в такт одной ей слышимому ритму.

Я бежал за тобой —

Теперь бегу от тебя,

И проклята любовь, что ты даришь мне.

Я дал тебе все, что только мог дать,

Но это все не стоит

Твоей проклятой любви.

…Оставь меня,

Я ничего не могу тебе дать.

Неожиданно она остановилась. Она подумала о Джереми, который оставил свой любимый Канзас из-за женщины, разбившей ему сердце. «Не могла ли ты стать чуть-чуть другой, Талли? — пробормотала она. — Хоть чуть-чуть другой?» Она обхватила себя руками, и из ее горла вырвался звук, похожий на рыдание. Она заметалась по комнате. Занавески не были задернуты, и уличный свет проникал внутрь, оставляя на мебели, на полу, на Талли причудливую сетку светотени.

«И для этого я возносила молитвы, страдала, металась? Чтобы оказаться привязанной к дому и ложиться спать в полдевятого вечера?»

— Что же случилось с тобой, Талли? — прошептал она. — Где твой муж?

«Где-то. Где-то, а не здесь. Он дан мне милостью судьбы, милостью Господа, он знает это и не может мне этого простить. Кто имеет право обвинять его?»

Она подошла к окну и присела на подоконник.

«Зря, зря, зря. Все зря, потому что я не должна была обманывать одного, а другому позволять купить меня». Тихонько раскачиваясь, она с силой сжала руки. Шесть месяцев назад, за две недели до рождения Бумеранга Талли со своим восьмимесячным животом в своем новом доме на Техас-стрит влезла в ванну и вскрыла себе вены. С разрезанными венами она лежала в воде, пока в ее ушах не зазвучала тихая мелодия накатывающихся на берег волн, которую она так любила. Такая манящая. Такая успокаивающая. Талли хотела выбраться из ванной, но она не смогла. Но это не имело значения. Ей хотелось лежать и слушать шум моря вечно.

Она опустила руки, и у нее уже не хватило сил вновь поднять их. «Ну вот, — думала Талли. — Теперь все будет хорошо…»

Ее голова лежала на краю ванны, а руки были погружены в воду.

Ее вытащил Робин, отчаянно пытаясь перехватить пальцами кровоточившие запястья. Что-то крича и причитая, он перетащил ее тело через край ванны и вместе с ней рухнул на пол, стянул полотенца с крючков и кое-как замотал ей руки, подняв их повыше. Талли уже была без сознания.

И теперь она, Талли Мейкер, замужем за Робином, а не в Калифорнии с Джереми, у нее шестимесячный сын, она снова живет со своей матерью, а сейчас сидит, слегка раскачиваясь на подоконнике, гладит пальцами рубцы на своих запястьях и вспоминает, как первый раз пыталась вскрыть вены десять лет тому назад. 1973 год. Вичита. Так и не зажившие шрамы пульсировали под ее рукой. Вичита.

Девять лет назад двенадцатилетняя, худая, как жердь, Талли испытала первые приступы тошноты. Ее тошнило; и она не могла есть. Бекон больше не казался ей аппетитным. Ни бекон, ни спагетти под соусом.

Каждый день смотрела она на себя в зеркало, наблюдая как все больше бледнеет и вытягивается ее лицо, но зеркало не могло сказать ей, почему ей больше не хочется бекона. Ни бекона, ни сандвичей с сардинами.

Проходили недели, а Талли как всегда оставалась тихой и молчаливой девочкой. Ее продолжало тошнить и, кроме того, она не могла спать на животе. Это причиняло боль. Талли стала засыпать за партой, но недель через пять ее тошнота прошла. Это очень обрадовало Талли, как радовало то, что никто в доме не заметил, не обратил внимания на ее утренние недомогания.

Лето незаметно перешло в сентябрь, и Талли наконец рассказала матери о мучающих ее болях в животе. Хедда велела дочери перестать есть картофельные чипсы и что-то там еще, не пить по утрам апельсиновый сок и делать некоторые специальные упражнения, предполагая, что боль в животе из-за газов. Через несколько недель мать дала Талли свои таблетки от изжоги, что вызвало в животе девочки целую бурю. Талли старалась не смотреть на себя в зеркало, и самочувствие ее не улучшалось.

Это сделала миссис Мандолини. Это она в конце концов отвела Томи к своему личному врачу. Это она поддерживала девочку, когда они выходили из кабинета.

— Что ты сделала, Талли? — прошептала она уже в машине. — Что ты сделала с собой? Как такое могло случиться?

Талли даже не поняла, что имела в виду Линн Мандолини. Она не чувствовала себя ни в чем виноватой, как не чувствовала большую часть своей жизни. За исключением… Но к чему это? Кого это, к черту, может заботить? И что с этим теперь делать?

Плачущая Линн доставила Талли домой и она же все рассказала Хедде.

— Беременна? Беременна в двенадцать лет! — краснея, воскликнула Хедда.

Она ринулась к Талли, которая все еще топталась за спиной Линн. Тогда Талли впервые услышала, как мать назвала ее шлюхой, еще не зная, что значит это слово.

Линн попыталась вмешаться, но ей указали на дверь, и она, не протестуя, удалилась.

— Беременна? Беременна в двенадцать? Беременна?! — вопила мать. — Как ты можешь быть беременна? Ты никогда не оставалась без моего присмотра!

— Нет, мама, — отвечала Талли, стоя перед ней, прямая и тонкая, как стрела. — Никогда без твоего или дяди Чарли.

Перед лицом беременности двенадцатилетней Талли дядя Чарли сделал единственное, что мог сделать. Сначала он развеселился, потом стал возмущаться, воздевая руки к небу; ругался, говорил, что все это просто немыслимо и, наконец, удалился в ближайший бар.

Через несколько дней Хедда подхватила какой-то тяжелый грипп и слегла на десять дней. Тетя Лена взялась ухаживать за ней, а дядя Чарли старался не попадаться никому на глаза,

В конце концов, когда тщедушная фигурка Талли уже не могла скрыть пьяных усилий дяди Чарли, Линн и Тони Мандолини отвезли девочку в Вичиту. Тогда, в конце 1973-го, получить разрешение на аборт было непросто и очень дорого. Пришлось ехать в Вичиту. Бесконечные объяснения: как и почему Линн и Тони так долго не замечали состояния дочери — так они называли Талли — и не предприняли никаких действий. Какое «состояние»? Какие «действия»? О чем они говорили?

От Талли требовалось только на один день назваться Натали Мандолини. Она была не против. Один день у них с Джен была общая фамилия.

Линн и Тони сидели вместе с Талли в приемном покое, пока не появилась медсестра и не вызвала Натали Мандолини. Услышав это имя, Талли поднялась и пошла.

Талли была самой юной в клинике. Чтобы оградить ее от лишних потрясений, ей дали наркоз. Очнулась она, когда уже все было кончено. Когда Талли проснулась, у нее началась истерика, она кричала, не переставая, так, что в конце концов сестра была вынуждена привести в палату Линн, чтобы та успокоила свою дочь, перепугавшую остальных пациентов. Но Талли была невменяема, она не узнавала Линн, не видела сестру, не сознавала, где находится — только кричала, кричала, кричала…

Не видя другого выхода, ей ввели сильное успокоительное, а на следующий день Тони и Линн увезли Талли домой. Всю дорогу лил кошмарный дождь.

Вернувшись в Топику, Линн и Тони сводили Дженнифер, Джулию и Талли поесть мороженого, а потом в кино. Но Талли, когда пришло время отправляться домой, захныкала, уцепилась за сиденье и стала просить позволить ей еще остаться у них. Джен одобрительно захлопала в ладоши, и Линн и Тони охотно согласились. Оказавшись дома, Линн попросила Талли позвонить матери, сказав, что та волнуется, но Талли лишь покачала головой.

— Она болеет. Зачем ее беспокоить? — только и сказала она.

Однако в конце концов Талли предстояло вернуться домой, к Хедде, тете Лене и дяде Чарли.

— Улыбайся, мой маленький Бумеранг, — шептала. Талли, раскачиваясь на подоконнике дома номер 1501 по Техас-стрит. — Улыбайся.

глава тринадцатая

РЕБЕНОК

Сентябрь 1982 года

1

Две недели спустя состоялась свадьба Шейки.

И не только ее. Два брата Робина наконец-то тоже женились. Стив взял в жены свою давнишнюю подружку — Карен — и надо сказать, он не очень торопился, если учесть, что у них уже было двое ребятишек. Брюс женился на широкоплечей девушке, с которой познакомился совсем недавно, но она была дочерью фермера, и это во многом определило его выбор. Звали ее Линда, и ей сразу понравилась его ферма, а это Брюс мог сказать далеко не о каждой девушке, с которой встречался.

Двадцатого сентября в одном из самых фешенебельных мест Топики, «Шоуни Кантри клубе», состоялся званый обед по случаю свадьбы Шейки. Венчались новобрачные в методистской церкви. Стоя среди гостей, Робин пожалел, что на их с Талли свадьбе этой традиции не отдали дань. Однако тут же ощутил наплыв безотчетной радости оттого, что так долго отказывавшая ему Талли все же согласилась стать его женой.

«Как бы то ни было, я всегда поступаю достойно», — думалось ему, но в то же время слишком хорошо было известно, что это ложь. Робин почти не сомневался, что не он повлиял на решение Талли оставить ребенка, хотя для нее это означало полный отказ от жизни, которую она вела и хотела вести. Подобные мысли настроения не улучшали, и Робин попытался сосредоточиться на происходящем.

Иногда ему хотелось спросить Талли, почему она все-таки вышла за него, но он сомневался, что услышит в ответ правду. А иногда ему хотелось спросить жену, не жалеет ли она, что оставила ребенка и вышла за него. На это он тоже не отваживался, и иногда ему казалось, что он успеет поседеть, прежде чем решится заговорить с Талли о чем-то, кроме обыденных пустяков.

Робин, оглянулся на жену и ребенка — пухлый младенец сидел на коленях у матери и вертел во все стороны головкой в ожидании, когда его снова будут кормить. Талли без смущения встретила пристальный взгляд мужа, лишь легким движением головы приказав ему смотреть вперед.

Шейки прекрасно выглядела в белом подвенечном платье. Фрэнк в белом смокинге и коричневом жилете словно сошел с рекламной картинки. Оба казались очень взволнованными, особенно во время обмена клятвами: Робину вспомнилась его собственная свадьба — они с Талли стояли как провинившиеся школьники, не поднимая глаз от земли. Она была в бежевом платье, он — в костюме, в очень хорошем черном костюме от Армани, но все-таки не в смокинге.

Робин обернулся к Талли.

— Шейки чудесно выглядит.

— Она всегда чудесно выглядит. Тише.

— Дурак этот Джек, — добавил он тихонько.

— Ш-шш, — прошептала Талли чуть громче, оглядываясь по сторонам.

Несколькими рядами впереди сидел Джек собственной персоной в безупречном смокинге. Робин насмешливо покачал головой. Смокинг! Какой смысл надевать его, если твоя подружка выходит замуж за другого?

На церковном дворе, ожидая выхода жениха и невесты, Робин спросил Талли, как Шейки отнеслась к тому, что Джек пришел на свадьбу.

— Она сама пригласила его. Ты только взгляни на нее, — ответила Талли.

Робин кивнул в знак согласия — не похоже, чтобы Шейки переживала по этому поводу. Она вся светилась от радости, принимая поздравления, целовала всех в обе щеки, благодаря за то, что пришли, восхищалась туалетами дам. Робин наблюдал, как празднично нарядный Джек подошел поздравить молодую пару. Джек был на высоте; Подойдя к Фрэнку, он дважды потряс ему руку и, глядя прямо в глаза, сказал:

— Молодец, парень.

Затем повернулся к Шейки. Она слегка смутилась, и, выдавая волнение, щеки ее покрылись нежным румянцем. Джек же, не моргнув и глазом, пожал ей руку, расцеловал в обе щеки и сказал:

— Ты молодец, Шейки. Будь счастлива.

Робин удивленно покачал головой. Нагнувшись к Талли, он прошептал:

— Ты должна познакомить меня с этим парнем.

Талли промолчала, но Робин был уверен, что она слышала его просьбу… Вместо ответа она отвернулась, поджав губы.

На свадебном обеде Робин танцевал со своей женой.

Было время, когда она танцевала в… но он не хотел думать об этом. Он не хотел думать и о том, сколько же прошло времени с тех пор, как они танцевали вместе в последний раз. И все-таки от таких мыслей было непросто избавиться. Прошлым летом. Четырнадцать месяцев назад? Он легонько прижимал ее к себе, изумляясь ее грации, чувственности, ее чудным волосам, так отросшим за последнее время. Ее глаза, обычно такие холодные и равнодушные, загадочно мерцали. Танцуя, она была обворожительна и хорошо знала это. И Робин поцеловал ее прямо здесь, во время танца, в залитом светом зале. И его поцелуй не нарушил ритма их движений. Она ответила на поцелуй и смущенно улыбнулась, не сбавляя темпа. Он крепко прижал ее к себе и сквозь тонкую материю платья почувствовал упругую грудь. После рождения Бумеранга Талли, слава Богу, прибавила в весе и стала от этого еще красивее.

Талли было жаль, когда танец кончился.

— Ты затмеваешь невесту, — заметил Робин, подводя жену к столику.

— Не может такого быть, — повела плечом Талли. — Ты только посмотри на нее.

Распределяя места для гостей, Шейки, видимо, решила порезвиться, ибо она посадила Джека за столик Робина и Талли. Гости начали рассаживаться, и Джек оказался рядом с Талли. Та лишь чуть кивнула, даже не подумав представить его мужу.

Робин выждал несколько минут и тихонько толкнул под столом Талли.

Она слегка задержала дыхание и, наконец, произнесла:

— Джек, это Робин, мой муж. Робин, это Джек.

Джек улыбнулся и через голову Талли потянулся пожать руку ее мужу. Робина поразило рукопожатие Джека — крепкое и доверительное.

— Не уверен, но мне кажется, мы встречались, — сказал Джек.

— Разве? — переспросил Робин, и все трое углубились в содержимое тарелок.

— Салат с цикорием выглядит очень аппетитно, — только заметила Талли.

«Мы встречались?» — думал Робин. Он взглянул на Талли. Та была поглощена дегустацией салата. Взглянул на Джека. Снова перевел взгляд на Талли.

Встречались? Он вспомнил, что спрашивал Талли об этом. В его памяти смутно звучала какая-то музыка. Музыка и что-то еще — ах да, пиво, запах пива.

За обедом они дружески болтали. Робин изучал Джека. Когда тот хотел угостить его сигаретой, Робин лишь помотал головой, а на предложение выпить пива коротко кивнул, соглашаясь. Когда Джек что-нибудь говорил, Робин слушал его внимательно и серьезно. Джек также вел себя подчеркнуто корректно: заинтересованно слушал, говорил оживленно и занимательно, но не шумно, смеялся весело. Робину он понравился. И когда Джек предложил танцевать, он вежливо, хотя и без особого энтузиазма, согласился. Робин танцевал потому, что ему вовсе не хотелось прочесть обиду на кукольных личиках девушек, которые к нему подходили, — ему не нравилось казаться невежливым.

Джек танцевал почти с каждой и каждую приглашал к их столику выпить по стаканчику. Его обхождение очаровало всех девиц. Однако сам он держался отчужденно. Робин подумал, что такая манера еще больше подогревала восхищение девушек.

Шейки тоже подошла к Джеку и пригласила его танцевать. И когда Джек, улыбнувшись, взял ее за руку, Робин заметил, что он улыбался ей совсем не так официально, как другим своим партнершам.

Шейки и Джек станцевали быстрый фриз-фрам, затем Шейки что-то шепнула оркестрантам, и они заиграли «Джек и Диана». Шейки и Джек снова пошли танцевать.

Робин был удивлен. Шейки в такой день — день своей свадьбы — вдруг с такой страстью танцует с другим мужчиной.

Робин повернулся к Талли и прошептал:

— «Джек и Диана». Очень символично.

— Нет в этом ничего символичного, — отрезала Талли. — Знаю я Шейки. Это она попросила сыграть эту вещь.

Робин покачал головой.

— Я бы дал ей и Фрэнку месяцев шесть.

Талли оторвала взгляд от зала и прямо уставилась на Робина.

— А сколько ты дал бы нам? — спросила она.

И в наступившей паузе Робин в который раз остро и болезненно ощутил атмосферу прошедшего года — одинокие вечера, завтраки и обеды, одинокая постель. И все же Талли стала его женой.

У Робина перехватило горло. Он обнял жену за талию и, повернув к себе, сказал:

— Я хочу, чтобы мы всегда были вместе, а ты, Талли? Сколько ты нам дашь?

Она ничего не ответила.

Робин смотрел на Джека и Шейки и думал. Очень красивая пара. Хотя Джек замечательно выглядел рядом с каждой девушкой, с которой танцевал. Было в Джеке что-то особенное, какое-то ему одному свойственное обаяние.

— Джек, — обратился к нему Робин, когда тот, наконец, вернулся за столик, — вы не живете сейчас в Топике?

— Нет, но бываю здесь время от времени. У меня здесь мать. Каждый год я приезжаю на Рождество.

— Только на Рождество?

— Ну, сейчас ведь не Рождество, а я здесь, — с улыбкой сказал Джек. — Но чаще всего все же на Рождество.

— Понятно. А остальное время? Где вы живете все остальное время?

— В Калифорнии.

Робин взглянул на Талли. Она делала вид, что ничего не слышит, но глаза ее блестели, а на губах играла странная улыбка, словно бы она знает что-то, неизвестное другим.

— Так чем же вы занимаетесь, Джек? — спросил Робин.

— Всем понемногу. Бизнесом. Много путешествую, хочется везде побывать. Ведь это замечательно — путешествовать.

— Не слишком дорого?

— Дорого, но не чересчур. Я неплохо устроился. Поработаю, поднакоплю деньжат и — в дорогу. Тулуза, Линкольн, Ричмонд, Чарльстон, Майами, Нью-Орлеан. Потом опять работа, деньги и — снова в путь.

— Ну прямо как Джулия. Эй, Талли! — окликнул жену Робин.

— Ага, — равнодушно отозвалась Талли. — Прямо как Джулия.

Робин снова повернулся к Джеку.

— Так вы работаете на полях, как подруга Талли Джулия? Живете в палатках или машинах?

— Нет, так я работал только год после того, как вылетел из колледжа. Этим не заработаешь.

— А, так вы учились в колледже?

— В общем, да. Один семестр, может быть, два. Играл в футбол, ну, вы понимаете. Но… — Джек запнулся.

— Но что? — настаивал Робин.

— Ничего. Для колледжа этого недостаточно — играть в футбол. В школе — хорошо, просто прекрасно, но не в колледже. Там ко всему подходят слишком серьезно.

— А где вы учились?

— В Беркли, — ответил Джек, — В Калифорнии, неподалеку от Сан…

— Я знаю, где это, — прервал его Робин, глядя на Талли, стиснувшую вдруг лежавшие да коленях руки. «Так-так. Она ведь слышит каждое слово», — подумал он.

Робин хотел спросить Джека, из-за чего же он все-таки бросил учебу, но Джек не дал ему сказать.

— Талли, а ты? Ты все еще учишься? — спросил Джек.

Она покачала головой.

— Это плохо, — серьезно сказал Джек. — Шейки говорила, что у тебя хорошо получалось. Почему же ты бросила?

— У меня теперь сын, — ответила Талли, и Робин не уловил в ее голосе ни малейшего трепета.

— Сын?! — воскликнул Джек. — Поздравляю! — Его голос тоже не дрогнул. — Как же его зовут?

— Бумеранг.

— Бумеранг?! — Джек расплылся в улыбке. — Отлично. Бумеранг Мейкер?

— Нет, резко вмешался Робин. — Бумеранг Де Марко.

— Бумеранг Де Марко, — медленно повторил Джек. — А ты теперь Талли Де Марко?

— Конечно. Почему бы нет?

— Это ты назвала сына Бумерангом?

— Да, а что? — сухо отозвалась Талли.

«Она выглядела гораздо счастливее, когда танцевала», — подумалось Робину.

— Полагаю, Бумеранг — это прозвище, — сказал Джек, пригубляя рюмку.

— Прозвище.

— Позвольте мне угадать. У него должно быть официальное имя, что-нибудь такое, что бы понравилось Талли. Скажем, Робин, а? — Джек, казалось, был страшно горд собой. Он крутил в пальцах рюмку. — Но как только малыш подрос, он начал проявлять горячую привязанность к мамочке. Когда она выходила из комнаты, он плакал, когда возвращалась — улыбался, а если брала его на руки, его восторгу не было предела. Когда же он начал ползать, его уже ничто не могло остановить. Если мама выходила за дверь, он полз за ней. Если она опускала его на пол, он пытался вскарабкаться по ее ногам. Малыш повсюду следовал за матерью. Если она поднималась по лестнице, он вслед за ней преодолевал ступеньку за ступенькой. Так мальчик получил прозвище «Бумеранг». Бумеранг, Который-всегда-найдет-свою-мать, Де Марко. Я прав? Ведь я прав, не так ли? — переспросил Джек, пока Робин и Талли оправлялись от удивления.

— Я совершенно прав. Так ведь… — Джек залпом допил вино. — Молодец, Талли. Молодец, Робин!

Они тоже допили вино.

— О’кей, — сказал Робин, думая про себя: «Он всегда такой разговорчивый или просто много сегодня выпил?» И снова он вспомнил запах пива. Пиво и музыка семидесятых.

Спустя какое-то время Робин поинтересовался у Джека, чем тот зарабатывает на жизнь. Кроме серфинга, естественно.

— Да нет… — серьезно откликнулся Джек. — Серфингом не заработаешь монет. Нет, я ремонтирую дома.

— И как, это доходный бизнес?

— Невероятно, — ответил Джек. — Дома, офисы, магазины. Я все делаю сам и очень быстро.

— И сейчас ваша работа в полутора тысячах миль отсюда? — Робину все хотелось разузнать.

— По большей части. У меня есть небольшое бунгало в Манхэттен-Бич, которое я сдаю, когда путешествую. В прошлом месяце здесь, в Топике, работы почти не было. Всего два дома. Но теперь, кажется, появилась. Кстати, а как ваш дом? Не требует покраски?

— Нет, он в порядке, — ответил Робин.

— Вообще-то слегка облупился, — вмешалась Талли.

— Он в порядке, — повторил Робин.

— А где вы теперь живете? — спросил Джек, глядя на Талли, залившуюся румянцем.

— Техас-стрит, — сказала та, — это от…

— Я знаю, где это, — перебил ее на полуслове Джек. — Я очень хорошо знаю эту улицу, там живет мой друг. Мне нравится там гулять, любоваться домами и завидовать тем, кто в них живет.

Он замолчал. Талли не нашлась, что ответить, Робин тоже не проронил ни слова. Оркестр играл «Позвони мне».

— На Техас-стрит есть замечательный дом, — как бы подвел итог Джек. — Один из лучших в городе, как мне кажется.

Хит 1981 года настойчиво врывался в разговор.

— Так в каком же доме вы живете? — продолжал допытываться Джек.

— Пятнадцать ноль один по Техас-стрит, — ответила Талли.

— И как он выглядит? — Джек обладал завидным терпением.

— Кремовый, — с явной неохотой бросила Талли. — Красная крыша, фасад с эркерами… Слуховые окошки. Четыре колонны. Большой портик.

— И белый деревянный забор? — спросил Джек, и, как показалось Робину, его голос прозвучал почти нежно.

— Да, забор был белый, — сказала Талли, покачивая в ладонях рюмку. — Но мы снесли его. Нам он не слишком нравился.

Джек, ни слова не говоря, смотрел на Талли, смотрел, как показалось Робину, бесконечно долго. Бесконечно. И Робин почувствовал, что в этой тишине не способен и пальцем шевельнуть. А Джек и Талли глядели друг на друга с каким-то молчаливым пониманием, с сознанием чего-то, недоступного пониманию Робина. Наконец Джек поставил на стол бокал и поднялся.

— Ты не хочешь потанцевать, Талли?

Она лишь кивнула. Ее никогда не надо было просить дважды.

Робин тоже поставил свой бокал на край стола и наблюдал за ними. Поразительно, но Талли затмила даже своего партнера. Затмила в танце самого Джека Пендела, когда они вдвоем закружились под музыку Чайковского. Кто бы мог подумать?

«Ей надо было стать танцовщицей», — понял Робин. Она утверждала, что никогда не хотела этого, но он не верил ей. Она не хотела танцевать в Топике, как не хотела вообще оставаться тут.

Однако надо было признать, что Джек не слишком уступал Талли, причем за счет природного обаяния и грации, свойственной лишь немногим красивым людям.

Робин попытался прочесть по лицу Талли, что она чувствует, но не увидел ничего, кроме румянца, вызванного выпитым вином. А оживление на ее лице появлялось всякий раз, как она начинала кружиться в танце. Оркестр заиграл «Сладчайшее» Джуса Ньютона. Талли и Джек стояли рядом, и им не оставалось ничего другого, как снова пойти танцевать. Шейки танцевала с Фрэнком, Талли с Джеком. Робин опять потянулся за бокалом и, медленно потягивая вино, наблюдал за выражением лица Джека.

На лице Джека, однако, не было обычной отчужденной вежливости.

Этого Робин уже вынести не мог. Он поднялся из-за стола, пересек зал и, стараясь сохранять как можно более небрежный тон, разбил их идиллию. Джек с молчаливым поклоном передал Талли Робину и направился в другой конец зала, где его тут же окружила стайка радостно щебетавших молоденьких девушек. И лицо Джека приобрело обычное выражение.

По дороге домой, как бы между прочим, Робин поинтересовался у Талли, не мог ли он где-нибудь раньше встречаться с Джеком.

— Нет, — ответила Талли. — Вряд ли.

— Однако постой… Я почти уверен, что когда-то видел его.

— Может, ты его с кем-то путаешь?

У него на языке вертелся еще один вопрос, но он никакие мог решить, как лучше задать его. В конце концов Робин спросил в лоб:

— И о чем же вы говорили?

— Ни о чем особенном. Нет, правда. Мы были слишком заняты танцем, — ответила Талли.

— Хорошо, но не могли же вы танцевать столько времени и не обменяться ни единым словом, — продолжал настаивать Робин.

Талли пожала плечами.

— Ну, может, парой слов, я точно не помню.

— Какой парой слов?

— Должно быть, я сказала: «Ты хорошо ведешь».

Талли и Джек, конечно же, разговаривали. Талли вспоминала их разговор глубокой ночью, сидя на подоконнике. Она не могла заснуть, курила, смотрела то на улицу, то на ребенка, чувствуя на своем лице свежее дыхание ночного ветерка. Со своего места, над кронами дубов, она видела небо Канзаса, так, как если бы лежала на спине в траве, глядя вверх на раскаленные угли звезд.

Талли вспоминала разговор с Джеком.

— Джулия тоже покинула Топику? — спросил он ее.

— Да, уехала.

— И бросила колледж?

— Да, и колледж она тоже бросила.

— Так же, как и ты? — продолжал задавать вопросы Джек.

Талли взглянула на него.

— У меня сын. Я же сказала тебе.

— И, когда он немного подрастет, ты снова сможешь учиться?

— Может быть. Какое это имеет значение?

— Все на свете, Талли, имеет значение, — ответил Джек. — Вот я — я буду красить дома, а Джулия — она будет убирать кукурузу, но ты, Талли, ведь у тебя способности, Шейки говорила мне. Глупо и обидно вот так все бросить.

— Какое тебе дело? — сказала Талли. — Я ращу сына.

— Ты вполне можешь делать и то, и другое.

2

Два дня спустя, сидя с Робином за обеденным столом, Талли неожиданно сказала:

— Я хочу вернуться в колледж.

Робин перестал жевать бифштекс.

— О’кей, — одобрил он. — Отлично.

— Ты, кажется, не веришь мне?

— Нет, почему же, верю. В это время года у тебя всегда всплеск активности, разве не так, Талли? Каждую осень, ты придумываешь что-нибудь новенькое. Почему эта должна быть исключением?

— Я собираюсь вернуться в колледж, — упрямо повторила Талли.

— Хорошо. А Бумеранг?

— Я как раз обдумываю это.

— Вот как? Ну, время у тебя еще есть.

— Почему ты так враждебно настроен? Ты не хочешь, чтобы я училась?

— Ты ведь еще кормишь, — сказал он с кислым выражением на лице.

С тех пор, как родился Робин маленький, Робин большой постепенно свыкся с тем, что некогда стройная, грациозная и живая Талли превратилась лишь в некий инструмент, обеспечивающий Бумеранга материнской любовью, материнским молоком и всем необходимым. Он требовал, а она давала, давала, давала. Что же касается большого Робина, тут все было наоборот. Казалось, его желаний для нее не существовало. Она не позволяла мужу даже прикоснуться к себе и сама не проявляла к нему никакого интереса. Вся она была посвящена только ребенку — ее груди, руки, колени, все тело, прекрасное в своей зрелой женственности, принадлежало исключительно ему. Некоторое время старший Робин безуспешно пытался бороться с этим, а затем махнул рукой. Его собственные нужды казались ничем в сравнении с нуждами сына.

И вот сейчас ради колледжа, ради каких-то там лекций она готова отказаться от всего, что диктовал ей материнский инстинкт. Робин воспринял это как оскорбление.

— Я вовсе не собираюсь перестать заботиться о Бумеранге, — сказала Талли.

— Замечательно! — откликнулся Робин. — С чего вдруг возник этот колледж?

— Робин, я давно думаю об этом.

— Как давно?

Еще совсем недавно она преспокойно сидела на заднем дворе до наступления сумерек. И всю прошлую неделю она тоже целыми днями сидела на веранде, как сидела все предыдущие шесть месяцев. Качая на руках Бумеранга. Боже мой, да так было еще до того, как он родился! У нее же не было никаких планов, кроме заботы о ребенке! Она сидела часами, любуясь растущими во дворе деревьями. Еще неделю назад Талли и мысль о колледже не посещала — Робин был уверен в этом.

— Когда же ты решила, Талли? — повторил он.

— Когда увидела Джулию и. Лауру. С тех пор как поняла, как Джулия несчастна, — ответила Талли.

— Но Джулия совсем не несчастна. Она делает только то, что ей нравится.

— Она ничего не делает. Она вспоминала прошедшие годы и жалела, что ничего не сделала.

— Понятно. А теперь, когда ты стала матерью, ты сожалеешь о том, что ничего не делаешь? — спросил Робин.

— Робин, перестань. Ты отлично знаешь, что я так не считаю. Я не собираюсь отказываться от своего ребенка. Я хочу всего лишь завершить свое образование.

— Ага, — скептически протянул Робин. — И как именно? Вернешься в Уэшборн?

— Да нет же! Стану ходить в Канзасский университет, — защищалась Талли.

— В Манхэттене? — насмешливо поинтересовался он, даже не пытаясь маскировать иронию.

— Нет, в Лоуренсе.

— В Лоуренсе? — Робин задумчиво кивнул. Теперь в его голосе не было ни насмешки, ни иронии. Хорошо, пусть будет, как она хочет, — думал Робин. Целый год она не делала ничего без его ведома и сейчас просит у него разрешения. Отлично.

— Хорошо, Талли. Пусть будет так, если ты хочешь. «Главное, чтобы она не надумала куда-нибудь уехать», — сказал себе Робин.

Талли поднялась со стула, подошла к Робину и положила руки ему на плечи..

— Спасибо, Робин, — произнесла она без всякого выражения.

Талли поднялась наверх купать Бумеранга, а Робин остался за столом. Канзасский университет. Лоуренс. Очень непросто жить с Талли. Когда он оставался с ней на выходные в трейлере, он чувствовал это не так остро, как в Манхэттене или здесь, на Техас-стрит.

Привычки Талли раздражали и расстраивали Робина. Она могла лечь спать в самое неподходящее время. Сейчас она оправдывалась тем, что должна была подлаживаться под режим сына. Но и до рождения Бумеранга Робину часто по ночам приходилось напоминать ей, что давно пора ложиться. И наоборот — в любой час ночи она могла вдруг оказаться в любой части дома: внизу, в другой спальне, в ванной. Ванная пугала Робина больше всего.

Розовая вода… Вот что всплывало в его памяти: плывущая по воде кроваво-красная пена. Кровь.

Талли приходилось вставать в семь утра и еще дважды подниматься среди ночи — в полночь и в три. И днем она старалась прихватить еще три-четыре часа. Поначалу Робин с полдюжины раз за день звонил домой, но вскоре оставил эту привычку. Когда бы он ни набрал номер, всегда что-нибудь мешало разговору: то кормление, то купание. Что-нибудь, не имеющее к нему никакого отношения. Или, что было еще хуже, жены просто не оказывалось дома.

В последние месяцы беременности Талли была очень раздражительна. Если Робин занимался своими делами, она жаловалась, что он совсем не уделяет ей времени; если крутился возле нее, требовала, чтобы ее оставили в покое. Она без него родила и сразу же целиком замкнулась на младенце.

Месяца два после рождения Бумеранга Робин спешил вечерами домой — поскорей увидеть свою семью. Но со временем он стал все дольше задерживаться на работе — все равно придется в одиночестве есть на кухне стряпню Милли. Поначалу Робин еще звонил и предупреждал жену, что задержится, но вскоре перестал. Талли никогда не интересовалась, где он был. Она верила, что работа отнимает у него массу времени, и когда они вместе оказывались дома, неизменно спрашивала, как идут дела. Она доверяла ему, но не проявляла никакого интереса. И напрасно Робин надеялся, что она забеспокоится. Хотя бы раз она спросила, где он бывает и почему приходит так поздно! Хотя бы раз позвала его: все равно куда, смотреть телевизор, кушать, играть во что-нибудь. Или заняться любовью. Хотя бы раз…

Робин поднялся из-за стола и вымыл за собой тарелку. Милли отличная кухарка. И слава Богу!

Робин всегда был домоседом, он любил сидеть дома и возвращаться домой, но последнее время домашний уют нарушала мысль о Талли. Он не знал, что с ней делать, как помочь ей. Он понятия не имел, чего она хочет. Вот теперь она заявила, что желает учиться в университете. И Робин почувствовал, что у него нет выбора. Ведь ей всего двадцать один. Ее жизнь только начинается. Значит, он должен помочь ей устроить ее так, как она хочет.

Через несколько месяцев, в декабре 1982 года, Робин и Талли отправились покупать первую в жизни Талли Рождественскую елку. Талли хотела самую большую, Робин считал, что достаточно и средней. Наконец сошлись на двенадцати футах — огромная уступка со стороны Талли, — и Робин оплатил доставку. Слава Богу, потолки в доме высокие. Они вдвоем украшали елку, хотя Талли только приблизительно представляла себе, как это делается. Она накупила красных шаров, совсем забыв про дождик и фонарики. И все же это была первая в ее жизни настоящая, собственная Рождественская елка.

«Неужели и в самом деле первая?» — с болью за жену подумал Робин. — Невероятно! Эта мысль остро напомнила ему, что виновница неизбывной хандры Талли живет в их доме. Напомнила о собственном неудачном решении, которое и вырыло пропасть между ним и Талли, о собственной гордости, которая целых двенадцать месяцев не позволяла ему исправить допущенную ошибку. Почему он так плохо думал о Талли? Так плохо о Талли и так хорошо о Хедде? Так размышлял Робин, развешивая на пушистых ветвях золотых ангелочков, и сердце его наполнялось раскаянием. Как он мог?

Елка была уже почти готова, и десятимесячный Бумеранг и так и сяк пытался подобраться к ней. Робин, стоя на стремянке, почувствовал, как рука Талли скользнула вдоль его ног, но сделал вид, что ничего не произошло, и закрыл глаза, надеясь, что она снова коснется его. Она снова погладила его ногу. Было щекотно, Робин вздрогнул и, едва успев сказать: «Подожди, перестань,» — почувствовал, что падает вместе со стремянкой. В ту же секунду он услышал заливистый хохот. Талли убирала рассыпавшуюся мишуру, а Робин лежал на полу и любовался их елкой, и хотя не было сказано ни слова, оба чувствовали, что им хорошо вместе.

Среди ночи Робин проснулся и увидел, что Талли нет рядом. Ее не было также ни в одной из верхних комнат. Только спустившись вниз, Робин, наконец, нашел жену, спящую на полу у горящей всеми огнями елки. Он опустился возле нее на колени и осторожно убрал волосы, упавшие ей на лицо.

— Талли, — прошептал он. — Талли…

Она приоткрыла глаза.

— Талли, я, кажется, вспомнил. Джек. Он… она… день рождения… канун Нового года, футбол…

— Да… — сонно пробормотала Талли. — Ну просто Шерлок Холмс!

3

Талли позвала Робина пойти вместе с ней на утреннюю Рождественскую мессу. Он согласился. Он давно уже не был в церкви. В прошлое Рождество она ходила одна. У них тогда были кошмарные отношения — он только что привез Хедду на Техас-стрит. Да и сама Талли чуть ли не с прошлого Рождества не была у мессы. Ей не хотелось встречать знакомых, не хотелось, чтобы узнали, что она беременна и сидит в Топике.

Она заходила только по воскресеньям, стараясь появляться попозже, когда прихожане уже расходились. А Робин по выходным отправлялся в Манхэттен. Весной и летом он играл там в футбол, зимой и осенью — в регби.

А если на поле было слишком много снега, он оставался дома, смотрел телевизор или готовил обед. И ни разу Робин не сопровождал Талли в церковь.

Рождественское утро выдалось чудесное. Легкий морозец запорошил мягким снежком задний двор. И, глядя на это хрупкое великолепие, Талли предложила Робину пройтись вместе. Он согласился.

Вот и семейство Мартинес в полном составе. Недостает только Джулии. В голубом креповом платье — подарок Робина на годовщину свадьбы, с букетом белых гвоздик в руках Талли прошла мимо Анджелы и приветливо улыбнулась ей. Та заулыбалась в ответ и бросила на Талли изучающий взгляд.

— Рада снова видеть тебя здесь.

«Интересно, крестили ли меня?» — думала Талли, слушая мессу.

Раньше она как-то не задумывалась об этом.

Талли закрыла глаза, вдыхая запах ладана. Вичита.

Что сказала она медсестре тем утром в Вичите? Что-то о вере? Вообще-то религия никогда не имела для нее большого значения. Талли вспомнила, как стояла, испуганно таращась на медсестру, в детских своих сандалиях и огромной черной мужской рубашке, скрывающей ее пятимесячную беременность. Это Линн Мандолини нарушила тогда неловкое молчание, воскликнув:

— Вероисповедание? Почему вы спрашиваете? Какое это может иметь значение?!

Сестра пожала плечами.

— На случай, если потребуется священник.

Талли сразу все поняла. Они хотят это знать на тот случай, если дело обернется совсем уж плохо.

«Какая мне разница, какой священник сделает это?» — лениво подумала Талли, но вслух ничего не произнесла.

Линн, недолго раздумывая, записала Талли католичкой. Почему бы и нет? Талли и ее мать годами не посещали церковь. Когда отец еще жил с ними, семья ходила на службу два раза в год — на Рождество и Пасху. Тетя Лена говорила Талли, что Билл Раст был баптистом. Но это было в Оклахоме. В Топике Хедда перешла к методистам. Но они не нравились Талли. Ладан и псалмы католической службы, ее торжественность и величественность гораздо больше утешали и ободряли ее душу.

В Вичите Талли не сказала, какую религию предпочитает, хотя не раз жалела об этом. В кошмарах, посещавших ее еще много месяцев спустя, ей неизменно представлялся католический священник в полном облачении и с Библией в руках. Она болталась в петле, а он стоял перед ней и повторял снова и снова:

— Так какую же религию ты исповедуешь, Талли? Я не смогу помочь тебе, если ты не обратишься к Господу. Как можно помочь тому, кто не верит в Бога, Талли?

И до сих пор временами она просыпалась по ночам и подолгу сидела, вцепившись руками в одеяло и глядя в темноту широко раскрытыми глазами, а в ушах звучал негромкий ласковый голос, убеждающий ее обратиться к вечной жизни.

Талли открыла глаза и слабо улыбнулась Робину, который стоял и с беспокойством смотрел на нее.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Абсолютно, — ответила Талли, снова обращая свой взор к алтарю. Больше она не стала закрывать глаза. Передав букет Робину и взяв на руки Бумеранга, Талли направилась к священнику, чтобы принять причастие. Талли никогда не спрашивала мать, крестили ли ее в детстве, но это не имело значения. Хорошо, что они крестили Бумеранга, думала она, склоняя голову к чаше с хлебом и вином. Через него и она была причастна теперь к этому таинству. «Все мы дети Божии — думала она, крестясь и целуя руку отца Маджета. — И все заслуживаем спасения».

После мессы Талли передала Бумеранга Робину и пошла на кладбище. Там, присев на старый порыжевший стул, Талли воткнула в снег свой букет так, чтобы головки цветов касались надгробной плиты. Цветов на фоне снега было почти не видно, резко выделялись только ярко-зеленые стебли и листья. Талли не стала долго задерживаться. Было холодно, а ее ждали Робин и Бумеранг. Летом сидеть здесь было гораздо приятнее, и Талли брала с собой Бумеранга, а тот ползал в траве у ее ног.

Талли, уходя, обратила внимание, что ее цветы были здесь не единственными, — опять, как и в прошлое Рождество, кто-то заботливо принес сюда белые розы. И как в позапрошлое тоже. Иногда Талли приходила пораньше и бродила по свежему снегу, надеясь, что этот кто-то объявится. Талли хотелось думать, что она его знает.

Дженнифер так любила цветы.

После мессы Робин и Талли отправились в гости к Фрэнку и Шейки в их новый дом неподалеку от озера Шоуни. Шейки выглядела необычно грустно. В глазах подруги Талли прочла затаенную боль.

— Шейки, я собираюсь снова пойти учиться в следующем месяце. В Канзасский университет. Я хочу закончить образование за полтора года.

Шейки, казалось, не слышит ее. Лицо ее было напряженным и хмурым, губы плотно сжаты. Талли тяжело вздохнула и покачала головой.

— Что случилось, Шейки? — спросила она.

— Талли, ты должна помочь мне. Джек здесь, он вернулся. Что мне делать?

— А ты как думаешь? — громко спросила Талли, затем, оглянувшись вокруг, понизила голос и наклонилась к уху подруги. Они стояли посреди кухни. — Да что делать-то? Будешь работать, готовить обеды. Пойдут дети. Наверное, это все и называется добрым браком. О чем теперь говорить?

Шейки покачала головой.

— Ну, что ты трясешь головой? — рассердилась Талли. — Ради чего? Ради какого-то бродяги, который появляется раз в год, морочит тебе голову и исчезает? Опомнись, Шейки, проснись. Что ты делаешь?

Талли казалось, что резкость ее слов отрезвит Шейки, но, увидев муку, написанную на ее лице, поняла, что любые слова тут бесполезны. Талли отлично знала, что Шейки ждет от нее сейчас не столько совета, сколько сочувствия. Талли стиснула зубы.

— О чем это я говорю? Поступай как знаешь. Не мое это дело — учить тебя жить. Ты сейчас скажешь Фрэнку что уходишь, или когда соберешь вещи? Боже, неужели же Джек стоит таких жертв? Неужели он стоит того, чтобы ты все бросила? — взволнованно спрашивала Талли.

Чувства, написанные на лице подруги, были красноречивее всяких слов. Махнув рукой, Талли резко развернулась и ушла, оставив Шейки одну посреди кухни.

Спустя несколько дней Талли отправилась навестить Шейки в магазин. Она подумала было по дороге завернуть к мистеру Мандолини, но не нашла в себе сил ни видеть его мрачное лицо, ни расспрашивать о Линн, ни, тем более, слышать его ответ.

Увидев Талли, Шейки со всех ног устремилась ей навстречу.

— Спасибо, что пришла. Я боялась, что теперь ты нескоро захочешь меня видеть.

— Я не могла не прийти.

Они стояли возле витрины с драгоценностями. Талли слушала Шейки и разглядывала ценники на разложенных под стеклом обручальных кольцах, украдкой бросала взгляды на мерцающие камни и снова смотрела в лицо подруги.

Шейки, не замолкая, говорила, но Талли думала о своем, почти не слыша ее. «Мое кольцо гораздо лучше, чем все, что выставлено здесь», — подумала она.

— Талли, пожалуйста, помоги мне, — просила Шейки. — Сегодня вечером. Поможешь?

Талли молча смотрела на подругу.

— Что? — испуганно переспросила та. — Ты не хочешь мне помочь?

— Нет, — спокойно произнесла Талли. — Я помогу тебе. Ты моя подруга. Но, Шейки, можно, я задам тебе один вопрос? Зачем ты вышла замуж? Мне известно и понятно, зачем это сделала я, но что заставило тебя? Какая причина?

— Ох, Талли, ты так наивна… — лишь вздохнула Шейки.

Талли моментально забыла про украшения.

— Шейки, что ты несешь? Какая наивность? Думаешь, я не понимаю, в какую игру ты играла? Отлично понимаю, и даже лучше, чем ты можешь себе представить, — говорила Талли, желая в одно и то же время и прекратить этот разговор, и высказаться до конца. — Бьюсь о заклад, что не Джек добивался встречи.

— А вот здесь ты совсем не права, Талли Де Марко, — сказала Шейки. — Ну да. Понятно.

«Остановись, остановись же», — твердила себе Талли, но не могла сдержать раздражения.

— А, так значит, — продолжала Талли, — этот парень, который решил бросить Топику и тебя заодно, который уехал, не взяв тебя с собой, ни с того ни с сего вдруг затосковал и не может прожить недели, чтобы не примчаться домой и не повидать свою бывшую подружку, которая, кстати сказать, уже замужем за другим. Шейки, кто же из нас наивнее?

Шейки сказала уже совсем спокойно:

— Черт побериѵТалли, можешь ты хоть на минуту снять свою судейскую мантию и выслушать меня? Плевать мне, видишь ты смысл в моих поступках или нет. Я совсем не поэтому сказала, что ты наивна.

— Тогда почему? — спросила Талли.

— Потому что ты не даешь себе труда представить, что я чувствую. Тебе все кажется ясным, как Божий день.

Талли молчала. «Где-то я уже слышала все это раньше, не правда ли?» — подумала она, но вслух сказала:

— Какое тебе дело, что я думаю? Я только хочу знать, зачем ты вышла замуж за Фрэнка, если не любишь его?

— Кто сказал, что я не люблю Фрэнка? Я люблю его. И вовсе не собираюсь крутить роман с Джеком. Сегодня — последний раз. Правда. Я хочу лишь поговорить с ним, вспомнить прошлое. Только увидеть его. — Шейки умоляюще посмотрела на Талли, коснулась ее руки. — Пожалуйста, Талли. Ведь ты поможешь мне?

Шейки получила приглашение к Де Марко на ужин. Они пришли вместе с Фрэнком, и Робин приготовил ростбиф с жареным картофелем. После ужина Талли, извинившись, поднялась наверх, чтобы уложить Бумеранга. «Не хочу делать того, что она просит, — думала она, покачивая ребенка и слушая его довольное чмоканье. — Не хочу прежде всего рани нее самой».

Когда же Талли наконец сошла вниз, выяснилось, что Шейки уже оповестила мужчин о том, что подруги идут в кино на «Язык нежности».

— Но мы с Талли уже видели этот фильм, — удивился Робин.

— Знаю, — отозвалась Шейки. — Он очень нравится Талли.

— Да? — переспросил Робин, взглянув на жену. — Тебе правда нравится?

Талли кивнула.

— Не помню, чтобы ты выражала восторг.

— Разве я не рыдала, не в силах унять слез?

— Нет, — сказал Робин, — ты совсем не плакала.

Возникла короткая пауза, Робин и Талли старались не встречаться глазами. Этот фильм они видели в прошлом году, в феврале, спустя два вечера после происшествия в ванной. У всех в кинотеатре были мокрые глаза, кроме Талли.

В конце концов мужчины сели перед телевизором, а дамы отправились прогуляться. Шейки потащила Талли к Лейксайд Драйв.

«Так вот где он живет», — подумала Талли, останавливаясь перед невысоким белым домом.

Шейки упорхнула, а Талли, бесцельно бродя по улицам, дошла до церкви Святого Марка. Стоять на улице было слишком холодно, и Талли вошла внутрь и сидела там, вдыхая теплый, пропитанный ладаном воздух, пока не пришло время встречать Шейки.

* * *

Когда Талли вернулась, Шейки уже поджидала ее, утирая заплаканные глаза. Талли не стала задавать вопросов. Молчание нарушила Шейки.

— Где ты была? — спросила она.

— У Святого Марка, — ответила Талли.

Шейки изумленно взглянула на подругу.

— Ты ходила в церковь вечером? Джек так и сказал, когда мы обнаружили, что тебя еще нет, но я не поверила. Зачем тебе понадобилось заходить в церковь?

— Ни за чем. Я просто посидела там.

Шейки помолчала.

— Не думаю, что когда-нибудь снова увижусь с ним, — произнесла она печально, нарушая воцарившуюся было тишину.

— Аминь, — откликнулась Талли.

— Ты осуждаешь меня, — тихо сказала Шейки, отвернувшись от подруги.

Талли похлопала ее по колену.

— И не осуждаю, и не оправдываю, я не суд присяжных. Ты сама не знаешь, к чему влечет тебя твое сердце.

— Ох, Талли, Талли… Я знаю свое сердце, — вздохнула Шейки.

— Ну и зачем тогда вышла замуж? — спросила Талли.

— Потому что Фрэнк предложил мне нечто реальное. То, с чем можно жить, работать, иметь дом и детей. Обычную земную жизнь. А с Джеком все было нереальным, призрачным. Я не могу строить свою жизнь на мираже.

Шейки разглядывала свои руки, а потом продолжила:

— Я не думала, что мои отношения с Джеком будут и дальше причинять нам беспокойство. Но вышло так… Так получилось.

Больше обе не проронили ни слова, пока не доехали до Техас-стрит. Талли думала, что, доведись ей еще раз оказаться лицом к лицу с Джеком, она попросит его оставить Шейки в покое хотя бы ради приличий.

— Так ты любишь Фрэнка? — спросила она, останавливая машину перед домом.

— Да, конечно. Так же, как ты любишь Робина, — ответила Шейки.

Талли покачала головой и прошептала, обращаясь больше к самой себе:

— Нет, не как я. У меня никого больше нет. Никого и ничего. У меня нет Джереми. У меня нет Калифорнии. Я все потеряла. Все, что у меня есть, — это Робин. И еще мать.

— И Бумеранг.

— Да, и Бумеранг, — подтвердила Талли.

Она подумала, что сказала больше, чем собиралась.

— И ничего больше.

— Но ты ни в чем не испытываешь недостатка. Тебе нечего желать, — сказала Шейки.

— Так же, как и тебе, — добавила Талли.

— Да, — печально сказала Шейки. — Так же, как и мне. Я имею то, что хотела. Но разве его это оправдывает — то, что я замужем? Ты не думаешь, что у него есть другая?

— Нет, я так не думаю. Я думаю, ему просто на месте не сидится.

Шейки промолчала.

— Да и кому сидится? Вот и Джулия тоже… — продолжала Талли.

— И ты, — закончила за нее Шейки. — А я вот могу. И твой Робин может. И масса других людей. Большая часть жителей Топики. И все мы счастливы. У нас нет этого бесконечного зуда — искать Бог знает что Бог знает где.

— О да! Но ты что-то не кажешься мне слишком счастливой.

— Я тоже хотела бы оказаться где-то в другом месте, — сказала Шейки.

— Почему бы и нет, Шейки? Почему? — размышляла Талли.

Они сидели в холодной машине.

— Послушай, — сказала Талли. — Забудь его. По-моему, эти два слова я последнее время произношу чаще других.

— За исключением «Черт возьми», — улыбнулась Шейки.

— Да, за этим исключением. — Талли улыбнулась в ответ. — Забудь его. Строй свою жизнь. Рожай детей. Займись чем-нибудь. А его забудь!

— Да уж, выбор не богат. Он не слишком-то жаждал меня обнять — я теперь для него солидная замужняя дама.

И Шейки заплакала.

— Прости меня, Талли. Но лучше уж я выплачусь перед тобой, чем перед ним. Правда?

Талли потрясенно молчала. Она гладила ее волосы и прошептала:

— Роди ребенка. Даже двух. Забудь его.

Они вылезли из машины, и Шейки обернулась к Талли.

— Он не слишком-то тебе нравится, да? На самом деле он хороший, он удивительный человек. Твоя лучшая подруга считала его отличным парнем, и я думаю так же. Но тебе он несимпатичен. Ты ведь хочешь, чтобы он исчез и никогда больше не появлялся, не так ли?

— Да, это так, — мягко произнесла Талли. — Ты выглядела гораздо счастливей, когда его здесь не было.

— Я всегда была счастливым человеком. Боюсь, он сильно поубавил мне жизнерадостности. Я страдала из-за него так сильно, как только женщина может страдать из-за мужчины.

— Это не ново, — отозвалась Талли, покусывая губу. — Но время лечит.

Новый, 1983 год Талли и Робин встречали дома. Весь день Талли была слегка раздражена, что они остались дома, а не поехали на ферму к Брюсу, как планировали вначале. Но около десяти вечера случилось знаменательное событие — Бумеранг сделал первый шаг. Неуверенно, пошатываясь, но в восторге от собственной смелости, Бум сделал четыре шага от отца к матери. Он пищал от восторга, родители радостно смеялись. Первый Новый год сына решено было встречать всем вместе, но Бумеранг не выдержал и заснул на кушетке. Робин принес пиво и креветки, а Талли открыла бутылку «Асти Спуманте». Они чокнулись за Новый год, спели традиционную песенку и, поздравив друг друга, несколько раз поцеловались. Креветки остались несъеденными, шампанское недопитым, но в ту ночь, в первый раз со дня рождения Бумеранга, Робин и Талли занялись любовью.

В первый день января, за пару недель до начала весеннего семестра Талли одна пошла в церковь Святого Марка. Она пришла раньше чем обычно, месса еще не кончилась.

— Талли, — окликнула ее Анджела Мартинес после службы. — А где же твои, почему ты одна? У тебя такая замечательная семья.

— Бумеранг простыл, и Робин остался с ним, — ответила Талли.

— Молодец. Он очень приятный мужчина. Так значит, ты даже можешь отлучаться. Когда мои дети были маленькими, муж меня не отпускал.

— Мы тоже редко куда-нибудь выбираемся — улыбнулась Талли.

— А вот это напрасно. Не стоит запираться в четырех стенах. Приноси Бумеранга ко мне, я с удовольствием с ним посижу. И мои дети наверняка полюбят его.

Анджела бросила взгляд на букет в руках Талли.

Талли кивнула. Анджела покачала головой.

— Так много цветов… Как огоньки свечей. Какой-то парень тоже приносит цветы…

— Парень? — перебила ее Талли.

Анджела быстрым взглядом окинула пустой церковный двор.

— Он ушел. Ты видела его? Ты сидела в последнем ряду? Как же ты его не заметила? У него был огромный букет…

Но Талли уже не слушала ее. Быстро попрощавшись, она скользнула в калитку и, торопясь, пошла по узкой тропинке.

Так вот кто носит цветы…

Талли должна была раньше догадаться. Коричневый пиджак, черные брюки, склоненная на грудь голова, руки скрещены. Талли подошла поближе. Как же она не поняла раньше? Он обернулся и вежливо кивнул ей. Несколько минут они оба молчали. Талли было неловко, она не представляла, что делать дальше. Да, она хотела бы сказать спасибо человеку, который приносит сюда цветы, но Джеку? Полный абсурд.

Талли испытывала те же чувства, что и всегда, когда оказывалась с ним лицом к лицу. Легкое смущение оттого, что она знала многие эпизоды его жизни. Некоторая враждебность. Неловкость. И еще обычно ей казалось, что между ними существует достаточная дистанция, но сейчас это ощущение куда-то исчезло. И где-то в глубине души Талли чувствовала… благодарность к Джеку за то, что он не забыл Джен. Ей было бы очень приятно, если бы она могла узнать. Приятно, что ты умерла, но не забыта.

— Как дела? — спросил Джек.

— Великолепно, спасибо. Она не любила белые розы, ты же знаешь. Она любила белые гвоздики, — сказала Талли.

На губах Джека промелькнуло подобие улыбки.

— Позволю себе не согласиться. В начальной школе она прикалывала белую розу к блузке на корсаж.

— Может быть, — неохотно отозвалась Талли. — Я не ходила в начальную школу.

— Да, но ты ходила в старшие классы, и она тоже это делала, — сказал Джек.

— Но, — холодно возразила Талли, — я не помню, чтобы она прикалывала к блузке цветы.

— А я помню. Это я дарил ей.

— А… — только и могла сказать Талли, у нее перехватило дыхание.

— Ты тоже хочешь положить букет? — спросил Джек, кивая на белые гвоздики в ее руках.

— А зачем бы еще я принесла сюда цветы? — отозвалась Талли, думая про себя: «Я не слишком вежлива, но какая, впрочем, разница?»

— Так именно поэтому ты здесь? — настойчиво переспросил он, отодвигаясь, чтобы она могла подойти к могиле, и заботливо отводя ветки кустов. Талли наклонилась, поправляя цветы, и почувствовала, как подступает к горлу горячий ком. Холодная тоска зашевелилась внутри и липкой лапой сжала сердце. О чем он спрашивает?

Она выпрямилась и холодно взглянула ему в глаза.

— Да, я здесь именно поэтому. А зачем пришел ты?

Он не отвел взгляд. Лишь пожал плечами и потянул вверх «молнию» на куртке.

— Тоже принес букет. Зачем же еще?

— Тебе не кажется, что поздновато дарить ей цветы? — огрызнулась Талли и так решительно двинулась к выходу, что Джек невольно отступил в снег, освобождая ей дорогу.

Ступая по узкой тропинке, она услышала позади шаги Джека.

— Может быть… — сказал он, не отставая от нее ни на шаг. — Но я приношу цветы лишь дважды в год. Шейки сказала мне, что ты приносишь их каждое воскресенье. Почему?

— Пошел ты… — рявкнула Талли и перекрестилась, вспомнив, что идет через кладбище.

Он обогнал ее и загородил дорогу.

— Почему, Талли? Скажи мне?

— Пошел ты… — Она попыталась обойти его, не залезая в сугроб. — Оставь меня! Не смей со мной разговаривать!

Джек опять отступил в снег, давая ей пройти.

— А ведь ты ненавидишь меня. По-настоящему ненавидишь.

— Ты ошибаешься, — отозвалась она. — Не ненавижу. Я вообще не испытываю к тебе никаких чувств, недоносок проклятый!

Он усмехнулся.

— Зачем же так ругаться? Ты ненавидишь меня. За них обеих.

Шейки. Да. К этому моменту Талли так разозлилась, что остановилась, чтобы высказать ему все, что о нем думает, в том числе и о Шейки. Но она была не в состоянии больше мериться с ним взглядами.

— Пошел ты! — четко и раздельно произнесла она в третий раз и, резко развернувшись, ушла с кладбища.

4

В конце января Талли приступила к занятиям, и дни стали казаться ей слишком короткими. Как бы ни прошла ночь — а Бумеранг еще частенько доставлял ей хлопоты, — она поднималась в полвосьмого утра, чтобы в полдевятого быть на занятиях по «социальному обеспечению». Она изучала двадцать один предмет — при такой нагрузке с утра до вечера приходилось быть на ногах. Нередко, набегавшись за день, Талли долго не могла заснуть или просыпалась среди ночи от душивших ее кошмаров. Чтобы хоть как-то снять накопившиеся за день пот и усталость, она начала принимать на ночь холодный душ.

Английская литература, история республиканской партии, лекции по детской психологии… Особые мучения доставляла английская литература — она отнимала неимоверное количество времени, ведь все нужно было читать. И Талли читала, едва разлепляя сонные глаза, поздно ночью, уложив Буми. Она читала вслух сыну Томаса Харди, а «Тэсс из рода дЭрбервиллей» стала одной из ее любимых книг. И Бумеранг засыпал под успокаивающий голос матери, читающей ему очередную книгу.

Помимо лекций, Талли занялась современными танцами. Она давно не двигалась и никак не могла восстановить форму, но в конце концов и здесь наметился прогресс.

В те вечера, когда семья бывала в сборе — Бумеранг играл у ног Талли, а Робин на другом конце дивана смотрел телевизор, она читала им обоим. «Тэсс» не произвела впечатления на Робина, но когда Талли перешла к «Комнате с картиной» Форстера, муж выключил телевизор. В тот вечер, когда Талли дочитала последнюю страницу, Робин отложил газету и сам отправился купать и укладывать Бумеранга. Когда он спустился вниз, то обнаружил, что Талли спит на кухне, уронив голову на стол. Робин ласково разбудил ее и, когда они уже вместе лежали в постели, спросил шепотом:

— Послушай, Талли… Ты могла бы представить меня, как… ну как комнату с картиной?

— Робин, — сказала Талли, поворачиваясь к нему и гладя по щеке, — ты целый чертов дом.

С тех пор телевизор в семье Де Марко включали редко. Робин стал возвращаться домой все раньше и раньше, и Милли готовила обед на все семейство. Включая Хедду. После обеда Талли читала вслух. Шекспир, Данте, Мильтон, Диккенс, Генри Джеймс, иногда Теннисон. Бумеранг по большей части не обращал на все это никакого внимания. А Хедда, сидя с ними в гостиной, иногда спрашивала, можно ли ей включить телевизор.

Робин бросал взгляд на Талли и неизменно отвечал:

— Хедда, мы не будем сейчас смотреть телевизор, потому что Талли хочет почитать вслух всем нам.

Хедда скучала, оглядывалась по сторонам, но когда Талли приступила к «Портрету женщины», стала слушать, не отрывая взгляда от лица дочери. После этого она не участвовала в семейных чтениях до самой весны. Но как-то вечером попросила Талли почитать вслух Агату Кристи. И Талли не отказалась.

* * *

Так за чтением и танцами шло время. Талли закончила первый семестр со средним баллом — 4,0.

Талли нравилось ехать в университет мимо канзасских холмов, поросших высокой травой, но сын оставался дома, и от этого душа весь день была не на месте. За Буми присматривала Милли и замечательно присматривала, но она, конечно, не могла заменить малышу мать. И весной Робин нанял молоденькую няню, в обязанности которой входило возить Бумеранга в Лоуренс, чтобы Талли могла навещать его в перерывах между занятиями. Робин сделал это без всяких просьб со стороны Талли. «Спасибо Господу за то, что послал мне Робина», — думала Талли.

После первого семестра мистер Хиллер опять предложил Талли практику. Узнав об этом, Робин сказал Талли, что мистер Хиллер явно увлечен ею. «Да нет, — откликнулась Талли. — Он ухаживает за мисс К.».

Людей не хватало, и Лилиан Уайт вынуждена была поручить Талли самостоятельно вести два дела. Первым заданием стала беседа с мистером и миссис Бакл: на самом же деле она должна была уговорить их по-человечески отнестись к собственному тринадцатилетнему сыну Джерри — мальчик стал алкоголиком. Только родителям под силу спасти такого ребенка, а муниципалитет мог бы оплатить часть расходов.

В одиннадцать утра Талли постучала в квартиру, расположенную над гаражом на восточной окраине. И угодила в самый разгар семейного скандала. Она так и не смогла разобрать ни слова, потому что супруги орали во всю глотку, перебивая друг друга, да еще через закрытую дверь. Поняв, что ничего путного от них не добиться, Талли развернулась и уехала прочь. Когда же Лилиан поинтересовалась результатом, Талли ответила, что мистер и миссис Бакл уверены, что будет гораздо лучше, если о Джерри позаботятся власти.

Вторым заданием Талли было посещение четы Арнауз, чьи дети жаловались на плохое обращение. Обоих ребят забрали из семьи, но супруги с тех пор находились под наблюдением — Лилиан считала нужным дать им испытательный срок, но все это так и осталось словами на бумаге. Талли недоумевала, с чего бы вдруг в семье Арнауз должны прекратиться скандалы.

— Все будет хорошо, Талли, — напутствовала ее Лилиан. — Дети смогут остаться в семье. Этой паре нужен наставник, только и всего.

Итак, Талли отправилась давать наставления.

Повидавшись с мистером и миссис Арнауз, их старшей семилетней дочерью, Шарон, Талли сильно усомнилась в том, что для детей жизнь в родной семье — лучшее решение проблемы. За целый час расспросов Талли не услышала от Шарон ни единого слова, и даже когда они вдвоем вышли побродить вокруг дома, девочка продолжала хранить молчание.

Талли думала о предстоящем разговоре с Лилиан, и никак не могла себе представить, как достучаться до этой женщины. Лилиан с неизменной сигаретой во рту, с тяжелой одышкой, дожив до своих пятидесяти, никогда не была замужем и не имела детей. Единственное, что было у нее в жизни, — это работа, и Талли хорошо понимала, что говорить ей о том, что семейство Арнауз — безнадежный случай, так же бесполезно, как бесполезно описывать очарование кормления грудью.

Итак, Талли продолжала держать рот на замке, абсолютно не представляя, что она могла бы предпринять.

В один из августовских воскресных дней Талли, придя на кладбище Святого Марка, обнаружила там целую россыпь белых роз и, прикоснувшись кончиками пальцев к цветам, неожиданно почувствовала облегчение.

В августе отдохнуть перед сентябрьской страдой приехали Джулия с Лаурой. В глубине души Талли была очень рада видеть подругу.

Талли заскакивала к Джулии несколько раз то в обеденный перерыв, то вместе с Бумерангом. Ей очень хотелось поговорить наедине, но рядом всегда была Лаура. Джулия больше не принадлежала Талли. Наконец, не выдержав, Талли предложила подруге встретиться возле Святого Марка.

— Только приходи одна, ладно, Джул?

И в ответ услышала вздох в телефонной трубке. Наступило воскресенье, и они встретились одни.

— Я не хочу возвращаться в прошлое, Талли, — сказала Джулия.

— Кто, к черту, хочет? — откликнулась Талли. — Давай пройдемся.

Несколько минут они стояли перед маленьким надгробным камнем.

— Смотри-ка, здесь белые розы! — удивленно воскликнула Джулия. — Я думала, что она больше всего любила гвоздики. Или я все забыла?

— Нет, ты не забыла.

— А кто же принес розы?

— Джек, — сказала Талли.

— Джек… — задумчиво повторила Джулия. — Я не знала, что он здесь.

— А, да… Иногда появляется. Каждый раз, когда бывает в Топике, он приходит сюда.

— Проявляет заботу о ней, — голос Джулии звучав резко. — Нашел время…

«Да, нашел», — подумала про себя Талли.

Джулия бросила на подругу быстрый взгляд.

— Ну и как ты к этому относишься?

Талли пожала плечами.

— Могло быть и хуже. Я рада, что он помнит ее, — сказала она.

Джулия склонила голову и перекрестилась.

— Ненавижу приходить сюда. Ненавижу это место. Пожалуйста, давай уйдем, — попросила Джулия.

Но Талли продолжала стоять перед могильным камнем.

— Вот опять нас трое, и мы снова вместе, — промолвила она. — Ты первый раз здесь после ее смерти? Или приходила раньше?

— Я прихожу сюда. Нечасто, но прихожу, честное слово. Пойдем, Талли.

Она взяла ее за руку, но Талли не двинулась с места.

— Я рада, что он навещает ее, — медленно произнесла Талли. — Я бы хотела, чтобы все люди приносили ей цветы. Он приносит.

— Он ханжа, — сказала Джулия, глядя подруге в лицо.

Талли лишь скрипнула зубами.

— Ты все еще страдаешь из-за нее, Талли?

Талли пнула ногой надгробие. Будь оно проклято! Безысходное, отчаянное одиночество.

На обратном пути к Уэйн-стрит Джулия спросила:

— А Шейки знает, что он в городе?

— Не думаю, — ответила Талли, вспомнив, как однажды ей хотелось поблагодарить Джека. — Кажется, он навсегда порвал с ней. Шейки вышла замуж, и он оставил ее в покое.

— А как она отнеслась к этому?

— С дрожью восторга, — отрезала Талли, и Джулия улыбнулась.

Они остановились перед домом Джулии, и та, уже взявшись за ручку двери, спросила:

— Ты все еще ездишь на этой штуке? Ведь ей уже сто лет.

Талли лишь кивнула, похлопывая руль.

Это был единственный раз, когда подруги встретились наедине. Спустя неделю Джулия и Лаура уехали в Айову.

В следующее воскресенье Талли пошла к мессе и села в последнем ряду, так, чтобы видеть всю церковь. Джек стоял почти у самого алтаря и внимательно слушал священника. Анджела тоже была здесь и, как всегда, молилась, стоя на коленях.

После службы Талли первой выскользнула из церкви. Ей не хотелось тратить время на разговоры с Анджелой. Положив цветы, она присела на покосившийся ржавый стул и стала ждать. Ждать ей пришлось недолго.

— Ну вот, мы и встретились, — сказал он, подходя ближе. Она заглянула ему в лицо — он улыбался. Талли вежливо кивнула и отвела глаза. Джек пристроил свои цветы рядом с ее цветами.

— Как дела? — спросил он.

Джек выглядел очень загорелым и ухоженным.

— Спасибо, хорошо. Что ты делаешь здесь в августе?:

— Моя мама живет здесь круглый год. Я что, не могу приехать в свой отчий дом в августе? — спросил он, поднимаясь.

Талли скрестила руки.

— Почему же? Можешь, если тебе так хочется, — сказал она.

— Спасибо.

— По-моему, — продолжала Талли, — у тебя вообще нет дома. Ты ведь живешь где придется.

— Да. Но в этом месяце мне пришлось жить здесь. Я приехал повидать мать, — сказал Джек.

— Ты и здесь такой же бездомный, как везде.

— И здесь тоже, — согласился он.

Талли поднялась и, стараясь не встречаться с ним взглядом, бросила:

— Ну ладно, пока.

— Извини меня за тот разговор, — быстро, отозвался Джек. — Я понимаю, ты не ожидала меня здесь увидеть…

— Ничего-ничего, — остановила его Талли, отворачиваясь и делая шаг в сторону тропинки. — Это я была не в себе и действительно была удивлена.

Джек пошел за ней по тропе.

— Не понимаю почему. Она ведь была и моим другом.

Услышав эти слова, Талли обернулась и пристально взглянула на своего спутника.

— Как сказать, — она снова двинулась к воротам. — Лично мне трудно в это поверить.

— Да, она говорила мне, что ты большой скептик, — сказал Джек.

— А в это поверить еще труднее, — бросила Талли, не оборачиваясь.

Джек обогнал ее и распахнул чугунную калитку. Талли; увидела, что он улыбается.

— Во что? — спросил он. — В то, что ты большой скептик?

Талли кашлянула.

— Сомневаюсь, чтобы она с тобой обо мне говорила.

— Точно говорила. Я много знаю о тебе, Талли Мейкер.

Она взглянула ему прямо в глаза. Ей казалось, что он нарочно дразнит ее.

— Ничего ты не знаешь!

Джек опять улыбнулся. Талли не могла не понимать, что весь этот разговор о том, что говорила когда-то Дженнифер, бессмыслен и попросту смешон. Они говорят о Дженнифер! От одной этой мысли у нее захватило дух.

Она влезла в машину и открыла окошко. Джек наклонился к ней.

— Как Шейки? — спросил он.

— Хорошо, просто великолепно. Гораздо лучше с тех пор, как ничего не слышит о тебе, — ответила Талли.

Джек улыбнулся.

— Я не даю ей о себе знать, — откликнулся он.

Талли знала, что это правда.

— Знаешь, она сейчас в положении, — сказала Талли. Ей хотелось рассказать подробности, но она сдержалась. Не стоит говорить с Джеком о Шейки.

— Правда? — Казалось, он был очень доволен. — Не знал. Рад за нее. Хотя, послушай… — Джек помолчал и добавил: — Не говори ей, что я здесь.

— Не беспокойся, — язвительно заметила Талли, заводя машину. — Это никоим образом не входит в мои намерения.

Джек отодвинулся от машины.

— Натали Анна Мейкер, ты вернулась к учебе?

— Да. В следующем мае заканчиваю Канзасский университет.

— Удачи тебе, — сказал Джек искренне. — Удачи тебе.

Талли хотела сказать что-то в ответ, но, кроме «спасибо», ничего не приходило в голову. Поэтому она лишь прищелкнула языком и заметила:

— Кстати, Джек, я теперь Талли Де Марко.

— Значит, пока, Талли Де Марко, — он широко улыбнулся.

В следующее воскресенье Джека в церкви не было, не было и свежих цветов — лишь те, увядшие с прошлой недели. Букеты завяли и высохли, но Талли не стала убирать их — пусть сгниют и станут пищей новым цветам и травам.

5

Лето кончилось, и перед Талли встал вопрос, как быть с Бумерангом. Ему уже исполнилось семнадцать месяцев, и она могла перестать кормить его грудью, но все же он был не настолько большим, чтобы подолгу обходиться без материнского внимания. Милли, несмотря на все ее кулинарные таланты, не годилась на роль няни. И Талли очень осторожно предложила Анджеле Мартинес присматривать за ее малышом за 60 долларов в неделю.

— Деньги? На кой черт сдались мне твои дурацкие деньги! Талли, я буду присматривать за твоим сыном просто ради того, чтобы ты могла распоряжаться своим временем, — рассердилась Анджела.

— Дело не в свободе, — сказала Талли, радуясь, что Анджела согласна помочь.

— Дело не в деньгах, — ответила Анджела. — Когда тебе было пять лет, я водила тебя за ручку, кормила обедами, купала по вечерам, почти каждую ночь укладывала тебя спать, а ты предлагаешь мне деньги за то, чтобы я сидела с твоим ребенком, — возмутилась она и добавила: — Но вот что я тебе скажу. Не могу же я звать бедное дитя этим дурацким прозвищем — Бумеранг. У него что, нет приличного имени?

— Буми, — ответила Талли. — Но я не хочу, чтобы вы просто так тратили на него свое время. Вы должны позволить мне платить вам. Вам пригодятся эти деньги, и я не хочу слышать возражений.

— Нет, — отрезала Анджела.

Они препирались и препирались. Робин дожидался в машине. Наконец соглашение было достигнуто. Оплачивай труд Анджелы будет Робин, так как, к счастью, Анджела не нянчила его в пятилетнем возрасте, а Талли не имеет права переступать порог с деньгами в руках. И Талли вернулась домой, великодушно предоставив Робину решать финансовые вопросы. «А ведь и правда, она подбирала меня на улице и кормила бурритос», — вспоминала она.

Все проблемы замечательно разрешились, и малыш целыми днями торчал на Уэйн-стрит, играя с восьмилетним Винни. Жизнь складывалась прекрасно. Когда Талли приходила, чтобы забрать сына, он едва смотрел на нее поверх игрушек, но страшно волновался, когда приходило время идти домой. Робин говорил, что когда ему случается забирать сына, тот реагирует точно так же.

У Талли вот-вот должны были начаться занятия, но мистер Хиллер спросил ее, не хочет ли она довести до конца дела порученных ей двух семей.

— Зачем? — удивилась Талли.

— Вы нравитесь детям, да и родители семей неплохо к вам относятся.

Талли лишь покачала головой.

— И Шарон Маск любит вас, — добавил мистер Хиллер.

Талли кивнула. «Да, — подумала она. — Так же, как и Дэмьен».

— Она любит вас, — повторил мистер Хиллер. — Она о вас спрашивала. Звонил мистер Арнауз и сказал, что Шарон спрашивает о вас. Ваши визиты помогли ей. И нам. Только эти две семьи. Мы это оплатим. Я посмотрю, что тут можно сделать, возможно, мы сумеем платить десять долларов в час. Как вы отнесетесь к такому предложению?

Талли вздохнула. Надо было бы ответить, что не стоит платить ей десять долларов в час, ведь она давно уже куплена. Но неожиданно для самой себя она приняла предложение. Талли стала гораздо добрее к миру с тех пор, как узнала, что Джек носит Дженнифер белые розы.

Всю осень Талли аккуратно приходила к мистеру Хиллеру.

— Вы осуждаете Лилиан, Талли? — спросил он ее как-то.

— Нет, нет, — ответила она быстро. — А впрочем, да, немного. Она — настоящий профессионал.

— Да, Лилиан знает свое дело. Беда в том, что слишком много детей нуждается в опеке. В большинстве случаев наша программа просто не работает. Лилиан знает это.

— Большинству семей, с которыми работает Лилиан, программа приносит больше вреда, чем пользы, — заметила Талли.

— Что же вы предлагаете, Талли? — спросил мистер Хиллер.

— Я считаю, что семьи, берущие детей, должны проходить настоящее обучение. Шесть часов инструктажа просто издевательство. Даже водить автомобиль человек учится дольше, а здесь речь идет о судьбе и жизни и детей, и тех взрослых, которые берут на себя ответственность за них. А если дети через нас попадают в плохие руки, то не лучше ли им было оставаться в родных семьях?

— Обучение стоит денег. На сколько вы предлагаете его увеличить?

— Два месяца. Восемь недель. Пять дней в неделю. Четыре часа в день. Прежде чем они наложат лапу на детей, прежде чем они наложат лапу на государственную субсидию. За это время надо платить. Совсем крохи. Но зато вы убедитесь, что они и в самом деле хотят помочь этим детям. Уверяю вас, мистер Хиллер, что к вам прибежит масса людей, стоит только помахать у них перед носом чеком. Но, обнаружив, что на это нужно больше времени, чем на приготовление индейки, останутся только стоящие.

Мистер Хиллер улыбнулся и покачал головой.

— Вы честный человек, Талли. Но в наши намерения совсем не входит отказать как можно большему количеству людей, желающих взять на воспитание ребенка. Скорее наоборот, мы испытываем в них острый недостаток.

— Нет, мистер Хиллер, у вас будет достаточно желающих. Надо только дать рекламу.

— Рекламу… — скептически переспросил мистер Хиллер.

Талли оживилась.

— Да, рекламу, сказала она. — Расклейте объявления во всех скверах вокруг Топики. Опубликуйте их в местных газетах. Призовите людей сделать что-то для своей страны. Что угодно, только действуйте, ради Бога.

В октябре Талли вынуждена была напомнить об обещанных ей деньгах. Тем более что мистер Хиллер поручил ей подготовить доклад в Комиссию по ассигнованиям с запросом на гораздо более крупную сумму, чем обычно. А вот Лилиан перестала с Талли разговаривать.

«Она, верно, надеется избавиться от меня с помощью двадцати недружелюбно настроенных членов комиссии, думала Талли. — Только меня такими пустяками не испугать».

— Я посещала мистера и миссис Арнауз все лето, — сказала Талли в заключение своего долгого выступления. — Я спросила их, почему их воспитанница Шарон всегда молчит. «Она не слишком разговорчива», — ответил мне мистер Арнауз. Ладно, допустим. Да и кто бы на ее месте был разговорчив? Шарон живет посреди прерии в обществе яков да коров. Ее родители умерли, а дядя и тетя решили забрать ее из школы. Учили дома. Но в свои семь лет Шарон еще не умеет ни читать, ни писать, зато знает, как доить корову. Она знает, как полоть грядки и мыть полы. Я поинтересовалась у мистера Арнауз, зачем они взяли воспитанницу, и мистер Арнауз, глядя мне в лицо и зная, что я представляю администрацию штата Канзас, вызывающе заявил: «Нам нужны деньги». Им нужны эти семь долларов в день. Семь долларов в день!

Леди и джентльмены, не деньгами мы должны завлекать жителей Топики. Мы должны показать им этих детей. Хотя бы Шарон, — продолжала она. — Показать им Шарон и сказать: деньги — это ужас. Ужас. Семи долларов в день едва хватает на еду для ребенка. Но кого это волнует? Шарон нужна ваша помощь, ваша забота. Все эти дети — несчастные дети. Это дети пьющих родителей, часто они сами пьют, употребляют наркотики и воруют, чтобы раздобыть на это денег. Они не ходят в школу, потому что некому их туда отправить. А когда они вырастут, один из них вполне способен изнасиловать вашу сестру, ограбить вашего брата. И такие примеры есть.

И я уверяю вас: люди, которые хотят взять на себя заботу об этих детях, не станут думать о деньгах. Те, кто думает только о деньгах, немногого добьются. Но некоторыми людьми движут и светлые устремления. Такие берут детей с улицы. Они берут их из мест заключения и из наркологических центров. Они заботятся о том, чтобы эти дети не обчищали ваши карманы. А деньги, которые вы выделите, мы потратим на рекламу и на необходимую в таких случаях подготовку, и пойдут они в конечном счете на нечто, что не измеряется деньгами. На будущее несчастных детей. И на наше с вами.

А сейчас наше агентство само забыло, для чего оно существует. А раз так, то как оно может напомнить об этом людям? Однако напоминать необходимо. И дело не в том, чтоб дать бедным семьям дополнительный доход, эти жалкие семь долларов в день. Мы здесь не для того, чтобы, просмотрев кучу бумаг, спокойно разойтись по домам. И не для того, чтоб не вылететь с работы, если нас исключат из бюджета штата Канзас.

Мы собрались здесь в первую очередь для того, чтобы напомнить, что есть на свете несчастные детишки. Детишки, которым не повезло родиться на…

Талли запнулась. Она хотела привести красочный и убедительный пример, но в голову пришел только Сансет-корт.

… родиться под теплым крылышком, — выкрутилась она. — Шарон тихая девочка и потому тетя и дядя забывали кормить ее, ведь Шарон не просила есть. Но было бы куда лучше, если бы Шарон кормили завтраком, обедом и ужином без ее просьб. И это наша вина, что мы подобрали ей таких опекунов, которые смотрят в глаза и говорят: «Нам нужны деньги».

В настоящее время двести детей от трех месяцев до шестнадцати лет живут в семьях опекунов или ожидают своей очереди. Причем некоторые ждут в местах заключения, других мы вынуждены пока оставить у родителей, и только пятьдесят из каждых семидесяти пяти находят своих опекунов. В течение двух месяцев мы уговариваем настоящих родителей одуматься и взять детей обратно в семью. Потом приходим к возможным опекунам и говорим им: «Семь долларов в день. Ну как, вы согласны?» И мы забываем, для чего работаем. Когда впервые — да и не впервые — видишь безмолвную Шарон или пьющего Джерри Бакла, хочется плакать. Но потом мы начинаем привыкать. В третий раз мы уже можем курить, после четвертого начинаем есть. Но все равно сжимаем кулаки и скрежещем зубами, — иногда кажется, что мы можем сойти с ума, но к тридцатому разу наши сердца стираются в пыль, в песок. Мы перестаем чувствовать. Запираем сердце на замок.

Так вот о чем я твержу: сердца нужно отпереть. Нужно настоящее обучение. Больше денег, открытое обсуждение всех проблем с родителями, опекунами и детьми. Рекламная кампания, которая покажет всем, чем мы занимаемся. «Приходите! — скажем мы жителям Топики. — Вылезайте из своих машин и своих уютных домов, помогите этим детям. Вытащите их! Вытащите их прежде, чем они станут достоянием улиц, не дайте им умереть или пропасть. Они ждут вашей помощи, с выбитыми зубами и искалеченной психикой, с черными кругами под глазами и чернотой в душах, от этого вы ни на какой машине не уедете ни за одним замком не спрячетесь».

И пока мы не поймем этого, Шарон будет молчать, Джерри Бакл — пить, а мистер и миссис Арнауз требовать свои семь долларов в день.

Спустя две недели комиссия двенадцатью голосами против восьми проголосовала за увеличение бюджета агентства на следующий год. Им выделили около трех миллионов долларов. Но восемнадцатью голосами против двух отклонили еще два миллиона на увеличение периода подготовки от шести часов до восьми недель, как того добивалась Талли.

— Вы добились потрясающих результатов, Талли, — сказал ей мистер Хиллер один на один.

— Вы проделали громадную работу, — . сказала ей Лилиан уже публично, но Талли что-то сомневалась в ее искренности.

— Ты проделала потрясающую работу, Талли, — сказал ей Робин, выслушав ее рассказ обо всем, что произошло, и Талли почувствовала, что он понимает ее стремления.

6

Талли ходила на занятия по понедельникам, средам и пятницам, а по вторникам и четвергам по просьбе мистера Хиллера работала в отделе по приему. Вторник считался присутственным днем, а по четвергам Талли навещала Шарон. К тому же по вторникам и четвергам Талли отправлялась на ланч к Анджеле. Эти выходы радовали Талли. Ей нравилось сидеть у Анджелы и смотреть, как та готовит еду. Ее стряпню Талли любила не меньше, чем когда ей было пять лет. А Анджеле казалось, что время повернуло вспять, правда, вместо маленькой Талли возле нее теперь возился Бумеранг. А бурритос иногда заменяли простыми сандвичами. Талли наслаждалась в доме Анджелы; ее радовало, что знакомые ей с детства люди вновь собираются вместе за обеденным столом, как в старые добрые времена. Она старалась не пропускать этих ланчей.

— Анджела, я так люблю ваши желтые занавески, — сказала как-то Талли. — По-моему, они у вас с тех пор, как вы поселились на Уэйн-стрит.

— Нет, Талли. Я меняю их каждые два года. Сейчас они желтее, чем те, которые были прежде.

Талли засмеялась. Какой обман зрения! Это солнце так окрасило занавески и так живо напомнило ей детство.

— Ты ведь скучаешь по моей дочери, правда, Талли? — спросила Анджела.

Эти слова вывели Талли из блаженной отрешенности.

— Конечно, — ответила она.

— И я тоже. Многое изменилось с тех пор, как она скитается, — призналась Анджела.

«Наверное, так оно и есть», — подумала Талли.

Она ждала, что Анджела вот-вот заговорит о новой подруге Джулии, и думала, как сделать, чтобы она поняла, что ей это тоже не безразлично, но Анджела говорила лишь о том, как далеко от дома находится теперь ее дочь. Качая головой, она сказала:

— Не хотела она оставаться в Топике, моя Джулия. А почему бы ей не остаться, как ты, например? Вот ты же устроилась. Как поживает твой муж? Он хороший человек.

— Да, он хороший человек. Замечательный, — согласилась Талли.

Анджела наклонилась совсем близко к Талли.

— Между нами, я думаю, Джул так и не пришла в себя после смерти Джен. Ты понимаешь?

Талли понимала.

Анджела продолжала:

— Конечно, замечательно, когда человек ищет в жизни только самое чистое и высокое, но на этом пути обязательно ждет разочарование. Ты понимаешь?

Талли понимала.

— Она не такая, как ты, Талли. Ты выжила, выстояла. Не то что Линн Мандолини, правда? — продолжала Анджела.

Талли не отрывала глаз от своих рук. Да, она не Линн Мандолини.

— Бедная женщина. Бедная женщина, — причитала Анджела. — Не могу осуждать ее. Я бы хотела, чтобы она справилась с собой, на не могу сказать, что осуждаю ее. Что бы я делала, если бы Джулия была моим единственным ребенком? Наверное, сошла бы с ума. Никто не должен иметь лишь одного ребенка, никто. Как можно пережить такое! Не думаю, что Господу угодно, чтобы люди имели по одному ребенку.

— Я не понимаю, как небо допускает, чтобы люди вообще теряли ребенка, даже пусть не единственного, — сказала Талли, глядя на желтые занавески.

— Нет! Господь не хочет этого! Как он может такое хотеть? Что ты говоришь?! Просто если у тебя много детей, они не дадут тебе тосковать, заставят тебя живо подняться на ноги. Ты же не сможешь сидеть и плакать целыми днями, если у тебя куча забот. Ах, бедная Линн! И Тони тоже. Но он хотя бы работает, по крайней мере пытается. А она… Что она делает сейчас? Пьет, чтобы забыться, и так до самой смерти. А что ей еще остается? Знаешь, я как-то приглашала ее к себе, но она не пришла. Как и моя Джул. Джул так редко возвращается сюда. И даже отказалась пойти со мной в церковь. Ведь туда ходят все, кроме моей Джулии. Но ты не такая, Талли. Твой ребенок и муж, они ведь поддерживают тебя. Даже страдать не так тяжело, когда ты занят делом. Разве я не права?

Да, не так тяжело, хотела согласиться Талли, но Анджела не дала ей и рта раскрыть.

— Я всегда говорила Джулии, что если кто-нибудь из вас и выстоит, так это ты, даже когда вы были самыми близкими подругами. Ты всегда была сильной.

— Вы правда так думаете? — спросила Талли.

— О да. Да, — сказала Анджела. — Ты — как гвоздь. — Анджела засмеялась и добавила: — Ты всегда шла к своей цели и готова была заплатить за это любую цену. А посмотри на себя сейчас!

«Да, посмотрите на меня сейчас, — думала Талли. — Да, я держу себя в руках, но живу я в мире иллюзий, от которых кружится голова, и каждый раз, ложась спать, я уношусь в мечтах к пальмам и морю, к человеку, который освободит меня и научит танцевать на песке, а не на полу. Если бы кто-то снял с меря этот страшный груз жизни, который давит мне шею, как тугая веревка. Но что есть, то есть. И я держу себя в руках. И мечтаю о смерти».

Талли поднялась, чтобы уйти. Сегодня ланч слишком затянулся.

— А как поживает твоя подружка Шейки? Приведи ее ко мне как-нибудь. Приводи-приводи, я буду рада.

В течение осени Талли несколько раз брала Шейки с собой к Анджеле.

— Шейки, ты выглядишь просто огромной! — воскликнула Анджела, в первый раз увидев ее.

— Спасибо. Это двойня. Видно, это мне наказание Господне за то, что я всегда была худышкой.

Шейки даже ходила, слегка переваливаясь.

Талли улыбнулась. Она вспомнила, как поразило Джека известие, что у Шейки будет двойня.

— На каком ты месяце? — поинтересовалась Анджела после того, как индюшка и дичь, приготовленные по-американски, были поданы на стол. Бурритос сегодня не было.

— На седьмом, — ответила Шейки. — Дети, с Божьей помощью, должны родиться пятого января.

— Шейки… несчастная женщина, — сказала Талли, — знала бы ты, как тяжело родить даже одного. Мой никак не хотел выходить, и к тому же у меня узкий таз. Два с половиной часа я металась между жизнью и смертью, пока мне не стали делать искусственную стимуляцию, и все это время я орала, не переставая, пока он, наконец, не вылез. Не самое лучшее воспоминание в моей жизни. Желаю, чтобы тебе с твоими двумя повезло больше.

Шейки побледнела, нахмурилась и перестала есть. Анджела, посмеиваясь, принялась отчитывать Талли:

— Даже если тебе и вправду было так больно и страшно, все равно незачем пугать до полусмерти бедную Шейки. Посмотри на нее. Она даже есть перестала. Ешь, ешь, мое золотко. Не слушай ее. Она всегда обожала пугать людей.

Шейки подозрительно посмотрела на Талли и спросила:

— Талли, не ты ли говорила мне, что, когда рожала Буми, все произошло настолько легко и быстро, что пока рождался ребенок, ты успела прочесть три главы из Досто… как его там… и чтение этого самого Досто — как его там — далось тебе гораздо труднее, чем сами роды. Так ты или не ты говорила мне это?

Талли пожала плечами и отвела глаза.

— Да, да, но я сказала тогда тебе, что и ты тоже неизбежно будешь рожать детей, а ты не поверила мне, не так ли?

Шейки еще сильней побледнела, но ничего не сказала, и до конца ланча разговаривала только с Анджелой, выпытывая у нее секреты стряпни.

— Ну что ж, надеюсь, я стану хорошей матерью, — в заключение сказала Шейки. — На уход за волосами времени не останется.

— Ты будешь хорошей матерью, Шейки, — заверила ее Анджела. — Каждая женщина в душе хорошая мать.

Талли усмехнулась.

— Будет тебе, Талли… — сказала ей Анджела. — На работе ты все же видишь крайности. Общаешься с матерями, которые забыли Бога. У большинства он есть, Талли. У тебя, например, он есть.

— Ты будешь хорошей матерью, Шейки, — повторила Талли, старательно выговаривая слова. — Мы все хорошие матери.

7

Шейки родила мальчика и девочку в Сочельник 1983 года. Талли вместе с Робином навестили ее в клинике. Шейки быстро оправлялась от родов, нянчилась с теми, ради кого она претерпела страдания, которые не казались ей теперь такими страшными.

— Ты знаешь, они были связаны со мной пуповиной, — сообщила Шейки подруге, когда им представился шанс перекинуться парой слов наедине.

Талли ей ничего не сказала в ответ.

— Как ты их назвала? — спросила она.

— Мальчика — Энтони, а девочку… — тут Шейки слегка замялась и взяла Талли за руку. — А девочку — Натали.

— Натали! — воскликнула Талли. — Натали!

И она крепко обняла Шейки.

— Ну что ты! — смущенно проговорила та. — Мне всегда нравилось это имя, даже когда я еще не была знакома с тобой.

Но Талли еще крепче прижала к себе подругу.

— Ну прекрати. Твое имя даже не Натали. Ведь никто не называет тебя так. Эй, ты делаешь мне больно! — Шейки понизила голос: — Я звонила ему несколько дней назад, поздравляла с Рождеством. Он снова дома.

Талли пристально посмотрела на подругу.

— Могу себе представить, — сказала она.

— Просто хотела поболтать с ним, рассказать последние новости. Но его не было дома, — продолжала Шейки. — Я подумала, может, ты позвонишь ему? Ну, знаешь, как бы случайно, и сообщишь как бы между прочим что, мол, у Шейки двойня. Ну, что-то в этом роде…

Талли сразу не отказалась, и Шейки быстро продолжала:

— А в следующий раз, может, захватишь его с собой. Ну, то есть вы придете не вместе, — каждый сам по себе, но в одно время. Тогда все приличия будут соблюдены. Как ты думаешь? Ну, пожалуйста…

Талли отвела глаза.

— Прямо тебе боевое задание. Доставь его живым или мертвым, но живым предпочтительнее, — заметила она.

— Ну один разок, — упрашивала Шейки, сжимая руки Талли. — Ты ведь сделаешь это?

— Я сделаю это. Сделаю.

Шейки еще крепче сжала ее руки.

— Обязательно позвони мне за два-три часа до вашего прихода — я должна успеть подготовиться.

— Ладно, — согласилась Талли, — раз уж переодевание в чистый халат занимает столько времени.

Талли не пришлось звонить Джеку. Они встретились в воскресенье возле Святого Марка, и он опять принес букет белых роз. Они положили свои цветы на могилу, и Джек, как бы ни к кому не обращаясь, спросил:

— Интересно, что сейчас делает миссис Мандолини?

— Думаю, ничего особенного, — откликнулась Талли.

Талли никак не могла решиться заговорить о главном.

— Никто не видел ее последние несколько лет, — продолжила она. — А Тони почти ничего о ней не рассказывает. Единственное, что удалось из него вытянуть, — это то, что она не слишком хорошо себя чувствует. Еще он сказал, что она пьет.

Джек проводил Талли до машины.

— Холодно сегодня, не правда ли? — сказал он.

— Просто свежо, — откликнулась Талли. — Дыхание океана смягчает наш канзасский климат.

— Скорее наоборот. Не выпьешь ли со мной чашечку кофе? — спросил он.

— Нет, благодарю, — быстро сказала Талли и как бы между прочим добавила: — Ты знаешь, у Шейки родилась двойня. Мальчик и девочка.

Глаза Джека расширились.

— Неужели двойня? Молодчина Шейки. Она назвала мальчика в мою честь?

Талли просто опешила.

— Ну ты даешь!.. Ты серьезно думаешь, что она могла так поступить?

— Талли, Талли, — сказал он. — Ты совсем потеряла чувство юмора. Я пошутил. Но она бы сделала так, если бы могла поступить, как хотела.

— Совсем в этом не уверена.

— А как она назвала девочку? — спросил он.

И, глядя на растерянное лицо Талли, Джек рассмеялся громко и весело, и Талли не смогла сдержать улыбки. А он наклонился к ней и, посмотрев прямо в глаза, спросил:

— Она назвала ее Талли?

Талли, покачав головой, посоветовала ему не гадать и ответила:.

— Я, правда, не собиралась обсуждать с тобой этот вопрос. Она назвала дочь Натали.

— Конечно, конечно, — быстро отреагировал Джек. — Так как, Натали, не съездить ли нам с тобой повидать Шейки и ее ребятишек?

Талли издала негодующий возглас, но тут же спохватилась, вспомнив боевое задание. Джек сам шел в руки, живой и невредимый И все же она не могла не возмутиться его наглости.

— Ты считаешь, что сейчас самое подходящее время, чтобы увидеться с Шейки?

Он выпрямился и сунул руки в карманы.

— Да, я так считаю. И более того, я приглашаю тебя, Натали-праведница Мейкер пойти со мной. Я куплю какой-нибудь подарок, а ты подожди меня. Мы пойдем вместе, и я побуду совсем недолго. Все будет о’кей.

— Натали-праведница Де Марко, — уточнила Талли, ведя машину.

— Натали-Чертова праведница Де Марко, — сказал Джек.

Талли наконец рассмеялась.

В магазине Джек поначалу растерялся и бесцельно бродил вдоль прилавков. Наконец решительно отмахнувшись от советов Талли, он вынес чуть ли не все содержимое детского отдела.

«Что-то не чувствую особой усталости после выполнения боевого задания», — констатировала про себя Талли.

— Выйдите на минуту, — попросила Шейки, когда они появились на пороге. — Я должна привести себя в порядок.

Талли повернулась, чтобы, выйти, но Джек не двинулся с места. Он шагнул в комнату и присел на край кровати, внимательно разглядывая Шейки.

— Шейки, у тебя такой вид, словно ты только что родила ребенка, точнее, двоих. И сколько же раз ты собираешься повторить это в своей жизни? Девять, десять?

Она покачала головой.

— Больше никогда. Талли была права.

Талли села в кресло, и в палате повисла тишина. Шейки распаковывала подарки. Джек сидел на кровати, периодически поднимаясь и кружа по комнате. И каждый раз, как только Джек отворачивался, Шейки хватала щетку и приглаживала волосы.

Талли надеялась, что Шейки не замечает напряжения Джека. Она так ему обрадовалась. А Талли казалось, что он уже сделал все, что хотел, и только и ждет, как бы уйти. Он всегда был такой. Но когда она умрет, Джек будет приходить к ней два раза в год на могилу и приносить цветы. Ведь дважды в год — вполне достаточно. Талли смотрела на свои руки и мечтала находиться сейчас где-нибудь за тридевять земель.

Медсестра принесла детей. Шейки спросила, не хочет ли Джек покормить одного из них. Джек слегка опешил от такого предложения и смущенно озирался вокруг, в то время как Талли буквально тряслась от смеха. Наконец Джек поднялся с кровати и сказал:

— У меня же нет молока.

— Я не кормлю их грудью, — объяснила Шейки. — Они пьют из бутылочек.

Но Джека это не утешило. Особенно когда выяснилось, что он должен одновременно и держать ребенка, и кормить его.

Талли закатила глаза.

— Смотри, Джек, сказала она, — это очень просто.

Талли подошла к колыбели, бережно взяла маленькую Натали и протянула ее Джеку.

— Прижми ее к себе. Вот так. Тебе удобно? Хорошо. Положи ее головку на локоть левой руки. Вот так. А теперь возьми бутылочку и сунь соску ей в рот. Вот и все.

Талли стояла так близко от Джека, что чувствовала запах его волос. Пиво. Пиво в стакане и поло. Снова усаживаясь, Талли подумала, что он и вправду блондин.

Джек перехватил взгляд Талли, рассмеялся и спросил:

— Ну как я за этим делом? Хорош?

— Просто великолепен, — ответила за подругу Шейки, переводя взгляд с одной на другого. Что она понимает в этих бутылочках? Бумеранга она отнимет от груди не раньше, чем тому исполнится два года.

— Ты тоже кормишь из бутылочки? — поинтересовался Джек у Талли.

— Грудью, — коротко ответила та, уклоняясь от его вопросительного взгляда.

Шейки так пристально наблюдала за своими гостями, что Талли стало не по себе. Она поднялась.

— Пожалуй, мне пора.

Вслед за ней встал и Джек.

— Да и мне тоже.

— Еще раз поздравляю, Шейки, — Талли наклонилась и поцеловала подругу в щеку.

— Да, ты молодчина, Шейки, просто молодчина, — сказал Джек, тоже целуя ее.

Талли выразительно вздохнула.

— В чем дело? — поднял на нее глаза Джек.

— Нет, ничего. Подбросить тебя куда-нибудь?

— Разве только в «Каса». Я приглашаю тебя на ланч.

— Нет, благодарю. Меня ждут дома.

— Тогда не стоит беспокоиться. Я собираюсь домой и вполне могу чуть-чуть прогуляться.

Они остановились, не дойдя нескольких футов до стоянки. Талли вспомнила, как они танцевали. Не на свадьбе Шейки, а на вечере выпускников — пятью годами раньше. Откровенное одобрение, которое читалось в его глазах, снова смутило ее.

Неделю спустя Талли снова пришла к Святому Марку. Джека там не было, но надгробие Дженнифер сплошь покрывали белые розы. Цветы были очень свежими, несмотря на сильный дождь, а может быть, и благодаря ему.

«Мандолини, это твой Джек, я недооценивала его. Где ты сейчас? Наблюдаешь, ли за нами? Спишь ли, когда я не могу спать? Улыбаешься ли, когда я не могу улыбаться? Хорошо ли тебе быть свободной от желаний? Надеюсь, ты мирно существуешь там, где ты есть, а вот мы здесь не можем и мечтать об отдыхе. О, мы все выжили и идем дальше, за исключением твоей матери; мы работаем, вышли замуж и женились, у нас дети и дома. Мы путешествуем по нашей великой и огромной стране. Но иногда — раз или два в год — мы вновь чувствуем боль. Боль с нами, когда мы ложимся, и когда, просыпаемся, она тоже здесь — вон, выглядывает из-под подушки. Я все еще не свободна, будто меня привязывали к столбу, осмеивали, проклинали. Черт тебя возьми, Мандолини, ты — ноша, которая мне не по силам. Но я не подаю вида. И все говорят: ты молодчина, Талли, ты сильная, ты то, ты се. В общем, все правильно, — Она сгребла с холодного камня охапку мокрых роз и окунула в нее свое лицо. — Талли не чувствует груза, она стала легкой, свободной от боли».

глава четырнадцатая

ОЗЕРО ВАКЕРО

Май 1984 года

1

Так, в делах и хлопотах, незаметно пролетели три семестра, и Талли завершила высшее образование с отличием и самыми положительными отзывами преподавателей. Это оказалось не так уж трудно — просто, когда весь дом погрузится в сон, надо выкроить время и немного почитать.

Талли решила еще год поработать в агентстве. Обязанности ее остались прежними. Она объясняла, что должна больше узнать о жизни и набрать материал для диссертации, куда более живой, чем могут дать книги, прежде чем оставить работу, от которой в девять утра перехватывало горло и не отпускало до позднего вечера.

Талли не стала брать полную нагрузку и занималась всего четырьмя семьями. Ее поражало, как другие сотрудники умудрялись вести до пятидесяти подобных дел. Сама Талли, занятая с утра до вечера, едва успевала управиться со своими четырьмя.

Каждый вечер, купая Бумеранга, Талли прижималась щекой к его мокрой головке, изо всех сил пыталась хоть на мгновение забыть детей, чьими искалеченными судьбами ей приходилось заниматься.

— Тебе бы он понравился, Бумеранг, — шептала Талли своему сыну, — он очень хороший мальчик.

Хороших мальчиков было двое и еще две девочки.

Мистер Хиллер, понимая нежелание Талли заниматься этой работой, соблазнял ее местом заместителя директора по образованию, но Талли отказывалась. Во-первых, заместитель директора — означало заместитель Лилиан, а во-вторых, просто не хотелось. Ее нынешняя работа напоминала время, когда она сидела с Дэмьеном, кормила его, учила плавать. Ничего сверх этого она не делала, переходя от Шарон к Мери, от Мери к Сэму или Джерри, который по-прежнему пил. Ничего сверх — просто сидела и наблюдала, как Дэмьен играет.

И Талли не представляла, как бы она с этим справилась, если бы не вечернее купание Бумеранга и не его мокрая головка, прижатая к ее щеке.

— Ну же, Бумеранг, сделай папе приятное, надень наконец ботинки, — упрашивал Робин двухлетнего сына. — Мы опаздываем к мамочке.

— Мама! — крикнул Бумеранг, не переставая бегать. — Хочу к маме!

— Не знаю, что я сейчас с ним сделаю, — пыхтел Робин, пытаясь поймать малыша. — Почему же ты тогда не хочешь надеть эти чертовы ботинки? Мы должны поторопиться. Сегодня твоя мама получает диплом.

— Дип Лом? Кто такой Дип Лом?

— Ну давай же, скорее, — бормотал Робин, стараясь обуть извивающегося у него на руках сынишку.

«Да, Талли была права: покупка обуви — это не развлечение. Гораздо легче справиться с управлением магазином, чем обуть эти ноги».

— Ну, постой же, сынок, так мы непременно опоздаем к маме, — увещевал Робин сына. — А она ведь ходит с тобой за покупками с тех пор, как ты начал ходить. Неудивительно, что она так устает после этих мероприятий. Нужно, чтобы тебя кто-то держал. Сынок, а ты силен, однако! Постой же спокойно, Бумеранг! — тяжело дыша, воскликнул Робин. — Ты помнишь, когда тебе купили первые ботиночки? Тебе было девять месяцев. Ты только-только сделал первые шаги.

Бумеранг наконец успокоился, и Робин продолжал:

— Помнишь? Это было на Новый год. Я хорошо запомнил. Ты знаешь почему? — Тут Робин наклонился и прошептал сыну на ухо: — Потому, что тогда мы с твоей мамой снова стали делать это.

— Делать что? — спросил Бумеранг.

Робин отвел глаза.

— Неважно. Постой минутку спокойно, Бумеранг.

Шестьдесят пять миль от Манхэттена до Лоуренса Робин преодолел за рекордное время — сорок две минуты. Он пристегнул Буми ремнем и строго предупредил, что в машине следует вести себя спокойно, но тот, кажется, не придал его словам большого значения.

В актовый зал Канзасского университета они вбежали уже в разгар церемонии. Народу было очень много, они с трудом отыскали глазами Талли.

Но в конце концов им все же удалось к ней пробраться. Она стояла возле входа в подобающей такому случаю мантии и черной шапочке и махала им дипломом.

— Робин! Я думала, вы поехали покупать ему новые ботинки! Бумеранг, неужели папа так и не купил тебе ботинки?

— Мы пытались, Талли. О, как мы старались! — сказал Робин, делая большие глаза.

Его оттеснили поздравляющие, плотным кольцом обступившие Талли.

И тут Робин увидел Джека.

Он стоял чуть поодаль и с кем-то разговаривал. Робин поднял на руки Бумеранга и сделал несколько шагов по направлению к нему. Джек заметил их и заулыбался. Мужчины обменялись рукопожатием.

— Какими судьбами, старина? — поинтересовался Робин, но не успел получить ответ, — к ним подошла Талли, — было заметно, как она гордится своим нарядом.

Талли взяла Бумеранга у Робина, и он отметил про себя, что жена совсем не удивилась, увидев здесь Джека.

— Магистр Талли, — сказал Джек. — Ну кто бы мог подумать? — Он шутливо похлопал ее по плечу. — Поздравляю.

— Еще не магистр, — поправила Талли.

— Магистр Талли, — повторил Джек, и все заулыбались.

Затем Джек добавил что-то про то, что скоро ее можно будет величать доктор Талли.

Талли ничего не ответила, но слова Джека задели Робина, — он не понимал, о чем Джек тут толкует.

Они прокладывали себе дорогу к выходу, и Джек отстал, разговорившись с какими-то женщинами, на вид его хорошими знакомыми. Робин наблюдал за этой группой и вдруг заметил, что и Талли смотрит в ту же сторону. Ее лицо оставалось бесстрастным, и все же он решил прояснить ситуацию.

— Как он оказался здесь, Талли? — спросил он.

Она покосилась в сторону Джека и его «свиты».

— Тебе так необходимо это знать? — ответила Талли на вопрос вопросом.

— Но ты даже не удивилась, увидев его. А я так просто потрясен.

— Кто сказал, что я не удивилась? Просто не вижу необходимости это демонстрировать, — сказала Талли.

— Нет, ты не удивилась, — настаивал Робин.

Талли старалась не встречаться с ним взглядом.

— Хорошо, если тебе так хочется, я не знаю, откуда он взялся. Видимо, посещал какие-нибудь курсы или что-то в этом роде. Он ведь знает кучу народа, сам видишь.

— Ты встречалась с ним в университете?

— Ох, Робин, не помню. Может, раз или два. Какая разница?

Робин считал, что разница есть, но, взглянув на лицо жены, понял, что этот разговор ее раздражает и что все это, наверное, и впрямь не имеет для нее значения.

Больше они к этому разговору не возвращались. И ни к какому другому тоже.

Обратно Робин ехал в машине один. Талли села в свой «камаро» и взяла Бумеранга к себе. Шестилетняя машина недавно заметно преобразилась. Ей купили новый стартер, отремонтировали систему зажигания. Робин предложил жене купить новую модель, но Талли посмотрела на него так, словно он собрался осквернить церковь.

Робин пожалел, что расспрашивал ее, — он не любил задавать вопросы жене. Тем более что она сама никогда ни о чем его не спрашивала.

Талли совсем не удивилась, увидев Джека на церемонии, потому что в последние полгода время от времени встречала его на территории университета. Он ненадолго исчезал в ясные дни февраля и в ветреные дни марта. Но еще до февраля, незадолго до своего дня рождения, она забежала в зал игровых автоматов для студентов. Талли любила «Галагу», а он играл в «Астероиды», или «Звездные войны», или еще во что-нибудь. Талли хотела обойти его, но Джек ее окликнул и пригласил выпить кофе.

Она согласилась, так как делать ей все равно было нечего.

— Плачу я сама, — сделала слабую попытку Талли.

— Нет, нет, позволь мне угостить тебя. Пожалуйста, — настаивал Джек.

Когда они сидели за столиком, он сказал:

— Знаешь, Талли, а ведь сегодня, пожалуй, я впервые за последние три года вижу тебя не на кладбище.

«Странно, — подумала Талли, — потому что для меня мы сидим как раз на кладбище».

В тот раз она быстро ушла, но несколько дней спустя Джек появился опять. Он ждал в вестибюле, удобно расположившись в кресле и скрестив руки на груди. Разговаривал с тремя студентками. Увидев Талли, он расплылся в широкой счастливой улыбке, вскочил и бросился к ней, ни разу не оглянувшись на брошенных собеседниц.

— Джек, что ты здесь делаешь? Пасешь свою свиту?

— Свита? Какая свита? Вовсе нет. Талли, ты что, хочешь обидеть меня? Я просто вращаюсь в обществе.

— Нет, ты держишь свиту, — повторила Талли. — И чтобы она была полной, тебе нужна королева.

Всю весну, пока Талли еще ходила на лекции, она постоянно сталкивалась с Джеком — то в университете, то по воскресеньям возле Святого Марка. Она ни разу не ходила пить с ним кофе в воскресенье, хотя он и приглашал. Обменявшись несколькими словами, Талли спешила домой, на Техас-стрит, но все же какое-то время они обычно сидели вместе все на том же покосившемся стуле у могилы. Иногда ходили в маленький зеленый скверик на пересечении Пемброук и Кэнтербери и беседовали там, сидя на скамейке.

2

После получения диплома Талли решила, что ей не помешал бы месяц отпуска. Получить его оказалось не так легко, ибо мистер Хиллер все еще не терял надежды увидеть ее в роли заместителя директора.

Большую часть июня Талли провела, нянчась со своим ненаглядным Бумерангом. Они съездили на озеро Шоуни, плавали в бассейне, ходили гулять в парк. Талли учила сына плавать. Иногда они отдыхали на заднем дворике своего дома, где Бумеранг плескался в маленьком бассейне или возился со своими машинками, а его мама время от времени с удовольствием принимала участие в его играх.

Милли продолжала стряпать на всю семью. По вечерам Хедда иногда покидала свою комнату, чтобы послушать, как читает Талли. Однажды Талли даже сама позвала ее. Она постучала к ней и сказала:

— Ма, Дэвид Копперфильд собирается жениться, ты придешь?

Тогда же, в июне, Талли как-то увидела, как Бумеранг пытается забраться на колени к Хедде. Хедда, казалось, не замечала этого, она не шевельнула рукой. Ее глаза были пусты.

В конце концов Бумерангу надоело это занятие, он отстал от нее, но Хедда сказала:

— Хэнк… куда ты?

Двухлетний Буми сделал вид, что не услышал эту фразу, но вернулся и снова предпринял попытку одолеть ее колени. Талли была просто не в состоянии продолжать чтение.

В магазине летом наступало особое оживление, и Робин по-прежнему приходил домой поздно. Как всегда, Талли встречала его после работы, кормила ужином, а потом они вместе смотрели телевизор. Талли подробно пересказывала Робину, что говорил и делал весь день Бумеранг, и около полуночи они отправлялись спать. Надо честно признаться, что к этому времени Робин обычно хотел только спать. Засыпал он почти сразу, а Талли нередко будила его, чтобы заняться любовью. А иногда тихонько вылезала из кровати, усаживалась на подоконник и смотрела на улицу. Иногда это помогало ей заснуть. Иногда нет. Что ей не хочется спать, Талли не удивляло — ведь сейчас каждый ее день был разительно похож на любой другой. Все те же лень и покой.

Теперь, когда Бумерангу исполнилось два, Робин брал его с собой в Манхэттен. Он всегда звал Талли поехать с ними. Раза два за лето у Талли действительно была такая возможность, но она предпочитала отправлять их вдвоем, а сама, оставшись в одиночестве, ходила по магазинам, навещала Шейки. Ее очень радовало, что Робин прекрасно управляется с малышом. Обычно они уезжали по субботам. Это был ее день — пройтись по магазинам, повидать Шейки, а не то поехать в Лоуренс навестить миссис Мандолини.

В воскресенье Талли шла к Святому Марку. Робин никогда не ходил туда с ней. Он предпочитал проводить это время за работой, или играть в софтбол, или просто сидеть дома, смотреть телевизор и готовить воскресный обед. Талли отправлялась туда одна или с сыном. Бумеранг любил проводить выходные с отцом, и это согревало сердце Талли, особенно когда ей случалось заставать их за общим делом.

В один из воскресных июньских дней Джеку предоставилась возможность познакомиться с Бумерангом. Встретившись с ними на церковном дворе, он пожал маленькую ладошку мальчика. Буми, выполнив ритуал знакомства, быстро спрятался за мамину юбку.

— Ты считаешь, — спросил Джек, когда они прогуливались вдоль ограды, — что стоит водить сюда малыша?

— Он ведь не знаешь, почему я прихожу сюда, — ответила Талли. — Для него это всего лишь церковь.

— Ну, конечно, ему ведь только два. Но он вырастет, и что тогда?

Талли ничего не ответила, но в следующее воскресенье пришла без сына.

— Я совсем не хотел сказать, что ты должна оставлять Буми дома, — оправдывался Джек, когда они клали на могилу цветы. — Хотя ты ведь сама выбрала — оставила.

— Не понимаю, что ты хотел сказать, — с вызовом ответила Талли. — Ребенок сегодня устал и капризничал.

— Бьюсь об заклад, что так оно и было, — согласился Джек. — Да и кто бы не закапризничал, зная, что предстоит идти туда, где матушка будет предаваться своим унылым мыслям?

— Перестань, — резко бросила Талли, собираясь уходить.

Он проводил ее до машины.

— Талли, почему бы тебе не ходить с сыном только в церковь, не заходя на кладбище? — сказал Джек.

Она недоуменно оглянулась.

— Ты предпочитаешь, чтобы я приходила сюда в какой-нибудь другой день? — спросила Талли.

— Что ты! Конечно, нет. Ведь тогда я не смог бы наслаждаться твоим обществом.

— Перестань, — повторила она, садясь в машину.

Он засмеялся.

— Это звучит чуть вежливее, чем пошел к черту.

— Вот именно, — сказала Талли.

Джек помахал ей на прощание рукой.

— Увидимся в следующее воскресенье.

В следующее воскресенье Талли специально не пошла к мессе. Она пришла гораздо позже, около трех часов, и сразу пошла на кладбище. Джека там не было, не было и обычных рассыпанных по надгробию цветов — вместо них возле могилы красовался розовый куст. Видимо, его посадили совсем недавно — земля возле корней была свежей. Талли покачала головой, но не могла не согласиться, что куст хорош — пышный, с нежными белыми бутонами. Приятно пахло сырой землей — свежо и сильно.

Спустя неделю Талли решила пойти к мессе и взяла с собой Бумеранга. Джек сидел в последнем ряду без своего обычного букета. Талли же снова пришла с цветами.

— Я вижу, ты не очень-то прислушиваешься к моим советам, — сказал Джек, когда они вышли из церкви. И раньше, чем она успела что-либо ответить, он присел на корточки перед Бумерангом и спросил малыша, крепко державшегося за мамину руку:

— Буми, ты не хотел бы пойти поиграть в песочке?

Бумеранг улыбнулся.

— Неподалеку отсюда есть прекрасное озеро, там песок, много воды и даже можно кормить уток, — продолжал Джек. — Как ты смотришь на то, чтобы мы отправились туда?

Бумеранг энергично закивал. Талли сердито нахмурила брови и потянула сына за руку.

— Все это очень мило, но у нас совсем другие планы.

Бумеранг завопил и стал вырываться.

— С ним! — кричал он. — Я хочу с ним!

Талли бросила на Джека испепеляющий взгляд, надеясь, что он осознает, что натворил. Но он загородил ей дорогу:

— Поехали, — повторил он.

— Я уже сказала тебе, что у нас другие планы.

Джек молчал, но смотрел скептически.

— Как тебе известному меня есть муж, — тихо сказала Талли. — Мы собираемся прокатиться на озеро Шоуни.

— Ладно, — сказал Джек, и Талли заметила, как потускнел его взгляд. — Считай, что я пошутил.

Он погладил Бумеранга по голове, повернулся и пошел через двор к стоянке. Какое-то мгновение Талли смотрела ему вслед, потом, крепко взяв за руку Бумеранга, она направилась к кладбищенской калитке, прижимая к груди букет цветов.

Пролетело лето.

Два месяца спустя Талли отправилась в свой обычный поход по магазинам. Она миновала Мэдисон-стрит и выехала на тихую Двадцать девятую улицу. Она ехала очень медленно, так как на этой улице часто можно было встретить играющих на дороге детей (и как бы это выглядело, если бы будущий заместитель директора Канзасского агентства по подбору приемных родителей для детей из неблагополучных семей наехал на какого-нибудь очаровательного трехлетнего карапуза на скорости пятьдесят миль в час; да еще и там, где допустимы только тридцать?), и любовалась несколькими живописными домиками. Один из домов казался достроенным только наполовину. Талли затормозила возле стоянки и, как оказалось, весьма вовремя — она столкнулась с Джеком, который выходил из дверей с бутылкой колы в руке. Талли посигналила. Он огляделся вокруг, заметил ее машину и помахал рукой. Талли ожидала, что он перейдет улицу и подойдет к ней поболтать, но Джек быстро завернул за угол и исчез. Она припарковала машину и пошла за ним.

— Что ты тут делаешь? — спросила Талли, гладя, как Джек наливает белую краску в металлический чан.

— Ты не поверишь, — ответил Джек, лукаво посматривая на нее, — так, просто гуляю.

— Будь осторожен, — парировала Талли, не моргнув глазом, — когда прогуливаешься здесь в таком наряде. Дети могут принять тебя за большую белую моль.

— Нет, Талли Мейкер, только ты одна думаешь, что я большая белая моль. — Джек весело улыбнулся ей, и она ответила ему тем же.

— Так ты теперь красишь дома в Топике? — спросила Талли.

— Ты не представляешь, как много сейчас работы в Топике. Только на этой улице я собираюсь в одиночку привести в порядок шесть домов, прежде чем уеду, — ответил Джек..

Талли хотела поинтересоваться, когда же он собирается уехать, но вместо этого спросила, щуря глаза на солнце:

— Ты сейчас очень загружен работой?

— Я рад, что ты спрашиваешь, Натали. Я недавно видел твой дом, — по-моему, он уже созрел для серьезного ремонта.

— Вот как? Ты видел мой дом? По мне, так он еще вполне прилично выглядит. И сколько же ты за это берешь? — поинтересовалась Талли.

— Полторы тысячи за стандартный дом. Не считая краски. Но поскольку мы старые знакомые, я не запрошу слишком много. О цене договоримся, — ответил Джек.

— О нет. Я не хочу никаких поблажек.

— Ну… — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — если ты настаиваешь…

Талли повернулась, намереваясь уйти.

— Я позвоню тебе, если у меня возникнет нужда в твоих услугах, — сказала она.

— Я не могу ждать, — пробормотал он и чуть громче добавил: — Завтра воскресенье. Все, как обычно?

Талли остановилась.

— Да, ты напомнил мне. С чего вдруг ты решил посадить там этот куст? Занял все место. Мне теперь мои скромные цветы и приткнуть некуда.

Он аккуратно опустил на землю чан с краской.

— По-моему, это была очень хорошая идея.

— Ну а кто же будет ухаживать за розами, когда ты уедешь? — спросила Талли. — Розы — капризные цветы, за ними нужно тщательно ухаживать, регулярно поливать…

Она смущенно замолчала под его пристальным взглядом, сейчас ей очень хотелось уйти.

— Ну, Натали, — сказал Джек, лихо сдвигая на затылок свою шляпу, — я думаю, что ухаживать за ними будешь ты.

Талли очень хотелось спросить его, почему он не показывался в церкви все последние недели, но опасалась, как бы он не заподозрил ее в слишком уж живом к нему интересе. Поэтому Талли приняла как можно более недоступный вид и поспешила удалиться.

— Приводи Бумеранга! — крикнул ей вслед Джек. — Съездим на озеро Вакеро.

Она сделала вид, что не расслышала его слов, и быстро уехала. Но в воскресенье Талли появилась в церкви вместе с сыном, одетым не в самые лучшие вещи. Да и сама оделась попроще.

Джек, как обычно, сидел в последнем ряду, и впервые Талли села неподалеку. Выходя после мессы на церковный двор, они повстречали Анджелу. Талли неохотно представила их друг другу, слегка забавляясь смущением Анджелы и несколько растерянным выражением лица Джека, когда они обменивались рукопожатиями.

Затем Джек на своем мустанге выпуска 1968 года отвез их на озеро Вакеро.

Небольшое озеро, окруженное со всех сторон лесами и травами, было совершенно пустынно. Заросли плакучих ив опускали ветви в воду. Здесь не было прогулочных лодок, оборудованных площадок, столиков для пикников, — ничего, что напоминало бы озеро Шоуни. Ничего, кроме песка и уток. И плакучих ив. Бумеранг радостно возился в песке, а Талли и Джек, стоя рядом, наблюдали за ним. В конце концов Джек уселся прямо на, песок, и Талли ничего не оставалось, как последовать его примеру.

Через некоторое время они поднялись и отправились кормить уток, свободно разгуливавших вдоль берега. Бумеранг устал и уснул в своей прогулочной коляске, и Талли на всякий случай пристегнула его ремнем, чтобы он не выпал. Они с Джеком с удовольствием бродили по узким тропкам. В самых непролазных местах коляску толкал Джек. Цветы и деревья были настолько свежи, что, казалось, снова наступила весна. И нигде ни души. «А может быть, — думала Талли, — про озеро Вакеро никто не знает?»

— Скажи мне, Джек, — спросила она наконец, — как ты узнал про это место?

— Нашел на карте, — ответил он.

— Тогда почему же здесь никого нет?

— Ты ошибаешься, Талли. Ведь мы же здесь.

Талли смотрела на песок, на плакучие ивы, на заросшие тропинки, вдыхала запах воды и земли и наслаждалась мягкими лучами солнца на своем лице. Полевые цветы переливались всеми цветами радуги. Солнце уже не обжигало — оно нежно ласкало кожу.

На следующий день Талли пришла к Анджеле на ланч, и та немедленно спросила:

— И кто же тот парень, что был с тобой в церкви?

Талли тяжело вздохнула.

— Он был не со мной, — ответила она. — Просто он тоже заходит туда иногда.

— Не может быть… — возразила Анджела. — Я бы заметила его.

— Он живет не в городе, — объяснила Талли, сжимая кулаки. — Приезжает сюда повидать мать.

— Милый мальчик. А как ты с ним познакомилась?

Талли поднялась из-за стола.

— Анджела, это что? Новая игра? Мне сейчас совсем не хочется играть.

— Талли, не надо отгораживаться от меня. Я знаю тебя с пятилетнего возраста и уверена, что сейчас ты что-то скрываешь, — сказала Анджела.

— Сейчас? — переспросила Талли.

— Согласись, это совершенно естественный вопрос. Так откуда же ты его знаешь?

Талли вздохнула. Она хотела было сказать, что их познакомила Шейки, но вдруг Анджела вспомнит об этом в присутствии Шейки.

— Мы вместе учились в школе, — неохотно объяснила она. — А в церкви вы его видели и раньше. Помните? Парень с белыми розами.

— А! Парень с белыми розами! — воскликнула Анджела. — Так это за ним ты гналась тогда, будто на соревнованиях по бегу.

Талли покраснела. Опять ее неправильно поняли!

— Анджела, я тогда хотела выяснить, кто приносит белые розы… — она хотела сказать «на кладбище», но почему-то запнулась. — Я несколько лет подряд обнаруживала там белые розы и хотела знать, кто их приносит.

— Кому же он приносил белые розы? — спросила Анджела.

— Ей. Кому же еще? — ответила Талли, сердясь, что приходится объясняться.

Больше в то лето Талли не ходила на ланчи к Анджеле, хотя та по-прежнему присматривала за Бумерангом.

Сослуживцы Талли перестали смотреть на нее как на неопытного стажера, а она в свою очередь свыклась с необходимостью возиться с большим количеством бумаг. Она редко бывала в городе — все больше в бедных домишках предместий, где она обязана была забирать детей из неблагополучных семей и доставлять их в детский центр.

В то лето, в лето, когда Робину пошел тридцать первый год, Талли не встречалась не только с Анджелой. Джека она тоже больше не видела. Ни в церкви, ни на улицах. Талли решила, что он уехал из города, и удивлялась про себя, почему на этот раз он так долго пробыл. Еще тогда, на озере, она хотела спросить его об этом, но как-то забыла. О чем же они тогда говорили? Она никак не могла вспомнить. Она помнила только лучи солнца на своем лице.

3

Четыре месяца спустя, на Рождество 1984 года, Талли столкнулась с Джеком в церкви. Они пришли туда всей семьей, включая братьев Робина с женами и детьми, — все собрались в Сочельник в доме на Техас-стрит и отдали дань праздничной стряпне Милли. Джек, как всегда, беспечно улыбаясь, за руку поздоровался со всеми, включая Талли, и даже вежливо раскланялся с Анджелой, которая очень внимательно наблюдала за ними. Про себя Талли фыркнула. «Никогда еще не видела Анджелу такой озабоченной», — подумала она.

— Анджела, а где Джулия? — поинтересовалась Талли.

Покачав головой, Анджела сказала:

— Не спрашивай. Они в Огайо. Кажется, семья Лауры там живет. Она даже на Рождество не хочет приехать домой.

Талли смутилась, а Джек вытащил из своего букета белую розу и протянул Анджеле,

— Счастливого Рождества, — сказал, он.

И Анджела заулыбалась. Талли опустила глаза на свой букет.

После нескольких минут светской беседы Робин посмотрел на букет Талли, потом на букет Джека и сказал: «Почему бы вам обоим не пойти положить цветы. Тогда мы, наконец, сможем отправиться домой».

Уже на кладбище Талли спросила Джека, почему он вдруг появился.

— Сегодня ведь воскресенье, — ответил он. — А по воскресеньям я всегда прихожу сюда.

— Ты всегда выкрутишься, правда? — сказала Талли, улыбаясь одними уголками губ. — Подарил розу Анджеле…

Джек наклонил голову и заглянул ей в лицо.

— Эй, Талли, — мягко произнес он, — где твоя настоящая улыбка?

Они аккуратно разложили на холмике цветы.

— Ты ведь посадил куст. Зачем же ты опять носишь букеты?

— Зимой, — терпеливо объяснил Джек, куст не цветет, потому я приношу свежие.

Талли только пожала плечами. Они помолчали, потом, она спросила:

— Ты видишься с Шейки?

— Конечно же, нет. Красивые розы, правда?

— Правда. Где ты достаешь их? — Талли очень хотелось это знать, и она немного смутилась. — В Топике зимой это редкость.

— Редкость, конечно, — согласился Джек. — Но ведь правда, они прекрасны?

— Да, да. Но я, пожалуй, пойду.

— Ладно. — Джек снова повернулся к могиле. — Я побуду еще. До встречи, Талли.

Талли пошла прочь, ничего не ответив, но, дойдя до конца тропинки, обернулась и еще раз взглянула на Джека. Он все так же сидел на скамейке, зажав ладони между коленями.

И вдруг, глядя на Джека, Талли, как легкий укол, ощутила свое близкое родство с ним, какую-то странную обоюдную связь. Но эта связь не была теплой, скорее наоборот, напоминала, как холодит босую ногу сырая земля. Талли хорошо помнила это детское ощущение.

В следующее воскресенье Талли не видела Джека. Было первое января, и Талли с Робином допоздна провалялись в постели, распаковывая подарки. Но в первых числах января они встретились снова, и Джек пригласил ее выпить кофе. Талли отказалась, но домой ей идти не хотелось, и они стояли и разговаривали, а потом присели на невысокую каменную стену, окружавшую церковный двор, и беседовали еще некоторое время. В конце концов оба ужасно замерзли на пронзительном январском ветру.

— Ты уверена, что не хочешь кофе? — спросил Джек.

— Абсолютно. Мне пора.

В середине января, встретив Талли, Джек сказал:

— Здесь становится слишком холодно. Пожалуй, пора перебираться туда, где потеплее.

«Туда, где потеплее… Где не будет вечно промокшей обуви, зато будет ласковый теплый песок, который так приятно перебирать руками. Интересно, если он отправится в Калифорнию, увидит ли ту скалу, на которой я вешаюсь каждую ночь?»

— Я понимаю тебя, — сказала наконец Талли, глядя на чудесный букет в его руках.

Им пришла в голову мысль — убрать розами и гвоздиками голый, безжизненный куст, и теперь казалось, что он зацвел среди зимы.

19 января Талли исполнилось двадцать четыре года. Несколько дней спустя она пришла к Святому Марку, тихо опустилась на колени прямо в снег и увидела перед собой две дюжины свежих огромных живых белоснежных роз.

Что-то случилось с Талли, что-то плакало и билось в ее душе, силясь найти выход, пока она, оцепенев, сидела в снегу. Наконец она глубоко вздохнула. И увидела, что к ветке куста привязана белая карточка: «Талли, это тебе. Поздравляю с днем рождения. Джек».

Талли была поражена. «Спасибо тебе, Джек, — подумала она. — Спасибо тебе за то, что ты не забываешь ее. Когда-нибудь я, возможно, смогу сказать тебе это вслух. Спасибо тебе. Не забывай ее.

И может быть, когда-нибудь я смогу рассказать тебе, почему мне так тяжело смотреть тебе в глаза.

Потому что когда я гляжу на тебя, когда говорю с тобой, когда вижу твои светлые волосы и — голубые? — глаза, когда я слышу твой голос, твой смех, не ты занимаешь мои мысли, Джек Пендел.

Для меня все еще длится то канувшее в вечность время, когда она жила и видела тебя, как вижу теперь я, слушала твой смех, как слышу его я, разговаривала с тобой, как я разговариваю. Встречаясь с тобой, я почти… почти чувствую, как она касается моих волос…

Боже, помоги нам! Ты мотаешься по свету, а я блуждаю в темных закоулках собственной души, но кто защитит нас от нас самих, пока она не обретет, наконец, покой. — Талли поднялась. — Спасибо тебе за твои цветы».

4

Пришла весна, и зацвели яблони, и однажды, проезжая через Топику по делам своих очередных подопечных, Талли увидела, как какой-то человек красит дом, и подумала, приедет ли Джек домой этим летом.

Он появился, когда до конце июня оставалась всего неделя.

Была суббота, и Талли сидела дома одна, если не считать Хедды, не высовывавшей носа из комнаты. Робин с Бумерангом на целый день уехали в Манхэттен. Окна были распахнуты. Талли сама открывала их; стояло прекрасное утро. Она даже подумывала, не предложить ли матери посидеть на веранде, когда вдруг раздался звонок. Талли сбежала вниз по ступенькам и распахнула дверь. Хотя дело шло к полудню, она только что встала с постели, непричесанная, ненакрашенная, в стареньком махровом халате на голое тело.

Она открыла дверь, и у нее перехватило дыхание, потому что перед ней в своем белом рабочем комбинезоне, с ведром краски в руке и неизменной улыбкой на губах стоял Джек.

— Боже! Какого черта… — начала было она, но Джек не дал ей закончить:

— Хозяин дома?

— Нет, но…

— В таком случае, думаю, мне лучше откланяться.

Талли, улыбаясь, стояла в дверях и чувствовала, как где-то глубоко-глубоко внутри нее открылось крошечное отверстие и сквозь него сочится теплое молоко.

— Чего ты хочешь? — спросила она.

— Миссис Де Марко, — сказал Джек, слегка поклонившись, — как я уже говорил вам в прошлом году, ваш дом — великолепный дом — нуждается в покраске. Не так давно я проходил мимо и обратил внимание, что стены совсем облупились. Дом выглядит непривлекательно. В некоторых местах уже видно дерево. Это плохо, так как непокрашенное дерево обычно гниет и вообще портит впечатление от вашего великолепного жилища. А я помню, как один молодой человек, проходя мимо со своим другом, остановился и подумал, что это самый красивый дом в округе. — Не давая ей вставить слова, он продолжал: — Я примерно подсчитал, во что обойдется ремонт, и готов начать со следующей недели. Я делаю и внутренний ремонт, но так как я никогда не видел дом изнутри, мне сложно представить необходимые затраты.

Талли натянуто улыбнулась и попыталась пригладить волосы. Она кашлянула:

— И ты собирался высказать все это хозяину дома?

— Да, разумеется, — ответил Джек. — Я даже прихватил с собой расценки на случай, если мистер Де Марко и впрямь заинтересуется.

В голове Талли все перепуталось. У нее и в мыслях не было заниматься ремонтом. Они с Робином никогда не говорили об этом. Возникал, правда, вопрос об обустройстве заднего дворика, о том, сделать бассейн закрытым или открытым, не поменять ли забор и надо ли оборудовать мансарду. Но о покраске не заговаривали никогда. Талли пришла в себя.

— Ты мешок с дерьмом, Джек Пендел.

У негр округлились глаза.

— Да-да! — продолжала она. — Не знаю, с кем ты сюда приходил, когда был мальчишкой…

— Молодым человеком, — поправил он.

Она не обратила внимания.

— Но, насколько я помню, этот дом всегда нуждался в покраске. Он никогда не выглядел по-другому.

— Нет, Талли, ты ошибаешься. И потом, когда-то здесь был белый забор.

Мир рушился. Она как раз подумала о белом заборе, который снесли, еще когда она ждала Бумеранга.

— Да, но… — Талли замялась. — Забор и правда нужно покрасить.

— Ну вот и хорошо. Если ты тоже так думаешь, то, может быть, переговоришь об этом с мистером Де Марко? — сказал Джек, протягивая ей листок с расценками и поворачиваясь, чтобы уйти.

— Нет, подожди, — Талли окликнула его слишком быстро, слишком громко.

Он остановился и повернулся к ней.

— Ты только что встала, Талли? — весело спросил он.

Она фыркнула.

— У меня маленький ребенок, и я не могу позволить себе роскошь — валяться целый день в постели.

Джек посмотрел на ее волосы и сказал:

— Никогда раньше не видел у тебя такой… оригинальной прически.

Талли вспыхнула, а он улыбнулся.

— Смотри-ка Талли, ты покраснела, — заметил Джек.

Она помахала листком с расценками.

— Я поговорю с мужем, хорошо? Понимаешь, мы как-то никогда об этом не думали, — сказала Талли.

— В этом я не сомневался. — Он стал спускаться с крыльца. — Очаровательная веранда, — заметил Джек. — Как, должно быть, приятно сидеть здесь в кресле-качалке, слушать шелест деревьев и смотреть, как растет трава. Не говоря уж о роскошной чугунной решетке.

— Пока, Джек, — выдавила Талли.

— До свидания, Талли, — ответил Джек, уже направляясь к воротам.

— Ты будешь завтра в церкви?! — крикнула она ему вслед.

— Зачем? Мой розовый куст скоро зацветет.

— Первые цветки уже появились. Ты должен посмотреть. Они просто великолепны.

— В этом я не сомневаюсь, — ответил он и помахал ей рукой на прощание.

Когда он ушел, Талли вспомнила, что так и не поблагодарила его за розы, которые он так своеобразно преподнес ей ко дню рождения. И еще она вспомнила, что хотела попросить его как-нибудь снова свозить их на озеро Вакеро.

Вечером за ужином Талли заговорила с Робином о том, что нужно дом покрасить. Бумеранг был целиком поглощен початком кукурузы, лежавшим перед ним на тарелке и Хедда тоже не стала отрываться от еды.

— Понятно, — все, что сказал Робин. В тот вечер он был не слишком разговорчив. Во время матча кто-то ударил его в челюсть, и скула немного опухла.

— Помнишь Джека Пендела? Летом он красит здесь дома, — бесстрастно объяснила Талли. — Он считает, что нам могут понадобиться его услуги.

— Вот как? — медленно произнес Робин и какое-то мгновение напряженно вглядывался в ее лицо. Затем, отведя взгляд, сказал: — Если ты считаешь, что дом необходимо покрасить, давай покрасим. А что, Джек нуждается в работе?

— Робин, я понятия не имею, нуждается он в работе или не нуждается. И не вижу смысла обсуждать это. Он сделал нам деловое предложение. Сказал, что возьмет недорого.

— Еще бы он дорого запрашивал… — сказал Робин, внимательно глядя на нее.

Талли поднялась из-за стола и, стоя спиной к мужу, сказала:

— Это твои деньги, Робин. Как ты решишь, так и будет.

— Это наши деньги, — поправил он ее. — Этот дом скорее твой, чем мой. Джек — тоже твой старый знакомый. Отлично. Наймем его покрасить наш дом.

Они посмотрели телевизор. Потом Талли читала вслух. Даже университет Талли окончила, а чтение привилось. Вся семья любила эти моменты, хотя, кроме Хедды, никто особенно не слушал. Вот и в этот вечер Талли читала вслух. Что именно, Робин не помнил. Что-то об Англии. Он делал вид, что слушает, кивал, но мысли его были далеко.

Около одиннадцати Робин поднялся, чтобы проводить Хедду в ее комнату, потом вернулся и снова сел. Талли собиралась ложиться.

— Пойдем? — позвала она его.

В тот вечер они долго занимались любовью, и даже когда она уже засыпала, совершенно обессиленная, он тормошил ее, пытаясь разбудить, ласкал в надежде на продолжение.

В конце концов Робин оставил ее в покое, вылез из постели и присел на подоконник, так, как обычно сидела Талли, когда ей не хотелось спать. «Боже, — подумал Робин, — до чего же уныло — вот так сидеть здесь».

Он сидел и вспоминал, как впервые увидел Талли, как в первый раз его взгляд остановился на ее лице, таком простом и выразительном. Она пришла тогда в каком-то невыразительном платье и высоко держала голову. А потом исчезла и появилась снова, спрятав свое милое лицо под обильным макияжем. Талли тогда не любила свое лицо и, как могла, маскировала его. Но Робин его любил, любил эти глаза. Он вспомнил, как они сидели за столиком в Виллэдж Инн и ели лимонные пирожные с кремом. Потом ему вспомнилось, как под взглядами троих мужчин она оттаскивала с дороги умирающую собаку.

Вести дела дорогого магазина намного проще, чем найти подход к Талли. В «Де Марко и сыновья» Робин знал все: какое время самое выгодное для торговли, когда пора проводить ревизию, когда можно просто закрыть магазин и идти домой. Но с Талли он никогда и ни в чем не был уверен. «Помог ли я ей хоть чем-нибудь? — думал Робин. — Или она все так же одинока, особенно когда сидит здесь ночами, — также одинока, как эти ночные фонари? Но ведь даже им в июльскую жару составляет компанию легкий полуночный ветерок. Талли всегда была одинока, и сильнее всего ее одиночество стало после того марта, ее последнего школьного марта. Мечтает ли она еще о Калифорнии? Уедет ли, чуть только представится случай? — Робин закрыл глаза и потер веки. — Этого ли она ждет? Этого ли она ждет, сидя здесь ночами — первого удобного случая, чтобы оставить меня?»

Потом Робин подумал: «А не хочу, чтобы она уходила. Несмотря на все, что было. Несмотря на то, что может быть… Несмотря на ее замкнутость и уныние, несмотря на эту дурацкую работу, которая отнимает у нее последние силы, съедает все ее время». Робин отошел от окна и, опустившись на колени возле кровати, тихонько коснулся волос жены. «Я люблю чувствовать ее пальцы на моей спине. Я люблю смотреть, как она держит на руках нашего сына. Я никогда не хотел другой жизни, другой жены. Я не хочу, чтобы она уходила».

Он снова вернулся к окну. «Может быть, она не чувствует себя такой одинокой, когда разговаривает с Джеком? Наверное, так, иначе зачем ей это? Может быть, он напоминает ей о ее школьных годах? Хотел бы я знать, замечает ли Талли, что он бегает за ней? Как узнать, что она чувствует? Но в глубине души Робин хорошо знал, что не так важно, что чувствует Талли, как важно то, что испытывает к ней Джек, на что он готов ради нее. С абсолютной болезненной точностью Робин понял, что для Талли это важней всего».

Но он надоест ей. «Если хочет красить наш дом, что ж, пусть красит. Чем дальше, тем больше он ей наскучит Пока же он ей зачем-то нужен. Я ничего не могу тут поделать, — думал Робин, барабаня пальцами по подоконнику. — Я ничего не могу тут поделать, — думал Робин, барабаня пальцами по подоконнику. — Ничего не могу поделать».

Робин все сидел и сидел — сон не шел к нему. А мотив, что крутился у него в голове, напоминал карусель, но без детей, или звук старого испорченного патефона.

Эй!

Случалось ли видеть тебе

Самую прекрасную девушку в мире?

И заставлять ее плакать, плакать?

Эй!

Случалось ли видеть тебе

Самую прекрасную девушку,

Которая сама пришла ко мне…

Скажи ей: мне очень жаль,

Скажи ей: мне нужен лишь мой ребенок.

Эй… не хочешь сказать! Эй…

…что я люблю ее…

5

Первый рабочий день Талли в должности заместителя Лилиан Уайт прошел совсем неплохо, особенно если учесть, как недолюбливала ее Лилиан. Занятая бесконечными заботами о детях и их приемных родителях, директор даже не удосужилась выделить Талли рабочее место. В конце концов ей отвели заброшенную комнатушку, мало чем отличающуюся от чулана с пылью на полу и паутиной по углам.

— Вы уверены, что не шутите? — спросила Талли у Лилиан. — Не забыли ли вы случайно что-нибудь? Например, старую картонную коробку, на которой я могла бы сидеть?

— Извини, Талли, я знаю, что ты рассчитывала на кабинет — и это полагается тебе по праву, — но все мы здесь очень заняты, как ты могла заметить.

— Замечательно, — откликнулась Талли, — однако на что же мне сесть?

— Ну, надеюсь, ты не собираешься тут рассиживаться, — улыбнулась Лилиан. — Ведь тебя взяли на наши особые проекты, не так ли? — В ее голосе звучал откровенный сарказм. — Тебе придется много времени проводить в разъездах, обучая новых приемных родителей правилам воспитания детей.

Талли закатила глаза, но Лилиан продолжала:

— Плюс сам подбор приемных родителей. Ты должна заботиться о том, чтобы все они соответствовали стандартам. Так что, как видишь, у тебя не будет времени подолгу сидеть в офисе.

Талли вздохнула.

— Благодарю, мне все ясно. Все будет сделано наилучшим образом. Однако мне нужен стол, и стул, и шкаф для документов, возможно, телефон, и, надо полагать, я смогу решить большинство проблем, не покидая офиса.

— Миссис Де Марко, я уже двадцать лет занимаюсь этой работой. Агентство создавалось на моих глазах. Шесть лет назад вы впервые переступили порог нашего учреждения, пришли, можно сказать, с улицы. И с самого начала вы пытаетесь все переделать по-своему. Вам кажется, что вы лучше всех знаете, что и как надо делать, — с нескрываемым презрением говорила Лилиан. — Вам повезло: после вашего доклада нам на два ближайших года увеличили бюджет. Но это не дает вам права с первого же дня начинать выдвигать требования. Приступайте к работе. Со временем получите все необходимое.

Талли повернулась и пошла к выходу.

— Понятно, — отрезала она. — Вот, значит, как обстоят дела. Кошмар. Ладно, я поехала домой. Когда вы соблаговолите дать мне стол и стул и распорядиться, чтобы вымыли мой кабинет, я с удовольствием вернусь и приступлю к работе. Если же нет, то прощайте и примите мои наилучшие пожелания как в работе, так и в личной жизни. А сейчас, с вашего позволения, я, пожалуй, заберу сына и съезжу с ним на озеро.

Несколько часов спустя Талли позвонил мистер Хиллер и попросил не огорчать его и выйти завтра на работу.

— Не обращайте внимания на Лилиан, — просил он. — Ведь вы же не первый день ее знаете. Она справляется со своими обязанностями, к тому же она давно у нас работает.

— Конечно, давно, — уныло протянула Талли.

— Она не отличается такой кипучей энергией, как вы, Талли. Мы тут совсем не подвижники, мы просто служащие. И вы должны сделать нам поблажку, понимаете?

Талли не понимала. Действительно не понимала. «Подвижник» было совсем не то слово, которым она могла бы охарактеризовать себя. «Настырная» — это еще куда ни шло. Поэтому она промолчала.

— Пройдет немного времени, и вы тоже подрастеряете свои идеалы, — продолжал мистер Хиллер, — особенно работая в таком месте. Хотите обойтись без трудностей? Идите работать в агентство по адаптации. Но знаете, что я вам скажу? Им вы не нужны. У них и так все хорошо. Вы нужны здесь, Талли. Но для нашей работы требуется известная твердость. Что же с вами будет через двадцать лет, а?

Но Талли его не слушала, так возмутила ее его первая фраза.

«Подрастеряете свои идеалы? — с издевкой повторила она про себя. — Это важный момент, мистер Хиллер. Вы думаете, этим стоит заниматься, растеряв идеалы?»

Он немного помолчал, ожидая, не скажет ли что-нибудь Талли, но не дождался и продолжал:

— Это работа, Талли. Работа.

В последующие дни мало что изменилось. Талли была одной из четырех заместителей Лилиан — кроме нее, там работали еще две женщины и мужчина. Однако Талли оказалась на особом положении — она ведь была всего лишь «руководитель специальных проектов», — это не уставали подчеркивать ее коллеги.

— Все ее «специальные» обязанности — лишь предлог, чтобы делать меньше, чем все остальные, — сказала одна из сотрудниц как-то в обед так громко, чтобы Талли ее услышала.

Талли приходилось работать с двумя женщинами — Сарой и Джойс, и мужчиной — Аланом, который казался чуть любезнее остальных. Они помогали Талли с ее специальными проектами, то есть обрабатывали корреспонденцию, проводили опросы, вели занятия. Но у них были и свои собственные обязанности — бесконечный поток детей и довольно ограниченное число приемных родителей постоянно занимали их время. Большая часть дня проходила в беседах с родителями, которые приходили с нескончаемым набором самых разнообразных проблем, и в попытках разговорить детей, поступавших к ним из неблагополучных семей. Для поисков и обучения семей, которые могли бы со временем взять к себе трудного ребенка, катастрофически не хватало времени. О каком отборе приемных родителей могла идти речь, когда желающих было так мало? Около дюжины сотрудников вцеплялась в любую семью, изъявившую желание приютить у себя подопечного, — поиск таких семей был основной задачей всех работающих. В этой нескончаемой борьбе Талли с ее «специальными проектами» воспринималась как фантазерка.

Но Талли все же старалась выкраивать утренние часы для своей непосредственной работы. Она приходила в офис в восемь и до девяти часов разбирала поступившие заявки и обзванивала людей. Около одиннадцати она понималась наверх в отдел рекламы помогать разрабатывать кампанию по привлечению семей из средних и зажиточных классов к усыновлению трудных детей.

Остаток рабочего дня отнимали голодные подростки, которые искали то, чего Талли явно не могла им дать. Хотя агентство получало в неделю не больше дюжины заявок от потенциальных приемных родителей, никто не в состоянии был как следует побеседовать с ними, не говоря уже о необходимом инструктаже. Времени на это почти не было. Его не хватало даже на детей. Сара и Джойс вроде бы в шутку говаривали, что единственный критерий, по которому определяется, подходит ли семья для того, чтобы воспитывать ребенка, — это способность мужа заполнить анкету.

Талли это не показалось смешным.

— Да, — сказала она, — Лилиан неплохо воспитала вас, ребята. У нее-то один критерий: если вы в состоянии найти дорогу в Сити-Холл, значит, можете распоряжаться судьбой несчастного ребенка, если не двух…

Ей хотелось добавить, что за годы работы Лилиан чаще выставляла за дверь нуждающихся в помощи детей, чем жадных до денег приемных родителей.

Наконец Талли удалось ввести новую форму заявления, в которую она включила несколько отдельных вопросов о том, почему данная чета считает свой дом подходящим для того, чтобы там воспитывался ребенок. Она лично забраковала многих претендентов еще до того, как они попали к Лилиан, Саре, Джойс или Алану. Никто из ее коллег не решался на подобный поступок, зная, скольких детей необходимо пристроить. Не все ли равно в конце концов, думали они.

Талли работала совсем недолго, как случилась беда. И она была уверена, что это — не первый такой случай. Лилиан всегда стремилась к тому, чтобы малыш остался с собственными мамой и папой. Это было куда проще, чем искать приемных родителей. Маленький Тимоти просто заходился от плача при одном упоминании о том, что он вернется домой. Психолог, занимающийся им, настойчиво рекомендовал как можно скорее отдать мальчика в другую семью, пусть даже на усыновление. Талли отправилась на шестой этаж в надежде, что можно будет что-то предпринять, но Лилиан отказалась ее выслушать, и мальчика вернули родителям. Спустя несколько недель ребенок поступил в больницу с ожогами второй степени. В понедельник, с утра, встретив Талли, Лилиан недоуменно подняла брови.

— Что ж, такое часто случается, — сказала она, глядя в упор на Талли.

«Да, — подумала Талли, — конечно. Я должна здесь работать. Мне нужно все это. Я могла бы загорать на пляже вместе с моим мальчиком. Или ухаживать за цветами в саду. Я могла бы поехать на озеро Вакеро. Но нет. Я буду работать здесь».

— Лилиан, — сказала Талли, — мы не должны были возвращать Тима домой. Талли сказала «мы», но подразумевалось «вы». И Лилиан ее прекрасно поняла.

Талли все реже и реже заходила к Анджеле на ланч. Она не могла оставить работу даже на час и, кроме того, не хотела обсуждать с Анджелой свои дела. Талли неохотно распространялась о своих служебных обязанностях.

И еще. Всякий раз, когда Анджела спрашивала у Талли, как она собирается провести воскресенье, ощущала какой-то странный дискомфорт.

Первые две недели работы Талли обедала с Сарой и Джойс, но ей трудно было преодолеть свою неприязнь к ним. Она никак не могла простить им враждебный прием. Они вели себя так, словно она постоянно что-то делала неправильно. Или затевала что-то плохое.

Когда смотришь на Сару, можно подумать, что ей уже за шестьдесят, — размышляла Талли, разглядывая грубый макияж и неаккуратную прическу коллеги. Джойс выглядела лучше. Эта белокурая женщина казалась гораздо доброжелательней.

На одном из совместных ланчей Талли обнаружила, что Саре и Джойс тоже нелегко скрывать свои чувства.

Разговор начала Джойс:

— Талли, скажите, вы собираетесь завести еще одного ребенка?

— Я не планирую дальше завтрашнего дня, — ответила Талли, думая про себя: «Почему она задала такой странный вопрос? Считает, что мне нечем заняться дома?»

— Почему вы спрашиваете, Джойс? Думаете, что я недостаточно загружена?

— Нет, нет, что вы, Талли! — сказала та, переводя взгляд с сандвича на Сару. — Я только потому спросила об этом, что мы все не можем угнаться за вами. — Джойс смотрела на стол, чтобы не встречаться с Талли взглядом.

— Угнаться? — удивилась Талли. — Не понимаю, о чем вы говорите. Я всего лишь выполняю свою работу.

— Ладно, — вмешалась Сара, — вы так стремитесь делать добро, Талли.

— Минутку, минутку! — воскликнула Талли, еще не уловившая — не желавшая улавливать — смысл разговора. — Делать добро? Что вы хотите сказать? Объяснитесь же наконец.

— Талли, мы все ждем, когда вам надоест носиться со своей миссией, — сказала Джойс.

— Да, со своей невыполнимой миссией, — добавила Сара и, очень довольная, рассмеялась.

Талли не испытывала желания разделить их веселье.

— Миссия? Пусть так, отлично. Почему бы тогда не оставить все попытки? Ведь делать добро не входит в наши обязанности, правда? Конечно, нет. Мы всего лишь окончили колледж, получили специальность и устроились на службу. Однако моей служебной обязанностью является помогать людям, — в голосе Талли звучал сарказм. — Разве я не положительный пример? Я обязана помогать бедным детям, которые попадают ко мне по воле обстоятельств. Я помогаю им по мере сил и возможностей, но получается, что я делаю добро. Нет, подождите! Ведь моя обязанность состоит не в том; чтобы делать добро. Нет. Мы подбираем на улице детей и к каждому из них прикрепляем наблюдателя. Если он хорошо справляется со своими обязанностями, ребенок скорее всего снова отправится на улицу, а к наблюдателю попадет следующий малыш. Ну и зачем мы все это делаем? Потому что получили специальность наблюдателя, и теперь наша задача, чтобы каждый ребенок с улицы прошел через наши руки? Ведь так? Я права?

Воцарилась неловкая тишина. Сара и Джойс быстро обменялись взглядами.

— Талли, мы делаем то, что можем, — сказала Сара.

— Что вы хотите доказать мне? — возмутилась; Талли. — Что я добиваюсь невозможного?

— Ну зачем же так? — Сара попыталась уклониться от прямого ответа. — Иногда нам кажется, что вы полны несбыточных ожиданий. Боюсь, что вы слишком многого ждете от нас.

Талли рассмеялась, но смех ее был безрадостным.

— Сара, ничего я, черт бы вас побрал, не жду. Я прихожу на работу с единственной надеждой, что сегодня ни один ребенок не погибнет от алкоголя или из-за халатности своих родителей. Я хочу хоть немного поднять уровень отбора приемных родителей, хоть что-то сделать для этих детей. И вы правы, это очень трудно, гораздо труднее, чем просто отсиживать свое рабочее время. Вот вы, Сара, вы старше и опытнее меня, у вас докторская степень, так научите меня, если можете. Что вы мне посоветуете?

— Талли, вы сами понимаете, что не сможете в одиночку изменить мир.

— Полагаю, мне придется нелегко. Но все равно, благодарю вас за поддержку и помощь.

Сара и Джойс промолчали. Талли с трудом перевела дыхание.

— А вы-то ради чего здесь работаете? Я не понимаю. Должна же быть какая-то цель.

— Мы не собираемся ничего менять, Талли, — сказала Джойс. — Мы всего лишь помогаем детям. Вы то и дело отказываете приемным родителям, потому что они не соответствуют вашим возвышенным идеалам, и это неправильно. Этим вы лишаете детей какой бы то ни было помощи.

— Вы считаете, что перебросить ребенка из одной неблагополучной семьи в другую — значит оказать ему помощь? — парировала Талли.

— Большинство родителей любят своих детей, даже если плохо обращаются с ними. Детям почти всегда лучше в родной семье. Мы готовы помочь, но наши возможности не безграничны, — словно оправдываясь, сказала Сара.

— Сара, черт возьми, не говорите ерунды! — сказала Талли, поднимаясь со стула. — Да, конечно, лучше, когда дети живут в родной семье. Но что в таком случае вы здесь делаете? Какого черта вы вообще сидите в этой конторе? Полагаю, у агентства все же есть некоторые основания, чтобы забирать детей из родительского дома? Если у наших ребят такие заботливые мамы и папы, то чего ради мы вмешиваемся в их семейные дела? Зачем? Почему бы не предоставить их судьбе, позволить им и дальше катиться вниз? Вы занимаетесь этим, только чтобы не остаться без работы? А тут вдруг появляюсь я и начинаю осложнять вам, бедным, жизнь. Как же вы должны меня ненавидеть!

— Мы не ненавидим вас, — сказала Джойс. — Но это работа, а не личный крестовый поход.

— Конечно, нет. Как глупо с моей стороны было думать, что мы должны помогать тем, кто сам за себя постоять не может.

— Но ведь так и есть! — воскликнула Сара.

— И некоторые из наших приемных семей отлично справляются со своими обязанностями, — добавила Джойс. — Они любят взятых на воспитание ребят и будут рады усыновить их.

— О, да, я уже не раз слышала такие рассуждения от вас и Лилиан, — откликнулась Талли. — Но какая разница, хороши или нет приемные родители, если мы только и ждем, как бы вернуть детей в родные семьи?! Для вас вообще не имеет значения, что за люди берут к себе в дом воспитанников. — Талли в сердцах бросила на стол салфетку. — Ладно, весьма сожалею, что нарушила спокойное течение вашей жизни, но ничего с этим поделать не могу.

Больше Талли не ходила обедать с Сарой и Джойс, и за последующие недели их отношения окончательно определились — коллеги вообще перестали разговаривать с ней. Только Алан, высокий и неуклюжий Алан, встал на ее сторону и помогал возиться с новыми заявлениями на усыновление. «Ну и прекрасно, пусть не разговаривают, — решила Талли. — О каком энтузиазме они твердят? — думала она. — Я с трудом заставляю себя по утрам выходить на работу».

6

Однажды жарким июньским днем у Талли на столе зазвонил телефон.

— Ну, Талли Мейкер, ты на своем рабочем месте. Как это на тебя похоже.

Джек. Талли действительно сидела на работе, заваленная делами, и не могла не улыбнуться, услышав его голос.

— Приглашаю тебя пообедать, — сказал Джек. — Я знаю здесь отличное местечко.

— Не сомневаюсь, — откликнулась Талли.

Она хотела было отказаться, но, взглянув на замкнутые угрюмые лица вокруг, согласилась. Так захотелось увидеть хоть одно открытое, веселое лицо.

— Ты поднимешься ко мне?

— Не думаю, что стоит это делать, Талли Мейкер.

Она собралась поправить его — Талли Де Марко, но почему-то не решилась.

— Так где же твоя машина? — спросил ее Джек, когда они встретились на стоянке.

— Ее здесь нет. Я оставила ее дома. Теперь хожу пешком.

Они сели в его «мустанг».

— Чего это ты вдруг? — поинтересовался Джек.

— Мне необходимо прогуляться после работы, чтобы нормально чувствовать себя дома.

— О, сочувствую. То ли дело моя работа. После покраски домов нет необходимости гулять, чтобы обрести душевное равновесие.

Они не спеша проехали через всю Топику. Талли тихонько мурлыкала что-то себе под нос.

— Что это ты там напеваешь? — спросил Джек.

— «Мой родной город» Брюса, — ответила Талли. — «Это мой родной город, мой родной город…» Я, кажется, начинаю любить его.

— Знаешь, — сказал Джек, — по-моему, Брюс Спрингстин писал эту песню не о Топике.

— Знаешь, — в тон ему ответила Талли, — по-моему, ты ничего не понимаешь. Он писал ее о родном городе вообще. Что же, мне ехать в Нью-Джерси, чтобы петь эту песню?

Джек улыбнулся.

— Ладно, ладно. Приношу свои извинения. Я никогда не думал, что Топика будит в тебе такие чувства.

— Не Топика, а Брюс. Так или иначе, я не хочу больше говорить на эту тему.

— Хорошо, — улыбнулся Джек и надолго замолчал.

Он привез Талли в отдаленный мексиканский ресторанчик, неподалеку от Уэшборна. Они вошли в полупустой, мрачноватый полуподвальчик и сели в углу возле нарисованного на стене окна.

— Ну и ну! — сказал Джек. — В этом деловом костюме ты выглядишь совсем иначе.

— Иначе?

— Иначе, чем у Святого Марка, иначе, чем на Техас-стрит, иначе, чем в школе.

— Ты же не знал меня в школе, — возразила Талли, словно поддразнивая его.

Но взглянув ему в лицо, она вдруг смутилась и поспешила сменить тему разговора.

— Милое местечко? Давно ты его обнаружил?

Джек не стал отвечать. Вместо этого он, не обращая внимания на протесты Талли (Я на работе!), заказал легкое вино, и когда его принесли, легонько коснулся ее бокала своим и сказал:

— За тебя.

Она лишь что-то проворчала.

— Ты все еще куришь, Талли? Я вижу, ты ищешь пепельницу?

— Нет, я бросила, еще когда ждала Бумеранга, — солгала Талли.

— Это хорошо, — сказал Джек. — Терпеть не могу, когда курят. И сам никогда не курил. Знаешь, мне кажется, у меня никогда не было курящей девушки.

— Полагаю, у тебя их было немало.

— Не могу с тобой не согласиться, — улыбнулся Джек. — Так ты поговорила с мужем по поводу ремонта вашего дома?

— Да, я говорила с ним.

— И?

— И что? Ничего. Пока я все еще обдумываю твое предложение.

Талли спохватилась, что сказала «я», а не «мы», и почувствовала себя неловко, словно у нее вдруг вспотели ладони.

— Лето скоро кончится, и я уеду, — сказал Джек.

— Я и то удивилась, что ты еще здесь.

— Я и сам себе удивляюсь, — рассмеялся Джек и добавил: — Моя мама так радуется, что я дома. Последнее время она неважно себя чувствовала. Да и работы здесь хватает.

— А как сейчас твоя мама? — спросила Талли.

— Хорошо. А твоя?

«Похоже, он не хочет говорить о своей матери», — подумала Талли. Она удивленно подняла брови:

— Вот уж не думала, что ты знаешь, что у меня есть мать.

— У каждого человека, Талли, должна быть мать. И кроме того, Шейки говорила мне что-то о твоей матушке. Так просто, к слову.

— И что же говорила о ней Шейки?

— Ну, что она больна. Что твой муж настоял, чтобы она жила с вами. Что ты не особенно ладишь с ней.

— Гм, — протянула Талли, — да, не особенно.

«Хотя, — подумала Талли, — я готовлю ей каждый вечер чашку чая. Робин не слишком любит чай, и я, впрочем, тоже, но мать любит, и я готовлю его специально для нее».

Джек сделал маленький глоток из своего бокала и вежливо добавил:

— Джен говорила мне, что ты не особенно ладишь с мамой.

«А-аа-х! Это становится интересным».

Официант почти не понимал английского. С большими сложностями им удалось заказать фаджитас, бурритос и десерт.

— Значит, Джен рассказывала, — сказала Талли, стараясь не отступать от заинтересовавшей ее темы. — Расскажи, как ты познакомился с ней.

Джек улыбнулся.

— А раньше тебя вроде бы не очень интересовало это. Отказалась идти со мной пить кофе, когда я хотел поговорить с тобой.

— Ладно тебе. Это было давным-давно.

— Не настолько давно, — возразил он, — чтобы так кардинально поменять взгляды.

— Ну, мне и сейчас это не очень-то интересно, — но, заметив его удивленно взлетевшие брови, добавила: — И все равно, я не верю, что она тебе обо мне рассказывала. По-моему, ты блефуешь.

Джек слегка наклонился над столом.

— А по-моему, ты надеешься, что я блефую, Натали Мейкер. Но знаешь, что это не так.

— Похоже, я действительно многого, не знаю, — надменно сказала Талли, но в глубине души ей очень хотелось расспросить его или хотя бы снова задать свой вопрос.

— Так что же ты хочешь узнать, Талли? — спросил Джек, словно прочитав ее мысли.

— Когда ты познакомился с ней? — немедленно откликнулась Талли, обрадовавшись предоставившемуся случаю. Но это была только первая половина вопроса, ее вечного навязшего в зубах, вызывающего тошноту вопроса. Целиком он должен был звучать так: «Когда ты с ней познакомился? Когда и как тебе удалось свести ее с ума?»

— Я познакомился с нею на софтболе в Шанга Парке, — ответил Джек. — Я был подающим в другой команде. Мы проиграли. Я пошел ее провожать. Она бежала всю дорогу.

Шанга Парк. Как странно! Она подавила желание закрыть глаза. Талли тоже играла в Шанга Парке в мини- футбол. Играла вместе с ней.

— Я тоже играла там, — с трудом вымолвила Талли. — Где же я была в тот раз, что я не видела тебя?

— Не знаю, — ответил Джек. Талли никакие могла понять выражение его глаз: то ли серьезное, то ли озорное. — Может быть, танцевала в «Тортилле Джека?»

На этот раз Талли не только закрыла глаза — какое-то время она сидела словно в оцепенении, беззвучно шевеля губами, стараясь случайным восклицанием не выдать охватившего ее волнения. Постепенно ей удалось взять себя в руки и собраться с мыслями.

Перед ее глазами прошла почти вся ее жизнь, прежде чем она открыла рот, чтобы сказать что-то в ответ. Танцы в Тортилле Джека. Четыре слова и двадцать лет к ним в придачу.

Джек знал Талли. Он знал ее! Талли была абсолютно уверена, что про «Тортиллу Джека» ему не могла рассказать Дженнифер, она и сама не знала, куда Талли ходила танцевать. Джек знал Талли, не только по школе. Он знал ее в те времена, когда она сбежала от всего света, наслаждаясь сознанием того, что никто ничего о ней не знает. Тогда она жила только танцами в совершенно нереальном мире, и вот встретился человек, который, оказывается, знал ее тогда.

— Ничего не понимаю, — наконец пробормотала Талли. — Что ты знаешь о «Тортилле Джека»?

— Ничего. Ничего, кроме того, что ты ходила туда танцевать.

— Но… но как ты узнал об этом?

— Я видел тебя там.

Эти слова отозвались у нее в ушах, словно праздничный перезвон колоколов Святого Марка. Он видел ее там. Он видел ее…

— Почему ты решил, что это была я? — спросила Талли, еще слабо надеясь, что это какая-то ошибка. — Там танцевало много самых разных девушек.

— Никто не танцует так, как ты, Талли Мейкер, — ответил Джек.

— Я тогда страшно красилась, — упорствовала Талли. — Я выглядела совсем по-другому. Откуда у тебя уверенность, что это была именно я?

— О Боже, вовсе я в этом не уверен, не перевирай мои слова. Но это была ты.

Талли окунулась в прошлое. Ведь именно в «Тортилле Джека» она танцевала этот дурацкий танец с обнаженной грудью. При мысли о том, что тогда ее мог видеть Джек, она почувствовала, что лицо ее пылает. Было там и еще кое-что. Это были два ветреных года, она постоянно меняла кавалеров, не слишком заботясь о своей репутации. Она танцевала с ними, и не только… Она уже не помнила всех лиц, глаз, губ, рук, которые мелькали тогда рядом с ней. Она подняла глаза на Джека. Могла ли она среди прочих забыть и его лицо, лицо человека, сидящего сейчас напротив нее?

Да. Пожалуй, могла.

И кроме того, была еще одна вещь, о которой она не могла не думать. Шанга Парк.

— Так сколько же тебе было лет, когда ты познакомился с ней? — спросила Талли у Джека.

— Думаю, примерно пятнадцать.

Талли задумалась на пару минут.

— Это так странно, — сказала она наконец. — Я и не знала, что вы были друзьями.

— Правда? — Джек выглядел по-настоящему удивленным. — Она никогда не говорила тебе, как давно мы знакомы?

— Никогда.

Никогда, сколько они ни говорили о нем, Дженнифер Мандолини не обмолвилась ни словом о том, что она подружилась с Джеком, когда Талли не было рядом. Не сказала, что когда Талли перестала играть в софтбол, она познакомилась с ним. Что разговаривала с ним о своей вдруг исчезнувшей подруге, потому что скучала по ней.

Талли снова шла по тропинкам Шанга Парка. Софтбол. Софтбол и Шанга Парк.

Так, значит, Дженнифер знала Джека очень давно, задолго до того, как о нем узнали Талли и Джулия.

А Талли-то думала, что Джен заметила его на футболе, когда болела за него во главе своей команды. Кто бы мог подумать, что они были друзьями, а Талли ничего не знала!

И теперь напротив нее сидел человек, который заменил Дженнифер Талли, который разговаривал с ней, когда Талли не было рядом.

— А почему же ты начал играть в футбол? — спросила Талли. Что за дурацкий вопрос? Но Талли никак не могла как следует собраться с мыслями. Она все еще переживала по поводу «Тортиллы Джека».

Джек какое-то время с интересом смотрел на нее.

— Мне казалось, что у меня должно неплохо получаться, — ответил он на ее вопрос. — Ведь ты училась танцевать по тем же соображениям, не так ли?

Талли наконец удалось взять себя в руки и принять свойственный ей неприступный вид.

— Иногда я жалею об этом, — холодно ответила она. — Не будем больше говорить о моих танцах, хорошо?

— Как скажешь, — согласился Джек. — Поговорим о твоей работе?

— И о своей работе я говорить не расположена.

— О чем же тебе хотелось бы разговаривать?

Талли оглянулась вокруг.

— Я хочу поговорить с официантом о десерте.

Талли попыталась перевести разговор на ничего не значащие светские темы, но даже это давалось ей с явным трудом. Перед ней сидел живой свидетель событий, о которых ей совсем не хотелось вспоминать. Который к тому же знал то, о чем Талли не имела ни малейшего понятия, и, как она понимала, такого должно было быть чертовски много.

И, возможно, она никогда не узнает, о чем молчит и о чем думает это загадочный человек. Талли сидела, не оглядываясь на зал, постепенно наполнявшийся народом; ей казалось, что она осталась с Джеком с глазу на глаз, и не хотела видеть сейчас никого, кроме него. Ну что ж. Вот он сидит перед ней. Только он — и никого больше. А она сидит напротив, будто у него на ладони. И его взгляд говорит ей: «Эй, Талли, а ты знаешь, ведь я видел, как ты танцевала в том кабаке, я играл в футбол с твоей лучшей подругой, когда тебя не было рядом, и неужели ты думаешь, что это все, что я знаю? Ты думаешь, что это все, да, Талли?»

Талли не помнила, как закончился обед. Кажется, Джек спрашивал ее о чем-то. А она спрашивала его. Что-то о софтболе. Сколько раз они играли вместе? Сколько вопросов было задано?

Джек спросил Талли, виделась ли она с Джереми?

— Нет, — ответила Талли, слизывая с ложечки подтаявшее мороженое. — Он не дает о себе знать.

А перед ее глазами, словно призрак прошлого, стояла восемнадцатилетняя Дженнифер. Она смотрела на сидящего перед ней Джека, высокого светловолосого парня, и не могла отделаться от мысли, что видит Дженнифер, ее призрак.

Вот что она видела.

А в горле у нее была боль… и вкус теплого молока.

Талли спросила Джека о Калифорнии. Джек стал рассказывать о горах и живописных пляжах, о вечнозеленых пальмах, о пустынях, о голубых льдах на горных вершинах, о янтарных оттенках юга. Она хотела услышать об океане.

— Океан — единственный в своем роде, — сказал Джек.

— Да, — медленно произнесла Талли. — Вот именно, единственный.

Джек рассказывал о набегающих на берег огромных волнах, о том, как бел песок и как холодна океанская вода. Он рассказывал о скалистых берегах и узеньких тропинках, петляющих тут и там, об отражающихся в море белых домах. Талли уже почти чувствовала, как у ее ног бьются волны. Она закрыла глаза. Ей казалось, что до нее доносится соленый запах морской воды. Но стоило ей открыть глаза, как мираж растаял.

— Талли, — спросил Джек, — почему ты не попросишь Робина отвезти тебя туда? Ели ты очень хочешь увидеть океан, то почему не съездишь в Калифорнию?

— Потому что не хочу ехать с Робином, — мягко ответила Талли и тут же пожалела об этом. — Понимаешь, если я поеду с ним, это будет совсем не то, — попыталась она как-то объясниться. — Кроме того, он постоянно работает. Он никогда не оставит свой магазин.

— Жаль, — сказал Джек — Как ни крути, море есть море. А разве ты не собиралась поехать туда с Джереми?

Пару секунд Талли настороженно смотрела на Джека, потом вздохнула:

— Кажется, Шейки не нашла ничего поинтереснее, чем перемывать мне косточки?

— Похоже, что нет, — улыбнулся Джек и добавил: — Шейки правда любит тебя.

— Да знаю, — отмахнулась Талли. — Лучше скажи мне, есть что-нибудь, чего ты еще обо мне не знаешь?

— Нет, лучше скажи мне ты, — сказал Джек, — есть что-нибудь, чего ты не знаешь обо мне?

— Я не знала, что ты играл в софтбол, — мгновенно парировала она.

Джек наклонился к Талли.

— Даже на свадьбе Шейки, когда я заговорил о доме на Техас-стрит? — быстро спросил он. — Даже тогда тебе не пришло в голову, что я играл в софтбол?

Талли старалась выбросить из головы воспоминания о свадьбе Шейки, о Шанга Парке, о софтболе. Джек Пендел всегда вызывал у нее какое-то глубокое внутреннее почти неосознанное беспокойство.

— Не бери в голову, Джек, — сказала она, складывая руки на животе.

— То есть? — Он наклонился еще ближе.

— Ну, Джек, все это давно прошедшие дела. Лично я думаю, что ты не знал о моем существовании до 28 сентября 1978 года, до дня, когда она нас познакомила. Я, например, не имела о тебе ни малейшего представления.

Он наклонился совсем близко. Его голос звучал очень тихо, но Талли отчетливо разбирала каждое слово.

— И тебе не пришло в голову, что я тебя знаю? Даже когда я поцеловал тебе руку?

Она почувствовала, как краска приливает к ее щекам.

— Я думала, ты пьян, — сказала она хрипло.

— О, ты не ошиблась, был, и еще как! — Джек выпрямился, отодвинувшись от нее. — Но твою руку я поцеловал не поэтому.

Талли почувствовала, что у нее на висках выступили капельки пота.

— Хочешь знать, почему?

Талли кивнула.

— Потому, Талли, что наши пути пересекались раньше, — произнес он напряженным голосом, удивившим ее. — Потому что твоя Дженнифер не могла остановиться, рассказывая о тебе, ее нельзя было заставить замолчать, когда она начинала говорить о своей лучшей подруге Талли, которая почему-то больше не хочет дружить с ней.

Горячая волна захлестнула глаза Талли, и она почувствовала, как у нее перехватило дыхание.

— … потому что я видел, как ты танцевала в Тортилле Джека, — закончил он, и Талли захотелось закрыть лицо ладонями.

Когда, закончив обед, они вышли на улицу, их ослепило яркое солнце. Талли заморгала — весь мир показался ей размытым и нереальным, а Джек уже махал рукой какому-то своему знакомому и шагнул к нему, чтобы поздороваться. Глядя ему в спину, Талли обратила внимание, что он одет в свитер из джерси.

На Джеке был свитер из джерси и «левисы». Джинсы были выцветшими, а свитер — ярко-красного цвета — ослепительно переливался огненными полосами. Она словно впервые увидела его и поразилась тому, какое впечатление произвел на нее этот высокий широкоплечий мужчина в броском свитере. Талли почудилось, будто у нее внутри лопнула какая-то струнка, и она ощутила, как теплое, незнакомое чувство охватило ее.

Когда Джек снова подошел к ней, Талли испугалась, что ее лицо станет такого же цвета, как его свитер.

— В чем дело? — спросил Джек.

— Пойдем, — ответила Талли, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Я тороплюсь.

Талли старалась больше не смотреть на Джека, и, пока они ехали в машине, это было не так уж трудно. Она не отрываясь смотрела на дорогу, мечтая побыстрее доехать.

Джек остановил машину у входа и, повернувшись к своей спутнице, спросил:

— Как насчет завтра? Пообедаем опять вместе?

— Я не могу, — запинаясь, ответила она. — У меня срочное собеседование, я обязательно должна съездить поговорить с одной семьей. Нет, я правда не могу.

— Да верю, верю. Но ты не против как-нибудь еще раз пообедать со мной?

Она бросила на Джека быстрый взгляд. Он что, поддразнивает ее? Забавляется?

— Можно, — произнесла Талли. — Почему бы нет?

— Действительно, почему бы и нет? В четверг? — предложил он.

— Джек!

— Я так и думал.

Талли сжала губы, стараясь скрыть свое волнение, и открыла дверцу машины.

— А что, если мы снова съездим на озеро Вакеро? Тебе ведь оно понравилось? — продолжал он настойчиво.

«О Боже!» — сказала она про себя, все еще сдерживая дыхание.

— Можно. Почему бы нет?

7

Неделю спустя, в начале июля, когда Джек и Талли сидели на песке в тени развесистых ив, наблюдая за игрой солнечных бликов в листве деревьев, а Бумеранг возился возле их ног, Талли, не глядя на Джека, спросила:

— Так ты с ней приходил тогда на Техас-стрит?

Он, так же не глядя в ее сторону, ответил:

— С ней.

Чуть позже они сидели у самой воды на стволе поваленного дерева. Талли разулась и опустила ноги в воду.

— Позволь мне спросить тебя, — начала она не совсем уверенно. — Вы недолго были друзьями?

— Не слишком. Мы несколько лет играли вместе в софтбол, — ответил Джек.

— И что же случилось потом?

— Ничего не случилось, — сказал Джек, — Потом я увлекся футболом.

— И перестал играть в софтбол?

— Да. Я тогда собирался стать футболистом. Мне нужно было тренироваться.

— Конечно, — кивнула Талли.

И немного погодя спросила:

— Так вы перестали дружить?

— Нет, просто мы стали встречаться реже. Не каждое воскресенье, как это было раньше. И после школы мы уже не виделись. Я общался с людьми, которые Дженнифер не нравились. Нам было… Ну да, шестнадцать. — Джеку казалось, что он все объяснил.

Но Талли считала, что еще не получила ответа на большинство своих вопросов. Она перестала болтать ногами в воде, слезла с дерева и зашла в воду, чтобы побродить вдоль берега.

— Скажи, пожалуйста, — спросила она, — тебе никогда не приходило в голову, что она помешалась на тебе?

— Нет, по крайней мере, до последнего времени. Я, как и ты, ничего не знал.

— Лично я не имела понятия о твоем существовании до того самого сентября, нашего последнего школьного года.

Джек как-то странно посмотрел на нее. Талли не могла подобрать слово — как-то… как-то… печально?

— Мы можем сделать вывод, что она не испытывала слишком сильных чувств, раз не пыталась поговорить об этом с тобой или Джулией, — сказал он.

— Это ничего не значит, она всегда была очень скрытной. Три года она была первой по классу гребли, а я ничего не знала.

— Да, в те годы ты была слишком занята, чтобы интересоваться такими вещами.

Талли бултыхнула ногой в воде.

А через несколько минут заговорила снова:

— Но когда же ты стал догадываться, что она не совсем равнодушна к тебе?

— На первом курсе, наверное, — ответил Джек после минутного размышления. — Когда она стала задерживаться после занятий, чтобы дождаться меня с тренировки.

— Нам она говорила, что ходит в шахматный клуб!

— Да, это действительно напоминало шахматную игру, — иронично сказал Джек. — Передвижение пешек по клеткам поля.

— Да, но без королей, — откликнулась Талли, и улыбка Джека погасла.

— Мне было шестнадцать лет, Талли, — сказал он. — Может быть, не слишком хорошо было вот так ставить точку. Но если бы ты знала, сколько разных девушек в самое разное время приходили смотреть на наши… на мои тренировки.

— Она была твоим другом;

— Да. И тем больше у меня было причин расстаться с ней. Ведь сначала я думал, что она приходит просто потому, что хочет дружить.

— А когда она примкнула к отряду твоих восторженных почитательниц, ты тоже думал, что она поступила так исключительно из дружеского расположения?

— Прости. Тогда я вообще мало задумывался над такими вещами.

Талли остановилась у кромки воды, наблюдая за игрой Бумеранга.

— Она нравилась тебе? — продолжала спрашивать Талли.

— Она очень мне нравилась. Наверное, даже слишком.

— То есть ты тоже был к ней неравнодушен, так?

Джек кивнул.

— Я старался не обращать на нее внимания. Но я действительно очень хорошо к ней относился.

— Тогда позволь мне спросить тебя, — сказала Талли, подходя и останавливаясь напротив него. — Если ты считал, что она увлечена тобой, и знал, что не можешь ответить на ее чувства, но хорошо к ней относился, то почему ты не сделал единственно разумную вещь: не стал держаться от нее как можно дальше?

«Почему ты в тот Новый год не оставил ее в покое?» — вот что хотелось спросить Талли.

— Потому что я чувствовал себя виноватым перед ней. За свою холодность, за невнимание. Ведь мы были друзьями. Я старался держаться от нее как можно дальше, ну насколько получалось. Но она принимала это так близко к сердцу. Мне постоянно хотелось как-то загладить свою вину.

— Так ты и правда уверен, что делал это ради нее? — спросила Талли, сжав его руку и чувствуя искреннее раскаяние. — Прости меня, Джек.

Она почувствовала себя ужасно, когда увидела его искаженное, будто от сильной боли, лицо.

ЕЯ Прости меня, — снова повторила она, гладя его руку и легонько потянув ее вниз, чтобы он снова сел рядом.

— Это не моя вина, — словно подводя итог их разговору, сказал он и снова опустился на поваленное бревно.

— Я понимаю, — сказала Талли печально. — Теперь я все понимаю. Но я долгое время была уверена в обратном.

— Это тоже не твоя вина.

Она молча смотрела на озеро, все еще стоя в воде. Наконец произнесла:

— Разве можно кого-то обвинять? Этого вообще не могло… не должно было произойти.

Талли заглянула Джеку в лицо.

Джек смотрел на нее растерянно и серьезно. Немая скорбь читалась в его глазах. Он взял ее руки в свои и повернул ладонями кверху. Какое-то время он разглядывал ее запястья, а потом посмотрел прямо в глаза и произнес:

— Ты всегда считала, что это невозможно, поэтому для тебя она все еще здесь. Но это произошло, и произошло бы, даже если бы ты оставалась рядом с ней.

Талли попыталась вырваться, но Джек оказался сильней.

— Ты счастливая, Талли. Я знаю, ты так не думаешь, но это правда. Ты сильный человек. А она не была сильной. И счастливой тоже не была.

Талли снова попыталась освободиться от цепкой хватки Джека.

— Послушай, Джек. Счастливая? Сильная? Что за дурацкие слова? Если я разряжу себе в висок кольт сорок пятого калибра, не думаю, что это прибавит мне счастья. Разве это выход?

— Нет, — ответил Джек, — пряча лицо в ее ладонях. Но ты никогда не станешь стрелять себе в висок из кольта. И в этом твое счастье. В этом твоя сила.

Он склонился к ее запястьям и поцеловал еще видневшиеся на них рубцы. Раз, потом еще, и еще…

— Остановись, — попросила Талли, мягко высвобождаясь из его рук. — Твоя щетина колет мне кожу.

— Я побреюсь, — ответил он, выпуская ее кисти и не сводя с нее мрачного взгляда.

— Пора бы, — запинаясь, сказала Талли, — ты ведь уже не школьник.

Талли и Бумеранг вернулись не поздно, но Робин уже поджидал их,

— Куда вы подевались? — спросил он, подхватывая на руки сына и целуя его в щеку. — Я приехал домой, а тут никого нет.

Бумеранг запустил свои ручонки в волосы отца.

— Мы были на озере.

Талли стояла рядом и смотрела на них. «Если он спросит, — думала она, — я все ему расскажу. Ведь я не делала ничего предосудительного. Я все ему расскажу».

Однако Робин, видимо, решил, что речь идет об озере Шоуни, потому что сказал:

— На озере. Как славно. Ты купался?

— Да, — ответил ему Бумеранг и ясно дал понять, что желает снова оказаться на полу.

— Бумеранг! — вскричал Робин и бросился вслед за ним, так как неугомонный мальчишка со всех ног помчался на задний дворик. — Расскажи же мне, как ты провел день!

Но Бумеранг уже не обращал на отца никакого внимания. Робин повернулся к Талли, которая стояла посреди кухни, обхватив руками себя за плечи.

— Тебя он любит, — сказал Робин, подходя к жене и обнимая ее, — а со мной даже не хочет толком поговорить.

Талли обняла его в ответ и почувствовала, как что-то дрогнуло в ее груди. Когда Робин ушел во двор вслед за Бумерангом, она подошла к своей сумке, вытащила оттуда две почти полные пачки «Кента», три зажигалки и выбросила все это в мусорное ведро.

В то лето Джек так и не покрасил дом Талли.

Но теперь она так составила свое рабочее расписание, что могла обедать с ним каждый день. В глубине души Талли надеялась, что Джек снова как-нибудь наденет свой красный свитер из джерси, но ее ожиданиям, не суждено было сбыться… Чаще всего он носил свой рабочий наряд. Шорты. Легкая рубашка. Тем более что лето выдалось достаточно жарким:

Эти обеды очень скрашивали ее дни, заполненные рабочими хлопотами.

По субботам, когда Робин вместе с Буми отправлялся в Манхэттен, а они с Шейки ходили по магазинам, Талли ловила себя на том, что на улицах ищет глаза Джека.

По воскресеньям Джек и Талли встречались на церковной службе, оба с уже привычными букетами. Талли осталась верна белым гвоздикам, а Джек бережно срезал самые красивые цветы с розового куста, растущего у могильного камня. Талли сидела на железном стуле и смотрела на него.

— Скажи мне, Джек, — как-то спросила Талли, — где ты целый год умудряешься доставать такие замечательные белые розы?

Он обернулся к ней.

— Ты ведь совсем не хочешь этого знать.

— Ошибаешься, очень хочу, — сказала Талли.

— Джек подошел к кустам и встал рядом с ней.

— Ну, Натали Мейкер, раз так, я не скажу тебе. Ты знаешь, что я очень простой, открытый человек. Но хоть один секрет у меня быть должен

— Если ты простой человека, — фыркнула Талли, — то я — царица Савская.

— Но, Талли, — возразил Джек, — ведь ты и есть царица Савская.

А потом, потом было озеро Вакеро! Июнь, июль август. Девять воскресений. Девять воскресений на озере Вакеро.

— Джек, ты теперь все время чисто выбрит, — заметила Талли в одно из воскресений.

— А как же. Ведь никогда не знаешь, когда случится снова приложиться к твоим запястьям.

— Надеюсь, никогда, — сказала Талли, слегка краснея.

В то воскресенье Джек спросил Талли про ее отца.

— Мой отец был славный, — ответила она. — Я помню, как мы вместе с ним смотрели телевизор. Или он смотрел телевизор, а я просто была в комнате.

;— Сколько тебе было лет, когда он ушел?

Талли бросила на него сердитый взгляд, выдававший ее раздражение.

— Это Дженнифер сказала тебе, что он ушел?

Джек кивнул.

— И что? Неужели она забыла сообщить тебе, сколько мне тогда было лет?

— Хватит злиться на нее, Талли, — сказал Джек.

«Злиться? Да я вне себя от ярости, — думала Талли. — Просто вне себя».

— Я забыл, — упрямо произнес Джек.

— Невероятно. Вся моя жизнь теперь — достояние общественности.

— Ну не вся жизнь. И не общественности.

— Нет, Джек, именно общественности. Пойми, я-то о твоем существовании не имела понятия. Значит, ты представитель общественности.

— Ну сколько тебе было, Талли?

— Семь, — вздохнула она. — Мне было семь.

Она почувствовала легкое прикосновение его пальцев к своей руке.

— Почему тебя так расстраивают такие разговоры? Тебе не нравится, когда мы говорим о тебе?

— Ничего меня не расстраивает. Кто сказал, что мне что-то не нравится?

— Ты так мило смутилась в тот день за обедом, когда я сказал, что мы с тобой были знакомы.

«Смутилась? — думала Талли. — Единственное, что смутило меня в тот день, был твой красный свитер, Джек Пендел».

Талли не отвечала, и Джек сказал:

— А мне было около восьми, когда ушел мой.

— Около восьми?! — воскликнула Талли. — Как это?: А Шейки говорила, что твой отец умер несколько месяцев назад.

— Несколько месяцев назад умер мой отчим, — пояснил Джек.

— А… — протянула Талли, снова усаживаясь рядом с Джеком. Их руки опять соприкоснулись. — Ну у тебя хотя бы был отчим.

— Д- Да, — сухо сказал Джек, — хотя бы.

Вопрос вертелся у Талли на кончике языка, готов был сорваться с губ. «Почему он ушел, Джек? Как это произошло? Расскажи мне о твоем отце, Джек Пендел».

Но она только покрепче сжала зубы. Не хватало только, чтобы в ответ он снова принялся расспрашивать ее об отце.

— Ты знаешь, Талли, — произнес Джек, словно прочитав ее мысли. Его голос звучал мягче, чем раньше, — кажется, ты думаешь, что никто, кроме тебя, не испытывает никаких чувств. Но ведь это глупо.

— О чем ты говоришь? Я совсем так не думаю, — пыталась оправдаться Талли.

— Ты считаешь, что только тебе есть что скрывать от окружающих.

Талли поднялась на ноги. Джек продолжал сидеть, подтянув колени к самой груди и обхватив их руками.

— Джек, ну что ты говоришь? Ничего я такого не думаю, — возмутилась Талли.

— Тогда к чему такая секретность? Ты никогда ничем не делишься.

Талли оглянулась, увидела ведерко и лопатку Бумеранга, подняла их с песка и, протягивая Джеку, сказала:

— Нам что, по пять лет? Ну вот, я делюсь с тобой; Пошли делать куличики из грязи.

Он насмешливо взглянул на нее и не взял из ее рук игрушки. Талли бросила их на землю и наклонилась к нему.

— Делиться чем? А чем хочешь поделиться ты? Можно подумать, ты чем-то со мной делишься. Ты даже отказался сказать, где берешь свои дурацкие розы.

— Ну вот, теперь уже и розы виноваты, — отозвался Джек.

На какое-то время повисла хрупкая тишина, нарушаемая лишь пением птиц.

— Джек, что все это значит? — спросила Талли.

— Почему ты такая замкнутая, Талли? Думаю, я встречал ситуации и посложнее. Похуже, чем то, что произошло с нами. Ну что еще?

— Ничего,: — ответила она. — Ничего.

— Так почему ты постоянно сжимаешь губы, чтобы, не дай Бог, не проронить лишнего слова?

— Потому что я просто хочу быть собой. Я хочу быть обычной, простой Талли. Это все, что я хочу. Нормальный ребенок из нормальной семьи и с нормальной жизнью. Вот и все. Я простой человек, у меня простое лицо, и чем меньше меня слышно, тем проще я кажусь.

— Талли, ты какой угодно человек, но только не простой, — сказал Джек. — Кстати, почти никто не может назвать себя нормальным ребенком из нормальной семьи.

— Нет, это не так, — возразила Талли. — Посмотри на Шейки.

— Да, посмотри на Шейки, — отозвался Джек. — Вот уж кто действительно царица Савская — ее мать, братья, отец всю жизнь создавали Шейки все удобства, а теперь вокруг нее суетится муж. Все окружающие старались сделать ее жизнь комфортной, как завтрак в постели, а теперь ей кажется, что у нее все плохо, потому что завтрак мог быть и повкуснее.

— Шейки кажется, что у нее все плохо, потому что она завтракает в постели не с тобой, — прервала его Талли.

Он вздохнул.

— Пусть так. И ты будешь утверждать, что это нормально?

Талли не знала, что ответить.

А Джек продолжал:

— Сейчас у Шейки есть муж, который делает все по дому, и четверо братьев, тоже старающихся обеспечить ей комфорт и счастье. К тому же у ее мужа прекрасная работа. Ну неужели ты считаешь, что это нормально?

Талли молчала. Она бы привела в пример семью Джулии, но вряд ли кто-нибудь сочтет нормальным ее кочевую жизнь и любовь с женщиной. Когда-то семья Дженнифер казалась ей воплощением благополучия, но кто бы после того, что произошло, осмелился утверждать это? Ей нечего было возразить Джеку.

— Ну а ты, — сказала она наконец. — Ведь у тебя все нормально.

— Ты имеешь в виду среднестатистическую норму, да?

— Ага, — улыбнулась Талли. — Нормальный среднестатистический Джек.

— Джек — представитель общественности, Джек — среднестатистический. А существую ли я на самом деле?

«Еще как существуешь», подумала Талли, но ответила:

— Только среднестатистически.

— Мой отец оставил нас, когда мне было восемь лет. После этого я ничего не рассматриваю в среднестатистическом аспекте.

— Оставил вас? Разве ты не единственный ребенок в семье?

— А я произвожу впечатление единственного ребенка, да, Талли?

— Да, — ответила она ласково.

— Я и есть единственный ребенок. Я имел в виду меня и мою маму.

Собираясь ехать домой и уже сидя в машине, Талли, чтобы побороть смущение, откашлялась и сказала:

— Знаешь…. гм, в общем-то и щетина тебя не особенно портит.

Джек широко улыбнулся.

— Правда?

— Угу, — подтвердила Талли. — Я помню, когда мы танцевали на вечере встречи выпускников. Тогда ты тоже: был небрит. Конечно, это неаккуратно, но нельзя сказать/ чтобы тебе совсем не шло.

Он кивнул:

— Ты поймала меня с поличным. Понимаешь, я хотел отпустить бороду, но у меня ничего не вышло. А вот у отца была борода.

В следующее воскресенье на Вакеро Джек поинтересовался у Талли:

— Она, должно быть, много рассказывала обо мне?

Талли закатила глаза.

— Ого как много!

— Например? — он улыбнулся серьезно и в то же время насмешливо.

— Ну, — Талли покачала головой, — ты откроешь мне секрет белых роз, а я, так и быть, поведаю, что она мне рассказывала.

— Талли, ведь это мой единственный секрет. Неужели я не могу даже это себе позволить? Я как Волшебник из страны Оз, показывающий трюки Дороти и ее друзьям. Все его фокусы теряли всю притягательность, как только их объясняли.

— Но ты не Волшебник из страны Оз, — возразила Талли

— Волшебник из страны Оз? — переспросил Бумеранг, подбираясь поближе. — Хочу Волшебника!

— Видишь, Буми, вот он — перед тобой, — сказала Талли

Бумеранг забрался к Джеку на колени.

— Мы видим Волшебника, — запел он. — Прекрасного Волшебника из страны Оз, он пришел, пришел, пришел, пришел к нам, чтобы творить чудеса! — Бумеранг еще не совсем правильно выговаривал слова, но пел с большим воодушевлением. Талли и Джек не могли сдержать смех, слушая его.

Когда малыш снова убежал играть поближе к воде, Талли спросила.

— Ну и о каких же магических трюках ты говоришь?

— О розах, — ответил Джек.

— А что еще? Ты можешь отправить Дороти домой? Или прибавить мозгов Страшиле? Или хотя бы раздобыть себе, сердце?

— Нет, этого всего я не могу. Но, думаю, смог бы подарить сердце тебе.

Через некоторое время Джек осторожно поинтересовался:

— И что же ты посоветовала, когда она рассказала тебе все то, что ты не хочешь мне говорить?

— Я сказала, что ты не стоишь ее волнений, — отрезала Талли, чувствуя острое раскаяние оттого, что говорила о невыносимых чувствах Дженнифер вслух и таким бесцветным голосом.

— Но она всегда тебя защищала, — продолжала Талли, понизив голо. — Она говорила, что ты стоишь их.

Джек заставил себя улыбнуться.

— Это звучит, как тот старый анекдот. Ты сказала, что я и со свиньями жить недостоин. Но она заступилась за меня. Она сказала, что достоин.

«Она сказала, что ты стоишь ее переживаний, — думала Талли, — Это все, что она мне сказала. Что ты стоишь всего на свете. Но я не поверила ей».

Талли все трудней и трудней становилось встречаться с Шейки. Они продолжали видеться, но задушевных разговоров больше не вели. Теперь они дружили семьями и, когда Робин мог оставить магазин, вместе устраивали барбекью, обедали, отправлялись на озеро Шоуни. Талли очень хотелось поговорить с кем-нибудь о Джеке, с какой-нибудь близкой подругой, но с Шейки это было невозможно. И Талли начинала раздражаться.

Когда по субботам подруги отправлялись в свой традиционный поход по магазинам, Шейки приходилось тащить с собой детей, которые, к сожалению, были уже достаточно большими, чтобы натворить бед, но еще не настолько большими, чтобы контролировать свои поступки. (Джек долго смеялся, когда Талли поведала ему об этом. «Да и кто способен контролировать свои поступки?» — сказал он.) Эти двойняшки, двух лет от роду, страшно раздражали Талли, которая, выходя за покупками, предпочитала даже собственного ребенка оставлять дома. Правда, возня с малышами избавляла от слишком откровенных разговоров.

Несколько раз Робин и Талли отменяли заранее назначенный визит к Шейки и Фрэнку из-за того, что Талли в своих безрассудных вылазках на озеро Вакеро, сидя на песке и кормя уток, совсем теряла представление о времени. Каждый раз, когда Талли и Джек сидели на песке, Талли казалось, что они вот-вот исчерпают темы разговоров, но чем дольше они так сидели, тем больше им было что сказать друг другу. И чем ближе они узнавали друг друга, тем легче им становилось разговаривать, и даже сидя рядом в полном молчании, они уже не испытывали неловкости. У них было чем наполнить минуты молчания: песок, вода, лодка, Бумеранг, наконец. То, о чем они молчали, наполняло их и волновало даже больше, чем то, о чем они говорили. Это было теперь так же неотделимо от них, как воды озера Вакеро, наполняющие его глубины.

Невероятно, но Талли рассказала Джеку о своем детстве. Она сама не могла понять, как это случилось. Может быть, в тот день было слишком жаркое солнце. А Джек рассказал о своем. Она рассказывала о своей маме, он — о своей. Потом они заговорили о Шейки. Когда же они устали от слов, то отправились кататься на лодке и кормить уток. Джек как-то нашел в зарослях старую лодку, подремонтировал ее и купил к ней весла. Они гребли по очереди. Сначала Джек катал Талли, потом Талли катала Джека. Так они проводили время. Однажды воскресным августовским полднем, когда Джек сидел на веслах, он сочинил для нее детский стишок:

Жила-была девочка Талли,

Ее очень храброй считали,

Но мало кто знал.

Вся храбрость Талл —

Принести цветов на могилу.

Она сердилась на весь белый свет

И никогда не видела океан, нет.

Потому-то и была такой унылой.

Когда пришла очередь Талли браться за весла, она тоже ответила ему стишком:

Жила-была девочка Талли.

Дружка ее звали Джек.

И Джеку она сказала:

«Не буду грустить целый век.

И плакать я не стану.

Отправлюсь к океану».

— Держу пари, что так оно и будет, — сказал Джек, стягивая с себя рубашку.

— Прошу прощения, что ты делаешь? — У Талли округлились глаза. Белые шорты, загорелая грудь. Загорелые руки.

Он крикнул: «Э-эх!» — и с размаху бросился в воду. Бумеранг заверещал от восторга:

— Мама, мама, прыгай, давай тоже прыгнем!

— Я не собираюсь снимать рубашку, — торжественно объявила Талли и, как была в шортах и футболке, нырнула вслед за Джеком.

— Иди же, Бумеранг, — позвала она сына, выныривая и протягивая к нему руки. И трехлетний малыш прыгнул тоже. Талли не помнила, как они снова забрались в лодку. Но вот стишок, который они все вместе сочинили, пока гребли к берегу, прочно засел у нее в памяти.

Джек Пендел и Талли Мейкер

В озеро вместе прыгнули,

Джек Пендел и Талли Мейкер

Буми туда же кинули.

Они сказали:

Смотри!

Они сказали:

Нырни!

Они сказали…

Нужна была последняя строчка. Джек предложил:

«Пора уходить».

А Талли закончила:

«Так тому и быть».

Но думала она совсем о другом.

8

В последнее воскресенье августа Талли и Робин устроили барбекю. Талли неохотно согласилась на это. Сложно было что-то возразить — воскресенье, конечно, самый подходящий день для проклятого барбекю. Для всех, кроме нее. Пришли Шейки и Фрэнк со своими двойняшками, — Шейки уже ждала следующего, потом Брюс и Карен с малышом и Стив и Линда сразу с тремя. Настоящий сумасшедший дом, но было весело. Робин даже прикатил в кресле Хедду. Она немного посидела со всеми, поела, а потом попросилась обратно в комнату.

— Ну как она, Талли? — спросила Шейки, кивая вслед Хедде. — Получше?

— Просто великолепно, — отрезала та.

Позже, когда мягкие летние сумерки спустились на Техас-стрит, взрослые все еще сидели вместе, лениво допивая и доедая остатки обильной трапезы, а разговоры уже почти стихли, и дети гонялись по лужайке за светлячками, Фрэнк сказал, глядя на дом:

— Роб, приятель, твое жилище явно нуждается в покраске.

— Как ты умудрился разглядеть это при таком освещении? — поинтересовался Робин.

— Знаешь, если это заметно даже при таком свете…

— Возможно, ты и прав, — сказал Робин, бросая взгляд на Талли. Та с интересом смотрела на Фрэнка, а он в свою очередь обменивался взглядами с Шейки. — Мы и сами уже думали о ремонте, не правда ли, Талли?

— Да, мы как-то говорили об этом, — рассеянно заметила она.

— Ну, вы никогда не догадаетесь, кто тут красит дома. Я его видел, продолжал Фрэнк. — Джека Пендела. Вы могли бы пригласить его.

— Очень странно, но он уже сам предложил нам свои услуги. — Робин снова посмотрел на свою жену.

— Предложил? — переспросила Шейки, едва заметно улыбаясь. Она в первый раз раскрыла рот, с тех пор как прозвучало имя Джека.

— Именно. Он приходил несколько месяцев назад. Меня не было дома. Он разговаривал с Талли. Ведь так?

— Да, — ответила Талли, стараясь ни на кого не смотреть, чтобы не выдать свои чувства.

Фрэнк наклонился к Шейки.

— Ты ведь не встречалась с ним, а, Шейки? — спросил он ее прямо здесь, в вечернем саду, в присутствии еще трех других супружеских пар.

«Ты ведь не встречалась с ним, а, Шейки? Как он мог задать подобный вопрос? — думала Талли. — Черт бы побрал Робина!»

— Нет, я не встречалась с ним, — ответила Шейки без всякого выражения, не отводя глаз от Талли. — Я даже не знала, что он в городе. Я представления не имела, что он провел здесь все лето.

Талли так же пристально посмотрела на нее. «Мне нечего стыдиться, — думала она. — Он не красил наш дом. Он не искал встречи с тобой. Мы не говорили о нем. Мне нечего стыдиться».

— Но он не покрасил ваш дом, — сказала Шейки. — Почему?

— Мы так и не собрались, — ответила Талли, удивляясь этому случайно вырвавшемуся «мы» и тут же решив внимательно следить за своими словами. — Деньги ушли на другое. «Камаро» требовала большого ремонта.

Вскоре гости стали прощаться и, когда все разошлись, Талли обратилась к Робину:

— Ну зачем? Зачем тебе это понадобилось?

— Ничего мне не понадобилось, — он холодно улыбнулся. — И не я поднял вопрос о покраске нашего дома.

— Но ты заговорил о Джеке. При Шейки. Зачем ты сказал ей, что он здесь?

— А вот мне, Талли, очень интересно, почему ты не сказала Шейки, что он в городе. Ты можешь объяснить мне, почему?

— Потому! — выкрикнула она. — Чего ради было говорить ей? Он не интересуется ею, она пытается его забыть и быть хорошей женой и матерью. Ты знаешь, она не умеет держать себя в руках, она бегала бы к нему каждую неделю, если бы знала. И я должна была сказать ей об этом?

— Ладно, а зачем он приехал в Топику, если знал, что это так травмирует Шейки?

— У него здесь мать! — воскликнула она. — Робин, что происходит? К чему весь этот разговор?

— К тому, — сказал он, и его голос стал таким же холодным, как и его лицо. — Когда-то я был удивлен, что ты сказала ей о его приезде, а сейчас я удивлен, что ты скрыла от нее этот факт.

— Не говори ерунды! — отрезала Талли, разворачиваясь на каблуках. — Ты можешь рассуждать нормально? Все очень просто. Мы друзья, понимаешь? Друзья.

— Кто друзья? Ты и Шейки?

— Да, — бросила Талли, уже поднимаясь по ступенькам. — Я и Шейки.

Не прошло и двенадцати часов, как Шейки позвонила Талли и попросила ее заскочить к ней после работы. Талли согласилась, но пришла только после того, как забрала Бумеранга от Анджелы.

Шейки не стала ходить вокруг да около. Не успела парадная дверь закрыться за Талли, она выпалила:

— Ты знала, что Джек в городе, и ничего мне не сказала?

Талли подошла к кушетке, села, весело улыбнулась.

— Как ты, Шейки? Выглядишь неплохо.

— Почему?

— Почему? — повторила Талли, продолжая улыбаться. — Что — почему? Где Фрэнк?

— Работает. Почему ты не сказала мне? — настаивала Шейки.

Талли усмехнулась и закатила глаза.

— А ты, Шейки, как думаешь, почему я тебе не сказала?

— Не знаю, Талли. Это-то и смущает меня.

— Ну, не стоит смущаться.

— Тогда скажи мне, почему?

— Я не сказала тебе, — спокойно объясняла Талли, — потому что ты сама сообщила мне, что не собираешься с ним больше встречаться. Я не сказала тебе, потому что ты замужем, занята воспитанием двух детей и беременна третьим. Я не сказала тебе, потому что не хотела расстраивать. Понятно?

Шейки вскочила. Талли молча следила за нею глазами. Она что, начнет теперь метаться по комнате? Да, именно это Шейки и делала. Талли хотелось рассмеяться, но она боялась, что Шейки расплачется. И Шейки расплакалась.

— Талли, ты ничего не понимаешь. Совсем ничего. Джек думает, что раз я вышла замуж, то не хочу больше его видеть. Но это не так.

Талли поджала губы.

— Шейки, ну как он может так думать? Ты сама знаешь, что он не думает ничего такого. Ты уже все забыла? Забыла Рождество двухлетней давности? Ты звонила ему, я лгала ради тебя, а потом ты сказала мне, что он больше не хочет поддерживать вашу связь. Ты сказала, что не собираешься больше встречаться с ним, — напомнила ей Талли.

— О, Талли, это было тогда… — говорила Шейки, размазывая слезы. — Знаешь, я вела себя как последнее дерьмо.

— Нет, Шейки. Ты вела себя как уравновешенный человек.

— Талли, ты сама — дерьмо. Никогда я не была уравновешенной. Об этом знает каждая собака.

— Именно поэтому, — успокаивающе сказала Талли, — я и не сочла нужным говорить тебе.

— Все лето он был в городе! Значит, скоро уедет, правда ведь?

Талли не задумывалась над этим. Но, видно, что-то промелькнуло в ее лице, так как Шейки быстро спросила:

— Ты виделась с ним, да?

Талли подумала, что надо бы рассказать Шейки правду, но она не хотела, чтобы Шейки знала всю правду. Поэтому, помолчав, Талли ответила:

— Нет. Я не встречалась с ним. Бумеранг! Пойдем!

Шейки снова заплакала.

— Прости меня, Шейки, — сказала Талли, беря за руку сына. — Мне жаль, что я огорчила тебя. Может быть, я поступила неправильно.

Шейки пошла проводить их до дверей.

— Послушай, Шейки, — уже в дверях произнесла Талли. — Не терзай себя из-за пустяков. Не мучай своего замечательного мужа. Вы чудесно провели лето, вы так любили друг друга, зачем же теперь ты так себя ведешь? Пока ты не знала, что Джек в городе, ты была так счастлива! И еще спрашиваешь меня, почему я ничего тебе не сказала. Я одного не понимаю. Почему ты хочешь, чтобы страдал Фрэнк? Я еще могла бы понять, если бы вы с Джеком не могли жить друг без друга, если бы ты оставила Фрэнка и начала новую жизнь. Посмотри, что у тебя есть, — она повела рукой, показывая на дом, комнату, детей, играющих на полу, и, понизив голос, чтобы Бумеранг не мог ее слышать, спросила: — Ну как? Все это к чертям собачьим?

Но, оставив Шейки и садясь в машину, чтобы отправиться домой на Техас-стрит, Талли с тяжестью в сердце думала, что, возможно, и стоило бы послать все это к чертям.

Как только Талли уехала, Шейки позвонила Джеку и договорилась о встрече. На следующее утро она завезла детей Анджеле, потому что не знала, куда еще их можно пристроить.

— Конечно, я посмотрю за ними, — согласилась Анджела. — Но что случилось, Шейки? Тайная встреча? — пошутила она.

— Вроде того, — Шейки слабо улыбнулась, внутренне уже трепеща от предстоящего свидания.

Она приехала на стоянку Морган Хол в Уэшборне на пятнадцать минут раньше, чем намеревалась. Шейки не знала, что скажет Джеку. Но была уверена: ей необходимо с ним поговорить. Ей необходимо попытаться. Она внимательно осмотрела себя в зеркальце заднего вида и слегка подкрасилась косметикой от Шанель. Девушка от Шанель. «Ну, ладно, — подумала она, — к черту это». Ее пальцы все еще сжимали ключ зажигания. В конце концов она может в любую минуту уехать.

Джек ждал ее, сидя на скамейке перед Мемориалом Объединения.

— Эй! И он помахал ей рукой. — Ты опоздала.

— Ну, какие новости? — спросила Шейки, испытывая страстное желание обнять его, как когда-то.

Ты хорошо выглядишь, Шейки, — сказал он. — Как твои дети?

— Ты тоже. Отлично, отлично.

Джек посмотрел на нее.

— Мне встать или ты сядешь?

Шейки села. По дороге в ее босоножки попал камешек, и сейчас ей очень хотелось вытащить его. Но через пару минут она забыла про камешек, с болью думая, что отдала бы все на свете за счастье снова коснуться светлых волос Джека.

— Ну, Джек, — наконец очень тихо сказала она. — Как же получилось, что ты все лето был в городе, а я даже не знала об этом?

Джек слегка улыбнулся.

— Я не знал, что должен сообщать тебе об этом.

«Да, но…», — подумала Шейки, а вслух сказала:

— Но ты видел Талли.

— Ее дом нуждается в ремонте.

— Мой тоже нуждается, — улыбнулась Шейки. Это была не ее улыбка. Так она улыбалась, стоя за прилавком своего магазина и обслуживая всю бесконечную вереницу женщин, словно сговорившихся свести ее с ума.

— Не думаю, что твой муж пришел бы в восторг, если: бы я явился, чтобы покрасить ваш дом, — сказал Джек.

— А ее муж пришел в восторг? — с иронией спросила Шейки.

Он скрестил на груди руки, немного помолчал и спросил:

— Шейки, в чем дело?

— Ведь ты же не хочешь позвать меня к себе, точнее, к твоей матери? — Это звучало скорее как утверждение, нежели как вопрос.

— Нет, — согласился он. — Вряд ли это была бы удачная мысль.

Сменив тему разговора, Шейки сказала:

— Не знала, что ты так проводишь лето.

А про себя думала: «Никак не могу сосредоточиться. Я не знаю, о чем говорить, о чем спрашивать. Зачем я вообще пришла сюда? Только чтобы снова увидеть его лицо, может быть, коснуться его волос».

Джек что-то ответил, но она не расслышала. Она совсем не об этом хотела спросить.

— Ты, наверное, виделся с ней, — сказала задумчиво Шейки.

— С кем? — спросил Джек, заглядывая ей в глаза.

— С ней. С Талли.

Он не ответил, только резко выпрямился. И стал внимательно изучать свои руки, лежащие на коленях.

— Ты удивляешь меня, Шейки. Чего ты хочешь?

— Кое о чем ты не хочешь говорить? — спросила она.

— Да, — ответил Джек.

— Что — да?

— Да, — сказал Джек, — кое о чем я не хочу говорить.

Довольно долго Шейки молчала, он молчал тоже.

— Талли тоже не хочет говорить об этом, — сказала Шейки.

— Ну и что? — спросил Джек немного резко. — Она вообще ни о чем не хочет говорить.

Шейки усмехнулась.

— А ты-то откуда знаешь?

— Знаю что? Шейки, чего ты добиваешься? — резко спросил он.

«Я хочу, чтобы ты не обманывал меня», — подумала Шейки, совсем не собираясь этого говорить. Кто она?! Марта Луиза Боумен, урожденная Лэмбер, королева всех балов Топики. Нет, кто угодно, только не она!

И все-таки она это сказала. Просто так, чтобы посмотреть, что будет. Он не ответил на ее вопрос, да она и не слишком надеялась. Что правда, то правда — Талли никогда ничего не рассказывает. У Шейки не было причин что-либо подозревать, но она не могла удержаться. Ведь они не виделись почти два года, однако совсем не похоже, что Джек соскучился. Он почти не смотрел в ее сторону, а вот она просто не могла оторвать от него взгляда. Он не коснулся ее. Он даже не пытался придвинуться ближе, хотя они сидели чуть ли не на разных концах лавки. Ей нечего было терять. И Шейки задала свой вопрос:

— Между тобой и Талли что-то есть?

Джек вздохнул.

— Между нами ничего нет, Шейки. Она замечательный человек. Мы все старые школьные друзья.

Его слова всколыхнули в ней воспоминания, и она кивнула.

— Да, конечно, как я могла забыть? Вот что вас связывает. Ее лучшая подруга была влюблена в тебя.

Джек спокойно смотрел на нее. «Теперь понятно, — думала Шейки. — Ну ладно, это не моя забота». Она слегка расстроилась, что Джек даже не взглянул на нее, когда говорил, что между дам и Талли ничего нет.

— Ты знаешь, она счастлива в браке.

— В этом я не сомневаюсь, — ответил Джек.

— Это так, — настаивала Шейки. — Правда. Робин очень хорошо к ней относится и столько для нее делает. Он действительно ее любит.

— Я в этом не сомневаюсь, — повторил Джек, рассеянно оглядываясь по сторонам.

Но Шейки не успокоилась. Ладно. Она придвинулась чуть ближе.

— Джек… — начала было она, но резко замолчала, заметив, что он отодвигается.

— Прости, Шейки. Прости меня.

— Джек, почему ты отодвигаешься?

Он внимательно посмотрел на нее.

— Шейки, зачем ты себя мучаешь? — спросил он. — Ты все время заставляешь меня причинять тебе боль. Прости меня. Я и не думал отодвигаться от тебя. Я только не хочу больше всех этих проблем, ладно?

— Джек… — прошептала она, стараясь унять дрожь.

— То, что я вышла замуж и родила детей, так изменило твой чувства ко мне?

Он не ответил.

Она продолжала прерывающимся голосом:

— Мне показалось, когда ты пришел в больницу, а я только что родила моих двойняшек, ты был счастлив за меня. Но разве в глубине души тебе не было чуточку грустно?

— Я был очень за тебя счастлив.

— Хотелось бы мне, чтоб ты не был так уж безумно счастлив! — воскликнула Шейки. — Чтоб ты не был так счастлив, когда я вышла за другого и рожаю ему детей! — И затем, вспомнив кое-что, связанное с его визитом в больницу, добавила: — И ты так же счастлив, что Талли вышла замуж и у нее есть ребенок?

— Чуть меньше, — прошептал Джек, но Шейки услышала.

На колокольне отзвонили полдень, а они все сидели на скамейке.

— Мне пора, Шейки, — сказал наконец Джек. — Надо работать.

Она сжала его руку.

— Джек, подожди. — Увидев выражение его лица, Шейки поспешно отдернула руку и всхлипнула. — Хорошо, Джек, хорошо. Все будет, как ты хочешь. Я понимаю. Только скажи мне кое-что, — выпалила она. — Почему? Я знаю, ты считаешь меня мазохисткой, но я действительно хочу знать. Я не могу жить, не зная этого. Почему не я?

Джек закатил глаза.

— О Шейки!

— Джек, ты виделся с ней. Ты даже стал закатывать глаза, как Талли. Каждый, кто общается с ней, начинает точно так же закатывать глаза. Только скажи мне. Ничего больше мне от тебя не нужно. Скажи мне, почему?

— Почему, — что?

— Почему не я? — настаивала Шейки. — У тебя была я, и я принадлежала тебе целиком. Мы были так молоды, так замечательно смотрелись вместе, были так счастливы. Что же случилось?

Джек погладил Шейки по спине, и она почувствовала, что готова бесконечно сидеть так, лишь бы ощущать его прикосновение.

— Шейки, прошу тебя. Ну что я могу сказать? Я ничего не знаю, — ответил Джек. — Ты права. Мы были молоды. Мы хорошо смотрелись вместе. Мы были счастливы. Как просто было бы жить, если бы можно было выбирать, кого полюбить. Но выбираем не мы. Бог выбирает или судьба. Выбирают небеса и звезды, а совсем не мы. Не мы, понятно? Если бы выбирали мы, то ты любила бы Фрэнка, или я любил бы тебя, а Талли любила бы Робина. Я не знаю, почему так происходит.

— Джек, ты хочешь сказать, что никогда не любил меня? — не глядя на него, прошептала Шейки.

— Ты очень нравилась мне, и я ухаживал за тобой. Ты мне и сейчас нравишься.

Шейки вздрогнула и отодвинулась от него.

— Джек, не думай, я в полном порядке. Правда. Просто я хочу знать. Скажи… что-то не так во мне? Что-то… — ее голос дрогнул, — из-за чего ты не можешь любить меня?

Он легонько толкнул ее.

— Перестань, Шейки. Остановись. Это не приведет ни к чему хорошему.

Шейки зажала ладони между коленями и замерла.

— Скажи мне, пожалуйста, Джек, — молила она. — Клянусь, я выдержу. Мне очень это важно. Скажи, что я мазохистка, что я сумасшедшая, но ответь на мой вопрос. Что это?

— Ты мазохистка и вдобавок сумасшедшая.

— Так что же это? — повторила она.

Джек пожал плечами.

— Шейки, ты очень красивая! Но между нами никогда не могло быть серьезных отношений. Я знал это всегда, и ты в глубине души тоже это знала, — сказал Джек.

— Я никогда так не считала, — сказала она, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно.

— Шейки, ты долгое время думала, что я смогу стать таким, но это не так. Правда. Тебе нужен Фрэнк. Он просто создан для тебя. Он обожает тебя, ухаживает за тобой и всю жизнь будет выполнять малейшее твое желание. Вот какой мужчина тебе нужен, а вовсе не я.

— Почему не ты?

— Потому, что я не могу взять на себя заботу о тебе, — продолжал объяснять Джек. — У меня нет желания постоянно заниматься тобой: Я не могу постоянно исполнять твои прихоти и мчаться к тебе по первому знаку или звонку. Тебе это необходимо, а я не могу тебе этого дать. И никогда не смогу.

— Ты считаешь, что я избалованная? — спросила Шейки….

— Да, считаю, — просто ответил Джек. — Это не так уж и плохо, но я привык больше заботиться о себе. Я бродяга, малярничаю, живу свободной жизнью. Я все еще пытаюсь что-то найти, понимаешь? Я не церемонюсь даже с собой. Я не могу окружить тебя заботой.

Она молча сидела рядом с ним.

— Мне пора, — снова сказал он.

Они поднялись. Шейки сохраняла внешнее спокойствие и даже казалась довольной.

— Я рада, что мы поговорили, Джек. Теперь я лучше тебя понимаю.

На автомобильной стоянке, когда Шейки уже собиралась садиться в машину, она вдруг повернулась к Джеку и прошептала:

— Послушай, окажи мне любезность, ради наших прежних отношений, — она подошла поближе к нему, — окажи мне любезность, поцелуй меня. Пожалуйста.

Джек вздохнул, но склонился к ней. Самообладание едва не покинуло ее, когда она почувствовала тепло его губ на своем лице. Она снова в белом шифоновом платье примеряла золотую корону Королевы бала.

— Пока, Шейки, — сказал Джек. — Все будет в порядке.

— Конечно, — отозвалась она. — Все будет замечательно.

Только свернув на Семнадцатую улицу, Шейки притормозила и взглянула на себя в зеркало. Ее губы предательски дрожали. «Надеюсь, он этого не заметил», — подумала она.

Несколько дней спустя, когда Робин гостил на ферме Брюса в Манхэттене, Талли, Бумеранг и Джек отправились на закрытие ежегодной почтовой ярмарки. Робин предлагал повезти туда жену и сына, но Талли знала, что ему не слишком-то хотелось, он предложил просто из вежливости. Робин с гораздо большим удовольствием поработает до закрытия магазина, а затем пойдет куда-нибудь вместе с братьями. Поэтому Талли поспешила отказаться. И уж совсем ей не хотелось ехать с Робином в Манхэттен.

В тот вечер Талли была молчаливей обычного.

— Что-то случилось? — спросил Джек.

— Ничего, — ответила Талли.

— И все-таки? — снова спросил он, когда они садились в «мустанг». — Уже почти 1986 год, — сказала Талли. — Когда ты собираешься приобрести настоящую машину взамен этой рухляди?

Джек посмотрел на нее сначала недоверчиво, потом с раздражением.

— Понятно, — сказал он, наконец, повышая голос. — А ты, значит, ездишь на последней модели.

— Ш-ш-ш, — Талли показала на заднее сиденье, где Бумеранг лопотал что-то себе под нос, совсем забыв о существовании Джека и Талли…

Талли притихла, и Джек молча вел машину.

— Я пригласил тебя на ярмарку, потому что думал, что это развлечет тебя.

— Уверена, Бумеранг прекрасно проведет время.

Ярмарка была в стороне от стоянки.

Они вышли из машины и пошли по траве через поле к воротам. Бумеранг, прыгая от восторга, кричал:

— Будет очень весело!

— Будет очень весело, да, Талли? — спросил Джек.

— Бумерангу? Просто восхитительно.

Джек загородил Талли дорогу. Она неохотно остановилась. Потом попыталась обойти его. Какое-то время они топтались на одном месте, пока Джек не схватил ее за плечи и не заглянул в ее серьезное лицо. Талли не делала попыток высвободиться, но Джек не пускал.

— Скажи мне, пожалуйста, что, черт возьми, случилось?

— Пойдем! — кричал Бумеранг. — Пошли скорее!

Талли сердито тряхнула головой.

— Я что-то не так сделал? Что? — продолжал спрашивать Джек.

Талли молчала.

— А ты, конечно, уверен, что ничего не сделал? — выдавила она наконец.

Джек отпустил ее плечи и весело рассмеялся.

— Ничего, — сказал он. — Ничегошеньки.

Талли не ответила и пошла вслед за Бумерангом, Джек заплатил за вход, хотя Талли пыталась отстоять свое право платить за себя и за сына. Бумеранг с ходу бросился к аттракционам. Талли и Джек, стоя в сторонке, наблюдали за ним.

Джек спросил:

— Скажи мне, что я сделал и за что должен извиняться? И скажи мне, чего я не сделал, чтобы извиниться и за это.

— Но ведь если ты ничего не сделал, то тебе не за что просить прощения, так? — Талли слегка улыбнулась, чуть-чуть приподняв уголки губ.

Он улыбнулся в ответ.

Все вместе они купили двенадцать билетов на чертово колесо. Было еще светло, — всего семь часов вечера, только-только начинали сгущаться сумерки. Бумеранг сидел между Талли и Джеком. Когда они поднялись почти на самый верх, Джек слегка коснулся плечом ее плеча. Талли ответила ему тем же, вздохнула и сказала:

— Я не думаю, что ты сделал что-то не так.

— Я тоже не думаю, — сказал он. — Но все же скажи, что я сделал?

Она молчала, и Джек снова легонько тронул ее плечом.

— Джек, — начала Талли, — почему ты не сказал мне, что видел Шейки?

Они все еще висели в воздухе. Джек расплылся от уха до уха, мотнул головой и тяжело вздохнул. Когда он снова повернулся к Талли, та внимательно изучала землю внизу. Перегнувшись через сиденье, он заглянул ей в лицо, и Талли увидела его смеющиеся глаза. Поджав губы, она обиженно отвернулась. Джек обхватил Талли за плечи и притянул к себе.

Бумеранг громко запротестовал:

— Джек! Перестань! Мама, он задавил меня!

— Джек, перестань, ты задушишь Бумеранга.

Джеку пришлось выпустить Талли.

— Талли! Ты что, Талли Мейкер? Неужели ты… Неужели ты ревнуешь? — спросил он.

Колесо двигалось вниз, и Бумеранг захныкал. Талли обняла сына, а Джек обнял ее, склонившись к ней через голову Бумеранга.

— Не будь смешным, — сказала Талли, не глядя на Джека. — Я всего лишь подумала, что ты мог бы и сказать мне.

Но он не убрал рук.

— И это все? Тогда прошу прощения. Если бы я думал, что ты хотела знать — сказал бы тебе.

— Не то чтобы я хотела знать, — солгала Талли. — Просто Шейки смутила меня. И, по-моему, получила от этого удовольствие. От моего смущенного вида.

Джек коснулся голой коленки Талли, слегка погладил ее, и у Талли по всему телу побежали мурашки.

— Мне жаль, что так случилось. Но мы встретились всего один раз, и говорить тут не о чем, — сказал Джек.

Талли на мгновение задумалась.

— Так почему же ты не упомянул, хотя бы между прочим, что, мол, красил дом у миссис Маури, помогал матери в саду, ходил к Лоуренсам, видел Шейки? Ну, что-нибудь в таком духе.

Джек взял ее за руку.

— Не знаю, думаю, по привычке, — ответил он. — Обычно я никогда никому ничего не говорю. Это все не имеет значения, Талли.

Они слезли с чертова колеса и пошли к баскетбольным кольцам, где дядя Волшебник из страны Оз три раза подряд попал в цель и выиграл медведя, которого ему же и пришлось нести. По дороге к детской лодочной станции Талли сказала:

— Разве то, что ты скрыл это от меня, означает, что это не имеет значения.

— Я ничего не скрывал, — убеждал ее Джек. — Я просто не сказал тебе, и все. Я не думал, что это тебя интересует.

Бумеранг вместе с медведем, которого назвали Джонатан, отправился кататься на карусели, а Талли продолжила разговор:

— Мне интересно, чем вы занимались, когда встретились?

— Чем мы занимались? — удивленно повторил Джек. — Мы сидели на лавочке и разговаривали. А ты думала, чем?

— Ничего я не думала. Я вообще не знала, что вы виделись, — резко ответила Талли. Она не могла забыть, как откровенно просияла Шейки, узнав, что Джек скрыл от нее их встречу. Это-то и портило ей до сих пор настроение.

— Так о чем же вы говорили? — продолжала спрашивать Талли.

— Талли, — медленно произнес Джек, — это что, допрос? Или ты хочешь поссориться? Если это ссора, то давай ссориться по существу, а не ходить вокруг да около. — Если же это допрос, то мне мало интересна эта тема.

Талли задумалась, они молча смотрели, как Бумеранг катается на маленькой карусели, а потом пошли к «Багс Банни».

У лотка со сладкой ватой Джек спросил:

— А Шейки не сказала тебе, о чем мы говорили?

— Джек, ты решил поиграть со мной? Если это так, поверь, меня это ничуть не развлекает.

Он вздохнул.

— Так что же ты хочешь знать? Мы немного поговорили о тебе.

— Дядя Оз, дядя Оз, я хочу вон то! Хочу вон то! — кричал Буми, показывая на огромного пса. Пришлось срочно искать очередной аттракцион, чтобы отвлечь малыша от собаки. Когда порядок был восстановлен, Талли сказала:

— Шейки сказала мне, что вы говорили о ваших с ней отношениях.

— Это правда, говорили; Но Талли, ответь мне. Мы что, устанавливаем новые отношения? Ты хочешь иметь право знать, о чем я говорю с людьми, с которыми встречаюсь? Я согласен, но взамен я тоже хочу иметь кое-какие права.

Талли хотелось спросить, что же он хочет взамен, но у нее перехватило горло, и вместо этого после минутной паузы она сказала:

— Мне не нужно никакого права. Ты совсем не обязан о чем-то рассказывать мне.

Талли тщетно размышляла о том, что же имел в виду Джек, предлагая ссориться по существу.

Когда они снова сидели в кабинке чертова колеса, ожидая, когда она тронется, Джек спросил:

— Так тебе интересно, что мы говорили о тебе?

— Не особенно, — ответила она и добавила: — Шейки сказала мне, что я должна быть осторожна, потому что могу неверно тебя понять.

— Она так сказала? — холодно осведомился Джек. — И что же?

— И ничего. Я ответила, что вряд ли пойму тебя неверно, так как вообще не собираюсь заниматься толкованием твоих слов и поступков.

— Великолепно.

Тут кабинка наконец пришла в движение, и они замолчали.

: Когда они снова оказались на земле, Бумеранг уже выдохся. К счастью, у них с собой была прогулочная коляска. Буми сел в нее, держа на руках Джонатана, и почти сразу заснул, несмотря на громкую музыку, яркие праздничные фонарики, запахи сосисок, перца и печеного теста. Талли и Джек обошли торговые ряды. В тире Джек выиграл для нее большую резиновую утку.

— Неужели Робин никогда не спрашивает, где ты проводишь субботу и воскресенье? — спросил он.

Талли не хотелось говорить о Робине.

— Спросил бы, если бы был дома, — ответила она.

— Он не спрашивает у Буми?

— Спрашивал как-то, Буми ответил, что мы были на озере. Ведь это правда. Робин так занят работой и футболом, что, по-моему, вообще не замечает нашего отсутствия.

— Думаю, он все замечает.

Честно говоря, Талли тоже считала, что Робин обратил внимание на их отлучки. Почти каждую неделю Робин приглашал ее поехать посмотреть матч, съездить с ним в Манхэттен или навестить его братьев. И каждое воскресенье Талли отказывалась.

Покашляв, чтобы скрыть смущение, Талли снова обратилась к Джеку:

— Слова Шейки о том, что я могу неверно тебя понять, удивили меня. Но, возможно, я заблуждалась в другом отношении.

— В каком другом? — спросил Джек.

— Ну, я думала, мы друзья…

— Друзья, — подтвердил он,

— Да, и друзья рассказывают друг другу… о незначительных событиях. Но когда я обнаружила, что ты ничего не рассказал мне о вашей встрече с Шейки…

— Нечего было рассказывать, — перебил ее Джек.

— Я подумала, — продолжала она, — что, возможно, ты не сказал мне ничего потому, что неверно оцениваешь мои чувства.

— Твои чувства? — Джек улыбнулся. — Твои чувства ко мне?

Она слегка смутилась.

— Наверное, «чувства» — слишком сильно сказано…

— Нет, нет. Не надо брать свои слова обратно, — почти умоляюще сказал он.

— Ты неправильно меня понял, — объяснила Талли. — Я считала, что мы друзья, но когда ты не рассказал мне, я стала думать, что, может быть, ты видишь в наших отношениях что-то большее, из-за чего я могу, как ты выразился, ревновать.

— Конечно. А дело обстоит совсем не так.

— Правильно. Я только хотела, чтобы ты знал это, — сказала Талли.

— Конечно, благодарю тебя. Благодарю тебя за абсолютную честность со мной, — произнес Джек.

Но в глазах его мелькнули лукавые искорки, и Талли снова почувствовала волнение.

«Он не верит мне, — думала она. — Да и почему он должен верить? Мы все лето катались вместе на лодке».

Они стояли у лотка со сладостями, и Джек сказал:

— Не беспокойся о Шейки. Это пустяки. Она расстроилась и могла специально ляпнуть что-нибудь обидное. Но ты не слушай ее, Талли Мейкер.

— Я поняла, — ответила Талли. Но еще одно не давало ей покоя. — Гм… Джек? Шейки сказала мне, что ты поцеловал ее.

Он запустил руку в свою густую шевелюру.

— Она так сказала? Не придавай ее словам значения.

— Так ты не целовал ее? — Ее голос звучал чуть более ласково и оживленно.

— Да, — сказал он, переводя дыхание. — Я поцеловал ее. Потому что она попросила. Попросила ради наших прошлых отношений.

— Джек! — прервала она его. — Я не спрашивала тебя, почему. Я только спросила, так ли это.

— Забудь о ней, Талли, — старался успокоить ее Джек. — Между мной и Шейки все кончено. Ты знаешь это, и она тоже. Забудь то, что она тебе сказала.

Талли была настроена скептически.

— Если ты говоришь, значит, так оно и есть. Хотя в это трудно поверить. Она такая красивая.

Джек молча поправил длинную прядь, упавшую на лицо Талли.

— Хочешь еще на чем-нибудь покататься или пойдем?

— Хочу, — ответила Талли.

Они снова пошли на чертово колесо. Спящего Буми Талли посадила к себе на колени, а Джек примостился рядом с ней.

Солнце уже село, остались только фонарики внизу, в сумерках, и звездное небо над их головами.

— Талли… — произнес Джек, заглядывая ей в лицо.

Джек был так близко, что Талли чувствовала на щеке его теплое дыхание. Он был так близко, что она боялась взглянуть на него, встретиться с ним взглядом, боялась, что так высоко в воздухе, куда доносились лишь отголоски играющей внизу музыки, среди мерцающих огоньков, где они были только вдвоем, Джек мог бы поцеловать ее. Однако он сказал только:

— Знаешь, сезон ремонтов подходит к концу.

Она молчала, словно и не слышала его слов.

— Но он не кончается в Калифорнии, — произнесла она чуть слышно.

— Не кончается, — согласился он. — Я так и не покрасил твой дом. Надеюсь, я все же сделаю это следующим летом.

— Да, мы были слишком увлечены игрой в песочек, — вздохнула Талли, любуясь огнями внизу. — Помолчала и добавила: — Когда ты думаешь ехать?

— На этой неделе, — ответил Джек, беря ее за руку.

И ей захотелось заплакать. Но это длилось одно мгновение.

Колесо остановилось. Талли неохотно спустилась на землю, — так жаль было расставаться с дыханием Джека на своей щеке.

Пока они брели через темное поле к стоянке, Талли спросила, о чем Джек говорил с Шейки.

— Если хочешь, я все тебе расскажу, — ответил он, пытаясь разглядеть ее в темноте. Шум ярмарки стихал вдали.

Какое-то время они молчали, потом Талли спросила:

— Шейки сказала мне, что я заблуждаюсь относительно твоих чувств. Скажи мне, это действительно так?

— Да, — ответил он.

Она тихонько рассмеялась.

— Правда?

— Да, — опять повторил он.

— Как же так? — Она улыбнулась и взяла его за руку. — Я вообще не знала, что у тебя они есть.

— Теперь знаешь, — ответил Джек, не глядя на Талли.

Она мягко убрала свою руку с его руки, и весь остаток пути они молчали, пока наконец не приехали к церкви Святого Марка, где Талли оставила свою машину. Джек поцеловал спящего Бумеранга, перекладывая его в «камаро». Выпрямившись, он заглянул ей в лицо, но она отвела глаза. Придвинувшись к ней, он коснулся ладонью ее щеки.

— Спасибо за прекрасное лето, — сказал он мягко, не отнимая руки от ее лица.

Своей ладонью она накрыла его руку.

— Нет, это тебе спасибо. Спасибо за сегодняшний вечер.

Джек сел в машину.

— До свидания, Талли, — сказал он, заводя мотор. — Увидимся на Рождество.

9

Через неделю Талли, собрав все свое мужество, отправилась на кладбище одна. Она купила ножницы и подрезала ветки розового куста, который в последнее время выглядел как-то неряшливо. Потом Талли быстро ушла и не появлялась там в течение месяца.

В следующий раз она пришла туда в октябре. Но не принесла гвоздик. Она купила белые розы. После этого Талли опять стала ходить на кладбище каждое воскресенье, обязательно с букетом роз, хотя белые было найти труднее всего — обычно предлагали розовые или желтые. Вместо того, чтобы класть букет на землю, Талли привязывала его к голым веткам куста.

— Все будет хорошо, Мандолини, — шептала Талли. — Я иду почти по твоим следам. Но все будет хорошо.

В октябре у Хедды случился очередной удар, и, хотя он был не очень тяжелым, ее опять пришлось госпитализировать. Если раньше она могла двигать ногами благодаря физиотерапевтическим процедурам, которые оплачивал Робин, то второй удар свел на нет почти все улучшения. Теперь Хедда не могла пользоваться даже своей здоровой рукой. Почти до самого Дня Благодарения Хедда была под капельницей. Робин и Талли навещали ее через день и даже брали с собой маленького Робина повидаться с бабушкой. Но отсутствие Хедды в доме не принесло Талли облегчения. Она не переставала чуять ее запах. Весь первый этаж пропитался запахом Хедды — не помогла даже тщательная уборка, половина дома все равно пахла нашатырем, противно и удручающе.

Когда Хедде стало чуть лучше и она смогла говорить, Робин спросил ее, что можно сделать, чтобы она лучше чувствовала себя в больнице. Хедда ответила:

— Возьмите меня домой.

Талли услышала это и не смогла сдержать вздоха. Она так надеялась, что мать предпочтет остаться под постоянным медицинским наблюдением, окруженная заботой профессиональной сиделки.

Они забрали ее домой на День Благодарения. Пока Хедды не было, Робин покрасил в ее комнате стены и обновил полы. Стало намного опрятнее, и запах почти исчез.

— Робин, ты знаешь, — сказала Талли в один из вечеров, когда Хедда еще была в больнице, — мне кажется, ты можешь слегка умерить свой пыл. Я думаю, Господь Бог уже припас на небесах персонально для тебя отдельное облачко.

Робин заверил ее, что делает это не для того, чтобы заслужить Божью милость.

— Тогда чью же? — спросила Талли.

Робин неодобрительно посмотрел на нее, но только сказал:

— Ты говорила, что хочешь отделать пустые комнаты наверху?

— Я думала, что стоит привести их в порядок. Вполне возможно, нам понадобится одна из этих комнат.

— Зачем? — спросил он, подсаживаясь к ней на кушетку и протягивая чашку чая. На этот раз Талли одарила его неодобрительным взглядом.

— Она нам понадобится под молодняк.

— Ты хочешь понасажать еще растений? Побойся Бога, Талли, их и так вполне достаточно.

Она рассмеялась, но Робин оставался серьезным.

— О, Робин, — сказала Талли, начиная раздражаться. — Ведь у нас может быть еще один малыш.

Мрачно глядя на нее, он сказал:

— Еще один ребенок? Ты сошла с ума?

В начале декабря Талли размышляла, не позвонить ли матери Джека. Так и не решившись на это, она стала заходить в церковь и по субботам, и по воскресеньям.

На работе все шло, как обычно. Даже самые неблагополучные семьи старались забрать детей домой на Рождество. Талли накупила целую кучу игрушек, книжек, одежды для своих подопечных, которым предстояло встретить Рождество без родителей. Она даже уговорила Робина купить для них елку, и они все вместе наряжали ее.

10

На утренней Рождественской мессе отец Маджет произнес проповедь о воскрешении Лазаря. Но Талли, оглядывая церковь в поисках Джека, плохо его слушала. Робин не пошел с ними, — она была с Бумерангом.

«Неужели это Джулия сидит там впереди, рядом с Анджелой? Джулия в церкви? Не может быть. А где же Лаура? Столько народу. — Талли снова огляделась вокруг. — Где же Джек?»

После мессы Талли остановилась в церковном дворике, чуть-чуть в стороне. Она боялась, что кто-то может подумать, что она ждет Джека, и сразу поймет, что к чему. «А ведь на самом деле я жду Джулию, — думала Талли. — Где же она? Почему никак не выйдет из этой проклятой церкви?»

Наконец показались Джулия и Анджела. Они сразу направились к Талли и Бумерангу.

Талли кивнула Джулии, заметив про себя, что ее подруга похудела и выглядит немного печальной.

— Джул, а где Лаура? — спросила Талли.

— А-а, она… — Джулия неопределенно махнула рукой. — Она поехала навестить свою мачеху в Огайо.

— Мне казалось, что вы всюду ездите вместе, — заметила Талли.

— Ш-ш-ш, — громко сказала Анджела. — Прикуси язычок. В кои-то веки моя дочь приехала домой на Рождество.

Талли и Джулия улыбнулись друг другу.

— Привет, Талли, — раздался голос позади нее.

Лицо Талли было абсолютно спокойным, когда она обернулась и встретила взгляд Джека.

— Привет, — ответила Талли, стараясь скрыть радость, прорывавшуюся в ее голосе.

— Дядя Оз! — воскликнул Бумеранг, путаясь в ногах Джека. — Дядя Оз!

Дядя Оз? Джулия удивленно взглянула на Талли, потом повернулась к Джеку и спросила:

— Как дела, Джек? Что ты здесь делаешь?

— Привет, Джулия, — ответил он, слегка кланяясь Анджеле. — То же, что и ты. Приехал домой. — Потом повернулся к Талли и спросил, слегка улыбаясь и все еще держа за руку Буми:

— Ну а как ты?

— Нормально, даже хорошо.

— Как твоя мама, Талли? — поинтересовалась Анджела. — Я слышала, ей опять хуже.

— Сейчас все в порядке, — ответила Талли, неохотно, оборачиваясь к Анджеле. — Она уже ест твердую пищу и выговаривает все гласные.

Анджела не улыбнулась.

— Все нормально, Анджела, правда, — снова сказала Талли, испытывая страстное желание повернуться к Джеку.

— Талли, — сказала Джулия, когда они остались вдвоем, — я чувствую, ты что-то от меня скрываешь. Кто такой дядя Оз?

— Джек, кто же еще? — ответила Талли, радуясь возможности произнести его имя вслух.

— «Джек, кто же еще», — передразнила ее Джулия. — Так расскажи же, Талли.

— Рассказать что?

— Что-нибудь. Но лучше расскажи мне все, — требовала Джулия.

Талли подумала, затем сказала:

— Бумеранг хочет маленькую сестренку.

— Талли! — вскрикнула Джулия.

Талли рассмеялась.

— Тебя давно не было в Топике.

— Прости. Мы с Лаурой вечно так заняты… Как твоя мама?

— Кое в чем с ней легче, чем с твоей. Моя мать не задает вопросов.

Джулия согласно кивнула.

— Но расскажи же мне, как Робин? — попросила она.

— Хорошо. Много работает.

— А почему он не пришел с тобой в церковь? — спросила Джулия.

— Готовит обед. Сейчас я пойду есть его стряпню. А почему Лаура не приехала с тобой? — в свою очередь задала вопрос Талли.

— Мы съедемся вместе через две недели. Мы решили… — Джулия колебалась. — Лаура решила, — поправилась она, — что будет неплохо, если мы какое-то время поживем отдельно. Возможно, она права. Я-то думала, что мы всегда будем вместе.

Джулия выглядела такой расстроенной, что Талли не знала что сказать и спросила:

— А где ее мама?

— Умерла, я думаю.

— Ладно, мне пора. Я так рада, что ты приехала. Наконец-то мы поговорим.

Джулия старалась казаться жизнерадостной.

— Ты хочешь о чем-то со мной поговорить? — спросила она.

Это было правдой. Временами Талли очень хотелось кое о чем поговорить с кем-нибудь. Но сейчас ей надо было поторопиться домой. Робин ждал ее к обеду, зажарив огромную роскошную индейку.

— Ни о чем конкретном, — ответила Талли. — Я должна идти, Джул. Робин просто убьет меня, если я не приду вовремя. Он в первый раз жарит индейку.

— Если тебе нечего рассказать, то хотя бы объясни, почему ты была так счастлива видеть Джека.

— Я была счастлива? Я ведь не говорила, что рассказать нечего? Я только сказала: ничего конкретного.

Джулия мягко погладила руку Талли.

— Талли, бедная. Ты, должно быть, так одинока.

Талли убрала руку, но чувство счастья так и не покинуло ее.

— Я не одинока, — возразила она. — У меня есть муж, ребенок, работа и мать, которой я — спасибо Господи — уже по второму разу перечитываю вслух Агату Кристи.

— И Джек, — добавила Джулия.

Талли покачала головой.

— Ему я не читаю Агату Кристи.

— Талли!

— Нет, правда. Ни разу не читала, — сказала Талли.

— Талли!

Талли внимательно посмотрела на подругу.

— Он мой друг. Понимаешь? Мой друг. И все.

Джули бросила на Талли быстрый взгляд из-под прищуренных век и покачала головой.

— Ох, Талли, Талли. Ты не первая, кто за последние семь лет отправляется по следам Дженнифер. Но ты только в начале пути. Помоги тебе Бог. И да поможет он Робину тоже.

Талли поднялась.

— Не понимаю, о чем ты. Да, миссис Мандолини сделала все возможное, чтобы смириться с потерей Дженнифер. И я в порядке, поверь мне. Все будет хорошо.

— Надеюсь, что так, — вздохнула Джулия.

Она проводила Талли до дверей.

— Ты похудела, Джул. Не очень, но похудела. Отпустила волосы. Ты теперь настоящая хиппи.

— Хиппи, сборщик зерна, цыганка, — печально откликнулась Джулия. — Это все про меня.

Талли обняла подругу.

— Да, вы с миссис Мандолини сделали все, чтобы смириться со смертью Дженнифер. Это так, — сказала Талли.

— Хватит, — отрезала Джулия. — Ну все, береги себя.

Талли все еще продолжала обнимать Джулию.

— Что-то случилось, Джул? Что-то не так?

Джулия лишь отмахнулась.

— Не бери в голову. Все в порядке. Я просто никак не привыкну обходиться без нее, понимаешь?

— Но ведь прошло семь лет, Джул?! — воскликнула Талли.

Джулия недоуменно взглянула на Талли, потом рассмеялась.

— Ну что ты! Я же имела в виду Лауру, — сказала она.

Несколько дней спустя Талли пошла в церковь без Бумеранга. Джек уже поджидал ее там. «Какой он красивый», — подумала Талли, чувствуя, что у нее перехватывает дыхание. В коричневой кожаной куртке, с черным шарфом и неизменных джинсах он и вправду был очень хорош. Она подошла, и они улыбнулись друг другу. Джек, который все время держал руки за спиной, теперь протягивал ей букет белых роз.

— Где ты их взял? Зимой их нет ни в одном магазине, — удивилась Талли,

— Это тебе, — только и сказал Джек.

Но Талли не спешила взять букет.

— Спасибо, Джек, — произнесла она совсем тихо, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Может быть, мы прикрепим их к розовому кусту? В конце концов что мне с ними делать?

— А что будет делать с ними она? — спросил Джек.

За новогодним столом у Брюса и Линды Талли думала о том, что сейчас делает Джек. Ей вспомнился Новый год семь лет назад, когда Джек, казалось, был увлечен Дженнифер, так нежно ухаживал за ней, — и Талли испуганно постаралась поскорей отогнать от себя эти мысли. Но, помимо ее воли, где-то на заднем плане ее сознания продолжалась эта почти невидимая работа, и вдруг с очевидностью, причинившей ей боль, она поняла, чего хочет. Талли хотела, чтобы Джек был увлечен ею.

Джек пригласил Талли вместе отметить ее двадцать пятый день рождения. Вообще-то настоящий день рождения приходился на четверг, и этот день Талли провела с Робином. Но в субботу Робин уехал в Манхэттен вместе с Бумерангом и собирался заночевать у Брюса. Он, конечно, звал ее с собой. Но Талли, как обычно, отказалась. Робин не спросил у Талли, что она собирается делать субботним вечером, а она не сочла нужным докладывать.

Талли поехала к Святому Марку и стала ждать Джека. На ней были черные брюки и белая блузка, Джек подъехал к семи. Они отправились в Канзас-Сити и заняли столик в маленьком французском ресторанчике с забавным названием.

Полумрак. Французская речь. Скрипач. В нескольких футах от них площадка для танцев. Сладкое вино. Она пила, а он говорил. Она смеялась его шуткам. Они ели.

И где-то во время трапезы, где-то между основным блюдом и десертом, после того, как они выпили уже по третьему бокалу, но еще до того, как успели убрать тарелки, после того, как она спросила его, когда он снова уедет, и до того, как он спросил ее о работе, она взглянула на него через стол. Он что-то рассказывал, как рассказывал всегда — с необычайной живостью и воодушевлением, и подумала: «Бог мой, разве у него не самые красивые губы в мире?»

Это испугало и смутило Талли. Она сосредоточенно уставилась в свою тарелку, хотя у нее вдруг пропал аппетит. Она подняла глаза, встретилась с его взглядом и испуганно отпрянула, — так откатываются волны Тихого океана, разбиваясь о прибрежные утесы. Его глаза были мучительно великолепны и серьезны. Его глаза и губы. Губы казались кроваво-красными, но глаза, глаза были светлые, неопределенного оттенка, что-то между зеленоватым и нежно-голубым. Она не могла понять. Не могла бы назвать цвет этих глаз. Да и кто бы мог? Все это время она не отрываясь вглядывалась в его лицо. Так же, как она рассматривала его прошлым летом, на песке у озера Вакеро, или когда он катал ее на лодке под сверкающими лучами летнего солнца, или когда он потешался над ней, а она над ним, — она так и не разглядела цвета его глаз. И теперь, ошеломленная, Талли не отводила взгляда.

— Натали, ты что, — не слышала ни одного слова из моего рассказа?

Талли поднесла руку к лицу. Щеки горели. Она не знала, что ответить. Рассматривала его рот. «Где я была? Что так поглотило мое внимание? — размышляла Талли. — Он уже не первый год разговаривает со мной этим ртом, и я никогда не замечала, как прекрасен, как он прекрасен, как чувствен, как совершенен». Талли не в состоянии была дальше смотреть на него, она опустила глаза к грязным тарелкам. Его указательный и средний пальцы коснулись ее подбородка, заставив поднять лицо. Он не убрал руку, встретившись с ней взглядом.

— Что? — тихо спросил Джек. — Что?

«У меня пропал голос, — подумала Талли. — И все это написано у меня на лице. Все мои чувства отражаются на моём лице».

— Ничего, — собственный голос показался ей чужим.

— Почему ты не обращаешь на меня внимания?

«Внимания? Я? Я просто в восхищении. Разве я не обращаю внимания?» — спросила она себя, а вслух сказала:

— Я? А ты?

— Талли, когда я с тобой, я только на тебя и обращаю внимание.

— Это неправда, — храбро возразила она. — Ты путешествуешь. Красишь дома. Твоя жизнь — в Калифорнии.

— Но когда я с тобой, я занят только вашей милостью.

Талли почти хотелось, чтобы завязался флирт. Она ничего не могла с собой поделать, ей хотелось распушить волосы перед ним, кокетливо улыбнуться, повернуть в самом выгодном свете голову, хотелось… чего-то. Ее хватило только на то, чтобы, закрыв лицо руками, спросить:

— Ты обращаешь на меня внимание? Правда? Какого же цвета у меня глаза?

Джек так долго молчал, что она не удержалась и взглянула на него сквозь пальцы. Глядя на нее с чувством, которое Талли затруднилась определить, он качал головой.

— Талли, Талли, Талли, — произнес Джек наконец. — Натали. Лучше я спрошу тебя. Какие у меня глаза, Талли Мейкер?

— Я спросила первая. — Она давно перестала поправлять его, когда он называл ее девичьей фамилией.

— Серые, — немедленно ответил Джек. — Как понедельник.

«Серые, как понедельник. Серые. Как понедельник». Она продолжала смотреть на него сквозь пальцы.

— Серые, — повторил он, убирая руки от ее лица. — Как мои.

Она внимательно всмотрелась в его лицо, радуясь, что может сделать это, не испытывая неловкости.

— Они казались мне зелеными, — сказала Талли.

— Серые. Как твои, — повторил Джек.

«Серые, как понедельник. Серые, как мои. Джек Пендел», — звучало в ушах Талли. Талли взглянула на его мягкие на вид, такие красивые губы, и единственное, чего она хотела в этот момент, что навязчиво крутилось в ее сознании, не давая перевести дыхания, — это желание, чтобы Джек поцеловал ее. «Я хочу, чтобы ты поцеловал меня. Поцеловал меня. Коснулся моего лица, поцеловал мои губы. Серые понедельники. Серые глаза. Поцелуй меня. Здесь, сейчас, склонись ко мне, наклони ко мне голову, дай заглянуть в твои серые глаза, твои серые понедельники, прижми свои губы к моим, о, Джек, забудь, пожалуйста, что мы пережили за эти десять лет. Забудь, как я танцевала на столе, пьяная, с обнаженной грудью, забудь мою лучшую, умершую подругу, любившую тебя, забудь другую, самую красивую девушку Топики, любившую тебя. Забудь о том, что я замужем и у меня есть сын, забудь зовущую тебя Калифорнию, ее пальмы, потому что я так же сильно зову тебя, милый, иди же ко мне, ближе, иди же и утоли мою жажду. Замолчи и коснись меня своими белыми большими руками, подари мне свои поцелуи, как ты даришь мне белые розы, подари мне свои губы и свои руки, — я теряю голову, когда вижу их. Загляни же в мои серые глаза и поцелуй меня. Мой желанный, я жажду твоих прикосновений и твоих поцелуев, и если ты так же хочешь этого, то почувствуешь, как я зову тебя, и поцелуешь меня».

Джек все говорил, а Талли слушала. Когда он задавал ей вопросы, она старалась отвечать, но ей казалось, что не она, кто-то другой говорит эти незначащие фразы. Она совсем растаяла, по венам текла не кровь, а теплое молоко, а в голове ее крутится бесконечная пластинка. Сейчас Талли словно впервые увидела Джека. Словно это было их первое свидание. Казалось, даже скрипка плачет ей: «Талли повстречала Джека…» Джек Пендел. Даже его имя звучало теперь как-то по-новому. А все остальное больше не имело значения.

— Ты не хочешь потанцевать, Талли? — спросил он.

— А? — Она словно очнулась от сна.

Он взял ее за руку.

— Пойдем потанцуем.

Талли покачала головой.

— Мне незнакома эта вещь.

Но Джек поднялся и потянул ее за руку. Она пошла за ним. На паркетной площадке — двенадцать на двенадцать футов — уже кружились несколько пар. Других пар. «Слова звучат фантастично, — думала Талли, — даже если не произносить их вслух. Мы не пара. Мы Джек и Талли, и все, что связывает нас, это цветы, которые мы каждое воскресенье приносим на кладбище. Джек и Талли, мы не пара». Рука Джека легла на спину Талли, на ее шелковую блузку, пониже лифчика, но выше пояса брюк. Другой рукой он сжал ее ладонь и вывел на середину площадки. Его рука была большой, сильной и теплой. Талли боялась, что ее рука окажется липкой Другую руку она положила ему на плечо. Ей хотелось обнять его за шею, но при его росте так танцевать было бы неудобно… Она вспомнила, как они танцевали на свадьбе Шейки. Она вспомнила все их разговоры, время, которое они так хорошо проводили вместе на озере. Робин казался всего лишь миражом, она забыла его. Только ее чувства сейчас имели значение, только Джек существовал для нее. В тот вечер они танцевали только медленные танцы, нежно прижавшись друг к другу. Она чувствовала запах его кожи, его волос, он ощущал тяжесть ее руки на своем плече. Но было что-то еще. Ее правая нога коснулась его коленей. От этого прикосновения в ней вдруг вспыхнул такой огонь, что она поняла: она никогда себя не знала Но по тому, как он вел ее в танце, было понятно, что он чувствует то же. Они почти не говорили, она не смела поднять на него глаза.

Подбородок Талли прижимался к белой рубашке Джека, он склонил лицо к ее волосам. Иногда она чувствовала, как его скула касается ее виска. Отдавшись на волю чувств, разбуженных музыкой и близостью Джека, Талли мечтала, чтобы танец никогда не кончался. Но смолк последний аккорд, и они вернулись за свой столик.

Джек расплатился, помог ей надеть пальто, распахнул перед ней дверцу машины, и они поехали назад, в Топику.

Они остановились возле церкви, но Талли не хотелось выходить. Ей хотелось оставаться в его старом зеленом «мустанге», и чтобы за окном был снег, а внутри — его губы. И все желания, все страхи всей ее жизни были ничто по сравнению с этим яростным, необоримым желанием. Руки Талли тряслись. Она боялась слово вымолвить.

— Спасибо, что разрешила мне пригласить тебя, — донесся до нее голос Джека.

— Нет, Джек, — старательно выговорила она. — Это тебе спасибо.

Он улыбнулся.

— Когда я впервые увидел тебя в «Тортилле Джека», я думал, тебе лет двадцать. Я сидел там тайком — шестнадцатилетний неоперившийся юнец, пил пиво, смотрел на танцовщиц и думал, что ты зря растрачиваешь в этой дыре свой талант. «И почему она не в балетной школе? — думал я. — Тратит себя в этом вонючем кабаке».

Талли вежливо улыбнулась. Она почти не разбирала его слов, только слушала его голос.

Джек продолжал:

— А когда я увидел тебя во второй раз — ты, конечно, опять выиграла соревнование — я понял, что ты еще ребенок. Тощая девчонка.

Она слабо улыбнулась, припоминая:

— Не такая, как сейчас, да?

Джек покачал головой.

— Совсем не такая.

— А тощей я тебе нравилась?

— Сейчас гораздо лучше, — сказал он, и Талли почувствовала, как ноет низ живота. — И знаешь что? — продолжал он. — Тебя выдали глаза. Они были такие печальные. Полные… ну, не знаю чего. Детской боли, может быть.

Талли передернуло.

— Какая боль, Джек? Какая печаль? Просто пьяные.

Он медленно покачал головой.

— Я тебе не верю, Талли Мейкер.

Талли ничего не ответила, и он снова заговорил.

— Держи хвост пистолетом, Талли. Попроси мужа почаще водить тебя потанцевать.

— Он иногда водит, — отозвалась Талли, вдруг смутившись. Робин был последним человеком на земле, о ком ей сейчас хотелось вспоминать.

— Пусть водит чаще.

— Я и сама иногда танцую,

— Я знаю, но, когда одна, это не в счет. — Талли глубоко вздохнула. Ей очень хотелось задать ему один вопрос, он мучил ее уже два года. И места лучше, чем эта погруженная в полную темноту, без единого проблеска света, машина, было не найти. Откашлявшись, Талли решилась:

— Мм… Джек, кстати о «Тортилле Джека»… скажи… ты… мы с тобой танцевали там вместе?

Он попытался взглянуть ей в глаза, и Талли покраснела. Она благодарила ночь, темноту за то, что не может разглядеть истинного выражения глаз Джека.

— Да, Талли, мы танцевали вместе, — сказал Джек таинственным, приглушенным голосом. — Я полагаю, не будет большой наглостью спросить, помнишь ли ты, как танцевала со мной?

Она чувствовала в его вопросе какой-то подвох. Не стоило ему спрашивать, помнит ли она его среди огромной массы парней, с которыми она танцевала. Талли, тяжело дышала. А в это время он старался не дать ей прочесть по его глазам, какие чувства обуревают его. «Что же это? — думала Талли. — Опять есть что-то, чего не помню я, но хорошо помнит Джек. Он столько всего помнит о нас, хотя я была убеждена, что вообще не имею о нем ни малейшего представления».

— Я думаю, ты меня с кем-то путаешь, — сказала Талли.

— Почему ты так говоришь? — спросил он.

Талли хотелось сказать ему что-то хорошее, что-то, что снимет с него напряжение.

— Я должна была запомнить тебя, Джек Пендел.

Он покачал головой.

— О, Талли, дай мне передышку. Ты бывала на Холме уже пару лет до того, как мы познакомились. Ты казалась такой уставшей от всех этих… танцев.

Талли принялась рассматривать руки, а Джек продолжал:

— В тот субботний вечер я был для тебя всего лишь лицом в толпе. Никак не удавалось пригласить тебя на танец. — Он улыбнулся. — Тогда я был недостаточно хорош для тебя, Талли Мейкер.

Прежде чем она успела возразить, он продолжил:

— Нет, не спорь, это не имеет значения. Я помню, как это было.

— Хочешь рассказать мне? — спросила Талли.

— Не очень, тебе будет неприятно. Сидеть и слушать, что именно ты не помнишь о том времени, когда нам было шестнадцать…

Она уже нервничала. Она вся пылала, а щеки заливал румянец.

— Рассказывай, Джек, — тихо попросила Талли. — Все будет в порядке. Я хочу знать.

Джек глубоко вздохнул и повернулся к Талли.

— Была суббота. Было уже очень поздно, — начал он. — Ты только что с успехом исполнила один из твоих номеров.

— Полагаю, это значит, что я закончила танцевать на столе?

— Ну-у… да.

«Я хоть была одета? — хотелось спросить Талли. — Какой ужас! Какой стыд!»

— Ты… на тебе… м-м-м… было не слишком много одежды.

Талли совсем спрятала лицо.

— На тебе был узкий топик или что-то в этом роде, и короткая-короткая юбка. И высокие каблуки.

Талли испытала огромное облегчение.

— Потом ты спрыгнула со стола, и целая толпа парней бросилась приглашать тебя танцевать. Я тоже очень хотел танцевать с тобой, но я стоял далеко, в углу, а ты была просто нарасхват. Я ждал минут двадцать, может быть, полчаса. Шесть песен. — Джек улыбнулся. — Я сосчитал. Шесть песен, а потом я увидел, что один мой приятель танцует с тобой. Даже не приятель, так, знакомый. Я подошел к вам… — Джек выдержал паузу, — а ты взяла меня за руку и стала танцевать с нами обоими.

— Похоже, я была порядком пьяна.

«Хотелось бы мне быть пьяной сейчас», — подумала Талли.

— Мы все были порядком пьяны, — продолжал Джек, — помню, сколько мы тогда выпили пива. Потом, в середине песни, тот парень ушел и мы танцевали уже вдвоем.

Талли хотелось плакать. Это было ужасное время в ее жизни. Это были безумные, пьяные, выброшенные годы, она тогда пыталась как-то заполнить ужасную пустоту внутри себя и не могла, которые потом пыталась выбросить из памяти, и опять-таки не могла. И вот теперь перед ней сидит человек, Джек, в сущности, чужой ей человек, который отлично помнит ее в то кошмарное время и рассказывает о нем с нежной ностальгией.

— Ну, и как это было? — продолжала задавать вопросы Талли.

— Слишком быстро. 1977 год. Я даже помню ту песню.

— 1977-й? Это, должно быть, «С тобой мне хочется танцевать».

— По правде говоря, это было «Не оставляй меня». Середина песни. Ты меня едва видела, ты много выпила и устала, но ты улыбалась, придвинулась поближе, и что-то сказала. Ты сказала что-то вроде «Гляди-ка, какой застенчивый!»

Талли закрыла лицо руками.

— Ну-ну, Талли, — утешил ее Джек. — Это всего лишь воспоминания.

Талли отняла руки от лица, в голове у нее звучала песня «Пинк Флойд».

«Моментальный снимок в семейном альбоме, папочка, — что еще ты оставил мне? ПАПА! Что еще ты оставил мне?»

— Всего лишь? — переспросила она.

— А как бы ты хотела?

— Да, именно. Но рассказывай дальше. Было что-то еще?

— К несчастью, больше ничего, Ты была очень сексуальной тогда, Талли. Потрясающе сексуальной для такого, как я, семнадцатилетнего пацана. Я просто не представлял, что мне с тобой делать.

— Я была глупой девчонкой и казалась себе ужасно взрослой, — сказала Талли.

— Думаю, иначе и быть не могло, — подтвердил Джек.

— Так я перестала танцевать с тобой?

— Да, и скоро, очень скоро. Но до того… ты так крепко, прижалась ко мне. — Джек слегка смущенно покашлял. Очень крепко. Это были почти объятия… Ты понимаешь, что я хочу сказать?

«Боже мой! Понимаю ли я, что он хочет сказать?» Она очень любила так танцевать и заглядывать в глаза своим партнерам, в чьих объятиях она кружилась. Но совершенно невероятно, что одна пара их тех глаз наблюдает сейчас за ней. Невероятно!

— Это уже чересчур, — сказала Талли.

— Да, — теперь голос Джека звучал почти так же тихо, как голос Талли. — Я не мог не среагировать на твои прикосновения. Я… Мне было всего семнадцать, я был весь в твоей власти, и ты, конечно, почувствовала мою реакцию. — Джек говорил это и смотрел в сторону, не поворачиваясь к Талли. Она с силой сжала коленями ладони, чувствуя, что они становятся влажными. Талли и сама вся покрылась испариной.

А он продолжал:

— И ты сказала: «Ого, да ты, оказывается, не такой уж застенчивый», — а потом поднялась на носочки и потянулась ко мне губами.

Талли была мокрая, как мышь. Одежда липла к телу. На лбу блестели бусинки пота.

— И я?.. — то ли произнесла, то ли выдохнула она. — Я поцеловала?..

Он грустно улыбнулся и обернулся к ней.

— Вот вопрос, так вопрос. Лучше пусть это будет второй мой секрет.

— Джек, пожалуйста!

— Нет, Талли, — ответил он. — Ты не поцеловала меня. Ты только привстала на носочках, видимо, ожидая, что я наклонюсь к тебе, но я растерялся, и ты убежала от меня к другим поклонникам. Возможно, ты вообще не собиралась целовать меня, просто хотела подразнить. Но ты смеясь убежала прочь, и я никогда не мог забыть этого.

Минуты две они сидели молча. В эти мгновения Талли, как никогда раньше, желала, чтобы Джек Пендел поцеловал ее в губы.

— Что ж, полагаю, ты скоро тронешься в путь, — произнесла наконец Талли.

— Да, в это время года мне не хватает солнца. Поеду искать его. Сан-Диего, Мехико.

— Ты и в Мехико красишь дома? — спросила она, только чтобы не расставаться.

— Я не работаю в Мехико. Там я поклоняюсь солнцу.

— Оно не ослепит тебя после столь длительного отсутствия? Даже в Топике солнце достаточно яркое. Что уж говорить про Мехико.

— Да, но когда я устану от него, я вернусь в Топику. А сейчас здесь станет холодно.

— Да, — Талли скривилась, словно от зубной боли. — Я бы тоже уехала.

— Талли, ты разговариваешь со своей мамой? — спросил Джек.

— Я читаю ей, наливаю чай. Разве это не то же самое?

— Нет, — сказал Джек. — Ты сердишься на нее?

— Только за то, что она так долго живет, — ответила Талли, но, увидев выражение лица Джека, быстро сказала: — Я не сержусь на нее. Просто мы практически не разговариваем.

— Так на кого же ты сердишься?

На свете всего было два человека, которых не могла простить Талли, и оба они уже умерли. Она отрицательно покачала головой и поднялась, собираясь уходить.

— Подожди, — хрипло сказал Джек, удерживая ее за руку.

Он притянул ее к себе и обнял. Одна его рука гладила ее спину, другая нежно перебирала волосы. Объятие было быстрым и сильным.

— Будь здорова, Талли, — прошептал Джек, — поздравляю с днем рождения!

Талли прижалась лицом к шее Джека, к его волосам. Она вдыхала их запах, и ей казалось, что именно так должны пахнуть светлые волосы настоящего мужчины. Талли подняла голову и высвободилась из его объятий.

— Пока, Джек. Возвращайся скорее, — с трудом сказала она.

Он отпустил ее. Она вышла и, обогнув машину, подошла к окну с его стороны.

Джек открыл окно, а Талли хотела что-то сказать, но не знала что, поэтому спросила:

— Может быть, ты покрасишь мой дом будущим летом?

Уже в тот момент она скучала по нему, ужасно скучала по его серым глазам и красным губам, а он сидел перед ней в своем «мустанге».

— Все последние три года я собирался покрасить твой дом, — сказал Джек, заводя машину — И он действительно нуждается в покраске, Талли.

глава пятнадцатая

ПОКРАСКА ДОМА

Январь 1986 года

В следующие четыре месяца Талли пришлось нелегко. Она работала и возилась с сыном, которому исполнилось четыре года. Она ходила к Святому Марку и читала матери вслух, встречалась с Шейки, разок сходила поужинать с Аланом после работы, занималась любовью с мужем, но в душе не придавала всему этому значения. Она тосковала по Джеку.

Талли скучала без него, когда читала вслух по вечерам, гадая, а читал ли он Диккенса и нравится ли он ему, а если да, то понравилось бы Джеку слушать ее, чтение.

Талли скучала по нему, когда она шла на работу и когда возвращалась домой, когда искала место, чтобы припарковать машину, и когда ехала через весь город, чтобы забрать Бумеранга, которому не нравилось ходить пешком.

Талли скучала по нему, когда ела спагетти, и думала, любит ли их Джек, или понравилось бы ему, как она их готовит. Талли была почти готова задать этот вопрос Шейки и поинтересоваться, готовила ли она для Джека, но вовремя остановилась.

Купаясь, Талли думала о том, как моется Джек, и ужасалась неотступности этих мыслей. Они неотвязно преследовали ее целые дни, и она со страхом ждала ночи. Временами, стыдясь самой себя, когда в постели Робин вслух звал ее по имени, шептал нежные прозвища, Талли Де Марко закрывала глаза и представляла, что касается плеч Джека, его светлых волос, прижимается к его груди, ласково гладит его спину… Теперь Талли никогда не открывала глаз, пока Робин не оставлял ее в покое.

Талли начала готовить. Вернувшись домой как-то вечером, Робин застал ее на кухне, сосредоточенно читающей поваренную книгу Джулии Чайлд.

— Что ты делаешь, Талли? — поинтересовался он.

— Ш-ш-ш, я пытаюсь сосредоточиться.

Но к половине девятого Талли все-таки подала на стол картофель «о гретэн».

На следующий день Талли отважилась на тефтели, а еще через день — на ростбиф.

Но самое ужасное, что Талли не с кем было поговорить. Джулия, единственная, кому Талли решилась бы излить душу, была Бог знает где.

И вот, не имея возможности с кем-нибудь поделиться, Талли обернулась к единственному человеку, который был под рукой, — к Робину. И Робин всю зиму и всю весну торопился домой, ел то, что готовила Талли. Конечно, Талли не могла говорить с Робином о Джеке. Но муж ел ее стряпню и всякий раз хвалил ее, хотя и довольно сдержанно. Но Талли и это было в радость. Даже мать Талли, казалось, была довольна переменами в дочери.

— Совсем неплохо, — сказала как-то вечером Хедда, попробовав заливное, приготовленное Талли, — после последнего удара ее речь практически восстановилась.

Перемены были благотворны для Талли. Она, свято верившая в то, что ей ничто не нужно, остро нуждалась теперь в двух вещах: ей нужен был Джек, и ей нужно было с кем-то говорить о нем. А пока она готовила и представляла себе, что готовит для Джека и он ест ее стряпню.

Талли почти перестала видеть сны. Почти. И те, что снились ей теперь, почти всегда были связаны с Джеком. Ей снилось: она стоит на стуле под деревом, или в ванной, входит Джек, одной рукой он держит ее, а другой выдергивает из-под нее стул. Талли не любила эти сны. Она просыпалась и долго не могла заснуть. Но во сне она, наконец, видела его лицо. Чувствовала, как он касается ее ноги.

И каждый раз, после бурных любовных игр с Робином, Талли снилось, как они с Джеком плывут в лодке, а Бумеранг возится со своими ведерками, что-то строит из песка на берегу. Все было, как обычно, как и должно было быть. Но в конце сна Талли бросала взгляд на берег и видела, что там вместо Бумеранга сидит Робин. И Талли просыпалась, переполненная стыдом и страхов. А Робин спал, мирно посапывал, утомленный долгим рабочим днем, и Талли смотрела на него и нежно гладила его волосы.

Работа была сплошной рутиной, но Талли не бросала ее. Сейчас она сражалась за увеличение испытательного срока для приемных родителей Это был бы уже шаг в нужном направлении. Алан, Джойс и Сара составляли теперь для нее отчеты. «Магистр Талли, — говорила она себе, вспоминая Джека в актовом зале Канзасского университета. — Магистр Талли».

И мало-помалу ее усилия начали приносить плоды. Хотя чаще всего Талли убеждалась в обратном. Это казалось ей порочным кругом: дети, взятые из неблагополучных семей, хотели только одного — чтобы их вернули к родителям. Чем хуже был дом, тем больше рвался туда ребенок. Все попытки Талли найти этим обездоленным детям хороших приемных родителей лишались смысла. Они хотели только одного, чтобы им вернули папу и маму.

Обычно так и было — дети возвращались в родные семьи, если только те давали на это согласие.

Одна из лучших приемных семей, Даяна и Пол Шеннон, взяли на воспитание пятилетнюю девочку, Кристу. Она прожила у них два года, и Шенноны хотели удочерить ее, в то время как родители девочки были заняты своими проблемами. Первое время, когда Талли пыталась разговаривать с настоящими родителями Кристы, они все больше молчали. Потом они начали говорить о том, как они любят Кристу, что она их единственный ребенок, как многим пожертвовали ради нее. На самом деле они практически ею не занимались.

Так Криста попала в дом мистера и миссис Шеннон, которые окружили девочку такой любовью и заботой, что Талли, глядя на них, невольно вспоминала семью Мандолини.

И вот спустя два года истинные родители Кристы осуществили свое давнее желание. То, чего им так не хватало в жизни. Теперь они ждали еще одного ребенка! И мать Кристы, снова забеременев, хотела вернуть старшую дочку в семью.

Талли зубами и ногтями боролась против возвращения Кристы в лоно семьи — боролась против Лилиан, против мистера Хиллера, против психологов, которые наперебой доказывали, что цель их агентства не в том, чтобы обеспечивать приемных родителей детьми, а в том, чтобы находить «временные» дома для детей, чьи родители «временно» не в состоянии о них заботиться. Слишком много, черт возьми, этих «временно», как сказала им всем Талли.

Талли пыталась доказать то, что ей было абсолютно ясно: через пару месяцев под их опеку вернется не только Кристи, но и ее новорожденный брат или сестричка, а мистер и миссис Шеннон тем временем могут взять в дом другого ребенка.

Но попытки Талли ни к чему не привели. Криста вернулась к родителям.

Однако мистер и миссис Шеннон поступили умно. Они отказались брать на воспитание другого ребенка, предпочитая дожидаться, когда к ним вернется Криста. Талли обещала, что передаст девочку только им, и посоветовала начать оформлять бумаги на усыновление.

Даяне и Полу Шеннонам не пришлось долго ждать. Когда сестренке Кристы исполнилось три недели, их мать посчитала, что совершила ошибку, причем не только с возвращением Кристы, но и с рождением еще одного ребенка.

— Я еще не нашла своего места в жизни, миссис Де Марко, — заявила она Талли, когда та приехала забирать Кристу и ее сестренку.

— Нет, отчего же, — ответила Талли, держа на одной руке младенца, а другой сжимая ручонку Кристы. — По-моему, как раз нашли.

За все время своей работы Талли не видела, да и не ожидала, что увидит восторг на лицах людей. Но ей повезло. Она была потрясена тем, сколько счастья и радости доставило бездетным Даяне и Полу Шеннонам возвращение в их дом Кристы. Со слезами на глазах они обнимали вновь обретенную девочку.

«Надо уходить, — думала Талли. — Я занимаюсь не тем делом. Надо перейти в отдел усыновлений». Их единственная цель — сделать счастливыми стольких людей, на скольких им хватит сил, тогда как я сею вокруг только страдания. Прижигаю раны каленым железом. Разве не так?»

Талли одиноко тосковала по Джеку. Вечерами она раздевалась, подходила к зеркалу и рассматривала себя, поглаживая грудь и живот. «Я уже не выгляжу так, как выглядела в шестнадцать, — говорила она себе. — Я не выгляжу так, как я выглядела тогда, когда приходила в прокуренный бар с сотней долларов в кармане, чтобы тереться там об таких мальчишек, как Джек.

Я не выгляжу и так, как я выглядела на вечеринке у Дженнифер, когда он узнал меня, девчонку с Холма. Взгляни на меня теперь, взгляни на мой живот, на мои бедра. С тех пор как я родила Бумеранга, они навсегда потеряли свою форму». Она не могла не признать, что ее грудь выглядит еще вполне возбуждающе, но все равно она уже не могла обходиться без лифчика. «Мои прямые и длинные волосы выглядят неплохо», — думала она. Что действительно сводило Талли с ума, так это невозможность выглядеть шестнадцатилетней худышкой, выкрашенной под блондинку, с обильным слоем макияжа. Теперь она была матерью и выглядела как мать.

А при встречах с Шейки ее начинали переполнять далеко не лучшие чувства. Нелегко было видеть эти голубые глаза, сочные красные губы, стройную фигурку, несмотря на то, что Шейки успела уже родить еще одного ребенка. Талли возмущало, что в отличие от нее подруга стала еще привлекательней, чем в ранней юности.

Тогда Талли вспоминала, что у них с Джеком глаза одного оттенка, что они оба любят «Пинк Флойд», что они вместе катались на лодке и у них была общая подруга, с которой они вместе играли в мини-футбол в Шанга Парке. Но даже это не утешало Талли, когда она ревниво рассматривала белокурую гриву Шейки.

Четыре месяца Талли мучилась размышлениями о своей внешности и вспоминала волосы Джека цвета солнца. Вспоминала его красный свитер. Вспоминала, как он прыгнул в озеро Вакеро.

Наступило первое июня, и Талли забыла обо всем: о работе, о Шейки, о домашних хлопотах — она ждала, что вот-вот появится Джек.

Робин, никогда не бравший отпуска и не желавший оторваться от своего футбола, неожиданно предложил Талли куда-нибудь поехать.

Это застало Талли врасплох. Все эти годы она каждое лето мечтала куда-нибудь съездить, теперь же она была категорически против.

— Может, прокатимся в Калифорнию? У нас ведь так и не было медового месяца, — сказал Робин.

— Я не знаю… — нерешительно ответила Талли. Она хотела поехать. Но не в этом году. В прошлом. В позапрошлом. Тогда бы она обрадовалась. Но тогда Робин был слишком занят, и Талли перестала мечтать. А в этот год путешествие не входило в ее планы. — Может быть, на будущий год? — предложила она.

— Ну что ж, можно и на будущий, — сказал Робин, возвращаясь к своей газете.

Целую минуту Талли внимательно рассматривала мужа, потом подошла и села к нему на колени.

— Робин Де Марко, отложи-ка свою газету.

Он подчинился.

— И что дальше? — Он, улыбаясь, глядел на Талли, а его руки уже расстегивали джинсы.

Второго июня Робин пришел домой позже обычного и обнаружил расстроенную Талли сидящей на кухне. Она была так явно огорчена, что Робин испугался, что что-то случилось.

— Все нормально, — ответила она, поднимая к мужу бледное лицо.

— Прости, что задержался. Выдался трудный день.

— Конечно. Все в порядке. — Талли не хотелось смотреть на него.

— Так, — решил Робин, — раз ты неважно себя чувствуешь, полагаю, тебе не стоит сегодня готовить.

Талли пристально посмотрела на мужа, но он лишь закатил глаза и пошел заказывать пиццу по телефону.

На следующий день Талли сказалась больной и провела весь день в постели, читая и подскакивая к входной двери, чуть только послышатся шаги во дворе. Милли, весь день вполглаза приглядывавшая за Талли, ворчала за ланчем, что, похоже, не одной Хедде в этом доме требуется сиделка. Наступило четвертое июня, затем пятое, шестое, а Джека все не было.

Седьмое июня пришлось на субботу. Робин уехал играть в футбол и забрал с собой сына. Талли сидела то на кухне, то на заднем дворе не в состоянии чем-либо заняться. Она не могла ни есть, ни пить. Она подумывала, не вынести ли качалку на веранду перед домом, но вдруг он подумает, что она страстно ожидает его прихода. И хотя она совсем извелась за последнюю неделю, ей очень не хотелось, чтобы Джек узнал об этом.

Робин вернулся очень поздно. Приподняв занавеску, Талли из-за занавески увидела, как он идет по двору со спящим ребенком на руках. Она бегом бросилась в спальню и притворилась, что спит.

В воскресенье, восьмого июня, Талли пошла в церковь Святого Марка. В белом платье, с букетом белых роз, почти не чувствуя под собой ног. Анджела была здесь, а Джек так и не появился.

И тогда Талли предприняла единственное за истекшие восемь дней целенаправленное действие: она оттащила от могилы проржавевшей, простоявший там уже семь лет стул, затолкала его на заднее сиденье «камаро» и увезла его домой. Белые розы она положила на землю возле памятника.

— Ты так быстро вернулась? — удивился Робин, заходя в гараж, где Талли пыталась отчистить ржавчину металлической мочалкой. Все пространство наполнилось душераздирающими звуками.

— Что ты делаешь, Талли? — удивился Робин, подойдя к ней.

— Нельзя, чтобы он так выглядел, — с болью в голосе ответила Талли, — а покрасить некому. — Она подняла голову как раз вовремя, чтобы успеть поймать свирепый взгляд Робина, которым он наградил ее, прежде чем развернуться на каблуках и уйти домой.

«Он не заслужил этого, — думала Талли, возвращаясь к прерванной работе. — Но вообще-то он много чего не заслуживает.

Я хотела бы знать, — продолжала она размышлять, посыпая стул чистящим порошком, — хотела бы я знать, что ж, теперь так и будет каждый год? Моя жизнь так и будет сплошным ожиданием от января до июня и от сентября до декабря? А если в этом году он вообще не приедет? Во что превратится моя жизнь?»

Девятого июня Джека все не было, и Талли опять начала видеть сны. Но и во сне он не приходил. Всю ночь с воскресенья на понедельник просидела Талли в слезах на своем подоконнике. И следующую ночь, и следующую тоже. Она не хотела ложиться спать, не хотела видеть сны, в которых не было Джека. Она страстно мечтала, чтобы он пришел к ней во сне, пусть даже затем, чтобы убить ее.

К среде Талли успокоилась. Думая только о нем все четыре месяца, бросаясь со всех ног к двери при каждом звонке, просматривая всю почту тщательнее, чем это делают таможенники, Талли поняла, что он не приедет и ей надо как-то привыкать к этой мысли и жить дальше. Но в пятницу вечером, перед тем как лечь спать, Талли, как в детстве, сложила руки и горячо взмолилась в душе: «Милостивый Боже, когда я засну, пусть он придет ко мне, пожалуйста, позволь мне увидеть его лицо, его руки, его тонкие пальцы. Пожалуйста».

В субботу утром Талли провалялась в постели до одиннадцати. Около девяти она уже вставала, чтобы одеть Бумеранга в его спортивный костюмчик и накормить его и Робина овсяной кашей и яичницей. В последние четыре месяца Талли обнаружила, что муж и сын охотно едят овсянку и яичницу. И хотя овсянка обычно была слишком густой, а яичница суховатой, они с удовольствием съедали все и даже просили добавки.

После того, как мужчины ушли, Талли снова забралась в постель. Она не смогла заснуть, но и не проснулась окончательно. Ее охватило какое-то странное состояние — смесь усталости, дремоты и лени, когда сознание едва пробивается через обрывки сновидений. Поэтому, когда под самым окном заскрипели тормоза и хлопнула дверца машины, Талли не обратила внимания. Ей казалось, что это лишь отрывок сна.

Но вот Талли услышала, как скрипнула входная калитка, которую не смазывали уже несколько лет. Она соскочила с постели и выглянула в окно, выходящее на Техас-стрит.

Это был Джек. Это он закрывал за собой калитку. Джек, в белых шортах и голубой рубашке с короткими рукавами, закрывал за собой калитку Талли. Талли хлопнула себя ладонью по губам, чтобы не дать вырваться восторженному возгласу, но было поздно. Она не сдержалась и довольно громко вскрикнула. Джек поднял голову и увидел ее в окне.

— Талли Мейкер! Ты хочешь сказать, что в это прекрасное субботнее утро ты все еще не вылезала из постели?

— ІІІ-ш-ш! — сказала она.

— Я говорю слишком громко? — поинтересовался он, не понизив голоса. — Или тебя смущает то, что ты до сих пор не встала?

— Джеееееек!

— «Джеееееек!» — передразнил ее он, улыбаясь. — Может, ты все же спустишься и откроешь мне дверь, или мне сперва прочесть стишок?

Талли хотелось так много сказать ему, как-то выразить обуревавшие ее чувства, но произнесла только:

— Вот уж не думала, что ты знаешь стихи.

— Знаю ли я стихи?! Знаю ли я, Джек Пендел, стихи? Нет, конечно не знаю. Спускайся сию же минуту.

Талли показала ему язык.

— Подожди, Джек, ладно? Присядь там на минутку, дай мне немного времени.

— Хорошо, — ответил он, направляясь к веранде и не спуская с нее глаз.

Талли отошла от окна и зажала рот. Губы ее дрожали. Она бросилась на кровать, соскочила с нее, потом снова плюхнулась на матрас и попрыгала на нем, правда, стараясь производить как можно меньше шума.

«Что же я делаю? — думала Талли. — Какого черта я так бешусь? — Она уже стояла на кровати. — Но я счастлива до умопомрачения».

Потом она быстренько почистила зубы, сполоснула лицо, привела в порядок волосы, натянула персиковые шорты, футболку того же цвета и босиком сбежала вниз, перескакивая через две ступеньки.

Талли распахнула дверь и вышла на веранду. Джек сидел там, что-то насвистывая себе под нос, и даже не повернулся взглянуть на нее. Он казался таким небрежным; таким непринужденным, его улыбка была, как всегда, ослепительна. И единственное, что смогла сделать Талли, это глубоко вдохнуть и задержать дыхание, потому что на ее веранде, в ее кресле-качалке собственной персоной сидел Джек Пендел, со своими волшебными губами и зубами, со своими серыми глазами и светлыми волосами, в реальности даже прекрасней, чем в ее восторженных воспоминаниях и в ее волнующих снах.

— Ну, Талли, — мягко сказал он, — ты причесалась. Не стоило этого делать.

— Не говори глупостей. Я всегда причесываюсь.

— Это неправда. В прошлом году ты не причесывалась. Я тоже приходил в субботу, и примерно в это же время, и ты не была причесана.

— Неужели, — Талли старалась говорить как можно небрежнее, — это было год назад? Я думала, прошло не больше двух недель.

Талли подошла к нему и присела на подлокотник кресла, в котором удобно расположился Джек. Он, кстати, и не подумал подвинуться. Теперь ее обнаженные ноги почти касались его.

— Ты часто сидишь здесь? Великолепное место. Свежий утренний воздух. А какой запах!

— Правда? — Талли просто не представляла, о чем они будут говорить.

— Итак, что новенького? Давай посмотрим. Ты все еще ходишь на работу? — спросил Джек.

— Ты все еще живешь в Калифорнии? — ответила на вопрос вопросом Талли.

— Нет, все четыре месяца я провел в Мехико.

Четыре с половиной, хотела поправить Талли. Четыре с половиной.

— И как у тебя теперь со средствами?

— Я полностью разорен. Все, что я могу себе позволить, это пригласить тебя пообедать.

— Лучше сохрани свои деньги. Я сама приготовлю тебе обед.

Несколько мгновений он внимательно изучал ее. Эти несколько мгновений показались ей бесконечностью.

— Готовь мне обед, — согласился Джек, — а я покрашу твой дом.

— Джек, ты не знаешь, на что согласился. Ты еще не пробовал мою стряпню.

— Поверь мне, после того, что я ел в Мехико, любая еда покажется мне верхом гурманства.

— Ты давно вернулся?

— Где-то в середине недели, — ответил Джек.

И, может быть, увидев выражение ее лица, а может быть, по каким-то собственным соображениям, добавил:

— Я предпочел дождаться субботнего утра, чтобы появиться у тебя, зная, как ты ненавидишь спать до полудня.

Но Талли уже забыла, что творилось с ней всю эту неделю.

Она вошла с Джеком в дом и провела его по всем комнатам, кроме комнат Хедды.

— Талли, — сказал Джек, когда они вернулись на кухню, — позволь мне задать тебе вопрос. Ты так любезно продемонстрировала мне половину нижнего этажа. Ты показала мне пальмы, кухню, задний двор, но ты не показала мне комнату, где должна быть столовая. Что там?

— Там моя мать, — ответила Талли, понизив голос.

— О, а я уж было подумал, что вы прячете там вашу сумасшедшую первую жену.

— Я не мистер Рочестер, а ты не Джен Эйр, и не имеет значения, что ты так же беден, — сказала Талли.

— Зато ты похожа на мистера Рочестера. — Джек снова принялся пристально изучать ее.

— То есть?

— Ты плоховато выглядишь.

— Плоховато?! — воскликнула она. — Что ты имеешь в виду? Джек, он же был слепым!

Джек только поднял брови, Талли собиралась еще что-то сказать, но услышала, что звонит Хедда.

— Ты извинишь меня на минутку?

— Только если мы пообедаем на веранде.

— Можно и на заднем дворе. Там тоже очень хорошо, — сказала Талли, направляясь в комнату матери.

— Что тебе? — почти рявкнула Талли, приоткрыв дверь, но не заходя в комнату.

— Талли, кто у нас в доме? Мне кажется, я слышала мужской голос.

— Не беспокойся. Все под контролем, — успокоила ее Талли.

— Кто это, Талли? — не унималась Хедда.

— Никто. Может, ты хочешь, чтобы я включила тебе телевизор?

— Нет, но, пожалуй, я бы съела что-нибудь. Помоги мне перебраться в каталку.

Талли взглянула на мать грозно и недоверчиво.

— Ма, ты только что завтракала. Я приносила тебе кофе и кашу. Ты же никогда не ешь до двух часов. Что с тобой?

— И все же я проголодалась. Помоги мне, Талли.

Талли подошла к кровати.

— Нет, мама, я не буду помогать тебе. Почему бы тебе не посмотреть телевизор? Я принесу тебе сандвич, раз тебе уж так хочется есть. Но помогать тебе я не стану. — Она направилась к двери.

Глаза Хедды сузились, как щелочки.

— Кто там? Что ты скрываешь, Талли? Чего ты стыдишься?

— Тебя, мама, — ответила Талли, открывая дверь и выходя из комнаты. — Я стыжусь только тебя.

Талли выждала несколько минут, чтобы успокоиться. Но было не так-то легко взять себя в руки. Фантазия разгулялась помимо ее воли, и перед внутренним взором Талли предстали кошмарные картины предстоящего лета: Джек красит их дом, а Хедда и ее сиделка составляют ему компанию, развлекая разговорами. «О, это бессрочное проклятие, — думала Талли, медленно подходя к кухне, — мое бессрочное проклятие».

Остаток дня Талли и Джек провели на заднем дворе.

В полпятого Джек собрался уезжать.

— Так когда твой муж теперь приходит домой?

— Летом? Поздно. Иногда он даже остается ночевать у брата.

— Почему ты не ездишь вместе с ним? Кому-то может показаться подозрительным, что ты остаешься одна субботним вечером.

— Ну и пусть, — быстро ответила Талли. — Когда ты сможешь начать?

— В понедельник. Спасибо за обед.

— В понедельник. Отлично. Как долго ты будешь работать?

— Не знаю. — Он внимательно посмотрел ей в лицо. — Как получится. Может быть, три недели. Придешь завтра в церковь?

Талли кивнула.

— Да, чуть не забыл. С могилы исчез стул, — сообщил Джек.

— Я знаю. Это я взяла. Я думала, ты вернулся дня два назад.

— Так и есть. Я сразу сходил туда.

Не зная, что еще сказать, Талли проговорила:

— Я пыталась отскоблить ржавчину. Пробовала даже солью и лимоном. Но результат не очень заметен.

Джек рассмеялся.

— Какая ты смешная, Талли. Солью и лимоном… Так удаляют только отдельные пятнышки. А этот стул проржавел насквозь. А поверх ржавчины еще и краска слоями. Что ты с ним делала?

— Брызгала краску из аэрозольного баллончика.

— Красила? Сама? Вот молодец!

Талли смерила его взглядом из-под нахмуренных бровей.

— Перестань издеваться.

— Хорошо, перестану, — серьезно ответил Джек. — Уже перестал. Почему же ты увезла стул?

— Не знаю. Никто больше не сидит на нем.

Джек улыбнулся и кончиками пальцев погладил ее щеку.

— Ладно, все это хорошие новости, Талли Мейкер. Действительно хорошие.

Вечером Талли сидела дома одна. Было уже около одиннадцати, а Робин до сих пор не возвратился. Талли даже хотела позвонить Брюсу, но передумала. Талли никогда не звонила, чтобы удостовериться, действительно ли Робин у брата. Ни разу за последние годы. Иногда Робин останавливался у Брюса, иногда у Стива. И трое братьев решали иногда то отправиться на футбол, то в кино. Талли беспокоилась только о Бумеранге, хотя знала, что Линда прекрасно справится с ним.

«Но Робин и Бумеранг могли уехать с фермы и попасти в аварию, — думала Талли, пробираясь мимо двери материнской комнаты, — Робин так гоняет. И частенько забывает пристегиваться — они могли перевернуться и лежат сейчас где-нибудь в кювете. — Талли села прямо на пол, прислонившись спиной к стене, у нее дрожали колени. Перед глазами стояла страшная картина: перевернутая дымящаяся машина и рядом тела Робина и Бумеранга — умирающие, а может быть, уже мертвые. — Все это лишь мои жуткие фантазии», — успокаивала себя Талли. Она содрогнулась и быстро перекрестилась. «Господь покарает меня за такие мысли. Он самой мне пошлет смерть». Но все же… где-то очень глубоко… даже не мысль, а некий отзвук… «Как все просто, как ясно».

Снова перекрестившись, чтобы окончательно прогнать дурные мысли, Талли поудобнее уселась у материнских дверей и попыталась придумать, как быть с Хеддой. Когда Талли была подростком, не было ничего легче. Не путайся под ногами и побольше молись. Приготовь, убери, сбегай куда пошлют. А Талли не могла дождаться, когда же она уйдет на работу.

Ладно, лениво думала Талли, она делала все, что он нее требовалось. И что теперь? Теперь ей двадцать пять, и она все так же мечтает избавиться от своей матери.

«А мать все так же ждет, что я буду ей прислуживать. И я прислуживаю ей и никуда мне от этого не деться».

Всю свою юность Талли томилась, сама не зная почему, это что-то она искала в танцах и в заполненной водой ванне. Затем, когда она чуть повзрослела, ее стало тянуть уехать куда-нибудь. Уехать вместе с Дженнифер. А после ей хотелось уехать одной. А затем… осталось лишь упорное и необъяснимое желание, тоска по чему-то.

Теперь Талли снова тосковала, но теперь ее тоска имела имя — ее звали Джек Пендел. Талли чувствовала себя еще больше обязанной Робину. Хуже того, — она должна пожертвовать Робину Джеком Пенделом. Джек станет ее платой мужу за то, что он дал ей жизнь, которой она не хочет.

Несколько часов назад Талли позвонила тете Лене и спросила, не заберет ли она к себе Хедду, — ненадолго, просто погостить, только на лето. Тетя Лена ответила, что их дом слишком мал и ее муж не любит, когда у них кто-нибудь гостит.

— И потом, Талли, ведь это твоя мать, — напомнила ей тетя Лена.

— Я что, не заплатила мои долги?! — взорвалась Талли. — Я же не прошу забрать ее насовсем. Только на лето.

Ей и думать не хотелось о том, что будет после.

— Талли, после того, как вас оставил отец, твоя мать одна растила тебя целых десять лет. Ей было очень тяжело. Она всегда старалась дать тебе все необходимое, хотя ей и не всегда удавалось. Ты считаешь, что это ничего не стоит? — сказала тетя.

Те годы, когда Хедда заботилась о Талли, до сих пор стояли у нее поперек горла. Гораздо приятнее Талли было вспоминать то время, когда она была избавлена от забот матери.

— Одиннадцать, — с тихим вздохом произнесла Талли. — Одиннадцать лет, — повторила она, сидя перед дверью Хедды, прислонившись спиной к стене.

«Оставь меня в покое. Оставь. Меня. В покое, — думала Талли. — И рада бы, да не может. Моя мать восемнадцать лет не могла оставить меня в покое. Целых восемнадцать».

Сидя в темноте перед дверью в комнату матери, Талли тщетно пыталась думать о чем-нибудь другом. Но только одна мысль вертелась у нее в голове, вызывая отвращение, какое может вызвать дохлая рыба.

Только она и я в пустом безмолвном доме.

Как просто было бы сейчас убить ее.

«Как просто, ведь, кроме меня и ее, в доме никого нет. Открыть дверь и войти. Убедиться, что она спит. Взять со стула подушку. Подойти, встать в изголовье, посмотреть на спящее лицо, закрытые глаза, и положить подушку ей на голову за все те восемнадцать лет заботы обо мне. Так просто и беспощадно. Положить подушку ей на лицо и прижать. Она совсем не владеет своим телом, только правой рукой. Положить подушку и прижать. Она будет крутить головой, но я буду крепко держать. Она попытается оттолкнуть меня здоровой рукой, но ей это не удастся.

Прижать посильнее, она попытается освободиться, но не сможет. Пусть вылезут ее кишки. Будет страшная вонь. Но это ничем не хуже, чем нюхать каждый день этот ее тошнотворный запах. Ее тело будет извиваться, извиваться, извиваться, потом начнутся конвульсии, наконец, она содрогнется… и затихнет, перестанет дергаться голова. Бессильно упадет рука. Для надежности я еще минуту-другую подержу подушку. Затем я сниму ее и загляну ей в лицо. Закрою ей рот, который будет судорожно распахнут в последнем усилии глотнуть хоть немного спасительного воздуха. Но воздуха не будет, не будет жизни. Я закрою ей глаза. Приберу постель. Коснусь ее руки. Еще теплая. Затем положу подушку обратно на стул. Поправлю покрывало. Последний раз посмотрю на лицо, которое заботилось обо мне восемнадцать лёт. А потом я уйду…»

Талли разжала кулаки и сложила вместе ладони. Они были совершенно сухие. Неужели это и впрямь было бы так просто? Поднявшись, она открыла дверь в комнату матери. Хедда лежала в постели, глаза были закрыты, она не двигалась. Тяжело дышала. На стуле, где днем сидела Талли, читая Хедде, лежала огромная подушка. Талли подошла поближе. Так просто. Ну же, подойди, возьми подушку…

— Крась ради Бога, — сказал Робин. Он вернулся поздно ночью и нашел Талли спящей на полу под дверью комнаты Хедды. — Мне все равно.

— у как же… Мы ведь уже несколько лет собираемся, пробормотала Талли, забираясь в постель.

— Я вообще об этом не думал.

— Зато я задумывалась о своей матери, — сказала Талли.

— Что? — он сделал вид, что удивлен. — Ты думаешь, она будет против?

Талли неожиданно почувствовала, что страшно устала оттого, что муж так хорошо понимает ее.

— Прекрати, Робин. Мне нельзя больше ее доверять.

— Больше? — поинтересовался он.

— Я сама себе не доверяю, — прошептала Талли. — Я хочу, чтобы она умерла.

— И что же ты будешь чувствовать, Талли, если она умрет?

— Облегчение, — сказала она.

Талли посмотрела на Робина. Тот внимательно рассматривал белые занавески на распахнутом окне, потом докурил сигарету и спокойно спросил:

— А если умрем мы? Что ты почувствуешь, Талли? Тоже облегчение?

О, ее просто тошнило от того, что он читал в ее душе.

— Ты просто смешон, черт тебя побери! — заорала она.

В понедельник Талли отправилась на работу, но все ее мысли крутились возле дома, который Джек уже начал красить. И все последующие две недели ни о чем другом она думать не могла.

Она приезжала домой в обед. И бросалась готовить еду, чтобы потом полчаса посидеть с ним и снова бежать на работу.

Иногда Талли удавалось задержаться подольше и тогда, счастливая, она наблюдала, как он работает.

Она смотрела, как он забирается на лестницу, как его руки соскабливают старую краску и размывают побелку, те самые руки, которые преследовали ее во сне. Иногда около трех-четырех часов она спрашивала его, не хочет ли он прогуляться.

Если Джек соглашался, они шли на прогулку. Забирались они далеко. От дома они шли к железнодорожному полотну и, перейдя его, углублялись в заросли кустарника, плавно переходившие в рощу. Перебравшись через несколько канав и изрядное число поваленных стволов, они, наконец, выходили к Шанга Парку — цели их похода. Талли и Джек обходили большое игровое поле, влезали на трибуны, пересекали бейсбольную площадку. Иногда, но не слишком часто, присаживались отдохнуть на трибунах.

Талли должна была забирать Бумеранга в пол шестого — в шесть, и к этому времени она возвращалась, а Джек отправлялся к себе домой. Робин приходил домой около восьми, и Талли, которая совсем перестала готовить с первого июня, смотрела, как муж ест стряпню Милли. Иногда она разделяла с ним трапезу, но чаще просто сидела напротив.

Конечно, мечтала она не об этом, но, по крайней мере, Талли могла видеть Джека каждый день.

В последнюю неделю июня Талли присутствовала при освидетельствовании супругов Слэттери, которое проводил доктор Коннели, психолог по контракту. Талли никогда раньше не принимала участия в подобных мероприятиях — обычно она оставалась присматривать за ребенком.

Ей тем более не хотелось идти туда, так как эта встреча могла лишить ее обеденного перерыва. Кроме того, она терпеть не могла чету Слэттери.

С этой супружеской парой Талли познакомилась около полугода назад, после чего доложила Лилиан, что все трое их детей нуждаются в постоянной опеке, а лучше всего отдать их на усыновление. Но Лилиан предпочла не принимать это к сведению. Лилиан очень не любила, когда приемная семья усыновляла воспитанников. В своем отчете она написала, что после необходимой психологической помощи и соответствующих консультаций супруги Слэттери смогут разрешить свои проблемы, которые заключались, как она выразилась, «в слишком суровой дисциплине», и дети смогут вернуться в семью.

Талли считала случай безнадежным. Миссис и мистер Слэттери уже шесть лет практиковали… «суровую дисциплину». Их среднюю дочь, появившуюся на свет в больнице, пришлось незамедлительно отнять у матери, которая хлестала двухдневную малышку по щекам за то, что та отказывалась пить молоко из соски. При следующих родах мамаша отказалась от помощи «слюнявых» нянечек. Младший мальчик родился дома.

Около месяца спустя старший сын, Джейсон, вызвал полицию. Он, бедняжка, знал только три цифры — 911[27]. Прибывший наряд обнаружил мистера Слэттери в ярости, его супругу с переломанным носом и недолго думая в седьмой раз забрал избитых малышей из этого дома. Миссис Слэттери тоже предложили уехать, но она осталась с мужем. Все это произошло несколько лет назад. А полгода назад супруги изъявили желание получить детей обратно. В своем докладе Талли настаивала, что никакие консультации, никакая психологическая помощь не помогут этой семье. Ребенку жить в доме Слэттери просто небезопасно.

Еще до того, как Роберт Слэттери женился и стал отцом, он вел не слишком респектабельный образ жизни: уличные драки, дебоши, мошенничества, отсутствие постоянной работы и так далее; примерно так же вела себя и его будущая супруга. Нельзя сказать, чтобы семейная жизнь сильно изменила их характеры и привычки.

К несчастью, их ночные драки очень беспокоили соседей, и после рождения Джейсона Слэттери переехали в уединенное место, где, кроме их жилья, располагалось лишь несколько домов, да и то на большом расстоянии друг от друга. Джейсона связывал с внешним миром только телефон.

Подняв многолетние полицейские сводки, где фиксировались похождения Слэттери, Талли рискнула высказать Лилиан предположение, что он по природе своей мерзкая злобная свинья.

Лилиан возмутилась, и они с Талли обменялись колкостями. В конце концов Талли отступила, понимая, что поколебать мнение Лилиан все равно не удастся.

— Людям свойственно меняться, тем более если они пытаются стать достойными родителями, — поучала Лилиан. — У Боба Слэттери было трудное детство…

— А у кого его не было? — сказала Талли.

— Он убегал из дому… — продолжала Лилиан.

— А кто не убегал? — вторила ей Талли.

— Ну и наконец, ты могла бы быть полюбезнее…

— Нет, Лилиан, я не могла быть полюбезнее. Я слишком хорошо представляю себе, что за человек стоит передо мной.

— Он имеет право на вторую попытку, — настаивала Лилиан.

— А почему не на восьмую? Почему бы нам раз по семь не возвращать и не забирать детей? — спрашивала Талли.

— Хватит, Талли, я рекомендовала для Боба Слэттери шестимесячный испытательный срок.

Талли не стала возражать. Она только попросила избавить ее от освидетельствования Слэттери, кто бы его ни проводил. То, что она наблюдала шесть месяцев назад, она видела и теперь. По ее мнению, весь этот испытательный срок был сплошным фарсом. Талли не хотелось принимать в этом участие.

— Я слишком занята, — процедила она сквозь зубы. — Пусть Джойс займется этим. Один из ее подопечных ударился в бега. У нее должно найтись время.

Но Лилиан настаивала на присутствии Талли. Талли отказывалась наотрез. Лилиан обещала, что это последний раз. Талли не соглашалась.

— Дай им шанс, — уговаривала ее Лилиан. — Дай им шанс.

В конце концов Лилиан настояла на их совместном присутствии. И теперь Талли должна была идти.

Всю встречу Талли просидела, крепко сцепив руки и временами закатывая глаза. Иногда ей хотелось просто испепелить Слэттери взглядом. Время от времени Лилиан разражалась прочувствованной речью, обращенной к Слэттери, о их выборе, о любви к детям и тому подобном. Голос ее начинал звучать мягче, она убеждала, уговаривала, наставляла. Талли хотелось убить Слэттери вместе с Лилиан.

— Талли, наша беседа подходит к концу. Вам нечего добавить? — поинтересовался доктор Коннели.

— Добавить? Нет.

— Скажите, хорошо ли обходились с детьми в приемных семьях?

— Очень хорошо. Настолько, что все трое, как вам известно, просили, чтобы их усыновили. Конечно, тогда дело вышло бы из нашей компетенции, но Джейсон, Ким и Бобби были бы окружены заботой и вниманием.

— Это мои дети! — завопила миссис Слэттери. — Я хочу получить их назад! Чего ради отдавать их черт знает кому!

Талли медленно обвела взглядом Лилиан, доктора Коннели и сказала как можно тише и спокойнее, стараясь не дать прорваться наружу охватившей ее ненависти:

— Доктор Коннели, дети очень счастливы. Им сейчас гораздо лучше, чем когда бы то ни было. За шесть лет мы перебрали девять приемных семей, прежде чем достигли такого результата. Вы сами знаете, что для адаптации в приемных семьях детям требуется немалый срок. Но он нужен и родным родителям. Я предлагаю продлить испытательный срок мистеру и миссис Слэттери.

— Мы и так ждали долго! — закричал мистер Слэттери, даже не пытаясь скрыть обуревавшую его злобу. — Ничего плохого у родных папы и мамы с ними не сделается.

Талли нервно сжала руки, пытаясь сохранить самообладание. Как она ненавидела мистера Слэттери! Талли повернулась к Лилиан, ища поддержки. Лилиан с состраданием смотрела на мистера Слэттери.

— Продлить срок, — упрямо повторила Талли. — Это все, что я могу рекомендовать. Продлить срок для более полной подготовки, прежде чем мы вынесем окончательное решение. Так будет лучше для детей. Вам будет разрешено навещать их в выходные. Если адаптация пройдет без проблем, что ж, тем лучше. Я рекомендую оставить детей у опекунов еще на шесть месяцев, за это время…

— Я не желаю, чтобы мои дети оставались у каких-то сволочных опекунов, — прервал Талли мистер Слэттери. — Они должны вернуться в родной дом. Я хочу, чтобы они жили с нами!

Талли сидела как на иголках. Она больше не смотрела в сторону Лилиан. И в воцарившейся тишине доктор Коннели решил разрядить обстановку:

— Я хорошо понимаю ваши чувства, мистер Слэттери. Думаю, вы любите своих детей. Но дети привыкли к новому месту, с ними там хорошо обращаются. Мы не должны спешить. Понимаю, что вы очень переживаете потерю детей. Но мы должны думать прежде всего об их благополучии.

— Да я первый об этом думаю! — завопил мистер Слэттери. — Никто с ними плохо не обращался! Их просто приучали к дисциплине!

«Ах, вот как! — подумала Талли. — Слава Богу! Я знала, что если ему дать возможность высказаться, он обязательно допустит промах. Спасибо тебе, Господи!»

Талли приподняла брови и бросила выразительный взгляд на Лилиан. Та не отрывала глаз от пола, а доктор Коннели выглядел каким-то взъерошенным.

— Доктор Коннели? — с надеждой в голосе сказала Талли.

Добрый доктор откашлялся.

— Гм, мистер Слэттери. Простите меня, но то, что с ними плохо обращались, гм, установлено. Гм… Вопрос, будете ли вы опять жестоко обращаться с ними?

— Мы даем вам слово, — ответила миссис Слэттери со слезами в голосе, — что будем обращаться с детьми самым наилучшим образом.

— Заткнись! — рявкнул на нее муж.

Миссис Слэттери покорно замолчала. Талли слегка удивила ее покорность. Уж очень она была похожа на мужа. «Я знаю, через что прошли дети. Что же пришлось пережить ей?»

Лилиан одарила Талли взглядом, который та могла бы назвать испепеляющим.

— Что касается меня, — вступила в разговор Лилиан, не сводя с Талли холодного осуждающего взгляда, — то я совершенно уверена, что в будущем миссис и мистер Слэттери будут вести себя образцово. Наша встреча полностью удовлетворила меня. Детям нужны родители. Я рекомендую немедленно вернуть детей в родной дом.

Талли, не в силах поверить в происходящее, стремительно повернулась к психологу, который смущенно покашливал и нервно потирал лоб.

— Лилиан, гм… может быть, гм… мы обсудим это несколько позже? — предложил он.

— Благодарю вас, доктор Коннели, — ответила Лилиан вставая. — Но это окончательно.

Все стали подниматься со своих мест, Талли тоже встала. Она подошла к столу доктора Коннели, и тут к ней приблизился мистер Слэттери. Ухмыляясь, он произнес:

— Дисциплина, миссис Де Марко, это все. Ведь даже вы подчиняетесь дисциплине. Разве вы не приучаете к дисциплине ваших детей?

Талли постаралась задержать дыхание и взять себя в руки, но было уже поздно. Она почувствовала, как красный туман застилает ей глаза.

— Приучаю, мистер Слэттери, — ответила Талли, скрипнув зубами. — Но при этом не пользуюсь утюгом. И палкой от занавесок тоже. Никогда не бью их ногами. Я никогда, слышите, сволочь вы этакая, никогда не приставлю пистолет к губам своего сына, не взведу курок и не заявлю: или ты попросишь прощения или я вышибу тебе мозги. Как это делаешь ты, жирный ублюдок!

Доктор Коннели побледнел, Лилиан открыла рот, а мистер Слэттери взвыл и, подняв кулаки, пошел на Талли, но она успела шмыгнуть за стол, на который он и налетел с разбегу. И все же рукопашной схватки избежать не удалось. Руки мистера Слэттери крепко сомкнулись у нее на горле.

Доктор Коннели, пятидесятивосьмилетний седой мужчина, задыхаясь, стремглав проскочил мимо Талли и мистера Слэттери, вылетел за дверь и закричал:

— Полиция! Вызовите полицию!

Лилиан отступила назад и замерла, словно загипнотизированная. Миссис Слэттери лишь бормотала:

— Легче, Бобби, легче, легче. — Она даже не привстала со своего стула.

Мистер Слэттери был сильный мужчина. Всем своим весом в 275 фунтов он прижал Талли к стене, она не могла даже шевельнуться. Вцепившись в ее шею, он орал:

— Ах ты, сука, наглая дрянная сука, да я убью тебя! Я вобью твои слова тебе в глотку!

Он стукнул ее головой об стену, потом еще раз.

Талли, пытаясь поймать раскрытым ртом хоть глоток воздуха, почти теряя сознание и чувствуя страшную боль, нечеловеческим усилием умудрилась поднять коленку и пнуть мистера Слэттери в пах.

Он взвыл и выпустил свою жертву. Талли, оглушенная, задыхающаяся, едва держась на ногах, сделала неуверенный шаг в сторону, но холодное бешенство против этого мерзавца еще не оставило ее, и поэтому, пока мистер Слэттери вопил, держась двумя руками за пах, она подняла со стола дырокол и с размаху заехала ему по физиономии.

Миссис Слэттери истошно завопила, увидев, как ее супруг пошатнулся от удара и рухнул на пол. Охранники вбежали в комнату, но все уже закончилось.

В больнице Талли на затылок наложили шесть швов. Она лежала в реанимации, забинтованная и ошеломленная. В палату ворвался Робин.

— Робин, что ты здесь делаешь?

Талли больше всего хотелось бы знать, что сейчас делает Джек на Техас-стрит. Она все-таки пропустила обед. Какая жалость!

— Мне позвонили с твоей работы. Звонил Алан.

— Ах, да. И что же сказал Алан?

— Он сказал, что ты получила травму на рабочем месте. Я перепугался, — рассказывал Робин, внимательно вглядываясь в лицо жены и целуя ее забинтованный лоб. — Я спросил, сильно ли ты пострадала. Он ответил, что с тобой все в порядке, а вот парню, — Робин поцеловал ее глаза, — досталось крепко.

Талли улыбнулась и рассказала Робину, что с ней случилось.

— Ох, Талли, — произнес он, когда она закончила. — Это же чокнутый ублюдок. Зачем ты это сделала?

Талли отвернулась.

— Я вышла из себя. Я просто не могла не вмешаться.

— Теперь нам придется подавать в суд.

Подавать в суд? Такое даже в голову Талли не приходило. Если бы она подавала в суд на каждого, кто когда-либо бил ее, она бы большую часть своей жизни провела в судах.

— Не нам, Робин. Мне. И никуда я не собираюсь подавать.

— Ну когда тебе станет получше.

— Никуда я не собираюсь подавать.

— Но почему, Талли? По нему же тюрьма плачет.

— Он не попадет в тюрьму, Робин. Он уже пятьдесят раз должен был оказаться там за то, что бил кого-то головой об стену. Он бывал за решеткой. Может быть, на одну-две ночи. Потом его отпускали. Нет, я не хочу.

— Это твой долг, Талли.

— Робин! Пойди раздобудь нам чего-нибудь поесть, ладно? А об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз.

Робин ушел и вернулся через час с едой и Бумерангом. Маленький Робин влез к матери на кровать, и она гладила его по волосам.

— Должен сказать тебе одну вещь, которая не может не порадовать тебя после всех этих переживаний. — Он покосился на Бумеранга и все-таки выговорил вслух: — Ублюдок. Это убивает того парня больше всего, а еще сильнее, что над ним одержала верх женщина.

— Чепуха, — ответила Талли, — Видел ты его жену? Как пить дать он не впервые получает колотушки от женщин.

— Ага, — отозвался Робин, — он колотит ее, а она — детей.

— Нет, не так. Они колотят друг друга, а потом вдвоем принимаются за детей.

Робин сообщил Талли, что у мистера Слэттери переломаны челюсть и переносица, — потребовалось даже хирургическое вмешательство.

— Ты представляешь, с какой силой ты треснула его? Нет? Ты выбила ему три зуба.

— Отлично, я рада, что хоть не зря пострадала. Может быть, теперь мистер Хиллер подумает, возвращать ли ему детей.

— Разве несчастных детей собирались отдать такому ублюдку?

— Лилиан была готова.

Робин погладил Талли по голове.

— Зачем тебе все это дерьмо? — спросил он тихо. — Почему ты не уйдешь?

Бумеранг поднял удивленные глаза.

— О! Папа сказал плохое слово!

— Папа просит прощения! — хором воскликнули Талли и Робин.

Робин и Бумеранг просидели в палате довольно долго.

Бумеранг хотел, чтобы мама пошла домой вместе с ними. И Робину пришлось объяснять, что у мамы болит голова, «чуть больше, чем обычно», — в шутку добавил он, — и на ночь ей надо остаться в больнице, а завтра все уже будет хорошо.

Тогда Бумеранг предложил провести ночь в больнице вместе с мамой, и Робину стоило немалых усилий увести мальчика домой.

Они ушли, и Талли включила телевизор, пытаясь забыть о лапах Слэттери, сжимающих ее шею.

Талли разбудила медсестра, она приветливо улыбнулась Талли и вежливо сказала:

— Миссис Де Марко, вас пришел навестить кузен.

— Но у меня нет кузенов, — пробормотала Талли спросонья, но в эту минуту в комнату вслед за сестрой вошел Джек. Талли заметила, что сестра не отрывает от него глаз.

— Кузина! — воскликнул Джек, расплываясь в улыбке. — Как ты можешь так говорить? Разве ты забыла, как мы играли в детстве?

Талли улыбнулась в ответ, она сразу почувствовала себя лучше.

— Что ты, кузен, могла ли я забыть, как мы играли в детстве!

— Не больше двух минут, пожалуйста, — сказала сестра, — я и так могу получить хороший нагоняй, ладно, Джек?

— «Ладно, Джек?» — передразнила Талли, когда за сестрой закрылась дверь. — Что это значит?

Джек обошел кровать Талли и сел на стул.

— Что с тобой случилось? — спросил он серьезно.

— Ты не поверишь: я лезла на холм, но упала в канаву, скатилась вниз и ударилась о землю. Но теперь уже все в порядке. Я правда нормально себя чувствую, Джек.

— Что с тобой случилось? — повторил он свой вопрос.

— Один тип попытался меня убить, — сказала она шутливо, — но я не далась.

— Я бы удивился, если бы далась. Но за что он хотел убить тебя?

— Я назвала его… — тут, слегка смутившись, Талли повторила Джеку придуманный ею эпитет.

Джек расхохотался.

— Да, я его понимаю.

Он присел к ней на кровать.

— Спасибо, что пришел, — сказала Талли.

— Ну, положим, я немного волновался. А потом Робин звонил Милли. Так я тебя и нашел.

Талли чувствовала тепло, которое исходило от сидящего рядом Джека. Ей хотелось оторвать от подушки голову и поцеловать его руку. «Ты не должен объяснять мне свои поступки, — хотелось сказать Талли. — Ты ничего не должен мне объяснять».

— Так что ты теперь собираешься делать? — спросил Джек. — Только не говори мне, что собираешься вернуться на эту проклятую Богом работу.

— Кто-то же должен там работать. Но меня могут и не взять. Я думаю, Лилиан давно мечтает о чем-нибудь в этом роде. Она дождаться не могла, чтобы я допустила крупный прокол.

— Почему ты так говоришь? — спросил Джек.

— Ну, во-первых, она никогда не ходит на такие освидетельствования. Понимаешь, эти мероприятия нагоняют на нее скуку. Портят настроение. Лилиан любит теорию. Ее не слишком прельщают практические проблемы. Ее ничем не заманить на освидетельствование по спорному случаю, разве что она считает его делом решенным.

— Но она так не думает.

— Она вообще не думает. Она берет и делает. Она надеялась, что рано или поздно я взорвусь, видя жестокое обращение с детьми. Лилиан отлично знает, что я не могу спокойно смотреть на это. И вот она в приказном порядке требует, чтобы я явилась на освидетельствование, хотя я категорически отказываюсь. Она только ждет конфликта. Она надеялась, что я окажусь в дураках: мамаша плохо себя почувствует или что-то в этом роде. А отец будет защищаться от моих нападок. И вот Слэттери получат детей, а я — выходное пособие.

— Но ты, по-моему, говорила, что мистер Хиллер хорошо относится к тебе.

— Да, он — хорошо. Из-за него меня до сих пор не сожрали. Но все остальные настроены ко мне очень скептически. Зато все в восторге от Лилиан.

— Да кто она такая, эта Лилиан? — возмутился Джек. — Чудовищно, что человек без сердца руководит отделом по опеке над детьми.

Талли понизила голос.

— Никто о ней ничего не знает. Единственное, что нам известно: она не была замужем и у нее нет детей.

— Я тоже никогда не состоял в браке и у меня нет детей. Что это доказывает? — резко бросил Джек.

Талли подняла брови.

— Что у тебя нет души? — предположила Талли.

— Перестань. Будь серьезной.

Брови Талли так и не опустились.

— Перестань, — он улыбнулся и тихонько подтолкнул ее. А Талли вовсе не жаждала говорить с Джеком о Лилиан. Несчастная женщина, у которой даже личной жизни не было. Кому какое до нее дело? Никому, считала Талли, и в этом главная проблема.

Сейчас ее гораздо больше занимало, что Джек сидит рядом с ней на кровати.

— Ты занимаешься черт знает чем, — сказал Джек. — Бросай немедленно и заботься о собственной семье. Ты можешь помочь им. А они не будут взамен бить тебя головой об стену.

— Ты, видно, никогда не встречался с моей мамой, — парировала Талли.

— Теперь не она твоя семья. Твоя семья — это Бумеранг и Робин. Помогай им.

Талли откинулась на подушке.

— Я не знаю, могу ли я помочь даже им, — сказала она, глядя в сторону. — Им так много нужно…

— Как и всем нам, Талли.

Он похлопал ее по руке. Ей очень хотелось, чтобы Джек провел рукой по ее лицу, но он только спросил, обстригли ли ей волосы, когда обрабатывали рану. Она кивнула.

— Не все. Мне выстригли лысое пятно. Противное слово, правда?

— Какое слово? Пятно? — переспросил он.

— Лысая, — улыбнулась Талли.

Джек взъерошил свою густую светлую шевелюру.

— Ты еще слишком молод, — сказала она. — Подожди немного. Как ты думаешь, почему среди мужчин среднего возраста не встречаются блондины?

— Потому что они все седеют, — предположил Джек.

Талли смеялась, ей очень хотелось погладить его по голове.

Вернулась медсестра и сказала, что Джеку пора идти. Он поднялся и так выразительно взглянул на сестру, что та скрылась за дверью.

— Когда ты вернешься домой? — спросил он.

— Завтра. Робин приедет утром и заберет меня.

— Мне стоит завтра выходить на работу? — спросил он после едва заметной паузы.

— Конечно, почему нет? — сказала Талли, думая: «Он всего лишь красит наш дом. Что мне скрывать?» Но мысль о том, что перед Робином придется притворяться, будто Джек не знает о печальном инциденте с мистером Слэттери, угнетала ее. Притворяться совсем не хотелось. — Приходи в четверг. Так будет лучше.

Он кивнул, положил руку на ее забинтованную голову.

— Надеюсь, тебе скоро станет лучше, Талли.

Она улыбнулась.

— Мне уже лучше.

Ночью она плохо спала, хотя мистер Слэттери почти стерся из ее памяти. Мысли о Джеке мешали ей заснуть.

Через день после того, как Талли вернулась домой, ее навестил мистер Хиллер. Она еще неважно себя чувствовала и быстро устала, но он, казалось, был настроен говорить до бесконечности: о проблемах Канзасского отдела социальной и реабилитационной службы, об их агентстве, о греческой философии, о Лилиан. Наконец, о себе. И еще что-то, ах, да, принципы усыновления и подбор опекунов, и как печально, что Талли в этой работе сталкивается с такими неимоверными трудностями, хотя, конечно, доброе сердце подсказывает ей правильный путь. Тра-та-та… тра-татта…

Он говорил и говорил, а Талли мысленно унеслась в кругосветное путешествие: Азия, Африка и Антарктида. Океаны. Индийский. Тихий. Куда же запропастилась подшивка «Нэшнл джиогрэфик»? Верно, на чердаке, в моих вечных картонках.

— Так какой вывод из всего этого, мистер Хиллер? — поинтересовалась в завершение Талли.

— А вам, как всегда, требуется вывод?

— Ничего мне не требуется, — сердито ответила Талли. — Но я слушаю вас уже час и не могу понять, то ли вы пришли извиниться за Лилиан, то ли отчитать меня. А может, нас обеих?

Мистер Хиллер покачал головой.

— Никого. Я вижу, вы неважно себя чувствуете. В больнице мне сказали, что у вас легкое сотрясение мозга.

— Они так сказали? — удивилась Талли.

«Однажды они сказали мне, что у меня шок. «У вас шок», — сказал мне врач «скорой помощи». Шок. Больница. Шок».

Мистер Хиллер откашлялся.

— Я говорил с вашем мужем. Он утверждает, что вы не намерены возбуждать дело. Это правда?

— Да, это так.

— Хорошо. Должен сказать вам, что Лилиан настаивает на передаче детей Слэттери родителям, но я и доктор Коннели считаем, что человек, против которого возбуждено судебное дело, не имеет права воспитывать детей. В лучшем случае нас обвинили бы в безответственности. В худшем — в преступной халатности. Мы предложили Лилиан пересмотреть свои рекомендации. Она была, мягко говоря, недовольна и грозила уволиться Она считает, что мы приняли вашу сторону.

— Мою? Не мою, мистер Хиллер, не мою.

— В любом случае, я не хочу настаивать, чтобы вы подавали в суд. Но если из каких бы то ни было соображений вы решите это сделать, то это пойдет всем на пользу. Это станет веской причиной отказать Слэттери в возвращении детей. Вы сделали бы добро детишкам, Талли.

— Не очень-то весомое, — засомневалась Талли.

— Мне бы хотелось, чтобы недоразумения остались позади и мы бы начали все сначала. А вам надо как следует отдохнуть, прийти в себя. Да и Лилиан тоже надо успокоиться. Возьмите на четыре недели отпуск и какое-то время вы будете на больничном. Я думаю, вы можете рассчитывать на отдых до сентября. Ваши дела на это время возьмет Алан. Он уже согласился. И помните, Талли, мы все хотим как лучше.

— Что, и мистер Слэттери тоже?

— За его поведение я приношу вам свои извинения.

«А за Лилиан? — подумала Талли. — Что, за нее будете извиняться в следующий раз? Лилиан грозилась подать заявление об уходе. А мистер Хиллер не хочет, чтобы она уходила. Что требуется, чтобы заставить Лилиан отказаться от работы, которую она ненавидит?»

Но Талли больше не хотела забивать себе голову служебными проблемами. Целое лето! Целое лето было в ее распоряжении, восхитительное, жаркое, полное солнца и запаха краски лето! Спасибо, Господи, за то, что пути твои неисповедимы.

Пока Джек работал, Талли оставалась дома. Но то, что в мечтах представлялось ей таким восхитительным, имело и свою оборотную сторону. Ни лето, ни солнце не могли утолить жажду, что мучила Талли каждый день и день ото дня становилась все сильнее.

И чем горячей припекало солнце, тем трудней ей давался каждый разговор с Джеком.

Талли выздоравливала и подумывала, не перейти ли ей в отдел по усыновлению. Пока она помогала Джеку. Она растирала для него краску, или приносила свежую, или готовила лимонад. Талли закрывала старыми простынями мебель, вытирала пыль и даже расчищала заросли перед окнами.

Бывали дни, когда Талли больше разговаривала с Милли, нежели с Джеком, который целиком ушел в работу.

Талли предлагала Милли взять отпуск… Хоть бы весь этот дом отправился в отпуск, будь он неладен.

Милли время от времени предлагала приготовить обед для Талли и Джека, но Талли всегда отказывалась. Для Талли и Джека обед сварит Талли. И она жарила пирожки, а Джек стоял у плиты и смотрел. Каждый день около полудня они устраивали барбекью. Гамбургеры, цыпленок, жареная кукуруза. Джек всегда ел с аппетитом, а вот Талли частенько куска не могла проглотить. После еды они возвращались к красками и кистям. Талли шутила, что не худо бы Джеку начать платить ей жалованье, как старательному подмастерью. Но это было вначале. После двух недель совместной работы все разговоры свелись к сочетаниям краски и обсуждению состояния окон. Но даже эти элементарные вещи едва доходили до сознания Талли, так мучили ее постоянные болезненные любовные фантазии.

Вечерами Талли стояла нагая перед зеркалом, гладила руками свое тело и шептала:

— Он хочет меня, он хочет меня, он не хочет меня, хочет меня, не хочет меня, хочет, хочет, хочет. Он хочет меня, я хочу его. Он хочет меня, я хочу его, он хочет меня, я хочу его, его, его, я хочу его.

А по утрам, когда раздавался звонок у двери, она снова босиком, через две ступеньки летела открывать.

Она взбиралась на стремянку, задерживаясь взглядом на его руках и лице, она подставляла локоток, чтоб он поддержал ее, когда она спускалась. Бывали дни, когда Талли надевала глухое платье и плотные чулки. Но бывали и такие, когда легкий халатик, или шорты и крошечный топ едва прикрывали ее тело. Бывали дни, когда она накладывала обильный макияж, а бывали и такие, когда она вообще обходилась без косметики. Она то подвязывала волосы, то распускала их по плечам, то завивала, то старательно распрямляла малейший завиток. Временами Талли садилась на голодную диету, а временами поглощала все без разбора. Она никак не могла понять, чем привлечь его, не понимала даже, привлекает ли она его хоть сколько-нибудь как женщина, потому что ровная приветливость Джека ничем не подсказывала ей, как унять мучительную боль, как утолить жажду.

Джек красил дом, а Талли занималась любовью с Робином. В этом лихорадочном состоянии ей требовалось куда больше секса. Робин, замотанный на работе, уставший, не всегда мог дать ей то, что ей хотелось. Но секс с Робином не приносил Талли удовлетворения, она желала Джека.

— Что ты делаешь, Талли? — спросил Джек как-то- утром в начале июля, зайдя в кухню и увидев, что Талли натирает льдом лицо и шею.

— Мне не нравится, как я выгляжу, — моментально залившись краской, ответила Талли. — Кожа должна быть гладкой и упругой.

Ночью Талли не могла заснуть, она сидела на подоконнике, смотрела на дорогу и думала о его руках. Как они управляются с веслами, как держат кисть, как гладят плечи Дженнифер! Его руки, что плескались в соленой воде, его руки, что пересыпали горячий песок, его руки, что касались Дженнифер! «Какое страдание, какое бедствие! — думала Талли. — Я хочу быть с ним. Я хочу, чтобы его губы целовали мои, я хочу испытать восторг при виде его нагого тела, я хочу, чтобы он разрешил мне чувствовать его нагое тело, разрешил сесть ему на живот и целовать его лицо. Я хочу касаться его, хочу испытать от этого восторг».

— Талли, Милли говорит, что вы позвали гостей по случаю четвертого июля, — сказал Джек.

— Ага, — подтвердила она.

Они стояли перед домом и смотрели друг на друга.

— Да, жалко, — сказал Джек наконец. — Было бы здорово, если бы гости могли увидеть дом уже готовым. Вот бы они охали и ахали.

«Было бы здорово пригласить и тебя, Джек. Ты бы делал гамбургеры, как ты делаешь их для нас с тобой каждый день».

— Это не гости. Так, родня, — сказала вслух Талли.

Собравшиеся вокруг барбекью гости действительно охали и ахали. Непокрашенной осталась только северная сторона дома — там, куда выходили комнаты Хедды. Но туда никто не заглядывал.

Робин и Талли вежливо улыбались, выслушивая комплименты. Талли развлекала гостей разговорами. Робин жарил мясо и креветки.

— Тебе повезло, Талли, — сказала Карен, обращаясь и к золовке и ко всем остальным. — Всем нам страшно повезло.

Линда громогласно выразила свое согласие. Шейки закивала. Талли предпочла промолчать.

— Да, — поддержала разговор Шейки. — У нас у всех замечательные, очаровательные дети, любящие, заботливые мужья, великолепные дома, хотя, конечно, с вновь покрашенным домом Талли ни один не сравнится. Сейчас у Талли самый нарядный дом в Топике. Правда, Талли?

— Правда, Шейки, — ответила Талли, испытывая далеко не лучшие чувства к подруге и давясь желанием выразить их вслух.

— Но, Талли, у тебя что-то грустный вид, — вступила Линда, слегка касаясь руки Талли. — Ты счастлива? — Линда теребила ее руку. — Счастлива?

— Разве можно не быть счастливой, имея такого мужа, как Робин? — спросила Карен.

Женщины рассмеялись, избавив Талли от необходимости отвечать. Шейки, не глядя на Талли, сказала:

— Робин — замечательный муж.

— Самый лучший, — поддержала ее Линда. — Все Де Марко, конечно, отличные мужья. Но, бьюсь об заклад, Робин не будит Талли в четыре часа утра, чтобы доить коров.

— Да в этом нет необходимости, — сказала Шейки. — Талли в это время на ногах. В это время он чаще уговаривает ее лечь спать, не так ли, Талли? — сердечно улыбаясь, добавила Шейки. Талли очень хотелось дать ей пощечину. — Талли всегда плохо спит, — объяснила Шейки остальным.

— Так, может быть, у Талли есть чем заняться в четыре часа утра, — улыбнулась Карен. — Когда вы собираетесь завести еще одного малыша? Здесь вы что-то отстали. Даже у меня уже трое, хотя я страшно не хотела после первого.

— А я и не знала, что мы участвуем в гонках, — без улыбки откликнулась Талли. — Но вы правы. Даже Шейки успела завести еще одного, хотя после рождения двойни клялась и божилась, что перевяжет трубы.

Шейки улыбнулась.

— Ну где один раз, там и второй..

— Давай, Талли, — сказала Карен. — Ты ведь не хочешь, чтобы Бумеранг остался единственным.

— Да, Талли. Это так тяжело — быть единственным, — поддержала Линда. — Уж я-то знаю, сама так росла.

Талли не отрывала глаз от травы, лицо ее застыло.

— Да, это, должно быть, трудно, — промолвила она.

— А сколько детей было у вас в семье, а, Талли? — поинтересовалась Карен.

— Один, — ответила Талли, думая о забавной картинке, украшавшей стульчик ее братика Хэнка, на котором он важно восседал, поедая кашу.

— О! — воскликнула Линда. — Я не думала, что ты была единственным ребенком, как и я. Наверное, потому, что мы обе были так одиноки, мы и полюбили Де Марко.

— Нет, подождите! — вскричала Карен. — Нас было семеро, но я тоже люблю Де Марко! — Она взглянула на Шейки. — Жалко, что их не четыре брата, да, Шейки? Ты бы тоже могла выйти за одного из них.

— Да, конечно, — ответила Шейки, не глядя в их сторону.

Талли тоже смотрела вдаль, мечтая, как было бы хорошо оказаться сейчас на озере Вакеро.

На озере Вакеро Талли теперь шла чуть ближе к Джеку, умирая от желания коснуться его. Когда они забирались в лодку, она опиралась на его руку. Когда они решали искупаться, она старалась дотронуться до него в воде. Когда они садились на песок, Талли тоже старалась пристроиться как можно ближе

А дома в будни они продолжали красить. Когда они вдвоем склонялись над ведром с краской, Талли вставала так, чтобы их голые локти соприкасались. Если им случалось вместе открывать банку с краской, Талли занимала не крышка, а возможность прикоснуться к пальцам Джека. Когда они сидели вместе за кухонным столом, Талли вытягивала голые ноги так, чтобы они оказались между ногами Джека. Иногда они сталкивались в дверях, потому что Талли не спешила пройти вперед. Она чуяла его запах, и ей казалось, что она вот-вот потеряет сознание. Талли забыла, что такое скромность, она использовала малейшую возможность дотронуться до Джека.

Никогда Талли не испытывала такой ненависти к своей матери, к этому дому, к Милли, к Робину, как в эти дни, когда Джек красил стены, а она не могла, никак не могла коснуться его.

— Талли, как вышло, что Буми не поехал сегодня с нами? — спросил Джек на озере Вакеро.

Они сидели в лодке. Грести не хотелось. Просто сидели. Палило солнце. Талли разморило. Ей хотелось спать.

— Поехал играть в софтбол с отцом, — лениво отозвалась она.

Они сидели рядышком на корме. Весла были подняты, лодка плавно покачивалась на волнах. Совсем как сама Талли. Она прикрыла глаза.

— Давай сыграем в игру, — предложил Джек.

— Ага, — медленно проговорила Талли. — Давай. Я сплю — ты смотришь. Если проснусь, ты выиграл.

— Нет. Я задаю вопросы, а ты отвечаешь не раздумывая.

— Нет, мне не нравится эта игра. Давай лучше я буду спать, а ты будешь не раздумывая смотреть на меня.

— Кто был у тебя первым? — Талли сделала вид, что спит.

— Талли! — окликнул ее Джек.

— Робин, — не задумываясь, ответила Талли. — А кто была твоя первая женщина?

— Ее звали Донна. Нам было четырнадцать. Точнее, это мне было четырнадцать, а она была на год старше. Я был сражен наповал.

— Ты думал, Джек, — упрекнула Талли. — Я ведь не спрашивала, сколько тебе было лет.

Она взглянула на него и улыбнулась. Он хлопнул ее по руке, которую она не успела отдернуть.

— А целовался ты в первый раз тоже с ней? — спросила Талли.

— Нет, целовался не с ней. А вот первой была она. А ты в первый раз целовалась с Робином?

— Нет. Не с ним. И вообще он был не первый.

— А ты помнишь, кто был первый? — продолжал спрашивать Джек.

— Я помню все. Но не хочу больше говорить об этом.

— Ага, — Джек кивнул и бросил быстрый взгляд на ее запястья. — Ты, верно, хорошо понимала Джен.

Талли чуть отодвинулась от него.

— Джен совсем не понимала. Ты неправильно меня понял.

— Ясно. У тебя с первым не было любви.

Талли промолчала, и Джек решил сменить тему.

— С кем ты познакомилась раньше, с Джулией или с Дженнифер?

— С Джулией. А что самое первое сказала тебе обо мне Дженнифер?

— Она сказала:- «Моя подруга Талли подает мяч лучше тебя. Она запросто забьет тебе гол».

Талли улыбнулась.

— Очень на нее похоже. А ты что сказал?

— Моя очередь, Талли. Что первое сказала тебе обо мне Джен?

— Она вообще ничего о тебе не рассказывала. Сказала только, что я тебя недооцениваю.

— Да? И как же? Ты недооценивала меня?

— Моя очередь. Тебя тянуло к ней?

— Конечно. Мне было шестнадцать. Меня тянуло почти к каждой. И все же — ты недооценивала меня?

— Ну, пожалуй, немножко, — ответила Талли, прильнув к нему, а лодка тихонько покачивалась на волнах озера Вакеро. — А в Шейки ты был влюблен?

— У меня была одна любовь — быть капитаном «Великих троянцев». Быть Королем бала. А ты влюблялась в парней, с которыми танцевала?

Она повернула голову и посмотрела на него.

— Нет, — ответила Талли, подумав про себя: «А ведь я вру».

— Никогда? — спросил Джек, не глядя на нее.

— Моя очередь.

— Нет, подожди. Это был не вопрос. Скорее недоверчивое восклицание.

— Понятно. Раз это не вопрос, то и ответ не требуется. А у тебя были подруги в твоих путешествиях?

— Да, девиц хватало. Ты это имела в виду?

— Это твой вопрос, Джек? Ты тратишь свою очередь на этот вопрос?

— Нет, — сказал он быстро. — Ты любила Дженнифер?

— Что ты имеешь в виду?

— Я не знаю, Талли. Это твой вопрос, Талли? Или ты ответишь мне? Ты любила ее?

— Конечно, — живо отозвалась Талли. — Мне было шестнадцать. Я всех любила.

«За всю свою жизнь я любила только одну Дженнифер. До самого последнего времени», — подумала она.

— А ты… любил кого-нибудь из девиц, с кем проводил время в своих путешествиях?

— Ну, я говорил им, что люблю. Разве это то же самое? Это не вопрос, — поспешно добавил Джек.

— Поздно, — сказала Талли, и прежде чем он успел возразить, быстро сказала: — Теперь моя очередь. А она тебе говорила, что любит тебя?

— Никогда. А тебе она говорила, что любит меня?

— Да.

— Лучше бы она сказала мне, — тихо произнес Джек

Слепящая жара не спадала. Талли и Джек выбрались из лодки. Пройдя по воде, Джек стал вытаскивать лодку на песок поближе к укрытому густыми ветвями ив местечку, где они обычно отдыхали. Талли уже перебралась на берег и уселась на песок, наблюдая, как Джек возится с лодкой. Он что-то говорил, жестикулировал, смеялся, а она не могла оторвать глаз от его загорелых голых ног, мелькавших перед самым ее лицом. Возле ее глаз и губ. Ее взгляд был полон желания. Его бедра были так близко от нее. «Как просто, как это просто, никаких усилий, никакого риска, только чуть наклониться вперед и коснуться губами его ног, только наклониться и коснуться его бедер губами, коснуться губами этих светлых завитков…»

Она закрыла глаза и вдруг услышала его голос.

— Талли?

Подняв голову, она увидела, что он остановился и внимательно смотрит на нее. Вопросы. Ответы. Жажда. Годы и годы. Дженнифер.

— Талли, — пробормотал он, взял ее за руку и потянул вверх. — Что ты сейчас сделала?

«Что я сделала?» Она растерянно смотрела на него.

— Ты поцеловала мою ногу, Талли?

— О Боже! — воскликнула она. Низ живота болел, как открытая рана. — Извини…

Он отнял ладони от ее лица, бережно придерживая ее запястья, и тихо и хрипло повторил:

— Ты поцеловала мою ногу…

Его голова склонилась к ее голове, а губы оказались напротив ее губ, и Талли выдохнула в эти губы.

— Джек, я…

— Ох, Талли, — страстно прошептал он горячо, и потянул ее вниз, и встал на колени рядом с ней, прижавшись грудью к ее груди.

— Ох, Талли, — выдохнул он и поцеловал ее в губы.

Горячо, неистово он припал к ее рту, заставил разомкнуть губы. Талли застонала в его раскрытый рот, сжимая его шею руками. Ее руки никак не могли угнаться за ее желаниями, пальцы быстро-быстро бежали по его телу, гладили лицо, перебирали волосы. Он крепко прижимал ее к себе, ее голые бедра терлись о его голые бедра, а губы и язык яростно ласкали его рот. Он толкнул ее на песок, и она легла на спину, не выпуская его шеи, не отнимая губ от его губ. И он лег на нее, и раздвинул ее ноги, и оказался между них, все еще в шортах, а она обхватила его коленями, а его руки?.. Талли не знала, где были его руки, лишь горячее солнце жгло ее сомкнутые веки. Она не помнила, как они успели сбросить одежду, он лишь сдернул с нее шорты, снял свои, а она лежала голая снизу, нежась под его взглядом. Джек потащил вверх ее топ и припал к ее грудям, влажным от пота, к покрасневшим, выскочившим навстречу ему соскам. Он сказал лишь: «О Талли!» — и упал на нее. Она едва не теряла сознание, она так хотела его, прямо сейчас, сию же минуту, она не знала, закрыть глаза или никогда больше не закрывать их, чтобы вечно смотреть на него. Талли целовала его лицо и стонала: «Джек, пожалуйста, прошу тебя, прошу тебя…» Он шире раздвинул ей ноги, и она на минуту выпустила его шею, чтобы, пробежав рукой по его телу, ощутить его желание. Умирая от жажды, она распахнулась ему навстречу, и он вошел в нее. Ей захотелось вцепиться во что-то, но ничего под рукой не было, и она вцепилась в его плечи. Он тоже уже не контролировал себя. «Джек, Джек, да, о да! Вот так, да так. Еще… еще… еще… сильнее…» Мокрая спина, мокрые губы, мокрое и горячее внутри. «Да, да! Вот так!»

Он двигался очень быстро, и ее возбуждение было так сильно, что она на мгновение опять отпустила руки, а он двигался внутри нее, а держаться было не за что, и ее страсть нарастала и нарастала, и вот, наконец, он остановил свое движение, и тогда она закричала.

Закричала, сжимая его обеими руками, закричала в его шею, в его сладкую тяжесть. Он был тяжел, но Талли не давила его тяжесть, она приветно обняла его коленями.

Джек поднял голову и заглянул ей в лицо.

— Ну, Талли? — спросил он, все еще прерывисто дыша. — Так ты целовала мою ногу или нет?

Талли закрыла глаза и улыбнулась в ответ. Она гладила его спину, чувствовала его поцелуи на своих веках. «Я так и не рассмотрела его. Но все-таки дотронулась».

Перебирая пальцами ее волосы, Джек любовался ею и что-то говорил, но Талли плохо его слышала, так громко говорило чувство, наполнявшее ее от макушки до пяток, оно рокотало, как шум прибоя: «Джек, Джек…»

— Гмм, — еле слышно пробормотала она. — Теперь я понимаю, ради чего весь этот шум.

— Какой шум? — поинтересовался Джек.

— Был шум, — заверила его Талли, — еще какой, и теперь я знаю из-за чего. — И она поцеловала его влажную щеку. — Я сижу на бережке и смотрю на озеро, — процитировала она стишок из книжки Буми.

Джек наконец вышел из нее, и перекатился на спину, и положил руку на ее живот.

— Я был здесь, — счастливо провозгласил он. — Наконец-то. Я здесь был.

Талли села.

— Позволь-ка мне хорошенько разглядеть тебя, — прошептала она. — Боже, какой ты красивый!

У нее опять перехватило дыхание. Это тело. И русые волосы. На его груди. Они спускались вниз, становились гуще, образуя букву V. «Да, — думала Талли, опускаясь на колени между его ног и внимательно его изучая, — он очень красив».

Было далеко за полдень, но жара все не спадала. Они нагишом сползли в воду, чтобы обмыться, смыть общий пот. Они не разговаривали, лишь бормотали бессмысленные нежности.

Выбравшись на берег, они расстелили прихваченное для пикника одеяло, легли на него и снова занялись любовью. На этот раз все длилось гораздо дольше. Талли была сверху, она нежно ввела его в себя и ласкала, ласкала, а когда почувствовала его напряжение, принялась скользить: вверх-вниз, вверх-вниз, пока он не стал горячим и твердым, а тогда выпустила и он вошел в ее рот, шепча при этом слова, которые она не слышала.

Когда они оторвались друг от друга, Талли не стала говорить Джеку, что ей было хорошо. Не стала и спрашивать у него. В этом не было нужды. Она знала, как это было.

В конце знойного августа субботним полднем Талли отправилась к Шейки вытащить ее в поход по магазинам. Уныло плетясь вслед за подругой со всем ее выводком, Талли витала где-то на озере Вакеро, столько принесшем в ее жизнь за последние два года, и особенно за последние два месяца.

— Так что же, все закончено? Покраска дома?

— Закончено? — Талли словно проснулась. — Закончено? Ах, да, конечно, закончено. Давным-давно.

— Ты вышла на работу?

Талли покачала головой.

— Скоро выхожу. Мне снова делать доклад. И если они снова отклонят мои условия отбора приемных родителей, не продлят испытательный срок до восьми недель, я уйду.

— Уйдешь и что станешь делать?

Талли еще не думала об этом. Не думала конкретно. Многие мысли крутились у нее в голове.

— Не знаю, — неохотно ответила она. — Перейду в агентство по усыновлениям. «Это, конечно, тоже иллюзия, но хоть приятная. Вроде как я на самом деле помогаю детям».

— Зачем тебе переходить? — спросила Шейки, присаживаясь на траву. — Я думаю, после всего, что случилось, они заинтересованы в тебе еще больше, чем раньше. Лилиан сама себе вырыла яму. Они могли бы взять тебя на ее место.

— Может быть. Но после того, что случилось, я не так уж и рвусь остаться.

— Подумай о детях. Ведь им нужна твоя помощь.

— Нет. Им нужны хорошие мамы и папы, которые заботились бы о них, а не посторонние тети. Никто не может заменить ребенку родителей, и в этом все дело. Заведомо проигранная битва. Бег на месте.

— Это не проигранная битва, — возразила Шейки. — Ты думаешь, легко работать в магазине, стоять за прилавком и улыбаться какой-нибудь дуре, которая и не собирается ничего покупать — так, зашла посмотреть духи. Нет, говорю я про себя. Ты уйдешь от моего прилавка не раньше, чем оставишь тут сотню долларов. Думаешь, это просто?

— Ты молодец, Шейки, — улыбнувшись, сказала Талли, думая при этом: «Да уж, от Шейки так просто не уйдешь».

— А что ты делала все лето? Я мало тебя видела, — спросила Шейки.

— Да так. То одно, то другое. Ничего особенного, — ответила Талли.

Шейки выдержала паузу.

— Я видела тебя, — сказала она наконец, — в городе. Ты красила. Вместе с ним.

У Талли перестало биться сердце.

— И что же?

— Красила вместе с ним.

— И что же? — повторила Талли.

Шейки молча рассматривала траву.

— Это случилось, не так ли? — она скорее утверждала, чем спрашивала.

Талли ответила, тоже не поднимая глаз:

— Я не знаю, о чем ты. — Как же ей хотелось поговорить! Если бы здесь была Джулия!

Шейки кивнула.

— Нет, знаешь. Ты боишься даже вслух произнести его имя, потому что каждому станет ясно, что это случилось.

Талли потерла ладонь о ладонь, как это когда-то делала ее мать. Талли знала, что это ее жест, и ненавидела его, но ничего не могла с этим поделать. Когда она нервничала, это было все равно что грызть ногти. «О, как хочу! Страшно хочу!»

— Шейки, я не хочу говорить об этом.

— Скажи мне, Талли, это правда?

Талли вздохнула. Как ей хотелось, чтобы Джулия была сейчас рядом.

Поднимаясь, Талли сказала:

— Шейки, не надо меня допрашивать, как подсудимую. Я не хочу об этом говорить.

Шейки печально посмотрела на нее.

— Мы можем и не говорить об этом. Понимаешь, для меня это теперь уже ничего не значит. Не то чтобы я больше не испытывала к нему никаких чувств, — я до сих пор хорошо отношусь к нему. Но все это больше не имеет для меня никакого значения. У меня трое очаровательных детей. Я скоро стану менеджером целого отдела «Шанель». Моя жизнь сложилась. Я это пережила. Школа давно в прошлом. И он тоже. Но позволь мне спросить тебя, на что ты надеешься?

— Надеюсь? — переспросила Талли, так странно прозвучало для нее это слово. — Надеюсь?

— Думаешь, я не понимаю, Талли? Ты все забыла? Я пойму тебя лучше, чем кто бы то ни было. Я ведь уже написала этот роман.

Талли даже растерялась, ей не пришло в голову ничего, кроме слов:

— Нет, не ты написала его.

Шейки пропустила это мимо ушей.

— Он возвращался не к ней, он возвращался ко мне, — сказала она.

— Он никогда не возвращался к тебе. Каждый год он возвращался к ней. И приносил ей цветы, — возразила Талли.

— Поздновато, как ты заметила, — отреагировала Шейки.

— Да, — мрачно согласилась Талли, подумав: «Но не для меня».

Шейки будто прочла ее мысли, потому что засмеялась и сказала:

— Талли Мейкер! Талли Де Марко! Мы говорим здесь не о рыцаре в сияющих доспехах. Это Джек Пендел. Ты что думаешь, он проникнет поздно ночью в твое свежевыкрашенное окно и унесет тебя на руках в свою хибару? Позволь мне напомнить, что у него нет даже ее, у него же ничего нет, ничего! Только он сам и блеск доспехов, — сказала Шейки с грустью. И пожала плечами. — Вполне возможно, вы созданы друг для друга. Все в броне, что твой Галахад. Будете вместе начищать броню, потому что ничего другого вам не остается. Ох, Талли, разобьет он тебе сердце.

— Я готова, — ответила Талли.

* * *

Талли вернулась домой от Шейки около девяти часов вечера, Робина еще не было. Талли искупала Бумеранга, почитала ему на ночь и уложила спать. Сама же уселась в кресло-качалку в его спальне, но через некоторое время спустилась вниз.

Было пол-одиннадцатого. Талли заглянула к матери. Та не пожелала разговаривать, буркнув только, что думала, Талли останется у Шейки ночевать.

Талли побрела в свою калифорнийскую комнату. Но сидеть она не могла. Ей хотелось, чтобы Робин был дома. В одиннадцать она позвонила Брюсу. К телефону подошла Линда. После пятнадцатиминутной болтовни она сказала, что «мальчики» ушли и когда вернутся — неизвестно и куда ушли — не сказали. Еще через десять минут она проговорилась, что Брюс уже спит, а Робина нет. Талли попросила Линду передать Робину, чтобы он позвонил ей, когда бы ни вернулся. Миновала полночь, час, два, три. Талли заснула прямо на ступеньках. Ее разбудил Буми, он требовал, чтобы мама легла в его кровать, чтобы он мог примоститься рядышком. Она легла, но сон уже прошел, и она лежала, прислушиваясь к тихому дыханию спящего ребенка.

Робин приехал домой около десяти утра.

— Почему ты не позвонил мне? — набросилась на него Талли. — Я же просила, чтобы ты позвонил.

— Я знаю, — ответил он, наливая себе стакан апельсинового сока. — Но мы вернулись очень поздно, и я решил, что ты уже спишь.

— Да ты знаешь, кто ты после этого… — Талли взглянула на Бумеранга и запнулась. — Ты же знаешь, что я не сплю, по крайней мере, до трех. Ты хочешь сказать, что вернулся позже трех?

— Я просто не помню, Талли. Было поздно, мы много выпили, мне не хотелось будить тебя. О’кей?

— Где же вы шлялись в Манхэттене до самого утра? — Талли с большим трудом удавалось не перейти на крик. — Что за развлечения вы, ребята, там выискали?

Робин холодно взглянул на нее и подсел к сыну.

— Да нет. Ничего особенного. То да се. Играли в бильярд. Сходили в кино. Посидели, поговорили.

— Только ты и Стив? — спросила Талли.

— Да, только я и Стив, — ответил Робин.

— Куда же вы ходили?

— Да никуда особенно, — неохотно ответил Робин, кормя Бумеранга кашей. — Ну, Бумеранг, чем ты хочешь заняться сегодня? Сегодня отличный денек. Что ты будешь делать?

— Поеду на озеро, — ответил Бумеранг.

Талли почувствовала, как побледнело ее лицо. К счастью, Робин этого не заметил.

— Послушай, сын, — сказал он. — Папа сегодня играет в регби, ты не хочешь поехать вместе с мамой и посмотреть?

— Хочу!

— Робин, — осторожно сказала Талли. — Я собираюсь в церковь, а затем пройдусь по магазинам. Вчера я целый день провела с Шейки и ничего не успела сделать.

— Конечно, не успела, — ответил Робин поднимаясь, — ладно, все в порядке. Я возьму Буми. Может быть, купишь мне футболку или еще что-нибудь?

Талли почувствовала себя виноватой. Она видела, как огорчился Бумеранг, услышав, что мама не поедет с ними. Но лето подходило к концу. До следующего лета ей еще не раз представится возможность поехать с Робином и Бумерангом.

В одну из суббот в начале сентября Талли и Джек уехали в Канзас-Сити на всю ночь. После легкого обеда в уже привычном французском ресторанчике они отправились танцевать. К концу вечера, где-то около двух часов ночи, они решили вдруг тряхнуть стариной и приняли участие в танцевальном конкурсе и победили! Невероятно! Они выиграли билеты в кино, бутылку шампанского и пару футболок.

— К черту те гнусные годы, когда ты выигрывала по сто баксов в танцевальных конкурсах, — сказал Джек уже в их гостиничном номере, открывая бутылку шампанского. — Кстати, а что ты делала с этими деньгами? Тратила?

— В общем-то да. Я этим здорово зарабатывала, Джек.

— Верю, — ответил он, обнимая ее, — Еще как верю.

Совсем под утро, уже дважды успев заняться любовью, Джек сказал прямо в рассыпавшиеся волосы Талли:

— Уже сентябрь.

Талли замерла в его объятиях.

— Да. И что же? — Она изо всех сил старалась, чтобы он не услышал, как дрожит ее голос. — Топика не закрывается в сентябре.

— Но закончился сезон ремонтов.

— И?

— А я должен работать, Талли. Так же, как должна работать ты. Я должен работать.

— И что же? Ты можешь найти что-нибудь в Топике. Почему бы тебе не делать внутренний ремонт?

— Талли, Талли, — Джек ласково погладил ее по голове. — Какие у тебя красивые волосы. Я не могу красить внутри. Я люблю воздух.

— Понятно, — сказала она совсем тихо, не в силах справиться с комом в горле.

Джек поцеловал ее.

— Я вернусь в декабре. На Рождество.

Талли не ответила ему. Она считала про себя овец: одна, две, три, десять…

— Значит, вот что с нами будет? — спросила она наконец.

— А разве есть выбор? — спросил Джек, тихонько отодвигаясь от нее.

Выбор. Хороший вопрос. Хороший вопрос. У Талли не было на него ответа. Она никогда по-настоящему не задумывалась, что же будет с ними дальше. Она строила планы лишь на ближайшую неделю, в течение которой она будет встречаться с Джеком. И на следующую неделю. И еще на одну.

Так она лежала пять, десять, пятнадцать минут, не говоря ни слова и не двигаясь. Потом зачем-то пересказала Джеку их разговор с Шейки, состоявшийся пару недель назад…

— Броня, значит? — усмехнулся Джек. — Броня…

— Это правда? — спросила она.

Джек провел рукой от ее плеча к груди.

— Про тебя? — абсолютная правда, — ответил он.

Она толкнула его.

— Про тебя.

Он лежал на спине, глядя в потолок.

— Куда уж нам без брони? Как без нее жить-то?

— Никак?

— Никак, — печально кивнул Джек, целуя ее в плечо. — Вот твоя Джен. У нее почти не было брони.

— Ты дважды прав, — сказала Талли.

— Да. Она была совершенно открыта. У нее не было защиты от мира.

Талли слегка вздрогнула и отвернулась от Джека.

— Неправда. У нее не было защиты от тебя.

— Все так просто? Я бы мог тоже покончить с собой или ее отец мог бы убить меня; я мог бы жениться на ее сестре, чтобы искупить свою вину.

— Ты мог бы. Но, как тебе известно, у нее не было сестры, — заметила Талли.

Джек улыбнулся.

— У нее была ты.

— Да, но ты забыл, дорогой Джек, что я уже замужем.

Они посмеялись.

Она продолжала:

— Ты этого не знаешь, но я и правда спасла однажды тебе жизнь.

— В этом я не сомневаюсь.

— Нет, серьезно. Много лет назад. Мистер Мандолини пришел ко мне и спросил, кто такой «Дж. П.». Я уже хотела сказать ему, но увидела, что он совсем не в себе. Ты видел «Великого Гэтсби»?

— Я даже читал «Великого Гэтсби», — ответил Джек.

— Так вот, ты помнишь Джорджа Уильсона?

— Конечно.

— Именно так выглядел мистер Мандолини. Как Джордж Уильсон.

— Понятно. Так, значит, ты считаешь, что помогла мне, не сказав мистеру Мандолини, кто такой «Дж. П.»? — спросил Джек.

— Да, конечно, — удивленно ответила Талли, — Разве нет?

— Не знаю, — задумчиво ответил Джек. Он мягко посмотрел на Талли. — Иногда думаю, что да. Иногда, что нет.

— Когда нет?

— Когда… Когда я начинаю бороться со смертью.

— Я не знала, — промолвила Талли, — что ты… борешься с ней.

Он улыбнулся.

— Нет. Ты думала, что только у тебя одной такие трудности?

Талли задумчиво смотрела на него. Неужели и его это мучает? Не похоже. Она хлопнула его по груди.

— «Не горюй, — прошептала она, цитируя Фицджеральда, — завтра мы побежим быстрее…»

— «… них, протягивая вперед руки, — продолжил Джек, притягивая ее к себе. — И в одно прекрасное утро…»

— «… мы столкнемся с тем, что лодки, плывущие против течения, неудержимо сносит назад, в прошлое».

— Ты дважды права, — сказал Джек.

Через приоткрытое окно они услышали первые птичьи трели, и тогда Талли спросила:

— Джек, разве ты не мог… полюбить ее?

— Конечно, мог.

— Джек? Но почему же тогда?..

Он перевернулся на живот и спрятал лицо в подушку. И так, не поднимая головы, сказал:

— Талли, я был тогда совсем ребенок, просто легкомысленный щенок. С амбициями к тому же. В семье я был чуть ли не Богом. Я хотел играть в футбол, пить пиво, иметь много друзей, гулять с кучей девчонок. Все это у меня было, и больше я ничего не хотел. Кто знает, почему так получилось? Скорее всего, меня просто не тянуло к ней. Может быть, потому, что я слишком хорошо ее знал и чувствовал ее внутреннее напряжение. Она пугала меня. Я не хотел проблем…

Талли остановила его, пододвинувшись поближе и поцеловав в губы.

— А почему с Шейки не получилось?

— С ней могло получиться. Шейки очень привлекательна. Но под конец я понял, что она вряд ли выдержит меня. Я ведь не мог ей ничего дать. И в конце концов она разочаровалась бы.

— Ты мог дать ей себя, — сказала Талли.

— Да, но этого недостаточно.

— Это все, — убежденно сказала Талли.

Джек откатился от Талли и сказал наставительно:

— Поверь мне, это ничто. Ничто, — он откашлялся и глотнул воды из стакана, стоявшего на ночном столике. — Мой отец, мой родной отец, был замечательным человеком во всех отношениях. Моя мама свято в это верила. Он был красивым мужчиной, гораздо красивее меня, гораздо умнее. И, помимо всего прочего, очень талантливым. Да, мой отец был художником. Он целиком принадлежал моей матери, но он был беден и никогда не стремился заработать деньги. Он хотел только творить! — Последнее слово Джек произнес почти презрительно. — Хотел рисовать только для себя и для моей мамы. Моя мама говорила, что он обожал ее. Я знаю, он писал Канзас, как поэму. Его «Закат в прерии» до сих висит у нас в гостиной. Он очаровал мою маму, и она вышла за него замуж, думая, что он изменится. Но очень скоро она поняла, что он не только не меняется, но фактически с течением времени становится все больше и больше самим собой. Она могла любить его, когда он ухаживал за ней и рисовал ее, но когда они поженились и у них родился ребенок — то есть я, — моя мама поняла, что у нее всегда будут пейзажи, прерии и никогда не будет денег. Пойми, ей понадобилось восемь лет, чтобы осознать это. Когда же это произошло, она незамедлительно оставила отца и вышла замуж за человека, который мог обеспечить ее, меня и возможных будущих детей.

Джек перевернулся на бок.

— Пойми меня правильно, Талли, я не осуждаю ее. Но мой отец, я думаю, придерживался другого мнения. Он считал, что моя мама должна больше ценить его гениальность, его мятущуюся душу, его эстетические ценности, его почти раннехристианский аскетизм. — Снова оттенок пренебрежения прозвучал в его голосе, и Талли так и не поняла, кого же он поддерживает: отца или мать.

— Так твоя мать вышла за другого? — мягко спросила она.

Джек кивнул.

— Вышла за другого и заболела раком. Господь предвидел это — у нее больше не было детей.

— Как и у мистера и миссис Мандолини.

— Моя мать всю жизнь мучилась из-за этого, всю жизнь. Она расценивала это как Божью кару и не переставала терзать себя. И меня. И моего отчима. Она никогда не покидала Топики.

— Никогда не покидала Топики?

— Да. Я сам впервые выбрался за пределы штата, уже когда окончил школу.

— Ну теперь ты наверстал упущенное.

Джек молча разглядывал стену.

— А ты не знаешь, что стало с твоим отцом, Джек? — спросила Талли.

Он все еще лежал спиной к ней.

— Мой отец, ну он, понимаешь, уехал. Уехал из штата.

Талли покусывала кулак. «Простая история», — думала Талли, чувствуя на губах металлический привкус.

Джек продолжал:

— Мне было восемь. После этого я не видел его около девяти лет. Но потом мы услышали, что он вернулся в город, и не в лучшей форме, он сильно пил, понимаешь? Моя мать попыталась разыскать его, но он избегал ее, не посещал местные бары. Переезжал из отеля в отель. Так он мучил ее целых шесть месяцев или около того.

— Продолжай…

Без всякого выражения, не поворачиваясь к Талли, Джек сказал:

— И однажды зимним утром мы нашли его мертвым на заднем дворе.

— О Боже!

— Да. Мертвым, понимаешь? Лежал там, в рваном пальто и старых ботинках, совсем обледеневший. Пришел умирать к дому моей матери. К ее белым розам.

Талли закрыла глаза. «Розы!»

— Так вот где ты берешь белые розы? В мамином саду?

— Да. Позади дома у нее оранжерея. Там они цветут круглый год.

— Боже! А он не мог зайти внутрь?

— Мама переживает за свои драгоценные розы, она всегда запирает теплицу на ночь, — ответил Джек.

Талли сидела на постели, покачивая головой.

— Это ужасно. Мне так его жалко. — И, подумав, спросила: — А Джен знала об этом? Ты рассказывал ей об отце?

— Рассказывал. Она все знала.

— Чертовски невероятно, — пробормотала себе под нос Талли, думая: «Он приходит к Святому Марку и приносит ей белые розы, потому что она любила их, но она любила их, потому что они много значили для него. Но это даже не чертов О’Генри». Талли разглядывала стену, но прямо между ней и стеной находилась его голая спина, так что она скорее смотрела на нее.

— Это ты нашел его?

— Нет, не я. У нас был коккер-спаниель. Барки. Это он его нашел.

Небо за окном из синего стало серым, когда они заговорили снова.

— Ну, Талли теперь ты так много знаешь обо мне, а я до сих пор ничего о тебе не знаю. Почему? Ответь мне.

— Джек Пендел, — Талли постаралась, изобразить улыбку, — ты знаешь обо мне все. Очень много. Ты человек, который слишком много знал. Причем тогда, когда я даже понятия не имела о твоем существовании. Ты знаешь, что я танцевала в клубах, ты знаешь о моей матери, ты знаешь о Дженнифер. А больше обо мне и знать нечего.

Она смотрела в сторону, и Джек развернул ее лицом к себе, нежно обхватив его ладонями, потом опрокинул ее на постель и поцеловал в глаза.

— Талли, ты такая лгунья. Даже со мной ты не можешь остановиться. Пожалуйста, перестань. Сними свою броню. Сними и расскажи о своем отце. Расскажи мне о нем.

— А если я расскажу тебе, ты поверишь, что я сняла броню?

Он серьезно взглянул на нее.

— Нет. Никогда. Разве что чуть-чуть, так сказать, подняла забрало. Ты никогда не говорила со мной о шрамах у тебя на запястьях, которые, кажется, уже никогда не сойдут. Теперь я знаю, что в твоей жизни было что-то, что оттолкнуло тебя от Дженнифер, толкнуло к этим шрамам, к танцам, ко мне. Что-то. Но я чувствую, что большинство твоих секретов умрут вместе с тобой, Талли. Мне все равно. Это не волнует меня. Я не очень любопытен. Мне было бы вполне достаточно, если бы ты стала спать по ночам, поменьше ходила к Святому Марку, побольше времени проводила со мной. И была ко мне хоть чуть-чуть неравнодушна.

Талли гладила его волосы, его лицо. Чувства переполняли ее.

— Неравнодушна? Джек Пендел, я люблю тебя.

Он поднял на нее изумленные глаза.

— Любишь меня?

— Я люблю тебя, — повторила она, удивляясь, как легко произносятся эти слова.

Джек расплылся в улыбке, как чеширский кот, вскочил, потом подпрыгнул на кровати, вопя:

— Она любит меня! Она любит меня! ОНА! ЛЮБИТ! МЕНЯ!

— Перестань, ненормальный! Кто-нибудь вызовет полицию. — Талли принялась дергать его за волоски на ноге.

Джек свалился на нее и сгреб ее в охапку.

— Она любит меня, — прошептал он в лицо Талли. — Она любит меня.

И они снова занялись любовью. А после, прижавшись грудью к его груди, Талли любовалась им, гладила его руки, целовала в губы. Она целовала его лоб и русые волосы, его скулы и брови. Она целовала его нос и терлась лицом о его небритые щеки. Потом снова целовала его глаза, губы, дышала и не могла им надышаться…

«Я люблю тебя, Джек, я люблю тебя, Джек Пендел, знаешь ли ты, что это значит? Я люблю тебя — и это все, и в этом все, и как же сильно я люблю тебя, если бы ты знал. Я люблю в тебе все. Иначе зачем бы я рассказала тебе секреты моей лучшей подруги и почти все свои? Я люблю тебя, и я расскажу тебе все, все, и все отдам тебе».

Джек Пендел, не открывая влажных глаз, прошептал ей в ответ:

— И я люблю тебя, моя Талли. Я люблю тебя. Знаешь ли ты, как сильно я тебя люблю? Знаешь ли ты, как давно я тебя люблю? Как давно я пал пред тобой? Сколько лет я приезжал и шел в церковь, чтобы увидеть там тебя, нес живые цветы — тебе, сколько лет я искал тебя и расспрашивал о тебе Шейки и приезжал на Канзас-авеню, чтобы увидеть тебя, и ходил на Белые озера, и ел в «Каса», чтобы только встретиться с тобой, увидеть тебя, увидеть твое милое лицо, наблюдать, как ты ходишь, разговариваешь, и целовать твоего малыша. Когда я увидел тебя на дне рождения Дженнифер, я был пьян. Прошло больше года с тех пор, как я видел, как ты танцевала, но я сразу узнал тебя и, помню, подумал: «Все-таки я встретил ее. Я следил за ней в школе, не зная ее имени, и вот — она, это Талли. Та самая Талли, о которой мне столько говорила Джен». Я еще не знал твоего имени. Но я любил тебя даже тогда, немного уже любил. Так, как любят что-то далекое, что-то вне реальной жизни. И все эти годы, после того, как она умерла, я мечтал, чтоб ты узнала: я не ничтожество, мечтал стать твоим другом, и вот, словно по волшебству, мы стали друзьями, и тогда я потерялся в тебе, слился с тобой, ты стала для меня всем… Ты была так сурова, так молчалива, так замкнута… Как я хотел, чтобы ты хоть чуть-чуть открылась мне! Я уезжал, возвращался, опять уезжал, возвращался снова, подолгу задерживался тут. Когда я уезжал, я не мог дождаться Рождества или лета, когда я смогу вернуться и увидеть тебя, увидеть и увезти на озеро Вакеро. Я помню, как танцевал с тобой на свадьбе Шейки, а твой муж бросился спасать тебя из моих цепких пальцев. Все это время я пытался заставить тебя полюбить меня. Я думал: «Я завоюю ее сердце, она разрешит мне покрасить ее дом, когда наконец захочет быть рядом со мной». И вот я понял, что уже скоро…

— О Джек, — прошептала Талли, — почему же ты тогда так долго ждал?

— Потому что я хотел быть уверенным в тебе. Я хотел, чтобы ты была уверена в себе. А почему ты так долго?..

— Я люблю тебя, Джек Пендел. Я не хотела, чтобы моя короткая-короткая жизнь превратилась в цепи боли.

Но Джек уснул под нею, под ее бедрами и губами. Немного спустя Талли тоже заснула, заснула прямо на нем. Почувствовав ее сонную тяжесть, проснулся Джек. Они снова занялись любовью, а после побежали под душ, а потом вернулись в постель, шепча друг другу ласковые глупости в полном изнеможении.

— Мне пора домой, — сказала Талли. — Надо же все-таки соблюдать приличия.

— Кому какое дело? — грубо возразил Джек. — Его самого никогда не бывает дома.

«Это правда, — думала Талли. — Но он работает или играет в регби. Это совсем не одно и то же».

— И все же… — нерешительно возразила она.

— И все же ничего. Ты не можешь уйти. Ты обещала, что все расскажешь.

Талли пихнула его локтем под ребро.

— Вовсе нет. Я спросила, что ты хочешь узнать.

— Я не знаю, — ответил Джек улыбаясь. — А что у тебя есть?

— Тут тебе не ресторан, — заявила Талли. — Спрашивай, или я в два счета засну.

— Расскажи мне о своем отце, — попросил Джек.

— Ну, папа какое-то время жил с нами. Понимаешь, они оба были бедными и необразованными…

— Вроде меня? — встрял Джек.

Она улыбнулась.

— Ничего подобного. Оба целыми днями работали на фабрике, и у нас никогда ничего не было. Но все было хорошо, потому что он был настоящим, прекрасным человеком. Он всегда целовал меня, желая спокойной ночи. Только, думаю, он никогда не знал, что со мной делать. Он едва умел читать и поэтому не мог учить меня. По- моему, он был единственным ребенком в семье и не знал, как со мной играть. Я думаю, для них обоих было большим облегчением, когда я пошла в школу. Когда мне исполнилось пять, они облегченно вздохнули, что я больше не буду околачиваться во дворе, пока их нет дома, и я пошла в школу. В это время родился мой брат. Они не сказали мне, что ждут ребенка. Просто принесли его и сказали: «Вот твой маленький брат».

Они назвали его Хэнком, уменьшительное от Генри. Он был прелесть. Такая умница. Совсем малыш, а уже личность. После школы я, Джен, и Джулия приходили играть с ним.

Мой отец, сам понимаешь, души в нем не чаял. Он, правда, и с ним не знал, что делать, не умел ни кормить, ни купать, ни играть. Но когда он смотрел на сына, у него даже менялось выражение, лица — сразу было видно, как сильно он его любит.

У папы и Хэнка были свои привычки. Каждую субботу и каждое воскресенье после завтрака они шли в лавку, где продавали сласти, и покупали газету и каких-нибудь леденцов. Мне очень хотелось ходить вместе с ними, и однажды я попросила папу взять меня с собой, но он сказал: «Натали, мы скоро вернемся. Мы что-нибудь принесем тебе, Натали».

Однажды субботним утром отец, как всегда, позавтракал с нами, потом сполоснул свою миску, обулся, обул Хэнка и сказал, как обычно: «Хэнк и я пойдем прогуляться. Мы скоро вернемся». Я сказала: «Возьмите меня». Он ответил: «Натали, Талли, мы скоро придем. И обязательно что-нибудь принесем тебе. Правда, Хэнк?» И Хэнк, которому только что исполнилось два года, пропищал: «Да, Тави хочет конфету».

Папа надел свою кепку и натянул маленькую панамку на Хэнка. Был июль — очень жарко и сухо. «Я скоро вернусь, Хедда», — сказал он, как говорил каждую субботу. Мать кивнула, даже не повернув головы.

«Оставь свою игрушку, — сказал папа Хэнку. — Мы скоро вернемся». Почти целый год, каждую субботу, они уходили гулять без меня, но в этот раз отец подошел ко мне и крепко поцеловал меня в лоб. Я видела его отражение в стеклянной дверце буфета. Его глаза были закрыты. Потом он взял на руки Хэнка, одетого в шортики, белую футболку и старые сандалии, прошел через кухонную дверь, спустился по ступенькам, вышел на улицу и завернул за угол.

Талли перевела дыхание, а Джек поглаживал пальцами ее ногу.

Прошло пятнадцать минут. Мама и я убрали со стола. Прошло полчаса, мы помыли посуду. Прошел час, потом полтора. Когда истекли два с половиной часа — был полдень, — мама сказала: «Я скоро вернусь». «Я с тобой», — сказала я. — «Я сказала, что скоро вернусь!» — И она ушла.

Какое-то время я сидела на кухне, потом вышла во двор, все время погладывая на улицу, не идут ли они. Потом вернулась на кухню, снова перемыла посуду. Помыла окна. Я перебрала всю мою одежду и упаковала сумку. Мне было семь лет. Я просто не знала, что будет дальше. Я ходила кругами и представляла себе их всех, всех, кто бросил меня одну: Генри, Хэнка и Хедду.

Мне казалось, что я очутилась в безвоздушном пространстве, что я осталась одна на всем свете. Я никогда еще не испытывала такой тоски. Это стало моим рубежом, моим уходом из детства, я вдруг поняла, что обо мне некому позаботиться, что я никому не нужна и предоставлена сама себе. Тогда я захотела сбежать из этого дома. Я смотрела в окно и представляла себе те места, где могла бы жить, где меня ждали, и думала, что хорошо бы, чтобы таких мест было очень много.

Я слезла с окна, и мгновенно забылись все прекрасные места, придуманные мною. Меня обступили воображаемые чудовища. Я поняла, что когда в доме станет темно, я просто сойду с ума. Единственное, о чем я думала, как бы выскочить на улицу с криком и броситься под первую проходящую мимо машину, под первую попавшуюся машину с зажженными фарами.

Но проходили часы, я слегка успокоилась. Успокоилась, потому что подумала: «Ладно, так куда же я пойду? Конечно, к Дженнифер».

— Почему к Дженнифер, а не к Джулии?

— О, тут не было вопроса. Мы с Джен были слишком похожи. Там, где была Джен, был мой дом. С ней я не была одинока. Даже в семь лет. Годами мы играли вместе, нам не требовалось ничего говорить друг другу. Можно было подумать, что мы не знаем друг друга, но мы знали даже больше, чем надо. И я завидовала, что у нее такие родители. Завидовала их преданности.

— В общем, — продолжала Талли, — я уже потеряла надежду, что мои собственные родители когда-нибудь вернутся. Я уже стала планировать, как стану жить без них, без этого двора и бегающих по нему цыплят. Я представляла себе совсем другую жизнь, и, знаешь ли, она показалась мне не такой уж страшной. Я представляла себе заботу, которой меня окружат: «Вот идет девочка, которую бросили родители». Это начало даже забавлять меня. «Вот эта девочка. Что же такое она натворила, что родители убежали от нее?»

Так я сидела на кушетке, думая обо всем этом, пока не стало темнеть, и мне опять стало страшно. Я не знала, что делать. Я подтянула колени к подбородку, забилась в самый угол кушетки и заплакала. Я не могла включить свет. Бог запрещал маленьким девочкам самим делать это.

— Ты верила в Бога? — спросил Джек.

— Верила, — ответила она.

— И это спасало тебя?

— В темноте-то? Нет, никакая вера не помогала. Меня спас ее приход. Было уже девять часов вечера. Я девять часов просидела одна.

Я пыталась себя успокоить, говорила себе, что сосчитаю до шестидесяти, а потом позвоню Джен, обязательно позвоню. Сосчитаю до шестидесяти и позвоню. А потом еще до шестидесяти. И уж тогда-то позвоню. Я, наверное, проделывала это раз сто.

И тут вернулась она. Она включила свет в гостиной и сказала: «Натали, сними ноги с кушетки». И пошла спать.

Джек ошарашенно смотрел на Талли.

Талли кивнула.

— Да, она пошла спать. А я так и осталась сидеть на кушетке. Считала овец, пока сон не сморил меня. Утром я так и проснулась в гостиной на кушетке и пошла в постель.

Джек и Талли помолчали. Потом он спросил:

— Она так ничего тебе и не сказала?

— Да, в воскресенье. Я спросила ее: «Ма, где папа и Хэнк?» Она ответила: «Я не знаю». Я спросила, вернутся ли они. «Не знаю», — ответила она мне.

— И все? — спросил Джек.

— Все. Ясное дело, они не вернулись. Папа, верно, давно готовился к побегу, потому что они словно сквозь землю провалились. Полиция искала их несколько месяцев. Мать устроила на него настоящую охоту.

— А в лавке спрашивали?

— Конечно. Они зашли, как всегда, в лавку, купили конфет и газету. Отец был в кепке, запомнила продавщица, потому что раньше он никогда ее не носил.

— И больше никто их не видел?

— Нет.

— И он никогда не давал о себе знать?

Талли покачала головой, не в силах вымолвить ни слова.

— Ну, Талли, не надо, девочка, ну, пожалуйста, малыш, перестань.

Он погладил ее по спине. Она, отмахнувшись от него, шарила по полу, нашла сумочку и принялась рыться в ней.

— Что ты ищешь?

— Сигареты, — ответила она, бросая сумочку на пол.

— Сигареты? Ты же бросила курить.

— Да. Правда. Но хочется.

Он погладил ее по ноге.

— Успокойся, Талли. Все в порядке. Все прошло. Забудь.

— Джек, ты не понимаешь. Знаешь, что хуже всего? — Она положила ладонь себе на горло. — Самое худшее не то, что он нас оставил. Хуже всего то, что он не забрал меня с собой! Маленького братика, который называл меня «Тави», взял, а меня оставил. Даже записку не оставил: «Прости, девочка, я не мог больше жить с твоей мамой». Ладно. Но он ушел без меня. Он оставил меня с ней. С ней! Он не просто сбежал от нее, он забрал с собой Хэнка, потому что любил его и не хотел, чтобы он рос рядом с этим чудовищем, а меня он оставил! Он бросил меня с ней, и все оставшееся время я расплачивалась за это. И я ничего не могла изменить, а ему всего лишь надо было взять меня с собой…

Она опустила голову, губы ее дрожали, а Джек ласково перебирал ее волосы и шептал:

— Талли, Талли, все будет хорошо, малыш, все будет хорошо, я обещаю тебе, все будет хорошо.

Она закрыла лицо руками.

— Как ты не понимаешь, Джек? Ничего нельзя исправить в нашем прошлом. Не будет ничего хорошего. Никогда, ни в моей жизни, ни между нами. Я вечно буду возвращаться в Рощу.

— Но это неправда, Талли, дорогая, — сказал Джек, стирая кровь с ее закушенной губы. — Все поправимо. Так или иначе — все наладится. Поверь мне.

IV

НАТАЛИ

АННА

МЕЙКЕР

Надеждой я дышу,

Не в силах я поверить,

Что ты мертва

И нет тебя со мной.

Совсем мертва.

И нет.

Брайан Мэт

Мир предаст того,

кто предал меня.

Фрэнсис Томпсон

глава шестнадцатая

ДЖЕННИ

Спустя месяц после отъезда Джека Талли сделала свой третий доклад на ежегодном заседании Комитета по финансированию. Чтобы убедить комитет в необходимости продлить срок обучения семей, желающих взять ребенка на воспитание, она припомнила все прошедшие через ее руки искалеченные судьбы, приводила все возможные сравнения и аналогии. Ее речь была убедительна, красочна, метафорична. В какой-то момент она даже выставила вперед свои шрамы на запястьях, чтобы доказать… она сама не знала что. Талли казалось, что все зря, что эти восемнадцать мужчин с вытянутыми лицами за своим прямоугольным столом вряд ли в состоянии внять ее крику. Хотя, совершенно очевидно, ей удалось привлечь их внимание. Как, впрочем, и в оба предшествующих раза.

Но Талли их переиграла. В ноябре комитет принял новый бюджет и выделил Талли то, что она просила. С 1987 года срок обучения для семей, желающих взять ребенка на воспитание, увеличивался в штате Канзас с шести часов до восьми недель. Это был огромный шаг вперед в работе агентства и огромный личный успех Талли. Но, слушая поздравления мистера Хиллера, Талли твердила про себя: «Мы лечим симптомы, а не болезнь. Симптомы…»

Декабрь был не за горами.

Добившись главной своей цели — нового срока обучения, — Талли подумывала об уходе, но все же осталась в должности содиректора специальных проектов. Она взяла себе в помощь двух новых сотрудников и натаскивала их больше трех месяцев, прежде чем послать заниматься с семьями по новой программе. Талли очень верила в свою подготовительную программу.

Статистика наводила на нее скуку, но доказывала, что прогулы школы и правонарушения в новых семьях снизились на двадцать процентов по сравнению с прошлым годом. После того как были опубликованы эти данные, Талли даже увеличили фонд заработной платы, и она пригласила Алана стать своим заместителем. Сара и Джойс тоже рассчитывали на повышение, но Талли, вообще-то не будучи злопамятной, все же не забывала, как они сопротивлялись ее начинаниям. Обе они, несмотря на свои докторские степени, по-прежнему всецело поддерживали Лилиан. Несмотря на то, что номинально Талли все еще подчинялась Лилиан, пути их редко пересекались, и Лилиан редко вмешивалась в дела Талли.

За неделю до Дня Благодарения Талли и Робин отпраздновали пятую годовщину своего брака. Они пригласили человек тридцать гостей, из которых все, кроме Шейки и Фрэнка, были друзьями Робина по футболу и регби. Праздник затянулся до трех утра, и Робин много выпил. Когда все вповалку заснули или разбрелись по домам, Робин прижал Талли к стене холла, а потом за руку увлек в калифорнийскую комнату.

— Скажи мне, Талли, скажи, — спросил он, наваливаясь на нее, — это ведь были неплохие пять лет?

Талли в отличие от него пила совсем мало. Она мягко оттолкнула мужа.

— Иди спать. Ты выглядишь не очень-то трезвым.

— Нет, ты ответь. Это были хорошие пять лет?

— Да, — ответила она, — это были замечательные пять лет. А теперь иди в постель.

Вместо того чтобы уйти, он подошел к ней и запустил руки под юбку.

— Ты счастлива со мной в нашем домике на Техас-стрит?

Талли была прижата к стене, и деваться ей было некуда. Честно говоря, ей и не хотелось никуда деваться.

— Да, это дом мечты моего детства, — произнесла она, прижимаясь к нему. Робин настойчиво гладил ее бедра.

— Робин, — сказала она, — не начинай того, чего не сможешь довести до конца.

— Не смогу? Не смогу? — переспросил он, стремительно стягивая с себя брюки. — Да ты посмотри на меня!

Они занимались любовью прямо на полу, между пальмой в кадке и плетеным креслом, а после Робин посмотрел в потолок и спросил:

— Ты хочешь, чтобы я дал тебе развод?

Талли рассмеялась.

— Робин, да что с тобой? О чем ты говоришь, мы же только что занимались любовью?!

— Я сам не знаю, что говорю, — ответил он. — Когда… если ты захочешь оставить меня, ты ведь мне скажешь?

— Конечно, скажу, — с легкостью согласилась Талли. Он был пьян, и она не отнеслась к его словам серьезно.

— Как ты думаешь, я не слишком много работаю? — спросил он. — Брюс говорит, что я чересчур часто бываю в отлучках. Он говорит, что у меня такая красивая жена, а я все время от нее уезжаю. Он говорит, что я еще пожалею, когда ты заведешь роман с садовником.

Талли положила голову на его плечо.

— У нас нет садовника, — сказала она. — Кроме Милли. И, поверь мне, с Милли я романа не заведу.

— Ты одинока, Талли? — спросил Робин.

Она почувствовала, что в ней самой царит такая же тишина, как во всем спящем доме.

— Иногда, — ответила она. — Но это не из-за тебя. Наоборот, вы с Бумерангом спасаете меня от одиночества.

Робин перебирал ее волосы, опьянение снова брало верх.

— Тогда… почему же… ты… одинока? Талли?

Она не ответила, но он и не заметил этого. Он уснул. Она немного полежала рядом с ним, потом попробовала встать. Он обнял ее и снова прижал к себе.

— Не бросай меня, Талли, — пробормотал он. — Пожалуйста, не бросай меня.

Талли опять положила голову ему на плечо и пролежала так, без сна, до утра.

Джек по-прежнему приезжал только на Рождество и летом. Талли замирала и уходила в себя, занималась хозяйством и учила Бумеранга читать. Раза два она даже ездила с Робином потанцевать — как раз между приездами и отъездами Джека.

Летом Талли не готовила, в этом не было необходимости — Робин редко бывал дома в это время года.

Талли было тяжело расставаться с Джеком в 1986 году, но еще тяжелее ей было в последующие два года, особенно летом. В 1988 году на Рождество, когда Джек снова приехал, Талли пришлось сжать кулаки, чтобы не взорваться и не устроить сцену. «Я не должна опускаться до этого, — повторяла она, — не должна.»

Однажды субботним вечером, сидя с Джеком в их любимом мотеле на бульваре Топика, Талли сказала:

— Джек, я хочу съездить в Вашингтон в апреле.

— Зачем? — спросил он.

— Департамент здравоохранения в один из уик-эндов решил провести свой ежегодный семинар по усыновлению. Думаю, что в этом году я приму в нем участие.

— Неплохо, — сказал Джек, переключая канал телевизора.

Талли откашлялась.

— А в Вашингтоне весной хорошо? — поинтересовалась она.

Джек оторвался от телевизора.

— Потрясающе. Тебе понравится.

— Так… ты там уже бывал?

— Да, кажется, пару раз. Мне там недостаточно тепло.

«Какой же он непонятливый», — подумала Талли. — Но я его не спрошу. Ни за что не спрошу».

— Джек, а ты не хотел бы поехать со мной на уик-энд в Вашингтон? — спросила Талли.

Он выключил телевизор.

— Ты хочешь подарить мне уик-энд в Вашингтоне весной? Очень мило, Талли.

По его тону ничего нельзя было понять.

— Это означает «да» или «нет»?

— А этот семинар, он что — занимает весь день?

— Нет-нет, — быстро ответила Талли, — правда, в четверг и пятницу я буду занята днем, но вечером и ночью я буду свободна, и суббота и воскресенье свободны, только в субботу общий банкет и все.

— Ага, — сказал Джек. — Значит, воскресенье я смогу провести с тобой. Великолепно.

Талли все еще не понимала его тона.

— Так это «да» или «нет»? — еще раз спросила она.

— Конечно, — объявил он, растягиваясь на постели, — будет здорово увидеться с тобой в середине года.

Она легла рядом с ним и погладила его по щеке.

— Не просто увидеться, Джек, а увидеться в Вашингтоне. И не просто в Вашингтоне, а в Вашингтоне весной.

— Да, думаю, это будет просто прекрасно, — сказал он невыразительно. — Нет ничего спокойнее, чем Вашингтон весной. Но это ведь не твой родной город. Думаешь, ты будешь нормально чувствовать себя, покидая Топику?

«Топика? О чем это он?» — подумала Талли.

— Конечно, нормально, — ответила она, мучимая желанием спросить его, что же случилось. Но внутри нее бушевала такая буря, что она боялась дать ей выход. И она промолчала.

* * *

Пришел апрель, и Робин отвез Талли в аэропорт Биллард.

— Мы будем скучать по тебе, — шепнул он ей, и Талли улыбнулась и обняла его, прошептав что-то вроде «Я тоже». Но она думала только про эти четыре дня. Джек позвонил ей на работу несколько недель назад и спросил про Вашингтон — все ли остается в силе. «Ну конечно», — ответила она, но про себя подумала: «Господи, да я уже два месяца ни о чем другом не могу думать! Да что с ним такое?»

Полет с обедом и показом фильма длился три часа. Талли поела и поспала, пропустив почти весь фильм. Она увидела только самый конец — Мэрил Стрип, обвиненную в убийстве собственного ребенка, суд оправдал.

Номер, забронированный на ее имя, располагался на четырнадцатом этаже «Холидэй Инн» в Арлингтоне напротив Потомака. Талли бросила чемоданы у дверей и, пока не пришел Джек, позвонила Робину. Разговаривая по телефону, она обнаружила балкон. Повесив трубку, она вышла посмотреть.

Она никогда в жизни не стояла на такой высоте. У ее ног лежали и весь город, и река. «Неплохо, даже красиво», — подумала она. Но какое множество высотных зданий! Вашингтон вообще показался Талли невероятно большим, особенно по сравнению с Топикой, где с поляны парка Уэст Райд она могла видеть лошадей, пасущихся на ближайших холмах.

Глядя вниз, Талли заметила что-то похожее на переливающийся на солнце ручеек. Склонившись над перилами, она поняла, что это автомагистраль, проходящая далеко внизу. Перила балкона удерживали ее. Она помедлила немного — какой длинный путь вниз…

Неожиданно она услышала голос Джека:

— Талли, что ты делаешь?

Она обернулась, улыбаясь ему. Он поставил чемодан у дверей и вышел к ней на балкон.

— Талл, что ты улыбаешься, будто чеширский кот? — Обняв ее, он взглянул на перила. — Ты, надеюсь, не думала изобразить из себя клубничный джем, размазанный по всей дороге?

— Джек!

— Так, в голову пришло. Ладно, но с этого момента, пожалуйста, никаких подозрительных визитов на балкон, договорились?

Джек прижался лбом к ее шее, а когда Талли почувствовала его губы на своих, она закрыла глаза и подумала: «Да провались весь этот город — мне больше ничего не надо!»

— Пойдем поедим, — предложил Джек. Но у Талли, почувствовавшей возбуждение от одного его запаха, были совсем иные планы.

— Талли, слушай, что на тебя нашло?

— Ты… — выдохнула она, теребя его брюки. — Ты…

Позже они поужинали в ресторане отеля на двадцать четвертом этаже. Было всего пять часов, и ресторан был почти пуст. Они сели за лучший столик, так, чтобы Талли могла видеть в окне панораму города. Она почти не прикоснулась к еде.

— Не могу поверить, что заказала телячье филе, приехав из коровьего царства, — заявила она. — Джек, давай уйдем отсюда. Пойдем туда, где я смогу почувствовать то, что вижу. — Она показала на Вашингтон за окном.

Они сидели рядом, Джек повернулся, уткнулся носом ей в шею и прошептал:

— А я чувствую то, что вижу.

Талли нравилось, как она выглядела в этот день. На ней был бежевый топ из джерси и розовая хлопковая юбка. Волосы доходили о середины спины, серые глаза оттеняла только черная тушь, а губы она подчеркнула блеском. Белая шея, румянец на щеках, а руки — ну что ж, можно было вполне и не заметить шрамов, а ногти у нее были длинными и ухоженными. Она давно перестала их обкусывать. Талли была довольна тем, как выглядела специально для него.

— Джек, — прошептала она в ответ, — я теперь выгляжу совсем иначе, чем когда ты в первый раз увидел меня, правда?

— Не совсем, — заметил он, отложив вилку и нож. — Ты выглядишь лучше чем когда-либо.

Она посмотрела на него.

— Я выгляжу на тридцать лет?

— Талли, тебе снова двадцать восемь, ей-богу.

Она дотронулась до уголков глаз.

— Видишь — морщины.

— Это не морщины, это лучики от улыбки,

— Странно, — заметила Талли. — Ведь я никогда не смеюсь.

Он дотронулся до ее губ.

— Неправда, иногда смеешься. По воскресеньям.

Ей пришлось согласиться — так оно и было.

— Как ты долетела? — спросил Джек.

— Нормально. Почти все время спала.

— Так ты старый профессионал по части полетов? — И посмотрел ей прямо в глаза: — Ты ведь уже летала раньше?

— Никогда, — сказала Талли.

Пианист сыграл «К Элизе» Бетховена, а после «Лунную сонату» — специально для Талли и Джека, а вскоре ресторан стал наполняться народом, и они ушли, даже не выпив кофе.

Стоял типичный апрельский вечер — семьдесят градусов тепла[28]. Они прошлись пешком до новой станции метро «Росслин», а потом, не зная, где сойти, выбрали «Л’Анфан Плаза»…

— Где это мы? — спросила Талли, оглядываясь. Вокруг высились длинные правительственные здания.

— Понятия не имею, — ответил Джек, заглядывая в карту. — Думаю, где-то здесь.

— Видимо, — согласилась Талли.

Улицы были пустынны.

— Совсем как Топика, — сказала она. — Что это происходит со столицами?

Они прошли квартал в одном направлении, квартал в другом, и наконец Талли показала на зеленый просвет впереди.

— Это парк, верно?! — воскликнула она, глядя на газон с растущими на нем дубами, протянувшимися от памятника Вашингтону до Капитолия. Солнце садилось за памятник, и Капитолий купался в лучах заката.

Джек и Талли медленно обошли Капитолий, потом вернулись к памятнику. Он обнял ее за плечи, и они почти не разговаривали. Талли заметила только, что в Топике неподалеку от их агентства есть здание — точная копия Капитолия — с куполом и всем прочим, но она уверена, что никогда солнце не освещало Топику так, как сейчас освещает Вашингтон.

— Может быть, — предположил Джек, — это оттого, что ты в пять часов уже несешься прочь от своего Капитолия?

— Может быть, — согласилась Талли.

Чтобы попасть в Мемориал Вашингтона, им пришлось постоять в очереди около сорока пяти минут. Туда пускали до полуночи. Кроме ресторанов, туристам по вечерам в Вашингтоне просто некуда было пойти.

Талли в общем-то осталась довольна. Хотя она мало что смогла толком рассмотреть в темноте. В сувенирном киоске Джек купил ей открытку, где над Капитолием вставала полная луна, и они отправились в отель на такси.

— Слушай, мы ведь даже вещи не распаковали, — сказала Талли, наклоняясь к чемодану.

— А кто хочет распаковывать вещи? — спросил Джек, подходя к ней сзади.

— Не я, — ответила Талли.

После того, как они закончили заниматься любовью, уже на грани сна Джек спросил:

— А сегодня был безопасный день?

— Очень вовремя спросил, — ответила Талли.

— Просто я только сейчас вспомнил, что ты не приняла таблетку, как обычно, на ночь.

— На этой неделе я их не принимаю, у меня перерыв. Со дня на день должны прийти месячные. Еще вчера должны были начаться.

— А это безопасно… ну, во время месячных? — спросил Джек.

— Да, вполне, — ответила Талли. — Это безопасно. А о чем ты так беспокоишься, Джек? — вопрос прозвучал резковато.

— Да в общем-то ни о чем, — успокоил её Джек, но голос у него был какой-то отчужденный.

Среди ночи Талли проснулась, почувствовав начавшееся кровотечение, и пошла в ванную. Джек тоже проснулся и пошел за ней. Они вместе встали под душ. Оба были сонными, но хотели друг друга. Он уложил ее в ванну и лег на нее. Струи душа лились ему на спину и ей в лицо, но она просто зажмурилась и покрепче обхватила его.

— Как хорошо было, — произнес он, когда оба, уже сухие, лежали в постели.

— Да, — согласилась она и, чуть помедлив, осторожно спросила: — Джек, тебе нравится спать со мной?

— Спать с тобой или заниматься с тобой любовью? — Казалось, он совсем не хотел спать.

— Спать.

Он повернул голову, чтобы взглянуть на нее, и ответил:

— Да, Талли, мне очень нравится спать с тобой. Правда. Это случалось не так уж часто.

— Не часто, — согласилась она, задумавшись о чем- то. — Может быть, если бы ты не отсутствовал девять месяцев в году…

— Талли, а тебе нравится спать со мной?

— Очень, — ответила она. — Когда я сплю с тобой, я не просыпаюсь.

Джек положил ладонь на ее талию.

— Это потому, что со мной ты обычно как следует устаешь.

— Может быть… — сказала Талли, раздумывая. — Нет, совсем не поэтому. Что ты будешь делать после этого уик-энда? — спросила она и сразу пожалела, что спросила, потому что он ответил:

— Полечу обратно в Калифорнию.

А Талли совсем не это хотела услышать. Совсем не это. Она долго лежала, а когда посмотрела на часы, на них было четыре утра.

— Джек, спросила она тихонько, — ты спишь?

Его глаза были широко распахнуты, он смотрел в потолок.

— Нет, — ответил он.

Господи, как же Талли устала в четверг! После почти бессонной ночи — восемь часов подряд обсуждение новых направлений социальной политики и ее влияния на состояние общества. Большая часть семинара просто прошла мимо ее сознания. Даже когда она слушала, то почти ничего не понимала. Вечером был прием, на который Талли пришлось идти, так что она не видела Джека до одиннадцати, пока не вернулась с приема, возбужденная и немного навеселе.

— Ты танцевала? — спросил он, пока она раздевалась.

— Конечно, нет. Кто бы ко мне стал серьезно относиться, если бы я пошла танцевать?

— А ты думаешь, они серьезно к тебе относятся, когда на тебе вот это?

Она посмотрела на платье. Совершенно нормальное короткое черное платье.

— А что?

— Да ничего, — сказал он, включая телевизор.

Талли захотелось с корнем вырвать эту чертову телевизионную розетку. Да что с ним такое случилось? Ей хотелось кричать, но вместо этого она сжала кулаки и прошла в ванную.

Джек уснул, но ей не спалось. Она вышла на балкон и вдохнула свежий воздух. Ей нравился запах Вашингтона. Посмотрев на небо, Талли удивилась, каким глубоким оно казалось — глубоким, но каким-то пустынным, вымытым, звезд почти не было, а те, что она видела, казались далекими искорками. И было много шума. От машин, от людей, от города. Великой абсолютной тишине ночи тут не было места.

Талли пробыла на балконе недолго. Ей было трудно не касаться Джека. Она не могла быть от него так далеко, чтобы не ощущать его запах, не трогать его. Она вернулась в постель и пролежала без сна остаток ночи.

Пятница получилась точно такой же, за исключением вечера. Талли и Джек посидели в гостиничном ресторане, послушали пианиста, разок даже потанцевали. Сходили в кино. Шел «Человек дождя», получивший Оскара как лучший фильм 1988 года. После фильма весь их разговор свелся к обсуждению, сыграл ли Дастин Хоффман лучше в «Крамер против Крамера», и что Том Круз молодец. Джек заметил, что Раймонд в фильме страдал еще сильней, чем Дженнифер. Талли хотела ответить, что, во-первых, Раймонд остался жив, а во-вторых, Раймонд вообще вымышленный персонаж, но она промолчала.

Вернувшись в комнату, Джек сказал:

— Слушай, почему бы тебе завтра не пропустить этот идиотский ланч?

Она покачала головой.

— Я должна пойти.

— Не должна. Тебе что, все еще недостаточно бесед об усыновлении? Ты же уезжаешь в воскресенье. Ну же! Давай хоть раз проведем вместе целый день!

Он говорил достаточно спокойно, но Талли, взволнованная, подняла на него глаза. Что было в его голосе?

Джек улыбался.

Талли вздохнула:

— Ладно, я подумаю. Теперь вот что. Ты извини, но я должна позвонить Робину.

Он сказал, что ничего не имеет против.

— Джек, пойми, я должна поговорить с Бумерангом. Это ненадолго. Я не звонила домой со среды.

— Не знал, что ты звонила домой в среду.

— Я звонила до того, как ты пришел. Позвонила сказать, что долетела нормально.

— Ясно, — сказал он. — Мне выйти из комнаты?

Идиотский вопрос.

— Нет, — медленно произнесла Талли. — Это займет не больше минуты.

И снова ей захотелось задать вопрос:

«Да что с тобой?» Она почти уже выкрикнула это. Стиснув зубы, Талли села на кровать и набрала номер.

Джек вышел на балкон.

— Привет, Робин! Ну как вы там?

— Привет, Талли! Бумеранг, это мама звонит! — закричал Робин.

Минут десять она говорила с сыном. Он просто не мог от нее оторваться. В трубке было слышно, как Робин пытался оттащить его от телефона.

— Это снова я, — сообщил он, завладев наконец трубкой. — Как проводишь время?

— Да ничего, — ответила она и, повернувшись спиной к балкону: — Буду дома в воскресенье.

Когда Джек вошел, лицо его было искажено. «Господи! — подумала Талли. — Что же происходит?»

В субботу они проснулись в семь часов, и с утра Джек казался веселее. Талли приободрилась — и не пошла на ланч.

Они занимались любовью, несмотря на отдернутые занавески, заказали завтрак в постель, вместе приняли душ, снова занимались любовью в ванной, и вышли из номера только в половине десятого.

Они осмотрели Белый дом, Лафайет-сквер и Пенсильвания-авеню. На ланч съели сандвичи с тунцом в уединенном внутреннем дворике Национальной Портретной Галереи, и потом пошли пешком через парк, чтобы найти кресло Арчи Банкера. К пяти вечера стало ясно, что кресла им не найти, да и все музеи уже закрывались.

— Давай пройдемся до Мемориала Линкольна, — предложил Джек.

Талли сморщилась и сказала плаксивым голосом:

— У меня сейчас ноги отвалятся.

— Зачем ты надела босоножки на высоком каблуке? — спросил Джек.

— Мне хотелось тебе понравиться.

— Мне нравится, когда ты босиком. Как ты ходишь на озеро Вакеро. Чем меньше на тебе надето, тем лучше.

Извилистая очередь к Мемориалу Вашингтона была в три раза длиннее, чем вечером в среду.

— Думаю, им удастся увидеть немногим больше, чем нам, — заметила Талли.

— Да, но им придется выстоять часа три, — ответил Джек.

Возле пруда они натолкнулись на маленькую чернокожую девочку, которая пыталась подманить к себе утят. Талли присела рядом с ней, и Джек сделал несколько фотографий.

— А где твоя мама? — спросила Талли.

— Она вон там, — сказала девочка, которую звали Саманта. «Вон там» было футбольное поле, и на скамеечке, укрытой кустами и деревьями, сидела молодая негритянка, очень увлеченная разговором со своим чернокожим спутником.

— Саманта, — сказала Талли, заглядывая в лицо девочки, — наверное, тебе лучше пойти к маме с папой?

— А это не папа, — сообщила Саманта. — Мой папа в Вест-Индии, а это — Питер.

— Так почему бы тебе не вернуться к ним?

— Нет. Он с ума сойдет от злости, что я так далеко убежала, — сказала Саманта.

Джек помог Талли подняться, и она неохотно побрела дальше, к Мемориалу Линкольна. Саманта пошла за ними, болтая про уточек, про деревья, про воду, которая, по словам Саманты, недостаточно чистая. Джек сделал еще несколько снимков. Саманта попросила Талли дать ей поносить ее новую желтую бейсбольную кепку с надписью «Я люблю Вашингтон», которую Талли надевала козырьком назад. Талли сразу же сняла кепку, и Саманта натянула ее тоже задом наперед. Талли все время тревожно оглядывалась назад, на скамейку. Она уже исчезла из виду. Мама Саманты уже не могла видеть свою девочку, не могла видеть, что она разговаривает с незнакомыми людьми. Джек и Талли шли как можно медленнее, и девочка шла с ними, и, наконец, издали раздалось:

«САМАНТААААААА!»

Вскоре крепкая, улыбающаяся женщина догнала их и сказала:

— Саманта, почему ты ушла так далеко?

— Извини, мама, — сказала Саманта. — Питер, что разозлился?

— Нет, дорогая, он не разозлился, — ответила мама, бросив взгляд на Талли и Джека. — А теперь пойдем назад. И отдай этой красивой леди ее кепочку.

Саманта посмотрела на Талли и начала неохотно стягивать с головы бейсболку. Талли быстро взглянула на Джека. Это он купил ей эту кепку сегодня утром, пока они ели сандвичи неподалеку от Белого дома. Джек закатил глаза и кивнул. Талли присела на корточки и сказала:

— Держи кепку, Саманта. Она твоя.

Довольная Саманта нахлобучила бейсболку обратно.

— Спасибо, — пробормотала она, повернулась и убежала.

— Надеюсь, она не доставила вам много хлопот, — сказала ее мама.

— Совсем нет, — ответила Талли, а Джек обнял ее.

* * *

Талли с интересом рассматривала надпись над головой Линкольна, которая гласила: «В сердцах людей, ради которых он спас Соединенные Штаты, память об Аврааме Линкольне будет жить вечно».

— Бумеранг очень любит Линкольна, — сказала она Джеку. — Ему было бы интересно это посмотреть.

— Ага, — ответил Джек. — Может, и Робин приедет.

— О Господи!

Но Талли знала, что если она, не дай Бог, откроет рот, если только позволит себе отреагировать, повернуть назад уже будет невозможно. Они подерутся прямо под памятником Линкольну.

Было уже шесть часов вечера, солнце почти село, когда они прошли через весь мемориальный комплекс, уселись прямо на траву и стали смотреть на Потомак и Мемориальный мост, ведущий на Арлингтонское кладбище.

— Там, наверху, это дом Роберта Э.Ли? — спросила Талли.

Джек кивнул.

— Интересно, а в темноте можно отсюда увидеть Вечный огонь на могиле Кеннеди?

— Не думаю. Это же совсем небольшой огонек.

— Маленький Вечный огонь, да?

— Да, — сказал Джек, опрокидывая ее на траву. — Давай пойдем смотреть, как цветут вишни в Бухте приливов. Пошли, пока не стемнело.

— А я хочу туда, — Талли показала на Арлингтон.

— Конечно. Ну и дурак же я был, когда подумал, что тебе будет интереснее смотреть на цветение вишни, чем на могилы, — сказал Джек, протягивая руку, чтобы помочь ей подняться. — Талли, не хочешь же ты идти туда в темноте. Мы пойдем туда завтра.

Талли не двинулась с места. Ну и пусть. Это место не хуже других.

— Что с тобой происходит, Джек? — спросила она.

Он все так же возвышался над ней, заслоняя вид на мост и кладбище.

— Со мной ничего не происходит, — холодно ответил он. — А вот что происходит с тобой? Почему ты все время родишь со сжатыми кулаками и стиснутыми зубами?

— Потому что я не понимаю, что происходит.

— Да ничего не происходит. — Джек снова сел на траву «Ну, так-то лучше», — подумала Талли. Солнце, садясь справа от нее, согрело ей щеку.

— Ведь вообще ничего не происходит, правда, Талли?

— Что происходит между нами, Джек? Что случилось?

— Ничего между нами не происходит. И с нами ничего не случилось. Ведь так, Талли?

— Так? Что так?

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

Джек казался спокойным.

— Талли, давай пойдем посмотрим на цветущие вишни. Пожалуйста. Мы же завтра уезжаем, и наверняка нам больше не представится случай посмотреть на них. Пошли. У нас еще будет время поговорить обо всем этом.

— Когда? Ты же все время отсутствуешь! Нет, я хочу поговорить сейчас. К черту эти твои вишни! Что ты имел в виду, когда говорил, что между нами ничего не происходит?

— Я имел в виду, — пояснил Джек, — что между нами ничего не происходит уже два с половиной года.

— Ну, знаешь, если бы ты почаще бывал в Топике и не сбегал бы от меня каждые два месяца, может, что-нибудь бы и произошло! — воскликнула она.

— Если бы ты не была замужем, он повысил голос, — я и не убегал бы, может, что-нибудь и произошло бы, а, Талли?

Талли открыла рот, чтобы возразить, и неожиданно поняла, что ей нечего сказать.

— Ладно, — сказала она, вставая. — Пошли смотреть на твои вишни.

Они молча шли вдоль Потомака.

Талли натерла ноги. Она сняла свои белые босоножки и некоторое время шла босиком, но галька и грубая мостовая ранили ее пятки, и она пошла по траве, но порезалась о листья, и ей пришлось опять обуться.

Под конец Джек взял ее на руки и понес, а она прижалась к нему щекой.

— Я буду звать тебя — мой дикобраз, — прошептала она.

— Осторожнее, дикобразы оставляют в своих жертвах иглы, — заметил Джек.

Талли потерлась о него лицом.

— Тогда оставь во мне немножко, Джек, — сказала она.

Они пересекли дорогу и подошли в темноте к Бухте приливов. Там расположились странные сборища людей — на обочинах, развалясь, сидели компании, с сигаретами, банками пива и ревущими машинами, которые казались живыми. Талли захотелось в туалет, но она мгновенно отказалась от этой мысли, посмотрев на тех, кто туда входит, и вдохнув запах — это избавило ее от желания воспользоваться тем, что тут называлось туалетом.

— Джек, — Талли взяла его под руку. — Может, мы лучше встанем завтра пораньше и приедем сюда, чтобы посмотреть на цветущие вишни?

— Конечно, — согласился Джек, подзывая такси.

— Итак, Талли, — сказал он, когда они уселись в машину, — объясни мне, зачем ты притащила меня в это гнездо наркоманов? — Он показал на улицу, по которой они только что шли.

— Ведь это не я тебя несла, — возразила Талли, чувствуя себя теперь гораздо лучше.

Они поужинали во французском ресторане в Джорджтауне.

— Хочешь продолжить разговор? — спросил Джек. — Как нам теперь жить дальше?

Талли вздохнула. Странно, но она не хотела продолжать тот разговор. Она не была готова к упрекам Джека. Она считала, что только она имеет право быть недовольной.

Джек повторил вопрос.

— Я не знаю, Джек, — сказала она, помедлив. — Я не думала, что ты хочешь чего-то конкретного для нас с тобой.

— Верно. И ты тоже не хочешь ничего конкретного. Впрочем, — заметил он, — это не совсем так. Ты хочешь, чтобы я болтался в Топике и приходил к тебе на свидания по воскресеньям. Но, Талли, в Канзасе зимой холодно. Кроме озера Вакеро, нам и пойти-то там некуда.

— Мы могли бы пойти куда-нибудь еще, — неуверенно возразила она.

— Куда? В «Бергер Кинг»? Или в мотель с почасовой оплатой?

Талли выпрямилась.

— Черт знает что. Я не думала, что ты можешь быть таким занудой.

Он усмехнулся.

— Ты сама не знаешь, чего ты хочешь!

— Я прекрасно знаю, чего хочу, — сказала она неуверенно. — А ты знаешь, чего хочешь?

— Тебя. Вот и все. Больше ничего. Но с этим у нас проблемы. Почему?

«Потому! — хотелось ей крикнуть. — Ты все время уезжаешь и разбиваешь мое сердце на мелкие осколки, отбирая у меня желание жить, заставляя хотеть скитаться по свету в поисках тебя. Когда тебя нет, я становлюсь такой же тоскливой, как поля вечером. Вот почему».

— Потому что ты все время уезжаешь, — сказала она тихо.

— Я целое лето провожу в Топике.

— Ты все время уезжаешь, — продолжала она. — И я тоскую по тебе. Я не знаю, вернешься ли ты.

— Я звоню тебе почти каждую неделю!

— Ты все время уезжаешь, — упрямо повторила она.

Они давно перестали есть, и все, что лежало на их тарелках, уже остыло.

— Да? А что мне, остается делать, Талли Мейкер? Что, посоветуй? Хочешь, чтобы я жил с матерью и виделся с тобой по воскресеньям в церкви? За ланчем в будни? По субботам, когда тебе удается отделаться от Шейки? Или приезжать сюда раз в год на два дня? И что же ты предлагаешь мне?

Талли молча смотрела в свою тарелку.

— Ты не любишь Топику, — сказала она наконец. — Ты не хочешь там жить.

— Жить для чего? — резко спросил он. — А ты ее любишь?

Талли не смотрела на него.

— Ты никогда не звал меня с собой, — сказала она.

— А ты никогда не просила меня остаться в Топике, — возразил он.

Она нервно крутила в руках салфетку.

— А ты остался бы, если б я попросила?

— А ты уехала бы со мной, если бы я позвал?

У Талли задрожали руки.

Джек перегнулся через стол, сжав ее пальцы.

— Талли, а как быть с Робином?

Талли начала ковырять вилкой остывшую еду, просто чтобы занять чем-то руки.

— А что с ним?

— Мы не о нем говорим, — сказал Джек.

— А о чем мы говорим?

Он потянулся к ее левой руке и дотронулся до колец с бриллиантом и обручального.

— Ты никогда не снимаешь кольца, — мягко заметил он.

Талли просительно улыбнулась.

— Да, это так. У меня пальцы с годами стали толще. Кольца просто вросли в руку.

Она постаралась отнять руку. Джек отпустил.

— Почему ты все еще замужем?

— Все еще замужем? Вместо чего?

— Вместо того, чтобы уйти от него.

— Уйти? Зачем? — спросила Талли, не веря своим ушам.

— Зачем? — Джек лязгнул вилкой. — Зачем, черт возьми?!

Талли хотела дотронуться до него, но он отстранился.

— Джек, — мягко сказала она, — хорошо, хорошо, я понимаю, ты не можешь не уезжать из Топики, я понимаю. Просто я скучаю по тебе.

— И все?! А я думал, ты тоже хочешь уехать из Топики.

Но Талли больше всего хотелось перестать разговаривать на эту тему. Они строили такие прекрасные планы, когда бывали вместе, но все это были только мечты. Мечты о тихой вольной жизни в белом домике на берегу океана, чтобы каждый день купаться и учить детей плавать. Мечты. Мечты они обуревают всех после безумной ночи любви.

И правда, как быть с Робином? Талли была готова убить себя за свои слова и жалобы у Мемориала Линкольна. Какого черта она вообще раскрыла рот? Все было гораздо проще, пока они не начали этот разговор. Все было не так уж плохо, а этот разговор сделал все просто ужасным. Зачем она открыла рот?

— И сколько еще лет я должен возвращаться в Топику каждое лето, Талли?

«Не знаю, — хотела она сказать. — Может быть, всегда».

Лето, как она всегда ждет его! Прошлое лето было самым прекрасным в ее жизни. Прошлое, и еще одно перед ним, и еще перед этим…

Каждая песчинка, к которой прикасалась ее нога на озере Вакеро, каждая накормленная ими утка и каждая взятая напрокат лодка напоминали ей о том, что она была влюблена впервые в жизни. Она никогда не была так счастлива. И Талли с трепетом занимались с Джеком любовью, кормила его обедом и смотрела, как он рисует, она жила иллюзией, думая, что призрак счастья так же реален, как камешки под ногами.

«Как долго еще я должен возвращаться к тебе, Талли?» Скрытая угроза в его вопросе наполнила ее страхом. Страхом, что может вернуться та жизнь, которая была до него. Все эти дни, проведенные в кресле на веранде, вечера, которые она просиживала в «Тортилле Джека», все эти запертые комнаты, все эти мальчики, все годы ожидания своего часа с мыслью о том, что миновало, и попытками не думать о том, что ждет ее впереди. У нее была маленькая надежда, маленькое будущее, у девочки из Рощи, из обшарпанного дома, из той жизни, которую она отвергла и покинула, как только Генри Мейкер покинул ее, как только Дженнифер Мандолини покинула ее. Могла ли она сейчас согласиться вернуться в прошлое и опять остаться ни с чем?

Последние тридцать месяцев Джек был голосом Калифорнии, голосом Джен. Она скучала только по прибою. Или, может быть, по его шуму…

Опадающая Талли. Когда он бросит ее, она, как листья, опадет и завянет. Но тогда, тогда она снова будет сидеть на полу в ванной, прижимая к располосованным запястьям полотенце, тогда… Она надеялась, что это случится еще нескоро.

Как бы то ни было, теперь она спит лучше.

Когда приходила зима, Талли начинала готовить для Робина. Он приходил домой рано, вся семья садилась за стол. Потом они играли на полу в «Кенди Ленд» или помогали Бумерангу с домашним заданием.

Робин купал сына, Талли читала ему, а Робин сидел рядом в кресле-качалке. Потом они болтали — в ванной, на кухне или в постели. Они говорили о его бизнесе и о ее работе, о сыне, о Хедде. Та чувствовала себя гораздо лучше. Она снова ходила и, к сожалению, говорила тоже.

Зимой Талли и Робин смотрели телевизор, поздно ужинали, шли в постель и занимались любовью. Талли обнаружила, что, когда Джек уезжал, ей нравилось заниматься любовью с Робином больше, чем всегда.

Совсем другое дело — летом. Летом Талли почти не видела Робина. Он очень много работал, играл в футбол и регби, брал с собой Бумеранга на выходные и часто засиживался с Брюсом или Стивом по воскресеньям. Талли не изводила себя готовкой, и любовью они занимались реже, и мало разговаривали. Летом Робин оставлял ее одну, и это вполне устраивало Талли. Но когда Джека не было, то Робин все время был рядом, и это Талли тоже устраивало.

— А как ты сам думаешь, Джек, сколько еще раз ты будешь возвращаться? — наконец спросила она.

Он снова схватил ее за руки.

— Талли, — прошептал он. — Калифорния, Талли! Калифорния! Мы вместе, всегда вдвоем, и все время солнце и океан, нигде ты не увидишь такого пляжа — только на океане. У нас будет дом, я буду писать картины, ты будешь работать или что-нибудь еще делать, и у нас будут дети, они будут расти на берегу, и мы тоже, в тепле и солнце. Вот чего я хочу, Талли, вот чего я хочу для нас с тобой.

Его сердце билось так часто! Она попыталась высвободить руки, но он удержал их.

— Ты предлагаешь мне уехать с тобой, Джек?

— Да, Талли, да.

Она снова попыталась высвободиться. На этот раз он отпустил.

— Прости меня, Джек, — сказала она. — Я просто растерялась. Это все немного неожиданно, не правда ли…

— Неожиданно? — Джек недоуменно посмотрел на нее и расхохотался. — Ну, ты даешь! Ты просто нечто, Талли Мейкер! Мы говорим об этом уже третий год, каждое лето! Так что же ты имеешь в виду под словом «неожиданно»?

Почему-то Талли захотелось его поправить, сказать, что она Де Марко. Странно, годами ей не хотелось ничем поправлять его!

— Почему бы не поговорить позже? — сказала она. — Мне надо все это обдумать.

— Ладно, — согласился Джек, — но мы вернемся к разговору еще до отъезда.

— Что ты имеешь в виду? Мы уезжаем завтра!

Увидев его высоко поднятые брови, Талли вздохнула.

Разреши спросить тебя. Если бы я не попыталась сегодня разобраться в том, что с тобой происходит, ты сказал бы мне все это сам?

— Господи, Талли! Да, разумеется, я все бы тебе сказал. Как ты думаешь, как долго двое могут жить так, как живем мы? Я думаю, что три года — это уже почти предел. По крайней мере для меня. Рано или поздно я все равно заговорил бы об этом.

— И что бы ты сказал? — спросила Талли. — И что бы сделал?

— Я не ставлю ультиматумов, Талли. Никаких, — сказал Джек, жестом прося официанта принести счет. — Нет. Если ты хочешь жить со своим мужем, я просто удалюсь. Если ты хочешь быть со мной, мы уедем в Калифорнию. Но, Талли, — сказал Джек, — я не могу продолжать так. Я хочу просыпаться и видеть тебя рядом чаще, чем двенадцать раз в году. Мне надо… — Он запнулся.

— Вся беда в том, что вам всем так много надо, — тихо сказала Талли.

— А тебе самой? Ты хочешь иметь при себе сразу двух мужчин.

Он оплатил счет.

— А ты? — спросила она, неприятно улыбаясь. — Разве тебе не нужны сразу две женщины для полного удовлетворения?

— Нет, Талли, — ответил Джек.

— А как же ты обходишься восемь месяцев в году, когда меня нет рядом?

— Ладно, тогда ответь и ты мне. А как обходится твой муж все те четыре месяца, когда ты берешь выходной от семейной жизни?

Она была буквально раздавлена этим вопросом. Я не беру выходной от семейной жизни, хотела она сказать, но промолчала, боясь, что он прав.

Они шли вниз по Коннектикут-авеню и искали проход к мосту Фрэнсиса Скотта Кея. Ночь была теплой, но на улице было пустынно. Подойдя к цирку Дюпон, Талли и Джек свернули на Нью-Хемпшир, а потом опять на М- стрит и наконец — на Потомак, в водах которого дрожали огоньки всех улиц. Они остановились на мосту и смотрели на Кеннеди-центр, на всегда освещенный Мемориал Линкольна, а дальше через реку — виднелось Арлингтонское кладбище. Как Талли ни старалась, она так и не могла разглядеть огонь на могиле Кеннеди. Джек был прав — там был просто очень маленький огонек.

— Он от нас в двух милях, Талли, — сказал Джек, как будто прочитав ее мысли. — На другом берегу реки. Мы даже свой отель с трудом можем увидеть, а ведь это здание в двадцать семь этажей!

Когда они уже подходили к отелю, Джек сказал:

— Мы же пропустили парад! Сегодня был парад, парад цветущей вишни. А мы где с тобой были?

— Мы были вместе, — сказала Талли. Потом поцеловала его плечо и добавила: — Мы и деревья вишневые пропустили.

— Если бы тебе не пришло в голову тащить меня к наркоманам…

Уже поднявшись в комнату, он сказал:

— Утром пойдем смотреть на вишни.

— Утром мы идем на Арлингтон, — напомнила Талли.

— Ах, я же совсем забыл. Конечно же, Арлингтон, — сказал Джек.

— Я тебе покажу Арлингтон, — сказала она, прижимаясь к нему, и им сразу стало тесно в одежде. Они любили друг друга между дверью ванной и стенным шкафом, прямо на коврике в прихожей.

Перебравшись на постель, они лежали тихо, и только безмолвный телевизор отбрасывал на них голубой свет. Талли гладила пальцами губы Джека и что-то бормотала, а он лежал на спине и смотрел в потолок.

— Джек, — прошептала она, — мы вместе. Разве это не все?

— Это настолько все, что я хочу, чтобы так было каждый день, — ответил он.

— Но, Джек, ты же одиночка. Тебе двадцать девять лет, а ты сам по себе уже с девятнадцати. Ты говорил Шейки, что не можешь ни о ком заботиться. Она тебе поверила. И я тоже почти что поверила.

— Я не хотел заботиться о Шейки, — сказал Джек.

— А что изменилось?

— Я не любил Шейки.

Талли отодвинулась от него на край кровати, но он приподнялся и прижался к ней.

— Что, Джек, что? — прошептала она.

— Талли, ты меня любишь?

— Джек, я тебя люблю.

— Как сильно?

— Как саму себя, — ответила она.

— Это сильно?

— Джек, — сказала Талли, — чувство, которое я испытываю к тебе, сильнее, чем любое родственное чувство, — такого я не испытывала никогда.

— Даже к ней.

— Из-за нее, — поправила Талли

— Кроме чувства, которое тебя связывает с Бумерангом.

Талли вдруг стало трудно дышать. Она попыталась выбраться из-под него. Попыталась повернуть голову сначала в одну сторону, потом в другую, чтобы хоть немного отодвинуться от него.

Она задержала дыхание и спросила спокойно:

— Джек? А ты когда-нибудь хотел иметь ребенка?

— То есть, чтобы он или она жили со мной в палатке? Колесили со мной на «мустанге»? Пили со мной «текилу»?

— Никогда-никогда не хотел? Даже немножко?

— Ну разве что немножко. Я никогда особо об этом не задумывался. Наверное, я не хотел бы умереть и никого после себя не оставить. Но я всегда сам по себе. Когда же мне думать о детях?

— Да, но ведь это будет твой ребенок. А ты будешь — его.

— А Бумеранг — твой?

— Мой. И Робина. Талли нужно было, нужно было выбраться из-под него. Она чувствовала, что задыхается.

— Пусти меня, — взмолилась она, — слезь с меня.

Он откатился в сторону.

— А ты хотела ребенка, пока не родила? — спросил он.

— Не очень, — ответила она, тяжело дыша.

Джек повернулся к ней.

— Ты мой ребенок, — сказал он. — Баю-бай.

Она снова повернулась к нему, и он обнял ее, целуя и перебирая ее волосы.

— Поедем со мной, Талли, — прошептал он. — Пожалуйста, поедем со мной.

Талли прикрыла глаза. Если бы она могла, она бы и уши заткнула.

— Зачем, Джек?

— Потому что я люблю тебя, Талли, и не хочу больше быть одиноким.

Некоторое время Джек лежал молча, а потом спросил:

— А ты хоть иногда о ней думаешь?

Она натянула на себя простыню.

— Не тогда, когда я с тобой. Тогда я вообще не думаю.

— Мы теперь мало о ней говорим.

— А о чем туг говорить? — спросила Талли.

— Ты все еще сердишься на нее?

Талли медленно покачала головой. Нет. И придвинулась поближе, положив голову ему на плечо. Она слушала, как билось его сердце, и думала о том, что уже не так одинока.

— Расскажи мне о ней, Талли. Что-нибудь новое.

Талли было что рассказать ему, но именно это она не хотела рассказывать. Ей хотелось говорить о чем-нибудь легком. Но, как ни странно, вспоминать, а потом рассказывать про Дженнифер оказалось легче, чем говорить о них самих.

Когда нам было по девять-десять лет, мы лежали у нее на заднем дворе, и предполагалось, что спим в палатке ну, ты ведь знаешь эти сонные летние вечера. Мы лежали на траве, и она мне говорит: «Представляешь, если бы небо было морем, и вся вода прямо сейчас на нас вылилась».

И тут я говорю: «В Америке нет океана».

А она: «Тут-то ты и ошибаешься, Талли Мейкер. С одной стороны — у нас Атлантический океан, а с другой стороны — Тихий. Тихий больше и, я думаю ближе».

«А в Канзасе океана нет», — сказала я.

«Нет, — подтвердила она. — А как ты думаешь, почему он называется Тихим?»

«Потому, что он все время спокойный? — предположила я. Мне вообще не хотелось говорить про какие-то дурацкие океаны.

«Нет, — сказала она. — Потому что он очень бурный. Потому что в нем всегда такие ужасные штормы, и волны большие, и самые сильные приступы морской болезни всегда бывают именно в Тихом океане.

«Кошмар», — сказала я.

А она говорит: «Я бы хотела на него посмотреть. Хотела бы поехать к океану и посмотреть на больных морской болезнью. Или на то, как большая волна поглотит всю Калифорнию. А я бы стояла и смотрела.

«Не думаю, что Калифорния такая маленькая», — сказала я,

«Она не маленькая. Ты что — вообще ничего не знаешь? Но Тихий океан еще больше, чем Калифорния. Он может ее поглотить».

«Ну Калифорния не больше Канзаса», — сказала я. Я ужасно злилась.

«Конечно, больше», — утверждала она.

«Нет, не больше! Канзас вообще самый большой штат. Он огромный. Я точно знаю. Нет на земле места больше, чем Канзас. Он даже больше твоей дурацкой Калифорнии!» — разозлилась я

Она пожала плечами. «Думай как хочешь, Талли Мейкер. Но мне все равно хотелось бы постоять на самом краешке земли и посмотреть на океан».

А через несколько недель дна уговорила своих родителей подписать меня на журнал «Нэшнл джиогрэфик».

Первый год я его не читала. Мне все еще было обидно за мой несчастный Канзас. Потом я начала читать. Подписка продолжалась, пока мне не исполнилось восемнадцать. Когда я вышла замуж, я опять подписалась, но это было уже не то, мне и читать-то некогда стало…

— Спасибо, Талли, — произнес Джек, — очень хорошая история. Про тебя.

— Это и про нее тоже, — защищаясь, сказала Талли.

— Про тебя, Талли. Все, что ты рассказала мне про нее, было прежде всего про тебя. Но, знаешь, — добавил он, — это совсем не та история, какую ты хотела мне рассказать. У тебя была припасена другая, но ты выбрала эту. Почему?

— Нет никакой другой истории, — быстро сказала Талли.

— Конечно, нет, и шрамов у тебя на запястьях тоже нет.

Джек снова навалился на нее, и Талли провела пальцами по его спине. Она закрыла глаза и представила, что она — Дженнифер. Она — Дженнифер под Новый год, которая обнимает своего первого парня, и не просто какого-то, а его.

— Джек, — прошептала Талли. — Я люблю тебя. Как невероятно сплелись в тебе жизнь и смерть. — Она погладила его по щеке. — Каково было заниматься с ней любовью?

— Да, неплохо, наверное. Я тогда сильно выпил. Казалось, что здорово. Она что-нибудь рассказывала об этом?

— Немного, — сказала Талли. — Скажи, а что ты чувствовал, когда прикасался к ней?

— Не знаю, — ответил Джек. — Приятно. Она была такая крупная. Это я хорошо помню. У нее была потрясающая грудь!

Талли вывернулась из-под него, перевернулась на спину и прикрыла глаза.

— Правда потрясающая? — переспросила она.

Джек легко толкнул ее в бок, и, когда она не прореагировала, снова подтолкнул ее, перевернул ее на живот и сам улегся сверху на ее спину, шепча ей в шею:

— Ты сейчас гораздо лучше ее, Талли. А тогда, когда ты жила на Канзас-авеню, ты казалась начисто лишенной всех чувств.

— Это правда, — согласилась Талли. — Знаешь, я даже не могла имени ее произнести вслух.

— Что значит — не могла? Ты и сейчас не можешь. Серьезно. Каждый раз, когда ты произносишь ее имя, ты кривишься, словно у тебя зуб болит.

— Да, в общем-то… — протянула Талли. — Кстати, на прошлой недели было ровно десять лет. Десять лет с того понедельника.

— Десять лет — большой срок, Талли, — мягко сказал Джек, поглаживая ее. — Талл, скажи, ты думала, что все закончится так плохо?

— Я не знаю, Джек, — сказала она. — Я больше уже ничего не знаю. Тогда, каждый вечер ложась в постель, я не могла заснуть, а днем мучилась вопросом: где же моя дорога, что же в этой жизни мое? Я всю жизнь ходила с опущенной головой — так что ничего я не могла знать. Кто я была такая, чтобы знать? И что я могла видеть, если душа моя была наполовину в могиле, наполовину в прошлом?

А она всегда говорила о будущем, беспрерывно, у нее всегда были грандиозные планы, надежды, она никогда не останавливалась: работала, училась, планировала свое будущее, никогда не останавливалась… пока… И когда это произошло, я подумала, что ничто не могло ни остановить, ни вернуть ее. Я не могла ничем помочь, и мне за это стыдно.

Джек ничего не сказал. Талли повернула голову и посмотрела на него. Он лежал, закрыв глаза руками, и на нее вдруг накатила волна жалости, затопила, омыла, а когда она пришла в себя — он лежал рядом, Джек Пендел, закрыв глаза ладонями. Талли вытерла с лица слезы и прошептала:

— Джек, о Джек, Джек, не надо! — Она прижалась к нему, отвела его руки и поцеловала лицо. — Нет, Джек, не надо, я люблю тебя, я так тебя люблю! — нежно шептала она, прижавшись к нему лицом. — Я люблю тебя!

И они снова занимались любовью. Она вцепилась руками в спинку кровати, так сильно, как только могла, чтобы ничто не могло вырвать ее из его объятий. Она закрыла глаза, она стонала и жадно вдыхала его запах, и он стонал тоже, а она все сильнее сжимала спинку кровати. И вдруг…

Это был ужасающий грохот.

Да что случилось? О Господи! Она сломала спинку кровати!

Просто сломала. Она валялась теперь на поду между стеной и кроватью, а Джек и Талли хохотали.

Талли сказала:

— Мне теперь и держаться-то не за что.

А Джек ответил:

— Можешь держаться за меня. — И протянул к ней руки, и обнял ее, а она подумала только: «Да, да…»

— Полюбуйся на эту кровать Талли, — сказал утром Джек улыбаясь.

Талли хихикнула. Спинка сломана, перепачканные простыни сбиты в кучу.

— Джек, — сказала она, разглядывая этот беспорядок, — нам надо быстренько съехать, а то за тобой будет гоняться полиция, да и горничные, пожалуй, тоже.

Было семь часов утра. Они спали всего два — два с половиной часа, но им предстояло еще столько всего сделать, и, к сожалению, это был их последний день вместе.

Джек и Талли перекусили внизу в кафе — поджаренные хлебцы, яйца и овсянка. Потом они расплатились за гостиницу и оставили чемоданы у портье. Сначала они отправились к статуе Иво Джима. Но таксист оказался новичком и не мог найти дорогу. Вместо этого они приехали к Пентагону. Талли покачала головой, сверившись с картой и бросив свирепый взгляд на шофера.

Наконец, они добрались и до памятника. Гордый памятник человеку, сражавшемуся во всех войнах, начиная с первой мировой. И такой огромный.

— Даже ты рядом с ним кажешься карликом, Джек, — сказала Талли, фотографируя.

— Ах, карликом?! — возмутился он. — Я тебе сейчас покажу карлика.

В девять утра открылось Арлингтонское кладбище. Они пошли туда пешком, и все было бы неплохо, только вот подъем оказался довольно длинным.

— Я смотрю, ты все в той же восхитительно удобной обуви, — заметил Джек, поглядывая на ее белые босоножки.

— Я хочу хорошо выглядеть для тебя, даже на кладбище, — ответила она, шагая в гору.

Он обнял ее за талию.

— Ты всегда прекрасно смотришься на кладбище, Талли.

— Не будь таким романтичным, — ответила она.

В это время, да еще в воскресенье, людей было мало, — всего несколько случайных парочек.

Могила Кеннеди оказалась совсем простой. На гранитной плите написано: «Джон Фицджералд Кеннеди. 1917–1963». Одинокая искусственная роза — больше никаких цветов. Чуть выше на утреннем ветерке трепетало пламя Вечного огня.

Они немного постояли у могилы, и Талли, скорее инстинктивно, чем осознанно, перекрестилась и смущенно оглянулась. Ее заметила какая-то женщина и тоже перекрестилась, улыбнувшись Талли. Талли встала поближе к Джеку, и он обнял ее.

Талли посмотрела вниз на город и сказала:

— Какой вид отсюда — и смотреть бы на него и день, и ночь, вечно…

Джек мягко взял Талли за локоть, и они тихонько пошли дальше.

— А знаешь, когда Кеннеди увидел панораму, открывающуюся из окон дома Роберта Э. Ли, то сказал, что когда умрет, хочет быть похороненным именно здесь, на вершине холма.

— Я не знала этого, — сказала Талли. — Пойдем к дому Роберта Э. Ли.

Они пошли налево, мимо могилы Роберта Кеннеди. Подойдя к дому, они сели на траву и стали смотреть вниз, на город,

— Удивительно, как долго люди могут горевать! — сказала Талли.

— Действительно, — согласился Джек. — А что ты имела в виду?

— Ты знаешь, Тед Кеннеди приходит сюда каждый год двадцать второго ноября, чтобы преклонить колени у могилы брата.

— Он любил брата, — сказал Джек.

— Естественно, — согласилась Талли. — Но ведь прошло двадцать шесть лет. Мог бы уже пережить это, сказал бы ты.

Джек взглянул на нее.

— Я уверен, что ты правда так обо мне думаешь, но ты ошибаешься, — сказал он.

Талли притихла и повернулась к нему.

— Джек, — произнесла она. — Я не хочу потерять тебя. Я никогда не хочу потерять тебя.

Он взял ее за руку.

— Ты меня и не потеряешь. Никогда.

— Больше всего на свете я хочу быть с тобой. Но мне надо разобраться со своей жизнью. Ты понимаешь?

— Я все понимаю. Если я буду знать, что ты поедешь со мной, то я смогу подождать, — он сжал ее руку.

— Джек, выслушай меня. Как нам быть с Бумерангом?

Произнеся вслух имя сына, Талли почувствовала, что задыхается.

— Как быть? Он поедет с нами, конечно. Я очень люблю Буми. Он тоже поедет. Ему понравятся пляжи. Мы купим ему собаку. Мальчишки любят бегать по пляжу с собаками.

У нее перехватило горло, и Талли сказала:

— Прекрасно. Звучит очень заманчиво.

Они пробыли на Арлингтонском кладбище довольно долго. Осмотрев могилы, они пошли дальше — вверх по склону, под деревьями, через мост, обошли маленький белый амфитеатр и успели как раз к смене караула у могилы Неизвестного солдата. Талли была так поражена церемонией, что решила подождать полчаса, чтобы полюбоваться ею еще раз. Джек вздохнул, но уступил ей.

* * *

Они так и не попали в Бухту приливов. У них не хватило времени — самолет Талли улетал в час дня.

Джек взял ее чемоданы, и она прижалась лицом к его груди.

— Это было незабываемо! — прошептала она, уткнувшись лицом в его куртку.

Джек обнял ее свободной рукой и сказал:

— Мы приехали сюда для того, чтобы провести незабываемое время вместе. И мы наконец-то поговорили.

— Да, — согласилась она, — наконец-то.

— Тебе понравился Вашингтон?

— Это было прекрасно, — весело ответила Талли, но думала она о зарослях хлопчатника, которые скоро увидит.

Джек смотрел Талли вслед, пока она не скрылась в зале отлета, и взял такси до Мемориала Линкольна. Он прошел весь их вчерашний путь вдоль Потомака, до Бухты приливов. Там он сел на белые мраморные ступени Мемориала Джефферсона и стал смотреть на залив, на маленькие лодочки, на монумент Вашингтона, на Белый дом и цветущие вишни.

Спустя несколько месяцев, в июне, Талли и Робин ужинали пиццей. Робин вернулся около шести, а в доме не было ни крошки. Стояло лето. Милли уже ушла, и они заказали пиццу— с колбасой и дольками чеснока.

Талли была спокойна, целиком погружена в себя. Она едва слушала даже Бумеранга.

— Как дела на работе? — спросил Робин.

— Прекрасно, — отозвалась она. — Хуже чем обычно.

— А что случилось?

«Что случилось? — Талли взглянула на Робина. — О чем он меня спросил? Ах да, о работе».

— Слэттери получили-таки своих детей, — сказала она.

— Ох, Господи, Талли, это ужасно. Мне так жаль. Как им удалось?

— Лилиан. И доктор Коннели тоже. Они оба сочли, что три года достаточное наказание для Слэттери и они заслуживают еще один шанс. И Джейсона с Ким и Робби две недели назад отправили домой.

— А ты что сделала?

— А я ничего не могла сделать. Как ни странно, на сей раз они даже не позвали меня на освидетельствование.

— Талли, ты должна была тогда подать в суд.

— Я много чего должна была, — отрезала она.

Робин замолчал. Бумеранг попросил разрешения и вылез из-за стола.

Талли сменила тон.

— На днях я получила второе предупреждение из департамента.

— То есть еще одно — и ты вылетишь? А за что на этот раз?

— Я занимаюсь опросом детей и родителей. Терпеть их не могу, но должна в них участвовать. Как-никак я определяю потом этих детей в семьи.

— А ты не думаешь, что дети должны жить со своими родителями?

— Конечно, нет! Когда это я так думала?

— Но иногда дети должны жить в своей семье.

— Иногда, — согласилась Талли. — Но знаешь, сколько семей-усыновителей отказались от своих усыновленных детей? За те восемь лет, что я работаю в агентстве, — шестеро. Это меньше, чем один случай в год. Ты можешь сказать, что это тоже малоприятная статистика. Вот и мисс Коннор хочет забрать свою девочку обратно. Она говорит, что изменилась, что поняла, по какой кривой дорожке шла раньше, и теперь будет хорошо заботиться о Карен.

— Что за кривая дорожка?

— Ну понимаешь, все будто бы мелочи: например, она грабила дома своих родственников на глазах у дочери, и еще что-то такое… Она никогда не работала на одном месте дольше чем две недели, и всю жизнь жила на пособие. И большую его часть тратила на то, чтобы воспарить над землей. Ее родственники сообщили о ее увлечениях фармакологией, дамочку лишили пособия. Тогда она подкинула четырехлетнюю Карен дальней родственнице и уехала в Вичиту, где занялась торговлей собой за наркотики. В итоге забеременела, вернулась в Топику, и я снова имела счастье с ней увидеться: она требует вернуть ей Карен. И, как я полагаю, только для того, чтобы получить на нее пособие.

— По-моему, это абсолютно ясно, — сказал Робин.

— По-моему, тоже. Сейчас она клянется, что перестала принимать наркотики, что вот-вот устроится на работу и хочет, чтобы Карен росла рядом с ее будущим ребенком. Но та самая дальняя родственница два месяца назад подала документы на удочерение Карен и не хочет, чтобы девочку у нее забрали.

— И ты…

— Я терпеливо объяснила мисс Коннор, что такое материнство. Я не делала никаких выводов и заключений. Говорила только об интересах Карен. Она мне сказала: «Да неужели? Если вы такого мнения о том, как я буду заботиться о Карен, то что же прикажете делать с тем моим ребенком, который еще не родился?» А я ей ответила: «А вы никогда не думали об аборте?»

— Господи, Талли! — воскликнул Робин.

— Да что там говорить! Мисс Коннор разразилась слезами, пожаловалась Лилиан, та пожаловалась мистеру Хиллеру, а он не замедлил известить меня о том, что если я еще раз позволю себе нечто подобное, то могу считать себя свободной.

— Ты должна быть осторожней, Талли. Ты же знаешь, что Лилиан только и ждет повода избавиться от тебя. Ты же не хочешь потерять работу, ведь так?

Талли пожала плечами. Раньше она не хотела. Теперь ее больше занимало другое.

— И чем кончилось дело с Карен?

Талли приподняла стакан с кока-колой, как бы произнося тост.

— Поздравьте нас, — сказала она. — Карен отдали родной мамочке!

Робин покачал головой.

— Дикость какая, — сказал он.

— Дети… — возразила Талли, — маленькая Карен хотела быть с мамой.

— Не может быть! — воскликнул Робин.

— Все дело в том, — грустно пояснила она, — что дети всегда хотят быть со своими родителями. Их способность надеяться на чудо просто поражает.

— Неужели она у них больше, чем у тебя? — спросил Робин.

— Гораздо больше, — согласилась Талли. — Ни дети, ни штат Канзас не могут поверить в то, что мамы и папы могут не любить своих детей или любить их и вместе с тем ненавидеть, любить и в то же время избивать их, любить их и бросать, любить их, но еще сильнее любить себя, или ненавидеть себя, или просто любить выпить. Штат у нас такой же наивный и смотрит на мир такими же сияющими глазами, как сами дети. Он уверен, что рано или поздно мамы с папами помирятся.

Робин молча ел. Потом он сказал:

— Усыновление все-таки болезненный процесс.

Она снова взглянула на него и дотронулась до его руки.

— Тебя всегда любили, Роб. Тебя так любили! Так что же в этом болезненного?

Они уложили Бумеранга спать и спустились в кухню. Талли присела прямо на пол.

— Талл, что с тобой? — спросил Робин. — Что случилось? С теми детьми все будет в порядке, вот увидишь.

Она покачала головой.

— Забудь о них. Робин, мне надо тебе кое-что сказать.

Она увидела, как он побледнел и сел рядом с ней.

— Хорошая новость?

Талли внимательно посмотрела на него и тихо сказала:

— Робин, я беременна.

Некоторое время он молча смотрел на нее, потом кивнул, встал, достал сигарету и закурил. Он выкурил полсигареты, прежде чем раздавил ее в пепельнице, и спросил:

— Это мой ребенок?

Талли смотрела в пол.

— Робин, что значит твой вопрос?

Он снова закурил, докурил сигарету до фильтра и достал еще одну.

— Ты права. Действительно, что значит этот вопрос? Ладно, я очень счастлив это слышать. А ты?

Она все так же сидела на полу.

Робин снова закурил.

«Господи, — подумала Талли, — как глупо с моей стороны. Как глупо. Ребенок. Совсем он не нужен. Ничто не изменилось».

Он налил себе виски.

— Не сиди так, Талли. Что ты собираешься делать? — спросил он.

Талли не ответила. Она думала о том, как близка была ее жизнь к… чему-то.

— Давай подумаем, — сказал он резковато. — Что ты там посоветовала мисс Коннор? Может, мне то же самое посоветовать тебе? Ты подарила мне Бумеранга. Мне его хватает.

— Прекрати! — закричала она. — Прекрати! Не смей мне этого говорить, свинья! Не смей этого говорить! — Она закрыла лицо руками. Мыслей не было. Она чувствовала себя опустошенной, неживой. Две недели назад она еще жила, действовала. И вот какая-то крошечная бумажка поменяла цвет. Талли купила еще три теста — других фирм, и все они поменяли цвет — ни один не остался белым. Тогда-то она и почувствовала себя мертвой. Она перестала думать. Теперь в ее голове проносились только видения. Видения песка — бесконечный песок и бесконечный пляж. Бесконечный запах соленой морской воды, омывающей воздух! Вот в чем был выход! Джек, с волосами, светлыми, как песок, как солнце, с глазами серыми, как вода Тихого океана, высокий и стройный, как самая высокая пальма! Его дыхание, когда он целовал ее.

… За ней в темноте стояла тень — тень с тяжелым дыханием.

В середине июня Джек вернулся, и они с Талли отправились на озеро Вакеро.

— Смотри! Черт, ты только посмотри! — закричал Джек. — Посмотри, что случилось с нашим озером!

На берегу выстроили пять новых домиков и еще два были почти готовы. Со времени постройки Вест Ридж Молл в Топике застраивалась в основном западная сторона, а о восточной будто забыли, и она превращалась в пустырь.

Они спустились к пристани.

— Озеро Шервуд почти все застроено, — сказала Талли.

— Да оно всегда было таким, — сказал Джек. — Но здесь всегда было пустынно. Дорогу даже никогда не мостили, а посмотри на нее теперь! — добавил он грустно.

Он зашел в воду прямо в шортах.

— Слушай, Талл, кто-то взял нашу лодку!

Она уселась на песок.

— Да ладно, она все равно была старая!

Джек вышел из воды, отряхиваясь.

— Это была наша с тобой лодка, — сердито сказал он, — какой мы стишок сочинили, помнишь?

— Мы сочинили целых три стишка, — улыбнулась Талли.

— Я имею в виду последний.

— Джек Пендел и Талли Мейкер в озеро вместе прыгнули, — ты это имеешь в виду?

— Да! — Он поцеловал ее в щеку. — Именно это. Джек Пендел и Талли Мейкер и Буми туда же кинули.

Талли подхватила:

— Они сказали: Смотри! Они сказали: Нырни!

— А дальше как?

— Разве ты не помнишь? Нам ничего не приходило в голову, и я предложила: Так тому и быть.

— А я что предлагал?

— Ты сказал: Пора уходить.

Джек покачал головой.

— Нет, мне в голову пришло еще кое-что: Они сказали: Смотри! Они сказали: Нырни! А ты, Талли, меня сейчас обними! Ну как тебе?

Она улыбнулась.

У меня тоже есть вариант. Может быть, там не все в порядке с рифмой, но… Они сказали: Смотри! Они сказали: Нырни! Жизнь быстротечна, но люблю тебя вечно.

Джек опрокинул ее на песок.

— Мне понравилось, — прошептал он ей в лицо. — Когда ты это придумала?

Талли позволила себя поцеловать.

— Еще тогда, — ответила она, — всю дорогу домой сочиняла.

Прошел июль и часть августа. Живот Талли все больше становился похож на баскетбольный мячик. Джек, как настоящий джентльмен, делал вид, что не замечает этого. «Он наверняка считает, что я просто слишком много ем», — решила Талли. Ей так хотелось, чтобы он спросил ее! Так хотелось сказать ему!

В конце августа она вдруг сообразила, что опять надвигается сентябрь и Джек опять уедет.

Во время одной из воскресных вылазок на озеро Вакеро Джек сказал:

— Талли, ты сегодня просто великолепна!

Она решила, что это подходящее начало.

— Может быть, это оттого, что я на шестом месяце беременности?

— Беременна? — пробормотал он. — Ты беременна?!

Джек не сказал ничего, даже не посмотрел на нее, но просто сел и начал бросать камешки в воду. Спустя какое- то время он спросил наконец:

— Это мой ребенок?

— Я не знаю, Джек, — ответила она. — Я очень на это надеюсь.

Он холодно посмотрел на нее.

— Ты же говорила мне, что, когда я здесь, ты с ним не спишь!

Талли, чувствуя себя неловко, пробормотала:

— Ну не так уж часто я с ним сплю…

— Талли! Ради Бога! Не так уж и часто! А ребенок? Когда он должен родиться?

— В начале января.

Он молча рассматривал свои руки, и вдруг лицо его просветлело.

— Может быть, это мой. Вашингтонский.

Да. Вашингтон. Этим летом они уже не говорили о том, о чем говорили в Вашингтоне.

— Ты вроде говорила, что дни были безопасные, — вспомнил он.

— Наверное, я ошиблась. Я же не Господь Бог. — Она стиснула зубы. Ребенок. Никто на всем белом свете не радуется ему. Никто.

— И что ты собираешься делать?

— С чем? — пробормотала она.

— Что ты собираешься делать с этим ребенком?

— Не знаю, — холодно сказала она. — А какой у меня, по-твоему, есть выбор?

Джек не ответил. Видимо, что-то в лице Талли остановило его, хотя, казалось, у него был ответ.

— Ну, хорошо. Второй вопрос. Что ты собираешься делать со мной?

— Я хочу уйти с тобой.

— Тогда уйдем сейчас.

— Я не могу сейчас.

— Нет можешь. Собери чемоданы. Скажи Робину, что ты уходишь от него. Забери Бумеранга и уходи.

Она покачала головой. Или это просто нервное?

— Я не могу сейчас уйти, — повторила она. — Тебе некуда привести нас, нам негде жить вместе. Ты сам это говорил. Я без работы и двое детей. Никакой страховки — вдруг что-нибудь случится? Нет, я хочу подождать, пока родится ребенок.

— Нет, — возразил Джек. — Я так не хочу. Что может случиться? Ты что, когда ребенок родится, поймешь, что он — его?

— Да что ты говоришь, Джек? Ты что — хочешь сказать, что не возьмешь меня с двумя детьми?

— Я-то тебя возьму и с десятью, — сказал Джек. — Но отпустит ли он тебя, с двумя детьми?

Талли зажала руки между колен, чтобы Джек не увидел, как у нее дрожат пальцы.

— Я не знаю, — спокойно ответила она, — не знаю даже, отпустит ли он меня с одним?

Растерянные и встревоженные, они сидели молча. С другого берега озера доносился детский смех.

— Джек, сколько бы детей у меня ни было, я не могу уйти от него, не получив развода или хотя бы не составив соглашения о раздельном проживании.

— Это я понимаю, — сказал Джек. — Но ты твердо решила уйти со мной?

— Конечно. Как только родится ребенок, — с трудом произнесла она. — Единственное, чего я хочу, — это быть с тобой. Но я должна уйти от него достойно.

— Разве достойно вообще уходить от кого-нибудь? — спросил Джек.

— Я не знаю, — ответила Талли. — Я это скоро пойму на практике.

Чуть позже она спросила:

— Джек, ты снова уезжаешь?

— Талли, а ты уйдешь от Робина? Завтра? И уедешь со мной? Если да, то я останусь в Топике.

Положив ладони на живот, Талли больше не заговаривала на эту тему. Джек расслабился. Он потрогал ее выросший живот пальцем.

— Ребенок, — сказал он. — Это ж надо!

Джек пробыл в Топике еще месяц. Его мать умерла от рака груди, с которым она очень долго боролась. Джек похоронил ее в середине сентября и остался еще на две недели.

— Талли, я вернусь. Я обещаю. — Они сидели в доме у Джека. Он собирал чемоданы.

Она сидела очень тихо.

— Ты ведь не собираешься возвращаться, разве не так?

Джек, посмотрел ей в лицо.

— Я обещаю. Я обещаю. Ты же не собираешься уходить от Робина, не так ли?

— Я обещаю. Я обещаю. Я обещаю, — сказала Талли. — Почему ты уезжаешь?

Джек надавил коленом на чемодан и увидел, как она смотрит на него. Он подошел и поцеловал ее в живот, потом выпрямился и улыбнулся.

— Не расстраивайся, малыш, не расстраивайся. Я уезжаю, потому что ты не хочешь уйти от своего мужа. Но я вернусь. Я вернусь к тебе. В декабре. Между прочим, ты прекрасно выглядишь.

Талли сказала, что не верит ему.

— Это правда, Талли, — сказал он серьезно, — ты просто прекрасно выглядишь. Ты вся светишься.

Она подошла ближе и толкнула его животом, потом прижалась к нему.

— Я имела в виду не это, — заметила она.

Обняв ее за плечи, Джек сказал:

— Я знаю, Талли Мейкер. Мне не к кому возвращаться, кроме как к тебе. Я обещаю, что это будет в декабре. Я приеду к рождению твоего ребенка.

— И твоего тоже, — заметила она.

— И моего тоже. — Он прижал ладонь к ее животу.

— А ты не мог бы вернуться в ноябре? — спросила она. — Ты не мог бы устроить так, чтобы я увидела, как тебе исполнится тридцать?

— Чем меньше людей увидят, как мне исполнится тридцать, тем лучше, — заметил Джек.

Он вернулся после Дня Благодарения, и девятый месяц у Талли выдался просто сумасшедшим: она занималась любовью сразу с двумя мужчинами и предавалась безумным мечтам.

Однажды декабрьской ночью в субботу, когда Робин уехал в Манхэттен, Талли осталась у Джека на Лейксайд Драйв. Раньше они ночевали в мотеле «Медоу Экрс», но с тех пор, как умерла мать Джека, они переместились в его дом. Талли тут нравилось. Ей нравились кусты роз во дворе и близость церкви Святого Марка. Ей нравилась двуспальная постель, в которой однажды побывала Дженнифер. Талли все тяжелее становилось проводить ночи с Джеком, но Робин все реже и реже бывал дома, если вообще можно было бывать реже. Талли сказала матери, что она ночует у Джулии — та как раз приехала на Рождество, и снова без Лауры, — и всегда отключала телефон внизу, прежде чем уйти из дома. Робин по воскресеньям никогда не возвращался домой раньше Талли.

Этим вечером Талли лежала на постели голая, ее живот торчал вверх. Джек, тоже голый, положил голову ей на живот и прислушивался.

— Мне кажется, это будет девочка. Мне так кажется, — сказал он.

— Это было бы неплохо, если бы родилась девочка, — прошептала она. — Как хорошо было бы, если бы она была твоя! Все стало бы так просто!

— Ох, Талли, — грустно прошептал Джек в ответ. — Разве все может быть просто? Ты замужем за другим и родила ему сына. Он ни за что не отдаст Бумеранга. Я так думаю. Я бы на его месте не отдал.

Талли, побледнев, отвернулась. Она почувствовала какой-то холод и — совсем близко — тяжелое дыхание за спиной. Талли ничего не сказала и попробовала не дышать. Она одной рукой прикрыла бьющегося в ней ребенка, а второй сжала руку Джека. Подбородок она задрала вверх.

— Би-хоп-а-лулла, — замурлыкала она, пытаясь так заглушить все другие звуки. — Знаешь, Джек, если ты хотел этим поднять мне настроение, то считай, что у тебя ничего не вышло, — сказала она прямо в прыгающие отблески телевизора.

Они уснули. Голова Джека все так же лежала у нее на животе, и Талли положила ему на макушку руки. Они проспали так до рассвета, а потом Джек проснулся и выглянул в окно. Солнце еще не встало, и падал снег, покрывая ступеньки и машины. Не видно было дороги, людей, транспорта, деревьев — только снег. Задернув занавеску, Джек вернулся в постель. Талли спала посредине кровати, и он попробовал подвинуть ее. Когда он прикоснулся к ней, то понял, что простыня под ней намокла.

Он снова потрогал простыню — там все было теплым и мокрым, она была вся мокрая — от спины до ног. Джек включил настольную лампу.

— Талли, Талли, просыпайся! Смотри, что это?

Она сразу проснулась, заглянула в его глаза, полные ужаса, и потрогала простыню у себя за спиной.

— О Боже! — воскликнула она.

— Что? Что, Талл, что это такое?!

— Джек, у меня отошли воды! — И, словно в подтверждение этому, Джек увидел, как Талли выгнулась в сильной, сотрясающей ее схватке, которой, казалось, не будет конца, а когда эта кончилась, ее тело содрогнулось в преддверии следующей.

— Джек… — простонала Талли, — у нас крупные неприятности.

Он и сам это понимал. А вот Талли еще не видела, что за ночь выпал снег. Он забегал по комнате, собирая одежду.

— Джек, вызывай «скорую помощь»!

— Конечно, конечно, Талли! Все, что скажешь!

— Джек! — закричала она, — Брось все! Вызывай «скорую», срочно, скорее! Иди сюда и помоги мне… У нас нет времени, — она задыхалась, — совершенно времени нет… У меня даже нет… нет места… между… Ааааааа… Джек, подними меня, помоги мне сесть, посади меня! Вызови «скорую»… посади меня, а потом иди вызови «скорую»!

Его руки с трудом справились с кнопками. Джек набрал 911 и продиктовал адрес.

— Талли, — быстро сказал он, — они хотят знать, какие промежутки между схватками.

Талли вскрикнула.

— Никаких, ни одной минуты! Иди сюда, быстрее!

Он повесил трубку и медленно подошел к ней. Как в тумане, он увидел ее искаженное мукой лицо.

— Джек, помоги мне, помоги же мне! — просила она.

— Боже мой, Талли! — выдохнул он, скорчившись между ее колен. — Подожди, сейчас приедет «скорая». Пожалуйста, дождись ее!

В ответ она страшно закричала. Джек помог ей сесть, обложил подушками, и она начала шептать, почти в беспамятстве, содрогаясь всем телом:

— Давай же, давай, вынь это из меня, вынь, включи плиту, согрей воду, ребенка надо будет обмыть, согрей воду, найди какие-нибудь простыни или полотенце, чтобы завернуть его, ножницы, возьми ножницы, нет, ножницы не надо, ох, Боже, вынь его из меня, возьми нож, вымой руки горячей водой, вымой руки и подойди ко мне, подойди и помоги мне, Джек…

Он сделал все, как она сказала, а потом присел на угол кровати, у ее ног, и стал смотреть на нее, — она сжала спинку кровати, глаза закрыты, лицо искажено от боли.

— Джек, влезай на кровать, влезай! Ты ведь чистый? Влезай и возьми это. Он уже здесь, Боже, уже здесь, еще один толчок. Дай мне руку, дай мне руку, нет, подожди, я должна во что-нибудь упереться, упереть во что-то ноги, Джек, слушай; слушай меня, поставь руки, чтобы я могла упереть в них ноги… Дай упереться в твои руки…

Он взял ее ноги руками — по одной в каждую руку, и она уперлась в них всем своим весом, крича от боли. Джек понимал, что скоро все кончится. Господи, какой же она была сильной. Но он держал ее ноги, а она уцепилась за спинку кровати, и он не знал, сколько времени уже прошло, — пять минут, может быть, семь, а может быть, и больше, а она все еще упиралась в него ногами, а он смотрел на нее и только дышал, дышал, дышал, и вдруг сказал, сам себе не веря:

— Талли, Боже, мне кажется, что он выходит, по-моему, это уже головка!

Она на секунду отпустила спинку кровати и потрогала себя между ног.

— Потрогай, — прошептала она. Он протянул руку между ее ног и потрогал мокрую плотную макушку. — Вот он, вот он, еще толчок — и головка выйдет вся. Джек, ты должен поддержать головку. Ты должен сделать так, чтобы головка не упала! Отпусти теперь мои ноги, иди вымой руки и поймай головку, — она задыхалась. — Иди же! Сейчас!

И он побежал мыть руки, а потом бегом вернулся назад и сел между ее ног, держа руки возле головки. Еще одна схватка, да, вот, нет, кажется, она никогда не выйдет, не сейчас еще, вот-вот, сейчас, да вот же она идет, давай, толкай, толкай ее! Талли кричала, но он уже ничего не слышал, он стал почти глухим, почти слепым, он ни на что не реагировал, только видел эти толчки, толчки, головка то появлялась, то снова уходила, то опять появлялась, личиком вниз, он никак не мог рассмотреть личико, а может ли ребенок дышать? Может ли дышать, и еще, почему он так не торопится, где все остальное? Он протянул пальцы, чтобы потрогать головку, и она уперлась ему в ладонь, рука его была вся в крови, а он услышал шепот Талли — или ее крик?

— Шейка, шейка, держи за шейку и за спинку!

Но и шейка и спинка были еще вне досягаемости, была только головка, окровавленная головка в какой-то бежевой слизи.

— Вытащи его, вытащи его, вытащи его из меня, вытащи его, помоги мне!

И он взял головку руками и почувствовал, как все остальное тельце тоже начало выходить наружу, вот уже появились плечики, и он потянул осторожно, поддерживая головку, потянул еще, и потом еще один толчок — вот ребенок вышел весь, этот кровавый скрюченный кокон, и он все еще держит его, а он уже весь вышел, лежит у него на руке в темной спальне, все еще связанный с Талли, все еще красненький, лежит у него на руках, а он говорит:

— Это девочка, — и неожиданно начинает плакать.

Она тоже плачет, она наконец-то набрала в легкие воздух и плачет: «уаааа, уаааа», но он почти не слышит, потому что сам тоже плачет и слышит он, только когда Талли говорит: «Дай ее мне, дай мне, дай!» Но он боится ее поднимать, он ведь просто держит ее, а поднимать ее он боится. Но он все-таки протягивает ее Талли — вместе с пуповиной, и кладет ей на живот, а она дотрагивается до ее головки, а малышка морщит личико и шевелится, ее крохотный ротик покрыт слизью, и он счищает ее пальцем, очищает ее ротик, а Талли хочет приложить ее к груди, но не может, потому что пуповина короткая, и Джек берет нож и дает его Талли, чтобы она разрезала ее, а он не может этого сделать, никогда, ни за что. Джек отрывает кусочек шнура от шторы и перевязывает пуповину. Это он может. Теперь Талли перевязывает тот кусок пуповины, который остался на девочке, и прикладывает ее к груди, а девочка открывает рот. Сначала она не может найти сосок, но вот уже все в порядке, и она берет его в рот и сосет, сосет, глазки ее открыты, и у Талли глаза открыты, и у него тоже, он снова садится между ее ног и видит, что у нее сильное кровотечение. Что это такое?! Плацента? Он смотрит на кровавый кусок мяса, выползающий из нее, как кишка. Наверное, это она, но Талли истекает кровью. И он берет полотенце и кладет ей между ног, чтобы остановить все это, а Талли, держа ребенка одной рукой, другой тянется к нему и говорит: «Иди сюда», — и он придвигается к ней, а Талли подтягивает его голову к своему лицу, он целует ее, все еще продолжая плакать, в этот момент он готов умереть за нее, а она что-то бормочет, и он бормочет в ответ. «Девочка, — говорит он. — У нас девочка». И в этот момент он наконец-то снова слышит. Звуки возвращаются. Звуки и Цвета. Светлеет. Постель залита кровью. И вот все они, все трое, голые и перепачканные в крови. И Талли Мейкер говорит: «Это не просто девочка. Это — Дженнифер».

глава семнадцатая

КАЛИФОРНИЯ

Декабрь 1989 года

1

Голубые вспышки маячка «скорой помощи» привели его в чувство. Он вскочил с постели и выглянул в окно. Да, это они. Долго же они добирались! Джек быстро натянул джинсы, скользя по своему забрызганному кровью телу, и успел накинуть простыню на Талли и ребенка до того, как вошли два санитара.

— Ага, — сказал первый, забирая у Талли ребенка. — Я вижу, вы и без нас справились!

— О чем это вы! — возмутился Джек. — Я позвонил вам сорок пять минут назад! По-вашему, мы должны были вас поджидать?!

— Вы хоть в окно смотрели? — сказал второй врач. — Снег!

— Сорок пять минут! — упрямо повторил Джек.

Врач не обратил на него внимания и склонился над Талли.

— Проснитесь, — позвал он, — проснитесь, мэм!

Он приподнял скрывающую ее простыню.

— Нет, Джо, — покачал он головой, — ты не прав. Сами они не справились. Смотри, какое кровотечение! — Он поплотнее укутал ребенка. — Давай сюда носилки. — Укройте вашу жену потеплее, пожалуйста. Вроде внизу стучат?

Он спустился вниз. Джек, ворча, накрыл Талли еще несколькими простынями — не могло быть и речи о том, чтобы одеть ее, — она просто истекала кровью.

Врач и санитары вернулись с носилками. Они обвязали ее живот полотенцем и еще несколько положили ей между ног. Когда они переложили ее на носилки и понесли вниз, Джек посмотрел на кровать. На простыне расползалось темное блестящее пятно. Джек подумал, что оно, наверное, просочилось насквозь. При родах из нее вытекло ужасно много крови…

На улице Джек увидел соседей. Они вышли прямо в халатах — посмотреть, к кому это в семь утра накануне Нового года приехала «скорая».

Подошел ближайший сосед, мистер Эдвард. Он был ровесником матери Джека.

— Все в порядке? — спросил он.

Джек уставился на мистера Эдварда. «Я достучаться к нему не мог вечером, а всего-то хотел одолжить хлеба, а сейчас едва рассвело, а он уже выполз из любопытства!» — подумал Джек.

— Ах да. Ну конечно… Спасибо, — пробормотал Джек.

— А что случилось? — спросил мистер Эдвард.

«А что случилось? — подумал Джек. — Что случилось?» — Что он может ответить этому скрюченному старику, который стоит в потрепанном пальто на пронизывающем ветру?

— Вот она только что родила, — сказал он, кивая в сторону машины «скорой помощи», в которую как раз ставили носилки.

— Не знал, что ты женат, Джек, — протянул мистер Эдвард.

Не ответив, Джек отошел в сторонку, надеясь, что мистер Эдвард оставит его в покое. Переминаясь с ноги на ногу, чтобы согреться, он пробовал отскрести кровь с рук.

— Она что — прямо в доме и родила? — спросил мистер Эдвард, снова подходя к Джеку.

— Да все в порядке, — Джек постарался, чтобы голос его звучал ровно.

— А это тогда что? — Мистер Эдвард показал на его руки.

— Вы извините, мне надо ехать в больницу, — сказал Джек.

Лицо мистера Эдварда вытянулось от огорчения.

— А кто она? — спросил он.

— Всего хорошего. — Джек чувствовал себя совсем без сил.

Но было еще что-то. Чувство, росшее в нем, не было похоже ни на какие ранее знакомые ему чувства. Оно было похоже скорее на панику, которую он испытал когда-то мальчишкой, забравшись ночью в лабиринт в Луна-парке Канзас-Сити. Тупик, опять тупик, все время не тот поворот, потом длинный прямой участок пути, но снова не тот. Он думал, будет легче. Он думал, все будет иначе, но все обернулось именно так, и он теперь не знает, какой путь правильный. Джек прикинул, какие вопросы в клинике будут самыми каверзными.

В машине Джек держал ребенка одной рукой, а другой сжимал локоть Талли. Талли была без памяти — все время что-то бормотала, бессмысленно вскрикивала. Он пытался разобрать слова, но не сумел! Буквально в первые несколько минут, в клинике, он пожалел о тишине и тепле машины. Ему задавали сотни вопросов, от простых до таких, на которые он сам не знал ответа. Ее имя. Ее возраст. Его имя. Ну это было еще ничего. Правда, он автоматически сказал, что ее имя — Талли Мейкер, а потом забыл исправить ошибку. Является ли он ее ближайшим родственником? Это сложнее. «Нет», — сказал он. У нее есть мать. Они в хороших отношениях? Они родственники? Живут вместе? «Да, вроде бы…» Никто не улыбнулся. Она его жена? «Нет», — сказал он и ничего не добавил. Это его ребенок? «Да», — сказал он, решив быть честным до конца. Да, это его ребенок. А как ее зовут, девочку? Господи, да будет ли этому конец! Кому еще нужно будет позвонить в крайнем случае?

«Что значит — в крайнем случае?» — спросил Джек. Чувствовал он себя не лучше, чем роженица. Сестры посмотрели на него как-то странно. Кровотечение сильное, сказали они. Очень сильное кровотечение. Как ни странно, эти слова заставили Джека почувствовать себя лучше. Он и сам не верил, что пятно крови на его двуспальной постели, пятно диаметром в два фута — это так и надо.

Джек сказал, что рад был бы помочь. Его отвели в пустую комнату, закатали рукав и взяли кровь на всевозможные анализы, — как бы то ни было, а уже 1990 год на носу.

Видимо, анализы были хорошими, и минут через пятнадцать ему снова позволили закатать рукав. Взяв кровь, сестра унесла пробирку, не забыв поблагодарить его. Джек посидел еще немного, а потом выбрался из комнаты и пошел искать Талли. В конце концов пришлось возвращаться назад и спрашивать у сестер. Однако теперь он уже никого не интересовал. Одна из сестер посоветовала ему вымыться.

Джек пошел в мужскую душевую. Раздевшись, он постоял голым перед зеркалом и потрогал засохшие пятна крови. Да, душ — это хорошая идея, но, уже встав под холодные струи, он пожалел, что согласился. Пожалел, что сейчас смоет с себя Талли и ребенка.

Стоя под душем и наблюдая за струйками, стекающими к ногам, он почувствовал дрожь при мысли, случайно пришедшей ему в голову.

Он должен позвонить Робину.

Он должен позвонить Робину и сказать ему — человеку, не причинившему ему никакого зла, что Талли Мейкер — Талли Де Марко! — сегодня на рассвете родила ребенка в доме Джека Пендела и находится сейчас в клинике Стормонт-Вэйл отнюдь не в лучшем состоянии. И не мог бы Робин приехать и заявить о своих правах на нее?

Джек вытерся, натянул грязные джинсы, рубашку и свитер и пошел посмотреть на Талли, прежде чем он позвонит Робину. Могло показаться, что она спит, если бы не трубки аппарата искусственного дыхания, введенные ей в нос. Сев на постель, Джек погладил ее по руке.

— Талли, — прошептал он, — Талли, проснись. Проснись, малыш, помоги мне, проснись, пожалуйста!

— Мистер Пендел, — сказала сестра, точь-в-точь сиделка Рэтчед из «Полета над гнездом кукушки», — вы обещали не будить ее. Или вы образумитесь, или я попрошу вас удалиться.

Талли лежала в восьмиместной палате, хотя, кроме нее, заняты были только четыре кровати. Джек задернул занавеску, отделявшую ее угол, и снова присел на кровать.

— Талли, — умоляю тебя, — просил Джек, — проснись. Скажи, как ты хочешь, чтобы я поступил. Мне нужно твое решение, чтобы я все сделал правильно. Ну проснись же и подскажи мне правильный путь, Талли!

Не добившись ответа, он ушел. Талли, по-видимому, еще нескоро очнется.

Джек пошел в детское отделение взглянуть на Дженнифер. Девочка лежала на боку, спеленутая белыми больничными пеленками, и спала. Крохотный ротик был приоткрыт. Джек вертел головой, пытаясь получше разглядеть ее. У нее были светлые волосики. Он почувствовал жгучее желание погладить эту пушистую головку. Но переборол себя, стиснул зубы и отправился звонить Джулии. Номер обнаружился в справочнике. Было девять тридцать утра, воскресенье.

— Джулия, это Джек. Извини, что бужу тебя в такую рань. Это Джек Пендел.

— Я прекрасно понимаю, какой Джек, — сонно пробормотала Джулия. — Как там Талли?

Слава Богу, полная ясность.

— С ней все хорошо. Она родила.

— Родила! Вот здорово! — Джулия оживилась. — Ну? Мальчик или девочка?

— Девочка. Восемь фунтов. Двадцать дюймов.

— Ничего себе! А как они ее назвали?

Джек задержал дыхание, прежде чем сказал:

— Дженнифер.

Джулия помолчала.

— Дженнифер? Ох, Господи. Ну да, конечно. Слушай, а почему мне звонишь ты? А Робин-то где?

Джек проглотил комок в горле.

— В этом-то все и дело. Робина здесь нет.

— О! — затем осторожное: — И где же он?

— Я не знаю. Наверное, в Манхэттене.

— О! — Пауза. — А откуда ты знаешь, что она родила? Она сама тебе сказала? Она звонила?

— Нет, — сказал Джек. — Она мне не звонила. Я был с ней.

— Что — у нее дома? — спросила Джулия недоверчиво.

— Да н-ее-т же, — простонал Джек. — У меня.

— О Господи! — Потом: — Боже мой!

Джек закатил глаза. На полную ясность, как он думал вначале, рассчитывать, не приходится.

— Джулия, Талли нужна твоя помощь. Талли плохо. Ей перелили кровь и наложили швы. Ты понимаешь, что я тебе говорю? Сама она не может ему позвонить!

Джулия не отвечала, и Джек прямо-таки видел, как она закрыла глаза и затрясла головой.

— Что вы наделали?! — произнесла она наконец. — Что она наделала?!

Джек молчал.

— Почему ты не позвонил Робину, прежде чем везти ее в больницу? Он хотя бы смог быть с ней при родах.

Джек чуть не взорвался. Опять проклятый лабиринт. И нет выхода.

— Потому что, — сказал он очень медленно, — ему пришлось бы приехать ко мне домой. Ребенок родился там.

— О Боже! — Опять!

— Джулия!

— Джек, Джек, успокойся! Я сейчас оденусь и приду в себя. Я все понимаю. Но позвонить за тебя, Джек, я не могу. Ты должен сам все ему рассказать. Просто скажи, что Талли пошла в туалет и там начались роды. Ну сам подумай: будет смешно, если позвоню я.

— Джулия, ты могла бы сказать, что она была у тебя.

— Джек, она родила не в клинике! Мне нечего ему сказать. Он ведь будет разговаривать с врачами, с сестрами. Пойми это. Просто скажи ему, что его жена родила. С ней все в порядке?

— Нет, — сказал он. — С ней не все в порядке. Большая потеря крови.

— Так скажи ему об этом. Кажется, она говорила, что в прошлый раз, с Буми, было то же самое. Робин должен быть в курсе. Все будет хорошо.

— Спасибо, — сказал Джек. — Увидимся.

— Держись! Я скоро подъеду. Но, Джек, ты должен позвонить ему, позвонить и все рассказать. Что еще тебе остается? Я готова лгать ради Талли, пока солнце не погаснет, но не проси меня лгать ради тебя, Джек.

— Джулия, я не собирался ему лгать. Просто я хотел, чтоб ему было легче. Если ты скажешь.

Джулия помолчала.

— Взгляни на это с другой стороны, Джек. Если бы Талли была не у тебя, она сидела бы дома совершенно одна. Робин неизвестно где, и плевать ему на то, что у него жена на девятом месяце. И рожать ей пришлось бы одной, или, что еще хуже, с помощью ее мамаши. Подумай. Было бы куда хуже… Я скоро приеду.

Вешая трубку, Джек подумал, что у Талли хорошие друзья. Шаря в кармане в поисках еще одной монетки, Джек размышлял, согласится ли Робин с доводами, только что приведенными Джулией: дескать, могло быть и хуже. В этом Джек очень сомневался.

После двенадцатого гудка в трубке послышался запыхавшийся женский голос. Джек догадался, что это мать Талли.

— Будьте добры, позовите Робина.

— Не уверена, что он уже вернулся, — сказала Хедда, тяжело дыша в трубку. — А кто это?

— Когда он обычно приходит домой?

— Понятия не имею. А кто это?

— Спасибо, я перезвоню.

— Скоро придет Талли, — сказала Хедда.

Джек закрыл глаза. Хотел бы я верить, что так и будет.

— Всего доброго, — попрощался он.

Робина все еще нет дома. Интересно. Где может шляться мужчина, у которого жена вот-вот родит? Джек почувствовал себя увереннее: теперь ему куда легче будет снова позвонить Робину.

Он выпил стаканчик кофе из автомата и около часа просидел, тупо глядя перед собой. Прежде чем позвонить еще раз, Джек проведал Талли и Дженнифер. Как же малышка будет есть, раз Талли без сознания? Пропадет ли у Талли молоко? Он атаковал этими вопросами первую попавшуюся медсестру. Она была занята, но ответила, что раньше третьего дня после родов молоко не приходит. Если Талли пробудет без сознания дольше, тогда, конечно, она может потерять молоко. А маленькую покормят смесями, пока мать не придет в себя. Первые несколько дней новорожденные едят очень мало, сказала сиделка. Они больше спят.

2

Робин вошел в дом, пропустив вперед Бумеранга.

— Мама! — закричал Буми, взбегая вверх по лестнице. — Мам!

Робин прошел на кухню и увидел Хедду за чашечкой кофе.

— Как дела? — спросил Робин, снимая пальто.

— Талли все еще нет дома, — сообщила Хедда.

Глаза Робина на мгновение потемнели, но лишь на мгновение, он быстро взял себя в руки.

— Ну, ладно, — сказал он. — Значит, задержалась у Джулии. Скоро вернется.

Робин беспокоился. У нее шли последние недели беременности, и он взял за правило позванивать ей несколько раз на дню, чтобы убедиться, что все в порядке. О Господи! Он же ни разу не позвонил ей вчера!

— Ах, у Джулии? — сказала Хедда. — Около девяти тебе какой-то мужчина звонил. Внизу телефон был отключен, пришлось бежать наверх.

— Неужели? — сказал Робин как можно непринужденнее, но в нем уже поднималась паника. — Он сказал, что ему надо?

— Нет, — ответила Хедда. — Он сказал, что перезвонит.

Робин воткнул шнур в розетку и налил себе кофе. В кухню вошел Бумеранг.

— Мамы дома нет, — сообщил он уныло.

— Эх ты! — сказал Робин, ероша сыну волосы. — Она скоро придет.

— А где она? — спросил Буми.

— У друзей, Буми, и скоро придет.

В этот момент зазвонил телефон. Никогда прежде он не звонил так громко, так настойчиво, как бы прося снять с него трубку, и никогда еще Робин не подлетал к аппарату так стремительно. Но, уже прикоснувшись рукой к трубке, он почему-то никак не решался снять ее. Телефон надрывался — три, четыре, пять, шесть, семь…

— Да подними же трубку, папа! — не выдержал Бумеранг.

— Да? — сказал Робин в трубку очень тихо.

— Робин? — Голос на другом конце провода был незнакомым и тоже очень тихим. — Это Джек говорит. Джек Пендел.

— Я понял, — сказал Робин. — А что случилось?

Задав вопрос, Робин отвернулся к стене, чтобы ни теща, ни сын не могли видеть его лица.

— Талли в клинике. Она родила. Девочку.

— А почему она не позвонила мне сама? — тихо спросил Робин.

— Наверное, была занята. Уж извини, парень.

— Почему ты мне звонишь? Почему не она?

— Видишь ли, она плохо себя чувствует. Приезжай и убедись сам.

«Ты еще будешь мне указывать!» — чуть не закричал Робин. Но Бумеранг тянул его за руку.

— Папа, — прошептал он, — как там мама? Что случилось с мамой?

Робин выдернул руку из руки сына, глядя на него и не видя.

— Все очень плохо, — повторил Джек. — Никак не могут остановить кровотечение. А ребенок в порядке.

Слушая это, Робин прижался лбом к кухонной стене, потом отвел голову назад и ударил лбом об стену: раз, другой… С каждым ударом все сильней, не желая ничего, только чтоб его череп треснул. Трес-нул. Как бы все стало просто — и для всех них и для него самого.

— Я сейчас приеду, — выговорил он наконец.

— Прости, парень, — сказал Джек.

— Ну да, — пробормотал Робин, вешая трубку. Он постоял еще, прижимаясь лбом к стене, пытаясь овладеть собой, прежде чем откроет глаза и посмотрит в лицо сыну. Ну же, ну, посмотри, сделай это сейчас же, давай, ради него, неужели ты не сможешь улыбнуться своему ребенку?

— Бумеранг, — сказал Робин, опускаясь перед мальчиком на корточки, — мама в больнице. Она только что родила ребенка и теперь не очень хорошо себя чувствует. Папа расстроен. Я должен поехать и повидать ее, ладно, Бумер?

— Я поеду с тобой, — заявил Бумеранг.

— Нет, — Робин посмотрел на Хедду. — Нет, ты останешься здесь, с бабушкой.

— А почему мне нельзя поехать с тобой? — спросил Бумеранг, уже готовый зареветь.

— Сынок, мама плохо себя чувствует, нам даже могут не разрешить зайти к ней. Я поеду и все разузнаю. А попозже мы с тобой поедем вместе, я обещаю, ладно?

Поцеловав Бумеранга в затылок, Робин надел пальто, и тут Хедда спросила:

— У нее мальчик или девочка?

— Девочка, — сказал Робин. — Сестренка, — добавил он для Бумеранга.

Бумеранг захлопал в ладоши.

— Вот здорово, папочка! А как мы ее назовем?

— Ты же знаешь нашу маму. Наверняка она назвала ее Дженнифер. Дженни. Разве плохо?

И он вышел из дома так быстро, как только смог.

Шагая по длинному коридору родильного отделения, Робин издалека заметил Джека, который стоял к нему спиной, и Джулию. Они были в комнате ожидания. Подумав, что совсем не хочет видеть Джека, Робин развернулся и подошел к посту медсестры.

— Я хотел бы повидать жену, — сказал он, — Талли Де Марко. Она только что родила.

— Сейчас я посмотрю. Дебенез, Дистер, Дэнило, Дэвидсон… нет, никакой Де Марко нет.

«Подонок, — подумал Робин. — Будь он проклят».

— Попробуйте посмотреть на фамилию Мейкер.

— Мейкер, Мейкер, ах, да. Натали Анна. Да. Ее привезли утром.

— Спасибо. А когда?

— Около семи. С перевозкой были трудности — из-за снега, — она вежливо улыбнулась.

— Да, конечно. Все прошло нормально? Я могу ее увидеть?

— Разумеется. Палата 417. Девятая слева. Только потише. Она еще не пришла в себя.

Робин собрался уходить, но вернулся, вспомнив:

— А ребенок? Девочка?

Сестра снова улыбнулась.

— Она в детском отделении. Это прямо и направо. Вы увидите — там стеклянная стена. Спросите там у кого-нибудь. Они ее вам вынесут.

— А как ее зовут? — спросил Робин, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на пост и не разнести его в щепки. — Как они ее записали?

— Гм. Как Мейкер она не зарегистрирована.

— Может быть, Де Марко?

Сестра продолжала листать списки.

— Нет, и не Де Марко. Сестра детского отделения выяснит недоразумение. Не волнуйтесь. Я так поняла, что ваша жена не взяла вашу фамилию, да? Современная женщина. — И сестра улыбнулась в третий раз.

«Взяла мою фамилию, как миленькая», — думал Робин, направляясь к палате 4І7.

— Сэр, подождите минуточку, пожалуйста!

Робин неохотно обернулся. К нему подошел врач.

— Здравствуйте, — сказал он. — Я слышал, вы спрашивали про Талли Мейкер. Я доктор Бруннер. А вы…?

Робин не знал, что сказать.

— Робин Де Марко, — наконец произнес он.

— Вы ее родственник? — подозрительно спросил доктор.

«Черт! Что здесь происходит?»

— Ну, — сказал он, — не знаю, считаюсь ли я родственником. Я ее муж.

— Муж, — у доктора Бруннера поползли вверх брови. — Ага. Вот оно что. Ваша жена потеряла много крови.

— Да… в тот раз… — медленно произнес Робин, — она тогда тоже потеряла много крови.

— Да, я просмотрел записи. У нее матка плохо сокращается. Мы уже второй раз ввели ей окситоцин, теперь надо подождать результатов. Вы знали, что у нее анемия? Однако не волнуйтесь, все будет хорошо. Пульс немного частит. Мы думаем перевести ее в реанимационное отделение, если в ближайшее время она не придет в себя. Просто на всякий случай. Вдруг у нее инфекция, — добавил врач.

Робин не понял.

— Постойте, постойте, какая тут может быть инфекция? Откуда она могла ее взять?

Врач мягко покачал головой:

— Мистер Де Марко. Рождение ребенка — всегда риск, пусть даже минимальный. Мисс Мейкер — ох, извините, миссис Де Марко, — у нее раньше времени отошли воды, и к тому же она рожала в нестерильных условиях. Отсюда и инфекция. Не беспокойтесь, это излечимо. Меня больше беспокоит кровотечение. Мы уже сделали ей одно переливание….

Тут врач замолчал и внимательно посмотрел на Робина.

— Не волнуйтесь, все будет хорошо, — добавил он.

— Подождите, — сухо перебил его Робин. — Я что-то не понял. Почему у вас в клинике нестерильные условия? Разве у вас не стерилизуют инструменты?

Доктор снова посмотрел на него — внимательно и с сожалением: Он тронул Робина за руку.

— Извините, мистер Де Марко. Ваша жена рожала не в госпитале. Когда к ней добралась «скорая помощь», ребенок уже родился. Было слишком много снега. Вы же сегодня выходили на улицу, сами знаете. Мы ничего не могли сделать. — Он смущенно улыбнулся: — Но она поправится, — добавил он и удалился.

Робин повернулся к сестре. До его сознания постепенно доходило, почему Джек Пендел оказался в клинике в это воскресное утро.

Спустя минуту Робин вышел из клиники, сел на обледеневшую скамью и подставил лицо ветру и снегу.

Снег залепил ему глаза, и жизнь взорвалась перед этими невидящими глазами, и осколки впились в щеки. Робин не чувствовал ни гнева, ни ярости, ни ревности, ни отвращения. Боль и раскаяние рвали его душу.

Раскаяние за все те ночи, что он провел не с Талли, в то время как ее тоже не было дома, раскаяние за все те субботы, которые он играл в мяч, а Талли не было дома, за все воскресенья, проведенные у телевизора, пока Талли молилась в церкви, за эти вечера вне дома, когда она готовила ужин и ждала его, за ночи, когда он спал, отвернувшись от нее, а она ворочалась или вообще сидела у окна. Раскаяние за то, что он не сказал ей, что дом красить не нужно. ОН НЕ НУЖДАЛСЯ В ПОКРАСКЕ! Робину нравилось приходить в свежепокрашенный домик, с чистенькими дорожками и клумбами, с побеленным заборчиком и оконными переплетами — и с Талли. Когда она была дома, всегда встречала его улыбкой, ее губы всегда были готовы к поцелую, она сидела рядом, пока он ел, и мыла за ним посуду, и купала его сына, и ему самому терла спину иногда, тоже по ночам.

Боль и раскаяние за то, что он оставил свою Талли, и другой мужчина помог ей родить ребенка, ее девочку, ее Дженнифер. О, это было уже слишком.

Час спустя, окончательно продрогший, Робин вернулся в клинику, поднялся на четвертый этаж и снова побрел по коридору к палате 417. Талли в палате не было. Робин внимательно осмотрел все кровати, все восемь. Пять были пусты.

Первая мысль, пришедшая ему в голову, еще до того, как он решился спросить о ней у кого-нибудь, была мысль о том, что Талли уже нет.

«Она умерла из-за меня, вот сейчас. Умерла потому, что меня не было рядом, чтобы отвезти ее в клинику». Пока он сидел на скамейке, мерз и не мог решиться зайти к ней — она умерла.

Увидев доктора Бруннера, выходившего из палаты 420, он подошел и спросил:

— Она умерла?

— Конечно же, нет. Мы перевели ее в реанимацию. Мистер Де Марко, извините…

Робин отступил в сторону и, пропуская врача, подошел к двойным дверям с надписью «БЛОК ИНТЕНСИВНОЙ ТЕРАПИИ», вошел внутрь, миновал еще одни двойные двери и наткнулся на суровую сиделку. Робин остановился.

— Вы кто? — спросила она холодно.

— Талли Мейкер. Я пришел к Талли Мейкер, — сказал он.

— У нее уже есть посетитель. Вам придется подождать. Она все-таки в реанимации, а не в палате для выздоравливающих. Сюда вообще нельзя входить, если хотите знать. Вам надо почиститься, а то вы в таком виде…

Робин вышел обратно через двойные двери. Он так хотел увидеть Талли, но у Талли уже был посетитель.

В комнате ожидания Робин увидел Джулию.

Она обернулась, быстро поднялась и обняла его. Робин боролся с желанием немедленно сесть.

— Робин, как ты? — спросила она.

— Прекрасно, — ответил он. — Как Талли?

— Не очень. Ты уже видел ее? Ее перевели в реанимацию.

— Я знаю, — сказал он. — Я подумал, что она умерла.

Джулия с упреком посмотрела на него.

— Господи, Робин!

Он сел.

— Хочешь пойти посмотреть на ребенка?

Он встал и безвольно пошей за ней.

Джулия провела его вдоль стеклянной стены, через которую папы, мамы, дедушки и братья могли видеть спящие, плачущие, ворочающиеся кулечки, бесконечно похожие друг на друга.

Робин стиснул зубы. Он должен через это пройти, он пройдет через это, а потом поедет домой.

Джулия показала ему маленький сверточек.

— Вот она, — с нежностью в голосе сказала она.

— Это — она? — переспросил Робин.

Он ничего не видел. То ли она лежала слишком далеко, то ли у него вдруг что-то случилось с глазами. На всякий случай он сказал:

— Она хорошенькая, правда? — просто потому, что не хотел показаться совсем бездушным.

— Она прекрасна, — согласилась Джулия, беря его под руку. — Все утрясется, вот увидишь. Ты очень нужен Талли, и все будет хорошо.

— Разумеется, — сказал он и добавил: — Ты не могла бы попросить его уйти, чтобы я мог увидеть жену до того, как она умрет? Он сейчас у нее, в реанимации.

— Но она не умрет, Робин, — прошептала Джулия. — А в реанимацию они и меня не пустили. Там у них очень строго с посетителями.

— А как же тогда его пустили?

Джулия опустила голову.

— Он зарегистрирован как отец ребенка, — сказала она.

Робин уставился на сверточек за стеклянной перегородкой. Она лежала во втором ряду — слишком далеко, чтобы можно было разглядеть, что написано на регистрационном квиточке.

— Ты хочешь сказать, что она — Дженнифер Пендел? — спросил он глухо.

— Мне очень жаль, Робин.

Робин посмотрел по сторонам. Он попытался глубоко вздохнуть, но воздух, казалось, просто не проходил сквозь стиснутые зубы. И тогда он ударил в стекло кулаком. И еще раз. Противоударное стекло не поддавалось, но шум привлек внимание присутствующих.

Джулия обхватила его сзади.

— Робин, ради Бога!

Он вырвался.

— Будь все проклято! Чтоб вы все сдохли!!! — кричал он.

— Робин, ну пожалуйста! — Джулия все еще пыталась остановить его.

Он не мог вырваться, разве только швырнув ее на пол. Подбежала сиделка.

— Прошу вас! — громко сказала она. — Что тут происходит? Почему вы нарушаете распорядок госпиталя? Мне не хотелось вы вас выпроваживать!

— А мне не хотелось бы просить вас заткнуться, — так же громко сказал Робин.

— Робин, ради всего святого! — Джулия умоляюще смотрела на сиделку. — Он страшно расстроен, он плохо себя чувствует, ему плохо, извините. — Она пыталась как-то оправдать его. В конце концов она утащила его обратно в комнату ожидания.

— Робин, ты что, с ума сошел?!

— Вот именно. Сейчас поеду домой, возьму пистолет, вернусь и пристрелю обоих.

— Подожди! Приди в себя! Послушай, все не так, как ты себе вообразил! И ты можешь только напортить! — просила Джулия.

У него был совершенно отсутствующий взгляд.

— Робин! Она — мать твоего ребенка. Мать твоего сына. Ради Бога, успокойся! Хотя бы во имя сына! Успокойся хотя бы ради него!

Робин отшатнулся от нее, но Джулия все еще пыталась удержать его,

— Я еду домой, — сказал он.

— Если она очнется, она может спросить о тебе, — напомнила Джулия.

— Не сомневаюсь, что так оно и будет, — согласился Робин.

Джулия внимательно посмотрела на него.

— Робин, послушай. Тебе, видимо, еще хуже, чем я предполагала. Но у тебя есть сын, которому нужны мама и маленькая сестренка. Может быть, ты все же возьмешь себя в руки?

Он пошел прочь от нее, но неожиданно повернулся и спросил:

— И давно ты об этом знала? Скажи, как давно ты принимала участие во всей этой забаве?

Лицо Джулии исказилось.

— Прошу тебя, — тихо сказала она, — пойми. Я здесь бываю не чаще, чем раз в году. Ты мне всегда нравился. Талли знает, как я к тебе отношусь. Но она — моя подруга. Мой единственный друг.

— Удобно, правда? — сказал Робин.

Джулия схватила его за руку.

— Господи, Робин! Почему ты не подождешь, пока ей не станет лучше? Послушай, если бы ты хоть раз захотел поговорить со мной, я бы тебе сказала, что она никогда ни на что не жаловалась. Нельзя ее осуждать, Робин. Мы всегда все выплескивали, жалуясь и предъявляя претензии, а она была как оцепеневшая, и так продолжалось годами. Дай ей отдохнуть. Она теперь в реанимации. Орать и обвинять ты сможешь и потом.

Он вырвал руку.

— Будьте вы все прокляты, — сказал он. — Я ухожу. Передай, что я не хочу его видеть, когда вернусь.

— Скажи ему это сам, — резко сказала Джулия. — За кого ты меня принимаешь?

Робин вышел на улицу, оставил машину на госпитальной стоянке и пошел домой пешком. Сквозь снежную метель он брел по Техас-стрит, вдруг понял, что больше не испытывает ни боли, ни раскаяния.

— Будьте вы все прокляты, — бормотал он, пиная ногой снег. — Будьте прокляты!

Холодный воздух немного взбодрил его, но не смог погасить гнев. Домой он почти бежал. «Единственно, чего мне хочется по-настоящему, это избить ее, бить, пока она не закричит, не завопит от боли!»

На Техас-стрит, у дома 1501, он увидел машину Талли — белый от снега «камаро» и понял, что ему нужно. Он подбежал к машине, нашарив в кармане свой комплект ключей. Вот что ему нужно — сесть в машину и куда-нибудь поехать. Нельзя, чтобы сын увидел его в таком состоянии. Робин чувствовал, что близок к помешательству.

«Как разумно, правда? — думал он, заведя наконец промерзшую машину. — Мне надо куда-нибудь поехать, потому что я не хочу, чтобы Буми меня увидел. Это звучит здраво. Почти спокойно. Так почему бы мне не вылезти из машины и не войти в дом?»

Машина тронулась. Он заметил, что обогреватель плохо работает. Не счищая с машины снега, Робин поехал в сторону стоянки — неподалеку от «Фрито Лей», где когда-то Талли и Робин занимались любовью. Робин вышел из машины и подумал о Талли. И закричал. Было воскресенье, стоянка была пуста, и Робин кричал и кричал. Он бегал вокруг машины, что-то выкрикивая и тут же забывая, пинал ногами то снег, то машину.

Наконец, совершенно измученный, но все еще возбужденный и злой, Робин открыл дверцу и полез в бардачок за обрезком стальной трубы. Он всегда просил Талли возить его с собой — просто на всякий случай. Ей он так и не пригодился. Зато теперь был нужен ему самому.

3

— Папа, поедем к маме, — сказал Бумеранг, слезая с дивана.

Робин, все еще в пальто, подошел к нему и погладил по голове.

— Подождем немного, ладно? Маме все еще очень плохо.

— Как она? — спросила Хедда, выходя из кухни прихрамывая.

— Она в реанимации. — Робин взял ее за руку и увел обратно на кухню. Он понизил голос так, чтобы Буми не мог услышать. — Они не могут остановить кровотечение.

— О Господи! — сказала Хедда. — Ты, наверное, голоден? Хочешь сандвич?

Робин покачал головой и пошел в ванную. Он долго стоял под горячим душем и только после этого отважился войти в спальню. Постель была застелена еще с субботнего утра.

«Никто из нас не спал на ней этой ночью», — подумал он, ощущая саднящее чувство вины.

Робин позвонил в магазин, проверить, все ли там в порядке. Хотел было позвонить Стиву и Брюсу, рассказать им про Талли, но понял, что не в состоянии. Хотел позвонить Шейки и рассказать ей, но и этого он не мог. Он прибрал в спальне, пропылесосил пол, пришлось долго искать, куда Милли запрятала пылесос. Потом он прибрал спальню Бумеранга и пошел вниз кое-что постирать. Складывая и убирая в шкаф чистое белье, Робин посмотрел на часы в спальне.

Было три часа. Почти все воскресенье еще впереди. Это просто невыносимо.

— Сынок, — сказал Робин, надевая пальто. — Я пойду посмотрю, как там мама. Когда вернусь, попозже вечером или завтра мы пойдем туда вместе.

— Папа, но ведь сегодня Новый год! — сказал Бумеранг дрожащим голосом. — Я не хочу, чтобы мама была одна в Новый год.

— Бумеранг, она сейчас спит. Она даже поговорить с тобой не может.

— Ну и что! Я на нее просто посмотрю.

— Я оставил машину на стоянке у клиники, Буми.

— А мы возьмем мамину машину, — настаивал Бумеранг.

— Нуу… Мамина машина в мастерской. — Робину было страшно неприятно лгать семилетнему мальчику.

— Неправда! Мы же с нее снег счищали сегодня утром!

— Я отвез ее в мастерскую час назад.

— Ладно, — сказал Буми. — Пошли пешком.

— Это далеко.

— Неважно, — настаивал мальчик.

— На улице страшно холодно. Градусов двадцать, и ветер ужасный.

— А я закутаюсь, — заявил Буми, натягивая курточку. — Как ты думаешь, мне дадут подержать малышку?

Смирившись, Робин замотал его шею шарфом,

— Наверно, дадут, сынок. Думаю, они позволят тебе все что угодно.

Бумеранг улыбнулся.

— Меня мама научила. Она говорит, надо быть… убедительным… и настойчивым. Рано или поздно они или разрешат, или выйдут из себя. Так или иначе, а ты выходишь победителем.

— Ты уверен, что этому тебя мама научила? — улыбнулся в ответ Робин, на мгновение забыв, что мама — это Талли, и что он теперь должен ненавидеть ее. — Придется мне с мамой серьезно поговорить, а?

От Техас-стрит до Стормонт-Вэйл путь был неблизкий. И ветер был ужасный. Но Буми ни разу не пожаловался и храбро шел, держа папу за руку.

— Когда мы увидим маму, — начал Робин, — она, скорее всего, вся будет в проводах и трубочках.

— Это называется ИВЛ, да?

Робин взглянул на сына.

— Верно. Это вам в школе рассказывали?

— Нет. Это мне мама объяснила, когда бабушка лежала в больнице. А что такое ИВЛ, папа? — спросил мальчик.

— Искусственная вентиляция легких, — пояснил Робин. — Не надо этого бояться.

— А я и не боюсь, — сказал Буми.

Вид Талли, неподвижной, тяжело дышащей, подсоединенной, казалось, ко всем имеющимся в клинике аппаратам, испугал Робина. Он опустился на стул рядом с постелью. Буми взял Талли за руку.

— Она теплая, — сказал он успокаивающе. — Все будет в порядке.

Робин тоже дотронулся до ее руки. Она была не теплой. Она была горячей.

— По-моему, у мамы температура, — сказал Робин.

Бумеранг прижался к матери щекой.

— Бедная мамочка, дорогая… — прошептал он. — Я так надеюсь, что ты меня сейчас слышишь. Я сегодня весь вечер буду молиться, чтобы завтра у тебя никакой температуры не было.

Вошла та самая суровая сиделка и как-то очень по-деловому сказала:

— Вам пора уходить. Здесь можно находиться всего несколько минут. А уж детям сюда и подавно нельзя.

Робин встал.

— Благодарю вас за помощь и поддержку, — сказал он, беря Бумеранга за руку.

— Папа, пойдем теперь посмотрим на маленькую?

Они пошли. Сиделка детского отделения помнила утреннюю выходку Робина и заявила, что Дженнифер Пендел она Робину Де Марко не выдаст.

Робин почувствовал, что опять выходит из себя. «Благодарю тебя, Боже! — думал он, глядя на Бумеранга, прижавшегося лицом к стеклу. — Благодарю тебя за Бумеранга. Я все еще дышу только потому, что он со мной».

Робин и Бумеранг вернулись в комнату ожидания. Там сидела Джулия с чашкой кофе в руке. Но она была не одна.

— Джек! — закричал Буми, подбегая к человеку, сидящему рядом с Джулией. — Ты тоже маму навещаешь?

Джек кивнул. Робину хотелось сесть.

— Нам не дали с ней побыть, — сухо сказал он.

Джулия встала, положила руку на плечо мальчику и предложила:

— Бумер, пойдем посмотрим на твою сестренку!

Уже уходя, она обернулась к Робину, нависшему над Джеком, и спросила:

— Робин, ты идешь с нами?

— Да, папа, пошли! — попросил Бумер.

— Я побуду здесь, — спокойно сказал Робин. — А вы идите.

Мужчины остались одни, они смотрели друг на друга в убийственной тишине. Робин все еще стоял, Джек сидел. Он заговорил первым.

— Послушай, мне жаль. Мне страшно жаль…

— Да пошел ты со своей жалостью, — огрызнулся Робин. Он почувствовал, как глаза опять заволокло туманом, перед глазами все плыло, и подождал, пока туман рассеется.

— Ты что, не можешь убраться отсюда к чертовой матери? — сказал Робин. — Какого дьявола ты тут торчишь?!

Джек встал и засунул руки в карманы.

— Кто-то же должен был быть здесь. Тебя здесь не было, — сказал он.

— Ах ты гад! — в ярости прошипел Робин, — Да если бы ты убрался отсюда, я был бы здесь денно и нощно!

— Слушай, я могу подождать где-нибудь в другом месте. Я хочу быть здесь, когда она придет в себя. И потом — ребенок…

— Ах, ребенок? — сказал Робин. — Ребенок. Пристрелить бы тебя прямо сейчас, черт бы тебя побрал! Как ты посмел, ублюдок, как посмел дать свою фамилию этому ребенку?! Как тебе мысль-то такая пришла в голову?! Ты же ничтожество, ты просто дерьмо! Как ты посмел записать ребенка на свое имя?!

Джек немного отступил от Робина, который едва различал своего врага. Но Робин заметил, как Джек вынул руки из карманов.

— Я не дерьмо, — сказал Джек. — Я просто не знал, что делать.

— Ублюдок, ты хоть понимаешь, что они мне не разрешили взять малышку только потому, что ее записали не под моей фамилией?! И ее и мою жену?! — Он почувствовал, как глаза стали горячими и мокрыми и сжал кулаки, пытаясь досчитать про себя до ста. Ничего, ничего, спокойнее…

— Я не знал, что делать, — повторил Джек. — Слушай, извини. Я сейчас пойду и все исправлю.

— Ах ты гад, — снова сказал Робин. — Ну почему ты не оставишь нас в покое? Что тебе от нас надо?

— Прости, Робин, — сказал Джек. — Я знаю, ты не заслужил такого.

— Пошел к черту, — произнес Робин, отворачиваясь. — Чтобы я больше не видел твою рожу!

Джек снова засунул руки в карманы и не двинулся с места. Робин ничего не мог прочесть на его лице просто потому, что плохо видел это лицо. Глаза снова застлала какая-то пелена.

Робин пошел в детское отделение. Джулия с Бумерангом были внутри и Бумеранг держал на руках сестренку. Робина пропустили, надеясь, что Джулия проследит за ним, и после того, как он вымыл руки, ему позволили подержать девочку.

— Папа, она такая миленькая, — прошептал Бумер, — правда?

Спеленутая Дженнифер спала.

— Да, конечно, Буми, — согласился Робин, думая про себя, что это дитя похоже на пришельца из другого мира, на инопланетное существо, чудом оказавшееся в Стормонт-Вэйл. Кто на самом деле этот ребенок?

— Смотри, папа, она так похожа на маму! И волосики светлые! Интересно, какого цвета у нее глазки?

У ребенка действительно были беленькие волосики.

— Думаю, что у нее и глаза мамины, — сказал Робин. — Ну, пошли, Бумеранг. Пора домой.

Вечером, когда Робин укладывал Буми спать, мальчик спросил:

— Папа, а мама поправится?

— Конечно, поправится.

— Я знаю, почему ты не очень радуешься ребеночку. Потому что переживаешь за маму?

— Ну разумеется, поэтому, — сказал Робин. — И я, — с трудом добавил он, — я очень рад ребенку.

Потом Робин сел в кресло-качалку в детской и долго прислушивался к тому, как ворочался и вздыхал его сын.

— Папа! — позвал Бумер.

Робин открыл глаза.

— Папа, я вот что подумал. Ведь малышке будет трудно произносить имя «Бумеранг», как ты думаешь? Такое длинное имя. Может, вам с мамой стоит называть меня Робин? Это ведь мое имя, да?

— Разумеется, это твое имя, дорогой, — сказал Робин, вставая и подходя к кроватке. — Но мы всегда называли тебя Бумерангом. Это тоже твое имя.

— Да, я знаю, папа, — вздохнул Буми, отворачиваясь. — Но Дженнифер его не выговорит.

Новогодний вечер перешел в день. Просто очередной понедельник. Утро понедельника, день понедельника, вечер… Пульс у Талли был частый и слабый, давление падало. Она все еще не очнулась, и кровотечение не прекращалось. В понедельник ей сделали еще два переливания крови. Вечером кровь сдал Робин. Он не стал спрашивать, кто сдавал кровь утром.

Фамилию на квиточке в детском отделении заменили. Дженнифер Пендел Де Марко — вот и все, что уступил Джек Пендел Робину. «Что обо всем этом скажет Талли? — подумал Робин. — Надеюсь, она скоро придет в себя. Мне надо зарегистрировать рождение ребенка».

Воскресным вечером позвонила Шейки. Просто так, но Бумеранг, то есть Робин-младший, сказал ей, что у Талли родился ребенок. Лучше бы он этого не говорил. Шейки несколько минут выражала свой восторг, а потом поинтересовалась, как чувствует себя Талли. Робин солгал. Он сказал Шейки, что к Талли в реанимацию никого не пускают, а ребенок в карантине во избежание инфекции, и его тоже нельзя увидеть.

— Да она никогда мне не простит, если я не навещу ее и ребенка, — сказала Шейки.

— Не волнуйся, Шейки. Она незлопамятна.

Утром в понедельник Робин отправился в клинику и остался там до вечера. За Буми присматривали Хедда с Милли. Милли заехала в клинику и сказала, чтобы он не волновался, она останется у них на ночь. «Господи, спасибо тебе за Милли!» — подумал Робин.

Милли погладила Робина по рукаву и сочувственно сказала:

— Не волнуйтесь, мистер Де Марко. Все еще образуется и наладится. Мы за вас молимся.

Робин не был уверен, что правильно понял Милли. Он сомневался, что Милли имела в виду здоровье роженицы. Она сказала, что молится за него, а не за Талли.

Робин сидел в комнате ожидания то один, то с Джулией и пытался ни о чем не думать. Иногда он спускался вниз, в кафе, чтобы выпить что-нибудь или купить тиленол — унять ноющую боль повыше левого уха. О еде не было речи. Когда вечером давление у Талли опять упало, вопрос о возвращении домой тоже отпал. Талли ввели еще дозу сульфатов, и, когда ее руки уже не были такими горячими, Робин задался вопросом: «Значит ли это, что ее состояние улучшилось?» Судя по выражению лица доктора Бруннера он понял, что — нет. Он не хотел уходить из реанимации, но его настойчиво попросили. Видимо, к Талли рвались другие посетители.

Робин задремал в кресле, голова его свесилась набок. Но он поминутно просыпался. Сигнал интеркома будил его. Он вздрагивал всякий раз, ожидая услышать:

— Мистер Робин Де Марко, просим вас пройти в реанимацию на четвертом этаже.

Для размышлений времени было достаточно. К счастью, Джек нашел себе другую комнату ожидания, и Робин в основном сидел в одиночестве. Иногда он размышлял в детском отделении, держа маленькую Дженнифер на руках.

— Мамочка будет гордиться тобой, моя маленькая, — шептал Робин, гладя завитки волос на голове девочки. — Думаю, она хотела, чтобы Бумер был похож на нее. Но это даже лучше, что похожа на нее именно ты. Потому что ты — девочка, и вообще…

А иногда Робин думал так: почему Джек записал ребенка именно на свою фамилию? Был ли он год назад здесь? Или он не покидал Топику? Робин отсчитывал девять месяцев. Апрель. Апрель — не лучший месяц для покраски, черт возьми! Почему он назвал свою фамилию?

— Мне жаль, мистер Де Марко. Вашей жене стало хуже.

Было утро вторника, 8.30. Робин уставился в вытянутую физиономию доктора Бруннера. «Неужели и у меня такое же?» — подумал Робин.

— Я могу еще раз дать кровь.

— Спасибо, но это может не понадобиться. Мы в общем-то восстановили ей кровяной баланс. Но анализы показали инфекцию. Ночью ей ввели сульфаниламиды и четыре инъекции окситоцина. Однако наши надежды не оправдались, боюсь, эти препараты неэффективны. Мне очень жаль. Сначала все казалось гораздо проще.

— Насколько хуже ей стало? — спросил Робин

— Гораздо хуже.

— Ну так вколите ей еще антибиотиков!

Доктор Бруннер покачал головой.

— Она быстро слабеет, мистер Де Марко. Матка сокращается, а организм не реагирует на антибиотики.

Робин смотрел мимо доктора.

— Насколько она слаба?

— Давление катастрофически упало. Семьдесят на сорок пять. Последние два дня пульс был не больше пятидесяти ударов в минуту, а теперь…

Доктор отвернулся от Робина, и Робин отступил на шаг, надеясь, что пелена на глазах поможет ему увидеть выражение лица доктора, который был не в силах посмотреть ему прямо в глаза.

— … упал до сорока ударов. Мне страшно жалко.

— Значит, до сорока, — повторил Робин. — А какой считается нормальным?

— От семидесяти двух до девяноста двух. Во время сна — от пятидесяти пяти до шестидесяти пяти. Сорок не может считаться нормой. Я страшно сожалею…

Робин попытался собраться с мыслями.

— Насколько ненормален такой пульс? — продолжал спрашивать он.

И снова доктор отвернулся, едва открывая рот.

— Это близко к коме. Господи, мне так жаль!

— Боже! — воскликнул Робин. — Да сколько можно это повторять?! Хватит твердить, как вы сожалеете. Она еще не умерла. Помогите же ей, черт возьми!

— Мы стараемся, мистер Де Марко. Мы делаем все что в наших силах.

Доктор Бруннер пошел было дальше, но Робин догнал его.

— Подождите, — сказал он. — Я понимаю, ситуация очень сложная, я очень верю в ваш профессионализм…

Доктор Бруннер кивнул.

— Но, — продолжал Робин, — скажите, вы говорили с мистером Пенделом?

— О чем? — мягко спросил доктор.

— О родах, естественно.

— Да. От него мы получили всю информацию.

— Всю-всю? — переспросил Робин.

— А инфекция… В воскресенье вы говорили про инфекцию. Вы узнали, откуда она могла взяться?

— Мистер Де Марко, я не был уверен. Инфекция не исключалась. Нестерильные условия во время родов — это просто открытые ворота для бактерий. Мистер Пендел рассказал нам все, что знал сам. И миссис… Натали выглядела вполне сносно в воскресенье, не считая кровотечения.

— Да, да, да, — сказал Робин, тяжело дыша. — Но, может быть, вы что-нибудь проглядели!

— Мистер Де Марко, я понимаю, вы хотите помочь, но мы уже сделали практически все что могли.

Робин сморщился и пошел к Талли. Было девять пятнадцать утра.

Он привычно сел на свой стул. Иногда он привставал, чтобы видеть ее поближе, как он делал всегда, но этим утром что-то беспокоило Робина, скрежетало, как нож по тарелке. Что же это, черт возьми?!

Он оглянулся, сердце обрывалось при каждом «цыррр, цыррр». Что это? Что это такое? Сняв перчатки, он взял Талли за руку. Рука была прохладной.

— Талли… — прошептал он, склоняясь к ее лицу. — Талли! — уже громче позвал он, пытаясь разбудить ее, приблизив лицо к ее губам, надеясь уловить дыхание. — Талли?!

Дыхание было.

И тут Робин понял, что это. Что такое это «цыррр, цыррр».

Это был монитор кардиографа. Этот проклятый монитор, который раньше делал: бииип, бииип, бииип, бииип…

Пытаясь добраться до этой грызущей боли, Робин рванул пиджак, рубашку — так, что отлетели пуговицы, и наконец-то расцарапал себе голую грудь: вот так, вот так, еще, только пусть это кончится, пусть прекратится это цыррр, цыррр… Он схватил ее — вместе с этими трубками и всем прочим — и начал трясти. Он тряс ее и кричал. Из носа Талли вылетела трубка питания. Рот ее открылся, как буква «О».

В бокс вбежала сиделка.

— Что вы делаете?! — закричала она, пытаясь вырвать Талли из его рук. — Что вы делаете с пациенткой?! Она так слаба, а вы, что вы с ней делаете?!!

Робин отпустил Талли, и она снова повалилась на постель.

— Она не пациентка, — сказал он, еле переводя дух. — Она моя жена.

Робин вышел в комнату ожидания и присел радом с Джулией. Джулия была вымотана, ненакрашена и выглядела ничуть не лучше Талли. В девять тридцать пять доктор Бруннер подошел к Робину.

— Мистер Де Марко, извините нас. Я забыл предупредить вас о мониторе кардиографа. Сердечные сокращения — сорок в минуту — действительно очень низкие, и монитор их воспроизводит так, что слушать неприятно…

Робин так и сидел с голой грудью. Он перебирал пуговицы на рубашке.

— Это звучало… так неравномерно, — произнес он, запинаясь.

Доктор Бруннер откашлялся, потом соединил кончики пальцев, как перед молитвой.

— Мистер Де Марко, ее сердцебиение действительно неравномерно. Абсолютно. Пульс упал до тридцати пяти. — Он опустил голову и понизил голос. — : У нас в часовне есть священник, и если вы…

— Черт вас побери!!! — взорвался Робин. — Не говорите мне про священника! Лучше помогите ей!

— Мы сделали все что в наших силах. Мне очень жаль. Может быть, у вас есть знакомый священник…

Робин смотрел перед собой невидящими глазами. Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя твое…

— Я не могу ее покинуть, — сказал он.

— Да будет Господь с вами и с нею, — сказал доктор Бруннер.

Господи, царапает, царапает, ЦАРАПАЕТ!!!

— Да, — произнес Робин как-то невнятно. — Но я не могу оставить ее.

— Робин!

Он обернулся. За ним стояла Джулия. Она вытирала глаза.

— Отец Маджет, Робин. Отец Маджет. Поезжай и привези его, — сказала она.

— Джулия, вот ты сама поезжай и привези его.

Джулия опустила глаза.

— Я не могу, Робин… — она плакала. — Я не могу…

— Поезжай и привези его, если ты так этого хочешь, Джулия, — прошептал Робин, пытаясь говорить ровным голосом.

— Я не могу, Робин! Я тоже не могу оставить ее! Из-за нашей Дженнифер, из-за Талли! — говорила она плача. — Она ведь и моя тоже, Робин! Я знала ее задолго до того, как вы все ее узнали! Талли — она и моя тоже, пойми, — прошептала она.

В девять сорок Робин снова вошел в бокс. Он не стал подходить, просто стоял и смотрел на Талли. «Все еще будет хорошо, Талли, — подумал он. — Все еще будет хорошо, дорогая моя. Господь сжалится над тобой и сохранит тебя и меня…»

Господь — мой пастырь, и своей воли я не имею… Он успокоит меня на зеленых лугах и приведет меня к спокойной реке…

Но тревога внутри не утихала. «Стекло бокса, может, и непробиваемое, но звук оно пропускает. И я ясно слышу, хотя пелена и застилает мои глаза, я слышу скребущий звук монитора кардиографа, я слышу, как он удаляется, удаляется, и я чувствую себя таким одиноким. Одиноким, одиноким, одиноким…»

Робин сморгнул и быстро посмотрел направо, потом налево.

Слева он увидел Джека. В первый раз после того разговора в воскресенье в комнате ожидания.

Робин с трудом сглотнул, пытаясь протолкнуть застрявший в горле комок.

— Ей хуже, — сказал он Джеку.

— Я знаю, — ответил Джек.

Робин посмотрел на него повнимательней. Джек был небрит, глаза его были воспалены, с черными кругами от недосыпания. «Он чувствует то же, что и я», — подумал Робин. Господь мой пастырь…

— Что с ней? — спросил Робин.

— Потеря крови, — сказал Джек. — Я толком не знаю.

— У нее крови больше, чем мы с тобой ей дали. Тут что-то еще. У нее сепсис, и никто не знает отчего.

Джек приподнял голубую хирургическую маску. Робин заметил, что руки у него дрожат. Джеку пришлось повозиться, пока он не пристроил маску как следует.

— Я ничего не знаю, парень. Что я могу сказать? Все вроде было нормально и чисто, и казалось, все будет хорошо…

— А они… кто-нибудь говорил с тобой про это?

— Да, в воскресенье. С тех пор — ни разу.

Робин покачал головой.

— Что-то они просмотрели. И они, и ты. Есть что-то, о чем вы все забыли. Должно быть. Она умирает, потому что ты что-то проглядел.

Джек уставился в пол.

— Я рассказал им все.

Робин подошел к нему поближе. Он не отводил взгляда.

— Ну подумай хорошенько, — прошептал он, — попытайся вспомнить!

Джек повел плечами и подошел к двери бокса.

— Я все им рассказал. Все, что знал. Что я вообще понимаю в детях?

«Да, ты только знаешь, как их делать, ублюдок», — подумал Робин. Он вошел в бокс следом за Джеком.

— Только по одному, — сказала сиделка, уставясь на них обоих и время от времени поднимая брови.

— Я же сказала — по одному!

Робин оттолкнул ее.

— Пойдите и нажалуйтесь доктору Бруннеру, если хотите. Все равно она нас не слышит.

— Вы ее беспокоите.

— Кого? — не выдержал Джек. — Кого мы можем беспокоить, сестра Рэтчед?!

— Мое имя, — холодно сообщила сиделка, — Джейн Крейн. А вы беспокоите мою пациентку.

Ее никто не слушал. Джек уже стоял рядом с постелью Талли.

Сиделка Джейн Крейн схватила Робина за руку.

— Прошу вас выйти и подождать за дверью. И дайте ему побыть здесь, — сердито сказала она. — Он же стоял за дверью и ждал, пока вы сидели у нее, иногда часами. Так дайте же ему побыть с ней наедине несколько спокойных минут!

Робин уставился на сиделку, потом перевел взгляд на Джека. В стеклянном боксе в полной тишине он стоял рядом с постелью Талли. На коленях.

Робин повернулся и побрел в комнату ожидания.

* * *

В девять сорок семь Робин увидел, как Джек выбежал из реанимационного бокса.

— Я знаю, что это! Черт возьми, я понял! — кричал Джек. — Пуповина… что происходит с остатком пуповины?

— Он выходит, так? — сказал Робин вставая. — Он ведь к ней больше не прикреплен, значит, он должен выйти.

— Да, но к чему он крепится внутри нее?

— Да ни к чему. Он же вышел.

— Да, но к чему он крепился? Ну, как ее… плацента, верно?

Робин кивнул, с трудом сдерживаясь.

— А плацента — это живая ткань, верно? Живая ткань?

— Наверное, — смущенно сказал Робин. — Ну она вышла и что дальше?

— Вышла, — подтвердил Джек, сжимая кулаки. — Но ее пришлось немножко подтянуть. Я имею в виду… А что, если кусок плаценты все еще у нее внутри?

И они со всех ног понеслись по коридору. Робин забыл, как зовут врача. Джек вроде бы помнил, ах да, доктор Бруннер. У него еще такое вытянутое лицо. Они нигде не могли его найти, но вид бегающих, топочущих мужчин подтолкнул сестер на поиски врача, и Джек, бледный, трясущийся и заикающийся, забывая слова, в конце концов ухитрился кое-как объяснить то, что имел в виду, и лицо доктора Бруннера вытянулось еще больше. Он побежал обратно в реанимацию, крича на ходу сестрам: «Мейкер из интенсивной терапии, операционная номер один, первая операционная, немедленно! Пусть подготовятся еще двое. Джейн, нам понадобится кровь, — тут он показал на Джека и Робина, — и как можно скорее, пожалуйста! Поторопись!

Робин и Джек стояли у дверей реанимации, ожидая, когда вывезут Талли. Ее вывезли — вместе со всеми трубочками, с закрытыми глазами и с этим чертовым монитором, все еще скребущим: бииип, бииип, ЦЫРРР, ЦЫРРР…

Они снова дали кровь. Оба, сидя рядышком в маленькой комнатке. На предплечье Робина уже красовалась одна повязка. Он заметил, что у Джека их две.

Потом они встретили Джулию, и все вместе, втроем, пошли вниз, на третий этаж, в комнату ожидания операционного отделения.

…хлеб наш насущный даждь нам днесь, и остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим…

— С ней теперь все будет в порядке, правда? — сказал Робин, ни к кому конкретно не обращаясь, даже ни на кого не глядя.

Джулия не ответила — она вытирала платочком нос.

Джек посмотрел на Робина и сказал:

— Конечно, она же сильная как лошадь.

Робин кивнул. «Даже как корова. Сильней, чем я». Вся обостренность его чувств в последние часы уступила место какому-то бесчувствию, ступору. Робин услышал свой голос:

— А малышка — она ведь долго не выходила?

— Конечно, — произнес Джек, все так же глядя на Робина. — Очень долго. Талли чуть было не упустила все на свете.

— Ну, — сказал Робин, — она и Бумеранга чуть не упустила. Бумеранг родился быстро. Очень быстро.

Джек усмехнулся.

— А говорила, будто рожала Бумеранга два дня подряд и даже пришлось делать стимуляцию.

Робин улыбнулся в ответ:

— Да, она всем так говорила.

Ему почему-то было приятно, что Талли не сказала Джеку правду. «Человек — странное животное, — подумал Робин, — он всегда ищет, чем бы облегчить себе боль, все равно чем, пусть даже какой-нибудь ерундой». Но маленькая радость так же быстро улетучилась, когда Джек начал:

— Слушай, парень…

Робин отмахнулся от него, полуприкрыв глаза.

— Нет, — сказал он, вставая. — Это выше моих сил. Спасибо за то, что вспомнил про плаценту.

Он медленно подошел к окну. И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого… Я не боюсь дьявола, ибо Господь ведет меня. И во все дни жизни моей да пребудет твоя доброта и прощение… яко благ и человеколюбец… Господь мой, Господь, почто покинул меня? Робин никак не мог вспомнить, что это было, — псалом Симона под названием «Благословенная».

Он присел недалеко от окна.

Блаженны кроткие, ибо они наследуют…

Блаженны агнцы на заклание…

Блаженны алчущие, гонимые и униженные…

Господь мой, почто оставил меня?

Робину хотелось курить, но он не смел выйти из комнаты. Но, Господи, как хотелось курить! «Песня Кэти», — подумал он. — Песня Талли… И вот я пришел к сомнению, ко всему, что я почитал за истину, я стою один без веры, и все, во что я верю, — это ты…

Он вытащил зажигалку и щелкал ею, размышляя. Прости нас грешных… «Так, что еще я помню? Спасибо, мама, за то, что привела меня в церковь, когда я еще был ребенком, и за то, что заставляла меня учить эти молитвы, в которых я не нуждался все мои тридцать лет».

От всех зол и несчастий; от греха и от мук вечных, Великий Боже, помилуй нас. От слепоты сердца нашего, от гордыни; от зависти, ненависти и злобы; от блуда и всех других смертных грехов, от всех обманов мира, от войны и убийства, и от внезапной смерти… Всеблагой Боже, избави нас. Я так надеюсь, Талли, что ты не умрешь и не оставишь меня в одиночестве, как она оставила тебя и сделала одинокой…

Прошло еще два часа. Сто тридцать девять минут. Восемь тысяч триста сорок секунд… сорок одна… сорок две… сорок три…

Вошел доктор.

Робин и Джек встали. Джулия осталась сидеть.

— Все хорошо, все в порядке, — сказал доктор Бруннер, снимая хирургические перчатки. — Теперь можете быть спокойны. Она выкарабкается.

Робин упал в кресло. Но Джек продолжал стоять.

— Это ведь была плацента, да?.

— Да, мистер Пендел. Вы оказались правы. Часть плаценты осталась в матке. Эндометрия. На рентгене ее практически невозможно увидеть. А поскольку орган мертвый, он очень быстро разлагается, создавая ряд проблем, как вы уже знаете. Кровотечение, высокую температуру, сепсис, кроме того, серьезные повреждения самой стенки матки. Матка у миссис Мейкер всегда была слабая и нездоровая. У нее и раньше были проблемы с отделением плаценты. На этот раз, рожая дома, она попала в отчаянное положение. Но теперь все позади. Пульс уже поднялся до пятидесяти пяти и продолжает расти. Давление по-прежнему низкое, но все будет хорошо. Да, вот еще что… — Доктор Бруннер повернулся к Робину. — Чтобы спасти ее, матку пришлось удалить. Все остальные органы целы, но матку она потеряла. Я сожалею, — добавил он, отворачиваясь от Робина. — Еще раз спасибо вам за сданную кровь, джентльмены. И за вашу помощь, мистер Пендел, — добавил доктор Бруннер, пожимая ему руку.

Джек пожал ее в ответ. Робин откинулся в кресле. Был час ноль пять дня, второго дня нового 1990 года.

4

Робин вернулся домой ночью в среду. За Бумерангом ухаживали сразу три женщины: Милли, заламывающая бровь и повторяющая про себя молитвы о Робине, Хедда, прохромавшая в кухню, чтобы спросить, не хочет ли Робин поесть, и Шейки, которая укладывала Бумеранга спать.

— Спасибо, Шейки, — благодарно сказал Робин.

Шейки дотронулась до его руки.

— Как Талли?

Больше никто про Талли не спросил. Может быть, Шейки молилась за Талли?

— Замечательно, — сообщил Робин. — Скоро ты сможешь навестить ее и ребенка.

— Она все еще без сознания?

— Ей уже лучше, — сообщил Робин, складывая губы в подобие улыбки.

— Ты говорил со мной так раздраженно вчера вечером, когда звонил мне по телефону, — заметила Шейки. — С ней действительно все в порядке?

— Все хорошо. Я просто немного устал, вот и все, — сказал Робин, подавляя зевок. — Уже поздно.

Вскоре он уже сидел у кровати сына.

— Как мама, па? — спросил Бумеранг.

— Ей гораздо лучше, Буми. Ох, прости, Робин, РОБИН. Она скоро придет в себя.

— Вот она удивится, когда узнает, что у нее родилась девочка, правда, папа?

— Она будет просто поражена, — согласился Робин.

— Ребеночек просто прелесть, — сказал Бумер. — А когда она начнет говорить и все такое?

— Скоро, может быть, на следующей неделе, — сказал Робин.

— На следующей неделе? Уходи, папа. Я лучше спрошу маму, а то ты совсем ничего про детей не знаешь.

Робин улыбнулся. «Всегда кажется, что прошла всего неделя, — подумал он. — Всего неделя, прежде чем она тоже скажет что-нибудь вроде: «Уходи отсюда, папа». Интересно, скажет ли она это мне?»

— Робин-младший, — прошептал он. — Я так счастлив, что ты у меня есть, сынок.

— Папа, — сказал Бумеранг, отворачиваясь, — прекрати целовать меня. Спокойной ночи.

5

Талли очнулась. Она чувствовала себя слабой, хотела спать, но все же открыла глаза и увидела Робина, сидевшего напротив кровати. Все было в точности так, как ей грезилось, когда ее глаза были еще закрыты, однако это была реальность. «Он жутко выглядит», — подумала Талли, присмотревшись. Губы обкусаны, а темные круги под глазами занимали половину лица. Она пошевелила губами, и его карие глаза увлажнились.

— Робин, — прошептала она. — Как ребенок?

— Прекрасно, — ответил он, стараясь говорить не очень хрипло. — Получше, чем ты.

Талли заметила капельницу, подсоединенную к ее руке.

— Господи, — сказала она. — Я превратилась в мою мать.

Робин промолчал, скрестив руки на коленях, и она спросила:

— Как Буми?

— Прекрасно, — ответил Робин. — Он считает, что у него прехорошенькая сестра.

— Я уверена, что она именно такая. А какой сегодня день?

— Среда.

— Среда… — грустно повторила она, дотрагиваясь до груди. Ее посетила ужасная мысль: «У меня наверняка уже пропало молоко. Оно ушло». — Чем же они ее кормят? — чуть не плача спросила она.

— У нее все хорошо, Талли, — повторил он. Лучше, чем у тебя.

— А как дела у меня?

— Теперь лучше.

— А что со мной было? Последнее, что я помню, это как приехала «скорая помощь»…

— Верно. Выяснилось, что у тебя не вся плацента вышла. Кусок остался и начал отравлять тебя. Но теперь все хорошо, — добавил Робин, отворачиваясь.

Талли хотелось сказать ему что-нибудь утешительное. Он выглядел таким потерянным.

— С Новым годом, — сказала она. — Она родилась под Новый год.

— Я знаю, — сказал он.

У Талли внутри все сжалось.

— Робин, а где Джек? — спросила она спокойно, почти благоговейно.

Удар, снова такой удар! Откуда-то слышался шум воды и металлический лязг.

— Он за дверью, — сказал Робин. — Хочешь, чтобы я позвал его?

Талли не ответила. Все было таким смутным, странным, липким от пота, каким-то нездешним. Она отчетливо помнила только лицо Джека. Любимое лицо. И его хотелось увидеть снова.

Талли посмотрела на Робина. Он выглядел страшно одиноким. Она подавила в себе желание попросить его сесть поближе, обнять ее. Она подумала: «Наверное, после всего, что произошло, у меня совсем не осталось молока». А вслух сказала:

— Прошу тебя. Пожалуйста. Только на минуточку.

Робин встал и положил руку себе на горло. Жест, который Талли не поняла и который ей не понравился. Не в силах больше смотреть ему в глаза, Талли прошептала:

— Робин, прости меня, пожалуйста. Но она не была уверена, что он услышал ее — он был уже у самой двери.

В палату вошла сиделка, и Талли попросила принести ей ребенка. И тут через стеклянную дверь бокса заметила Джека. Он шел к ней и улыбался. С огромным облегчением она прошептала:

— Джек…

Он вошел, сел на кровать, обнял ее и прижался к ней.

— Привет, малыш. Пора просыпаться, спящая красавица. Ты побила даже собственный рекорд.

Талли пробормотала что-то нечленораздельное, и счастливый Джек улыбнулся и прижался лицом к ее щеке. Она подняла свободную руку и погладила его по голове.

— Джек, как она?

Он приподнялся, и она как следует рассмотрела его. Черные круги вокруг серых глаз и светлая щетина на щеках. Даже губы были бледными. Джек выглядел не лучше Робина.

— Талли, она такая красавица!

— Вы что, оба тут сидели все это время?

Джек кивнул.

— О Господи, — сказала Талли, отпуская голову Джека. — Бедный Робин.

— Бедный Робин, — согласился Джек. — Ничего страшного. Ты нас объединяла.

— А что было со мной?

— Да так. Робин ведь, наверное, сказал тебе. Кусочек плаценты остался в твоем замечательном животике.

— Да, он мне что-то говорил. Его удалось извлечь?

— Да, они его удалили, — сказал Джек, положив голову ей на грудь. — Но им пришлось удалить также и матку, Талл. К сожалению.

Все тело Талли напряглось как струна. Она оттолкнула Джека. Тот встал и пересел в кресло.

Когда она снова обрела голос, то сказала:

— Зачем они это сделали? Почему не дали мне антибиотики или что-нибудь еще?

Джек покачал головой:

— Ничего не помогало, Талли. Тебе не становилось лучше.

Талли пристально посмотрела в глаза Джеку, вспоминая изможденное лицо Робина, потом посмотрела через стеклянную стену и спокойно спросила:

— Они поинтересовались, к какой вере я принадлежу?

— Да нет, по-моему, — ответил Джек.

Талли отодвинулась.

— Значит, мне было совсем плохо, да? Матка никуда не годилась… — Она потрогала свой живот — стало больно. — Вряд ли я смогу рожать, да?

Джек только грустно посмотрел на нее.

Через несколько минут вошла сиделка Крейн с Дженнифер на руках. Она молча отсоединила капельницу и положила Дженнифер к матери. Девочка спала. Талли и Джек общими усилиями растормошили ее. Малышка проснулась и заплакала. Джек помог Талли сесть. Его огромные руки почти оторвали ее от постели. Талли приспустила с плеч больничный халат и поднесла Дженнифер к груди.

— Господи, да осталась ли там хоть капля молока? — прошептала она.

Сиделка Крейн подошла к ней с бутылочкой смеси.

— Забудьте, — сказала она резко. — У вас ничего не осталось. Она уже привыкла есть вот это.

Сиделка вышла, и Талли повернулась к Джеку,

— Что это с ней?

— Не обращай внимания. Все они грубоваты. То и дело поднимают брови, считая их каким-то особым оружием.:

— Почему?

— Почему? Талли, мы здесь были вдвоем. Постоянно. Я привез тебя, а потом приехал Робин и сказал, что он — твой муж.

— Но он и есть мой муж.

— Правильно. Потому-то они все так и ходят с поднятыми бровями. Мы вместе в реанимации. Вместе в детском отделении и оба просим показать ребенка. Впрочем, сиделка из детского отделения вела себя прилично, но, может быть, она просто ничего не поняла? Или виду не показывала.

Талли посмотрела на ребенка, сосущего бутылочку.

— Я страшная неудачница, — сказала он. — Ужасно, что я не могу кормить ее грудью. А ведь это мой последний шанс. Больше я уже никого никогда не буду кормить грудью. Бумеранг был первым и последним. — Она попыталась избавиться от давящего кома в горле. — Если бы я знала, я бы кормила его вдвое дольше…

— Ох, Талли! — сказал Джек, поправляя простыню. — Ты ведь и так кормила его до двух лет?

— Двадцать месяцев. Но если бы я знала, что эти двадцать месяцев последние…

— Ну, успокойся, Талли. Могло быть и хуже.

— Ненамного, — прошептала она, стараясь не заплакать..

Они прислушались к посапыванию Дженнифер.

— Она такая хорошенькая, правда? — сказала Талли.

— Красавица, — подтвердил Джек.

— Посмотри на ее светлые волосики! — восторгалась она.

— Ты хочешь сказать, на ее лысую головку? Где ты тут видишь волосики? Я, например, не вижу.

— Вот! И вот! И посмотри на ее глазки!

— А где реснички? — спросил Джек.

— Джек, ты просто невозможен! Ты вообще-то на нее смотрел?

— Все время.

Талли нежно покачала ребенка.

— Ты держал ее на руках? — спросила Талли.

— Все время, — ответил Джек.

Они посмотрели друг на друга взглядом глубже океана. Они сидели молча, пока Джек, усевшись поудобнее в кресле, не спросил:

— Талли, кто отвезет тебя домой?

Талли зажмурилась, прячась от этого вопроса, а значит, и от всей своей жизни. Но Дженнифер сосала так громко! Невозможно было спрятаться от нее. Талли протянула Джеку руки.

— Джек, я должна поехать домой. Я хочу увидеть моего мальчика. Мне надо прийти в себя. Я не слишком хорошо себя чувствую, ты сам знаешь.

— Я знаю.

— Как только мне будет получше, как только я почувствую себя в силах, я поговорю с Робином. Мы решим, как будет лучше. Хорошо?

Джек покачал головой.

— Похоже, выбора у меня нет?

— Пожалуйста, Джек, — прошептала Талли. — Будь терпеливым.

— Терпеливым? Да я скоро буду святым! — закричал Джек.

Все закружилось вокруг него, когда он увидел ее глаза — в них были горечь и любовь.

— Мне так жаль, Джек, — прошептала она.

Через десять минут Дженнифер уже спала. Вошла сиделка Крейн, забрала ребенка и сказала, все так же приподняв брови:

— Мистер Пендел, вы должны уйти. Ее хочет видеть муж.

— Пошла к черту, — прошептал Джек, наклоняясь, чтобы крепко обнять Талли.

— Это относится к ней или ко мне? — улыбнулась Талли.

Он поцеловал ее в лоб.

— Джек! Это ты позвонил Робину и сказал, что я родила?

Джек кивнул, глаза его потемнели и стали грифельного цвета.

— Кто же еще? Кому еще было этим заниматься, Талли Мейкер? Ты была так далеко, что я не мог с тобой посоветоваться. Вот я и сделал то, что счел нужным.

— Уверена, что ты был на высоте, как всегда, — сказала она, голос ее дрогнул. — Во всем.

Джек прижал пальцы к губам, послал ей воздушный поцелуй и вышел. А Талли поднесла пальцы к глазам, как когда-то Дженнифер, чтобы не выплеснулось море ее печали. «Я вымотана, — подумала она, — я так вымотана, я как выжатый лимон, я устала. Но наконец-то не осталось никаких секретов. Больше не будет лжи. Молчания по телефону. Нетелефонных разговоров. Не надо больше притворяться друг перед другом». Мысли ее путались, и она задремала, представляя себе, что все еще держит Дженнифер на руках.

6

Талли проснулась и увидела, что Робин снова сидит в кресле, несчастный и угрюмый. Он выглядел таким брошенным, что Талли чуть не разревелась в голос. Она протянула ему руку свободную от капельницы, и он подошел, сел рядом и обнял ее обеими руками, а она гладила его затылок, спину и вздрагивающие плечи.

Во вторник Талли перевели в послеоперационное отделение. Там она провела неделю. От посетителей не было отбою. Кроме Робина, Джека и Джулии, Талли навещали родители Джулии, Шейки с Фрэнком, Брюс с Линдой, Стив с Карен и Тони Мандолини. Каждый день после школы забегал Бумеранг.

Пришли Шейки и Фрэнк. Улучив момент, когда они остались вдвоем, Шейки сказала: «Я видела машину Джека на стоянке, Талли».

— Видела? Ну и хорошо! — сказала Талли.

— Зачем он здесь? Ты не думаешь, что это слишком для бедного Робина?

— Ох, Шейки! Помолчи. Робину не нужна твоя жалость. А мне — твои оценки. Все складывается хорошо. И не забывай, когда ты родила близнецов, он приезжал и к тебе.

— Да, но он приезжал не один.

— А он и сюда приезжает не один. Он приезжает с Джулией.

— О Талли…

— О Талли… Все — хватит! Побереги слова, Шейки. Тем более что ты ничего не понимаешь! — резко перебила ее Талли.

— Талли! Ведь это то, о чем я тебе говорила.

— Вот и прекрасно! Ты была права! А теперь сделай одолжение и заткнись. Ты как пластинка, которую «заело».

— Талли, я тебе уже один раз говорила и опять скажу. Он разобьет тебе сердце.

— Ох, Шейки, и что из этого? Кому интересно мое дурацкое сердце?

Есть разбитое сердце Робина. И сердце Бумеранга. И Дженнифер. А еще — Джека Пендела. Так кому какое дело до ее дурацкого сердца?

Приехала даже Хедда. Ее привез Робин — она захотела проведать дочь. Талли притворилась спящей.

— Скажу тебе честно, — услышала Талли ее слова. — Ты — самое большое разочарование в моей жизни. Ты держишь первое место. Даже твой отец — на втором. Я получила его, когда ему было двадцать два, и прежде, чем стать моим, он уже много чьим побывал — маминым, папиным, бабушкиным. Но ты-то с самого начала была со мной — и гляди, какая неудача. Я даже говорить с тобой об этом не хочу. Мне просто омерзительно говорить с тобой, грустно и оскорбительно. Не знаю, за что ты так издеваешься надо мной? Мне только жаль твоего сына, Бумеранга, и девочку. И жалко Робина. Ты всем искалечила жизнь, всем, даже себе самой, и тебе на это наплевать. Ты думаешь, все будет, как раньше? Ты думаешь, все может быть по-прежнему? Думаешь, если бы твой отец вернулся ко мне и я бы приняла его, то все было бы по-прежнему? Господи, как я хотела, чтобы у меня была другая дочь! Другая дочь! Мы никогда не ладили с тобой. Я так хотела иметь дочь, с которой мы дружили бы. Иногда мне вообще казалось, что ты не моя дочь. Ты никогда не заботилась обо мне, ты желала мне смерти, я знаю, что желала. Я знаю, что ты не хотела, чтобы я жила вместе с вами. Ты мне угрожала пистолетом. Как ты могла? Что же это за дочь, которая так обращается со своей матерью? Нет, ты плохая дочь. И плохая жена. Этот человек любит тебя больше всего на свете, а тебе на него наплевать. Я никогда не могла понять, за что тебя так любит Бумеранг. А теперь эта малышка… Как ты будешь с ней? Как бы я порадовалась на старости лет, если бы она отплатила тебе за меня. Талли, я знаю, ты меня слышишь — у тебя кулаки сжаты, но можешь не отвечать. Я привыкла, что ты не отвечаешь мне. Все к этому привыкли.

7

Талли вернулась домой.

Первое, что она сказала, еще вылезая из машины, было:

— Где моя машина?!

Робин обнял ее за талию.

— Входи, Талли, здесь холодно.

— Где моя машина? — повторила она, не двигаясь с места.

— Входи. Ребенка простудишь.

Она вошла, повторив еще раз:

— Где моя машина?

— Папа сказал, что она испортилась, — вставил Бумеранг, поскольку Робин не отвечал.

Талли повернулась к Робину.

— Что ты имел в виду под словом «испортилась»? — спросила она

— Сними пальто, Талли, — сказал Робин.

— Где машина, Робин?

— Бумеранг, иди к себе наверх. Маме с папой надо поговорить.

— О чем поговорить? — громко спросила Талли. — Я спрашиваю всего-навсего, где моя машина.

— Папа сказал, что она в мастерской, сказал Бумеранг. — Что-то там испортилось.

— Она в мастерской, Робин?

— Ты действительно хочешь знать, где она, Талли? — спросил он.

— Конечно, хочу! Так где же?

— Тогда пошли со мной, — сказал, Робин. — Не снимай пальто.

— Я тоже пойду, — заявил Бумеранг.

— Нет, — ответил Робин. — Ты останешься с бабушкой. Мы скоро вернемся.

Талли, все еще с маленькой Дженнифер на руках вернулась в машину. Они тронулись с места.

— В сотый раз спрашиваю тебя — где машина, Робин?

— Талли, прости меня.

Она стукнула кулаком по приборному щитку.

— Что ты сделал с моей машиной? Что ты, придурок, сделал с машиной Дженнифер?

— Прости меня, Талли. Я был в такой ярости…

— Робин, не надо мне это рассказывать, скажи просто, куда ты дел машину?

— Я тебе ее сейчас покажу, — ответил он, полный решимости, и через минуту они въехали на стоянку Фрито-Лей. Было раннее воскресное утро. Стоянка была пуста, ни одной машины. «Камаро» на стоянке не было.

— Какого черта ты меня сюда привез? — спросила Талли, вытирая слезы. — Я не собираюсь заниматься с тобой любовью.

— Я привез тебя сюда, чтобы показать твою машину, — сказал Робин. — Но кто-то ее уже увел.

— Ты что — оставил ее здесь? — возмутилась Талли. — Ты ее здесь бросил, чтобы ее сперли?

— Нет, Талли, после того, что я с ней сделал, вряд ли кто-нибудь покусился бы на нее.

— А что ты с ней сделал? — тихо спросила она.

— Прости меня, я ее просто изувечил. Я взял тот обрезок трубы, который ты с собой возила, и выбил все стекла, и еще кое-что… Знаешь, даже хорошо, что ты не видела…

Жестом Талли приказала ему замолчать. Несколько минут она не могла ничего произнести.

— Как ты мог так поступить со мной? — наконец спросила она.

— Талли! Как ты могла так поступить со мной?

— Ты подонок.

— Обзывай меня, как хочешь. Я, по крайней мере, попросил прощения.

— Ты просто подонок. Теперь я ни за что не попрошу у тебя прощения..

— О, — удивился Робин, — у тебя, оказывается, другие планы?

— Поехали, — сказала Талли, садясь от него как можно дальше. — Хорошо, что я не видела мою машину. Ты не должен был привозить меня сюда. Ты должен был просто сказать мне. При сыне. Поехали.

Проходили дни. Дни, заполненные сном и едой и невозможностью нормально пописать, — из-за швов было больно. Дни, когда можно было не одеваться. Дни посетителей. Джулия, пока не приехала Лаура и не забрала ее, приходила почти каждый день. Приходила и что-то доказывала, не то уговаривала, не то отговаривала. Талли быстро надоедало вникать. Джулия поминутно твердила, как она счастлива, что Талли осталась жива.

«У меня и выбора-то не было», — думала Талли.

Дни шли за днями. И однажды Талли исполнилось двадцать девять лет, и никто и не вспомнил об этом, только Джек позвонил ей. Через несколько дней вспомнили все, но уже было поздно. Милли приготовила праздничный стол, и Робин попросил ее остаться на ужин. Хедда, Робин, Талли, Милли и Бумеранг ели куриные котлеты, приготовленные Милли, а Дженнифер лежала в столовой в плетеной колыбельке.

— Я почти жалею, — сказала Талли, — о тех годах, когда мне исполнялось то семь, то восемь, то пятнадцать, а я и не подозревала об этом.

Все посмотрели на Хедду и быстро опустили глаза в тарелки, кроме Робина, который, не мигая, смотрел на жену.

— Это что — обязательно? — спросил он Талли, когда они остались наедине. — Тебе необходимо делать так, чтобы всем было плохо? Тебе все еще мало?

Талли не ответила, вышла из комнаты и уселась в кресло-качалку в детской Дженнифер. Там она и уснула. Она вернулась в постель только в три ночи, но Робина в спальне не было. Она сошла вниз, но его и там не оказалось. В конце концов Талли нашла его в комнате Буми. Расталкивая мужа и складывая покрывало с постели Бумеранга, она говорила шепотом:

— Робин, сколько раз я тебя просила? Не кури здесь или хотя бы открывай окно — не надо ему дышать этой гадостью.

— Да, да, да, — отозвался он. — Ты говорила мне.

Проходили дни, заполненные поглощением еды, которую приносила преданная Милли, возней с Дженнифер, которую приносила та же Милли, сменой пеленок и переодеванием Дженнифер, чем, впрочем, тоже занималась Милли. Жаль, что Милли не занималась одеванием взрослых. Тогда Талли могла бы сойти вниз. Или даже выйти на улицу. А так она просто валялась в постели. Единственный в доме телевизор стоял внизу, а спускаться вниз не хотелось. Робин спросил, не хочет ли она, чтобы телевизор перенесли наверх, но и этого ей не хотелось.

Изредка Талли разговаривала с Милли. Очень редко. В основном она просто валялась в постели. Милли входила, открывала окна.

— Как погода, Милл? — могла спросить Талли.

— Холодно, миссис Де Марко, — отвечала Милли. — Холодно.

— Два раза одно и то же повторяет, — бормотала Талли.

Робин наконец-то вернулся на работу. Больше ничего он для нее сделать не может, думала Талли. Пусть лучше идет и зарабатывает деньги. Талли много спала, потом ворочалась в постели, глазела из окна, покрашенного когда-то Джеком. Часто трогала пальцами вертикальный шрам на животе, который живо напоминал ей о том, что Бумеранг и Дженнифер — ее единственные дети и других не будет.

Талли не могла собраться с силами и позвонить Джеку. Знала, что он ждет ее звонка, и просто не могла позвонить. Она не представляла себе, что скажет ему. И точно так же не знала, что сказать Робину. Талли разговаривала с Милли и Бумерангом. Еще она шептала разные ласковые слова маленькой Дженнифер. С Хеддой Талли совсем не разговаривала, даже когда мать приходила к ней в спальню спросить, не надо ли ей чего. «Милли приносит мне все, что нужно», — отвечала она, не поворачивая головы.

В начале февраля Талли наконец разрешила прийти Джеку. И то только потому, что испугалась: если не позвать его сейчас, он бросит ее и уедет в Калифорнию.

Талли не стала никуда отсылать Милли. Какой смысл, если Хедда все равно рыщет в доме? Талли даже встала с постели, приняла душ и оделась — ради него. Но вниз она спускалась медленно, словно заново училась ходить.

Хедда и Милли сидели на кухне и с удивлением посмотрели на нее.

— Мама, не могла бы ты уйти к себе в комнату? Сейчас приедет Джек. Милли, а почему бы вам не сделать перерыв? Пройдитесь по магазинам или еще куда-нибудь. — Талли с трудом говорила. Стоять было тяжело. Она держалась за живот.

— Ты уверена, что этот человек должен войти в этот дом? — спросила Хедда. Милли молча рассматривала чай в чашке.

— Мама, я хочу, чтобы ты ушла к себе. Я не хотела, чтобы ты тут жила, но раз уж ты здесь…

— Что ты творишь, Талли? — сказала Хедда. — Что ты творишь?

— Я не собираюсь перед тобой отчитываться. А теперь, мама, пожалуйста, у меня нет сил с тобой препираться. Пожалуйста, уйди.

Хедда встала, но перед тем, как выйти, произнесла:

— Сейчас ты еще отвратительнее, чем раньше.

— Да, и при этом еще от тебя не завишу, — сказала Талли.

Хедда вышла. Талли посмотрела на Милли, которая все еще сидела, уставившись в свою чашку.

— Идите, Милли, все будет в порядке. И не осуждайте меня.

— Нет, миссис Де Марко, я вас не осуждаю, — сказала Милли. — Я хочу помочь. Но что скажет мистер Де Марко?

— Надеюсь, как можно меньше. Вы можете помочь мне, а заодно и Шейки. Идите в «Шанель», найдите Шейки и дайте ей деньги. Она взамен даст вам губную помаду.

Прозвучал звонок, и сердце Талли дрогнуло, потом остановилось, потом снова дрогнуло и чуть не разорвалось от счастья, когда она увидела его. Она пробормотала «привет» и пропустила его в дом.

Они поднялись наверх к Дженнифер. Раньше в этой комнате занимались спортом, а теперь переоборудовали под детскую. Кроватка Дженнифер стояла в дальнем углу.

Талли взглянула в окно и вспомнила, как однажды жарким июлем стояла снаружи на стремянке с кистью в руке.

Джек прижал к себе Дженнифер, покачал ее, положил на пеленальный столик и снял с нее ползунки и пеленки. Он внимательно рассмотрел ее голенькую — ее личико и тельце, носик, губы, глаза и лоб, головку с тоненькими волосиками, шейку и плечики, ручки с маленькими пальчиками, живот и ножки, даже ступни. Талли почувствовала себя уставшей. И сломленной.

— Посмотри, — спокойно сказал Джек, — посмотри, — он показал на ее пальчики на ногах, толстенькие и широкие. — Разве могут быть сомнения в том, чей это ребенок?

Талли смотрела в сторону.

— Нет, — отозвалась она, — сомнений быть не может.

Джек поменял Дженнифер пеленки, одел ее, и они все втроем спустились вниз. Талли подогрела бутылочку и дала Джеку, чтобы он покормил дочь.

— Как дела? — спросил он ее.

— Прекрасно! — Она постаралась, чтобы голос ее звучал весело. — А у тебя?

— Нормально. Сама понимаешь, почти ничего не делаю. Я не так уж занят, как ты.

— Ты всегда тяжело переживаешь зиму, верно?

Он погладил Дженнифер по головке.

— Я вижу, ты с ним еще не переговорила.

— Я пока к этому не готова.

— Ну конечно, нет. А мне что прикажешь делать? Я не могу сюда приходить, он вправе пристрелить меня за вторжение.

— Я поговорю с ним, как только смогу. Пожалуйста, не уезжай из Топики.

— О Талли, — сказал он, — с меня хватит.

— Может быть, она тебе снова понравится? — с надеждой спросила она.

— Талли, прекрати, — сказал Джек. — Ты же знаешь, мне здесь жизни нет. Я не хочу тут оставаться, и ты тоже. Слушай, мы можем уехать в Калифорнию, и я сниму дом в каком-нибудь большом городе, и буду работать там круглый год, и ты тоже пойдешь работать, как только захочешь. Талли, мы оба этого хотим. Так чего же мы ждем?

— Я поговорю с ним, — сказала она твердо. — Я все еще неважно себя чувствую.

— Я знаю. Подумай, как тебе были бы полезны теплый климат и солнце.

Она прикрыла глаза и посмотрела на Дженнифер.

— Наверное, это здорово, — сказала она.

— И чего же ты ждешь?

Она покачала, головой.

— Джек, все не так просто.

— Ну и что?

Она попыталась подумать, что же было еще. Что-то ведь было. Что-то большое, как гора Святой Елены. Огромное, как пустыня Гоби. Такое же мучительное. Такое же непреодолимое.

— Робин не отдаст мне Бумеранга, — сказала она угрюмо.

В комнате было слышно только чмоканье Дженнифер. Талли вдруг снова ощутила за спиной тяжелое дыхание. Наконец Джек спросил:

— Талли, так как же?

Талли не отвечала.

— Я не отдам Дженнифер, — сказал Джек, дрожащими руками дотрагиваясь до головки ребенка:

Талли все еще молчала.

— Талли, — мягко сказал Джек, наклоняясь и заглядывая ей в лицо. Неужели ты позволишь мне уйти?

Нет! — хотела закричать Талли, но не произнесла ни слова.

Уложив вечером Бумеранга спать, Робин прошел в спальню и сел у окна. Он сидел, а Талли лежала, уставившись в стену.

— Значит, так, Талли. Хедда рассказала мне, что приходил Джек, — начал разговор Робин.

Талли, не глядя на него, кивнула.

Робин молчал, пока веки ее не задрожали.

— Ну хорошо, сказал он. — Чего же ты хочешь?

«Я хочу, чтобы все было так, как было. Я вообще не хочу, чтобы что-нибудь происходило», — думала Талли.

Робин продолжал.

— Талли, я хорошо тебя знаю. Я знаю, ты хотела бы, чтобы все было так же ясно и четко, как раньше. Я бы искал выход, а ты продолжала бы поступать по-своему. И вот к чему мы пришли. Если я терпел до сих пор и ничего не предпринимал, то только потому, что ждал, когда ты придешь в себя. Но — увы. В себя ты не пришла. И выхода я теперь не вижу.

Я почти принял все, закрыл глаза на твои приходы и уходы, но ты сделала все, чтобы это стало невозможным. Он назвал ребенка Дженнифер Пендел. Почему он это сделал? Как он мог так нарушить приличия? Я подсчитал. Она что, действительно его дочь?

Талли кивнула.

— Это возможно. — Она не была готова рассказать Робину всю правду.

— Каким образом? Он что, торчит здесь теперь весь год?

— Вашингтон, — холодно сказала Талли. — Мы вместе ездили в Вашингтон.

Робин сжал ладони между колен и закурил.

— Понятно. А возможно ли, что она моя?

— Возможно, — произнесла Талли, отворачиваясь от окна. Она не в силах была сказать ему правду.

— Может быть, сделать тест на определение отцовства?

— Если хочешь.

— А ты бы чего хотела?

«Чтобы все шло так, как шло», — подумала Талли, но сказала:

— Я бы не хотела никаких тестов.

— Почему?

«Потому что я и так знаю», — подумала Талли и хотела уже сказать это.

— Потому что для меня это неважно, — сказала она.

— Ты хочешь, чтобы девочку записали как Дженнифер Пендел?

— Нет, — сказала Талли. — Мы с тобой женаты. Бумеранг — ее брат. Зарегистрируй ее как Дженнифер Де Марко. Дженнифер П. Де Марко.

Талли не смотрела на него, но услышала, как он сказал:

— Талли, что ты со мной делаешь?

— Прости меня, Робин, — сказала Талли, все еще не поворачивая головы. — Прости меня, пожалуйста.

— Я прошу тебя, Талли. У меня нет выбора. Но ты должна принять какое-то решение. Мы с тобой можем не говорить, не есть вместе, не пить и не смотреть друг на друга, и не дотрагиваться друг до друга еще несколько дней, недель, может быть, месяцев. Но ведь не может это тянуться годами! И невозможно делать вид, что не существует Дженнифер Пендел Де Марко.

— Тогда зарегистрируй ее как Дженнифер де Марко.

— И что это изменит?

«Ничего. Думаю, что ничего», — подумала Талли и спросила:

— Робин, если ты подозревал, то почему не спросил меня? Почему ничего не сказал?

— Зачем? И что я мог сказать?

— Ну сказал бы, что для тебя важно, чтобы этого не было.

— Талли, мне-то важно, чтобы это было важно для тебя. Чтобы ты осталась со мной потому, что сама этого хочешь. Да у меня и в мыслях ничего другого не было. Единственное, что мне было известно, это то, что вы вдвоем хороните и перехораниваете Дженнифер.

Талли ничего не ответила. Ей нечего было сказать.

— Сейчас уже поздно притворяться, но по твоему отсутствующему взгляду я вижу, что ты все еще лелеешь какую-то дурацкую надежду, что как-нибудь вся ситуация прояснится сама собой и я в один прекрасный день снова закрою глаза. Говорю тебе, Талли, это невозможно. Я еще: не умер. Ты меня еще не убила.

— Робин, знаешь, — сказала Талли, — я ведь тоже не спрашивала тебя, где ты проводишь время в Манхэттене по субботам, почему так поздно возвращаешься. Я никогда не звонила Брюсу, никогда не пыталась узнать. Я просто была уверена, что если ты вдруг захочешь изменить свою жизнь, то поставишь меня в известность.

Робин улыбнулся.

— Хорошо, Талли, теперь я задаю тебе тот же вопрос. Если бы ты хотела изменить свою жизнь, ты бы мне сказала?

Она оставалась безмолвной и неподвижной.

— И знаешь, что я думаю? — Робин усмехнулся. — Я думаю, что ты бы мне ничего не сказала. Ты для этого трусовата. Ты всегда была трусихой.

— Ты прав, — произнесла она тихо. — Все это слишком тяжело для меня, и я не могу принять решение прямо сейчас.

— Ладно, Талли. Но пока он не должен приходить в этот дом. Этого больше не будет.

Она кивнула.

— А если?

— Тогда я просто вышвырну тебя вон.

— Только меня, — переспросила она, — или моих детей тоже?

— Только тебя, Талли.

Она помолчала.

— Он больше не придет, — наконец произнесла она.

Робин погасил сигарету и немедленно закурил другую.

— Можешь ты хоть раз в жизни, один-единственный раз быть со мной откровенной? Скажи честно, Талли, чего ты на самом деле хочешь?

И Талли ответила, отвернувшись от него и с удивлением слыша свой голос как бы со стороны:

— Я хочу изменить свою жизнь.

Она услышала, как он вскочил со стула, подошел к кровати и присел на краешек

— Я не ошибся? Я не ослышался?

Она кивнула.

— Ты сказала честно. Могу я спросить еще кое о чем? Я сам не знаю, смогу ли задать этот проклятый вопрос. Ну ладно, Талли, будь честной, скажи ты любишь его?

Она кивнула, не в силах посмотреть ему в глаза. Она была раздавлена, уничтожена тем, что за все это время он ни разу не захотел спросить — любит ли она его?

— Талли! — Он еще ближе подвинулся к ней и перевернул ее на спину. — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня. Так будет лучше. Теперь ответь мне еще раз: ты любишь его?

— Да, — прошептала она. — Я его люблю.

Он сел.

— Понятно. А я думал, вы дружите в память о Дженнифер. Вот оно что…

— Так и было.

— Ясно. А потом стало по-другому. И ты хочешь уйти к нему?

— Да, — ответила она, — я хочу уйти к нему.

Он отодвинулся и встал.

— И чего же ты ждешь, Талли? Разрешения?

— Я хотела поговорить с тобой. Хотела выяснить…

— Что выяснить? Кому достанется телевизор? Забирай все, Талли. Я куплю себе новое барахло.

— Я не про телевизор, Робин, — прошептала она. — Я про Бумеранга.

— Что — про Бумеранга? — Робин в недоумении уставился на нее.

— Ты… Ты позволишь мне забрать Бумеранга?

Робин подлетел к постели, наклонился над ней и занес кулак.

— Будь ты проклята, Талли, чтоб ты сдохла, — выдохнул он. — Почему бы тебе не взять кольт, что лежит у тебя в тумбочке, и не выпустить мне мозги? Тебе сразу станет легче жить! Всего пару лет в тюрьме — и ты сможешь воссоединиться с детьми и с ним тоже. А еще лучше — дай-ка я разобью тебе физиономию да сломаю руку, и тогда ты сможешь настаивать на убийстве в целях самообороны! А я хоть душу отведу!

Он отошел от нее, схватил с пола подушку и швырнул ее на постель.

— Можешь уходить, если хочешь, — произнес он, выходя из комнаты. — Но ты никогда — слышишь? — никогда не получишь моего сына!

8

Талли с Джеком увиделась через неделю. Они встретились вне дома. Талли забрала спеленутую Дженнифер и пошла на свидание к Джеку возле университета Уэшборн. Они отправились на студенческий стадиончик и принялись гулять по кругу.

— Джек, что нам делать? Робин не разрешит мне забрать Бумеранга.

— Конечно же, нет, — сказал Джек. — Этого следовало ожидать. Тебе придется бороться.

Талли покачала головой.

— Ни один суд не присудит мне ребенка. Я же собираюсь забрать его из дома и увезти за полторы тысячи миль в неизвестность. Если даже мне не откажут окончательно, то потребуют, чтобы я жила в Топике. Я присутствовала на таких судах много раз. Я знаю. Суд всегда основывается на интересах ребенка.

— В интересах ребенка оставаться с матерью, — заметил Джек.

— Я тоже так считаю, — согласилась Талли. — Но Робин думает иначе. Он все пустит в ход. Он не хочет потерять мальчика. Он расскажет суду про мои порезанные запястья, и я уже никогда не получу опекунство. Кроме того, — добавила она, — я даже не уверена, что Бумеранг захочет поехать со мной и оставить отца. Нет, глупо об этом и думать. Я не могу судиться за сына. Уж лучше, как Соломон, достать нож и разрезать его надвое. Нет, я должна найти способ уговорить Робина, чтобы он отдал мне Буми, или… — она замолчала.

— Или что? — спросил Джек.

— Или уговорить себя жить без него, — с усилием произнесла Талли.

— Но в любом случае ты уходишь ко мне?

— Да, — сказала Талли, преодолевая ветер. — Я в любом случае ухожу к тебе.

Чуть позже она добавила:

— Есть еще одна проблема — моя мать. Кто-то должен заботиться о ней. Я, конечно, не возьму ее с собой в Калифорнию, но нельзя и бросить ее на Робина.

— А почему бы и нет? — сказал Джек. — Это можно включить в договор о разводе.

Развод. О Господи!

— Все это надо продумать. Я не хочу никому причинять боль. Я не хочу причинить боль Робину.

— Робину ты уже причинила боль, — сказал Джек. — Что ты еще можешь ему сделать?

— Лучше бы ты этого не говорил Джек, — сказала Талли.

Они еще немного погуляли.

— Талли, я знаю место, где тебе понравится. Кармел-Он-Зе-Си. Это городок с белыми крышами, прямо на берегу океана. Даже из названия видно. Я поеду туда и подыщу домик, где мы могли бы поселиться, прямо у воды, если получится. Чтобы у нас уже было жилье, когда мы все отправимся в Калифорнию.

— Поедешь? Один? Что значит — поеду?

— Талли, тебе нужно время, чтобы мирно решить все свои проблемы. Видеться открыто мы не можем. Время притворства кончилось, и, с одной стороны, это хорошо, а с другой стороны — не очень. Кроме того, я же еду, чтобы подыскать нам дом. Мы же не можем жить в фургоне.

— Понимаю, — сказала она сквозь слезы. — А что, если я разведусь, а ты не приедешь?

— Талли, клянусь тебе, я вернусь за вами. Я буду звонить тебе каждую неделю и повторять, что вернусь.

— Джек, я не хочу, чтобы ты уезжал, — Талли изо всех сил пыталась не заплакать.

Джек остановился и прижал их обеих к себе.

— Тебе здесь от меня никакого проку. Я сижу целыми днями и смотрю телевизор. Или читаю газеты. Или брожу миля за милей. Я не переношу зиму. Я жду твоего звонка, жду, когда ты позовешь меня к себе. Я несчастен, и ты тоже несчастна. Я места себе не нахожу, сидя здесь и ожидая, когда же ты решишь нашу судьбу. Я не Джереми, Талли. Я поеду в Кармел и сниму для нас дом. Тебе непременно понравится Кармел. И детям тоже.

— Им-то, конечно, понравится, — пробормотала Талли. — Когда ты вернешься, Джен исполнится уже шесть месяцев!

— Талли, Дженнифер исполнится шесть месяцев независимо от того, уеду я или нет. Я все равно ее не вижу. Я не качаю права и ничего не требую, нет. Но я и тебя совсем не вижу, и ее, и мне надоело жить урывками. Последние три года я видел тебя только урывками. И я устал от этого. Я хочу, чтобы ты вся была моя.

— Давай здесь посидим, Джек, — предложила Талли, показывая на трибуны стадиона.

Они залезли на верхние скамьи. Талли наклонилась к Дженнифер и поправила на ней чепчик.

— Помнишь, как ты играл на этом поле, Джек?

— А как же, — ответил он, — ничто с этим не сравнится. Толпа, шум, мяч. Футбол — великая игра. — Он вдруг почувствовал себя спокойнее. — Я вспоминаю школу.

— А кто не вспоминает? — сказала Талли без всякого выражения.

— Нет, я хочу сказать, что вспоминаю ее хорошо. Даже зимы. Тогда даже это было не так уж плохо.

— Конечно, нет, — сказала Талли. — Ты же был кумиром школы. Капитан футбольной команды. Бессменный, безвременный капитан. Каждый раз, видя это поле, ты вспоминаешь себя на нем. А когда я смотрю на тебя, у меня каждый раз перехватывает горло. Джек Пендел, я не хочу, чтобы ты уезжал. Джек, если ты останешься, — неуверенно добавила Талли, — я перееду к тебе.

— Что?

— Я перееду в дом твоей матери. Я буду с тобой, если ты будешь со мной. И я разведусь, и тогда мы уедем.

— Ты съедешь с Техас-стрит?

Она подумала о комнате Бумеранга. О детской Дженнифер.

— Да, я съеду с Техас-стрит, — теперь уже совсем неуверенно подтвердила она.

— Ты уйдешь от Робина?

У Талли перехватило дыхание так, как никогда раньше.

— Да, я уйду от Робина.

Джек обнял ее.

— У нас вряд ли будет много денег.

— А много и не надо, — ответила она.

— Все, что я имею, я потрачу на дом в Кармеле.

— Ну и хорошо.

— Мне все-таки надо поехать и купить нам дом, Талли. Я бы позвал тебя, взял бы тебя с собой прямо сейчас, Талли, но твоя жизнь здесь еще не завершена. Ты же не хочешь всю жизнь убегать, правда? — Его губы тронула легкая улыбка. — Ты должна оторвать себя от Робина, и от своего дома, и от матери, и от работы. Ты же сама это говорила.

— Без проблем, — сказала Талли.

Джек покачал головой.

— Успокойся, Талли, — сказал он. — Ты уходишь ко мне. Это самое главное. Я вернусь через несколько месяцев. У нас уже будет дом. А в Калифорнии у нас будет много денег, потому что я смогу работать целый год.

— И ты не хочешь ни минуты дольше здесь оставаться? Просто чтобы побыть со мной лишнюю минуту?

Джек вздохнул.

— Талли. Я еду, чтобы найти нам дом. И я должен работать. Зарабатывать деньги здесь я не могу. А они нам понадобятся.

— Мне наплевать на деньги, Джек, — сказала Талли. — Я просто хочу, чтобы все было как можно лучше.

Джек притянул ее к себе еще плотнее.

— Талли, если тебе не отдадут Бумеранга, будешь ли ты считать, что все идет хорошо?

— Нет, — ответила она, — но я не хочу сейчас об этом думать. Я вообще об этом думать не хочу.

глава восемнадцатая

МАТЬ

Февраль 1990 года

1

Талли вошла в дом и направилась на кухню.

— Ох, Милли, как холодно! — Она передала ребенка горничной и сняла пальто.

— Можно посильнее включить батареи, — сказала Милли.

Талли покачала головой.

— Что это даст?

Она села у стола и стала смотреть в окно. Ей всегда было интересно смотреть на двор через георгианские с мелким переплетом окна кухни. Через эти недавно покрашенные окна.

— Милли, он уезжает в Калифорнию, — скучным голосом произнесла она.

Милли тоже присела к столу.

— Малышка плачет, — сказала она. — Нужно покормить ее.

Талли встала и подогрела бутылочку. Поднявшись с Дженни на руках наверх, она перепеленала ее. Потом она вернулась на кухню. Милли все так же сидела у стола.

— Миссис Де Марко, это, конечно, не мое дело, но… вы скоро уезжаете от нас?

— Почему вы спрашиваете, Милли?

— Это у всех нас не выходит из головы. Я уверена, что и мистер Де Марко тоже хочет знать.

— Да, я в этом не сомневаюсь. Однако мистер Де Марко не облегчает мне задачу, ведь так?

— Раз он понимает, что вы хотите уйти, он даст вам развод, я уверена.

— О да! Он даст мне развод, — подтвердила Талли.

— Знаете, — начала Милли осторожно, — мне кажется, хорошо, что он хоть на какое-то время уедет отсюда. То, что он живет здесь, сводит мистера Де Марко с ума.

— О да! Это всех сводит с ума. Мистера Де Марко. Меня. Шейки. Мою мать, которая с радостью снова назвала бы меня шлюхой, если бы не боялась, что ее выгонят из дому, — сказала Талли.

Милли робко высказала предположение, что Хедду мало волнует собственное будущее.

— Думай как хочешь, но я так не считаю. Она до сих пор злится на меня.

— Но вы же не хотите сказать, что желаете ее смерти? — спросила Милли.

— Нет, нет, — поспешно ответила Талли, — конечно, нет.

Талли пила чай и смотрела в окно. И вспоминала бесконечные вечера, когда они с Робином сидели в этом дворе за столиком, жевали гамбургеры и смотрели на Бумеранга, который прыгал вокруг них. Ей вспомнились их зимние воскресенья: они лепили снеговиков, снежных баб и снежных детей и, хохоча, валялись в снегу. Она закрыла глаза и спросила:

— Милли, как мне избавиться от всего этого?

— Избавиться, Талли?

— Все так переплелось, — сказала Талли и умолкла. «Что, если Джек не вернется? — думала она. — Что, если он решит не возвращаться? — Она смотрела на свою малышку, с чмоканьем сосавшую бутылочку. — Он вернется. Он вернется к Дженнифер».

— Я умоляю вас поступить разумно, миссис Де Марко, — сказала Милли.

— И что значит, по-твоему, «разумно»?

Милли задумалась:

— Разумно — это значит извлекать уроки из прошлого, — серьезно сказала она.

У Талли стало закрадываться подозрение, что Милли чересчур много беседует с Хеддой.

— Прекратите разговоры с моей матерью, Милли. Это не доведет до добра, — сказала она.

— Хотите верьте, хотите — нет, но ваша мать любит вас.

— Ну и что с того, Милли? И потом, за что меня любить? Я стала такой неприятной. И как только Робин до сих пор терпит? Чего это ему стоит?

— Ему, конечно, приходится нелегко, миссис Де Марко.

Талли бросила на нее пристальный взгляд: «Что она имела в виду? Она согласна, что я действительно стала неприятной?» Но трудные вопросы быстро улетучились из ее головы. Она думала о Бумеранге.

Прижимая маленькую Дженнифер к груди, она тихо сказала:

— Милли, я боюсь, он не позволит мне забрать Бумеранга.

— Миссис Де Марко. Талли, — опустив глаза, Милли поглаживала полированное дерево столешницы. — Его жизнь и так сломана. Зачем вам добивать его?

— А я? Ты думаешь, я смогу жить без Буми? — спросила Талли громким и резким голосом. — Ты думаешь, я смогу уйти без моего мальчика? Разве смогу я жить с кем бы то ни было, где бы то ни было, пожертвовав своим сыном?

Милли стала собирать со стола чашки.

— Миссис Де Марко, я знаю, что это тяжело. Мать нельзя разлучать с ее ребенком. Но тогда вы должны остаться здесь. Остаться ради Бумеранга.

Талли вздрогнула.

— Милли я не могу остаться, — сказала она испуганно. — Я не могу бросить Джека.

Милли вздохнула.

— Миссис де Марко. Авраам был готов принести в жертву своего единственного сына ради любви к Господу.

Талли вскочила.

— Я не хочу жертвовать никем. Точка. Никем.

— Попробуйте, — буркнула Милли себе под нос.

Талли услышала ее слова, но решила не реагировать. В сущности, и решать-то не пришлось — она попросту была не в. силах продолжать этот разговор.

Это не было решением.

Она отнесла Дженнифер наверх, уложила ее и сама вытянулась рядом. «Мой жертвенный агнец, — подумала Талли. — Мой ягненочек».

— Все хорошо, мое сокровище, все хорошо, моя маленькая, — шептала она, прижимая к себе дочь. — Может быть, хоть тебя мне не придется приносить в жертву.

Талли лежала долго — до тех пор, пока не пробило три и из школы не вернулся Робин-младший. Талли накормила сына и помогла ему сделать уроки. В четыре все вместе — Талли, Дженни и Бумеранг — отправились гулять. Бумеранг долго возился в своей хижине, а потом, пока Дженнифер спокойно спала в коляске, они с Талли гоняли футбольный мяч.

— Мам, папа сказал, когда мне будет восемь лет, он научит меня играть в регби.

— Он так сказал? Только через мой труп.

— Мам! Он предупреждал меня, что ты так скажешь Это мужская игра, мам.

— Да, тупая мужская игра.

— Мама! Папа говорит, что ты просто не понимаешь.

— Все я понимаю. Ты видел, каким твой папа приходит домой после матча? Хорошо он выглядит?

— Нет, но он выглядит как мужчина, мам. И он же играет полузащитником. А им всегда достается. А я хочу быть защитником. Я буду звездой.

— Иди поиграй в мяч, Бумеранг. Я поговорю с отцом, когда он придет домой.

— Робин, мам. Я хочу, чтобы меня называли Робин.

— Робин, сынок. Робин.

Бумеранг побежал за мячом, а Талли, тихонько качая коляску Дженни, смотрела на своего восьмилетнего сына, и сердце ее становилось все меньше и меньше, а тяжесть вокруг него — все больше и больше.

Робин пришел домой около шести. Они еще гуляли. Он вышел во двор через кухню. Услышав, как хлопнула дверь, Талли обернулась. Бумеранг подбежал к отцу.

— Папа, ты все угадал, ты все угадал! Мама не хочет, чтобы ты учил меня играть в регби! — закричал он.

— Конечно, не хочет, Буми, — сказал Робин, ероша сыну волосы и глядя на Талли. — Она твоя мама. Она не хочет, чтобы тебе делали больно.

Талли, отвернувшись, глядела в опускавшуюся темноту. Через несколько минут все пошли в дом. Талли села за стол и смотрела, как Робин роется в холодильнике. Она и раньше любовалась мужем, когда тот приходил с работы, — он всегда был так безупречно одет. А сегодня в двубортном синем костюме от Пьера Кардена он выглядел особенно хорошо.

— Тебе нравится мой костюм, Талли? — спросил Робин, заметив ее взгляд.

— Очень.

— Хочешь, чтоб я продал такой для него? За сходную цену?

Талли встала из-за стола и, не сказав ни слова, вышла из комнаты.

Позже, когда Бумеранга уложили спать, Талли спустилась якобы к телевизору. На самом деле ей хотелось поговорить с Робином. Но он сказал:

— Я устал. Я ложусь спать.

— Но сейчас только девять часов! — воскликнула Талли.

— Я хочу спать, — сказал Робин, смотря на нее в упор.

Она прилегла на диван и включила телевизор.

— Хорошо, только не кури в постели.

Через несколько часов Талли поднялась в спальню. Услышав ее, Робин проснулся.

— Робин, — позвала она, присев на его части постели и теребя в руке одеяло. Он сонно посмотрел на нее. — Робин, — продолжала Талли, — он уехал. Он вернулся в Калифорнию.

— Хорошо. Изумительно. Хочешь, чтобы я захлопал в ладоши.

— Ты думаешь о том нашем разговоре?

— О чем ты? Каком разговоре? У нас с тобой было так много разговоров, — раздраженно сказал он.

Талли оказалась в трудном положении — она не привыкла просить, тем более умолять.

— Робин, ты думал… — Она не в силах была продолжать.

— О чем?

— Ты думал о Бумеранге?

Взгляд Робина стал холодным, он оттолкнул ее.

— Я думаю о Бумеранге каждый день.

— И что ты решил?

— Талли, я тебе уже дал ответ. Я не изменю своего решения. Это невозможно.

Она сползла с постели и встала на колени.

— Робин, пожалуйста, — прошептала она. — Ты знаешь, что я не могу уехать без него.

— Я не знал, что ты скоро уезжаешь.

— Совсем нескоро. Но я не могу уехать без него.

— Так не уезжай.

— Послушай, Робин. У тебя много денег. Ты сможешь приезжать к нему каждую неделю, если хочешь… Ты будешь приезжать на выходные.

— Талли! — закричал он, вскакивая, будто ошпаренный. Талли отскочила. Он шагнул к ней и заглянул в лицо: — Талли, мне кажется, ты меня не понимаешь.

— Этот разговор закончен. Бумеранг — это все, что у меня есть. Я повторяю, что никогда, слышишь, никогда не отдам его.

— Для меня Бумеранг тоже все, что у меня есть, — пролепетала Талли, пряча лицо в ладонях.

— Но это же неправда, Талли. У тебя много чего есть. У тебя есть Джек. У тебя есть Дженнифер. У тебя будет Калифорния. Вы с Джеком и Дженнифер будете жить в Калифорнии. Видишь, сколько у тебя всего.

— Без Бумеранга у меня ничего нет.

— Хорошо. Тогда оставь Калифорнию Джеку. А сама оставайся здесь с Бумерангом, Дженни и со мной.

— Робин, пожалуйста, не надо, — жалобно попросила она.

— А, понимаю, тогда у Джека ничего не будет. Бедный Джек.

«Нет, — подумала Талли, бессильно сидя на полу, тогда у меня не будет Джека».

Робин присел на край кровати.

— Только подумай, Талли, что ты мне предлагаешь. Ты хочешь забрать у меня все. Что я тебе сделал? За что ты так жестока ко мне?

— Прости меня, — произнесла Талли убитым голосом.

— Так, значит, ты приняла решение. Ты уезжаешь. Когда?

— Я не приняла никакого решения, — сказала Талли. Это была неправда. Но что было делать. Она не видела выхода.

— Нам еще многое нужно обговорить.

— Например, как быть с твоей матерью.

— Например, как быть с моей матерью, — повторила она. — Робин, — снова начала Талли, — мы можем обратиться в суд.

— Да, можем. Ты этого хочешь?

— Нет.

— Правильно, нет. А знаешь почему? — спросил Робин. — Потому что ты никогда ни за что в своей жизни не боролась, Талли. Ни за что. И за это ты тоже не станешь бороться. Ты будешь ждать, что все устроится само собой. Ты и пальцем не пошевелишь. А летом ты уедешь с ним, бросив все на произвол судьбы, и потом будешь жалеть об этом, как ты жалеешь сейчас о всей своей несчастной жизни. Но бороться ты не будешь.

Талли захотелось спрятаться, заползти в какой-нибудь укромный уголок — открытое пространство причиняло ей боль.

— Робин, — сказала она, глядя в пол, чтобы он не видел ее слезы. — Ты не понимаешь. Я не могу оставить его. Я знаю, ты скажешь, что у меня будет все, о чем только можно мечтать, если я его оставлю, но если я его оставлю, все теряет смысл. Это ты понимаешь?

— Нет! — Робин встал с постели и взял подушку и одеяло… — Подавай в суд. Я буду судиться с тобой за сына, Талли, и ты сама знаешь, что выиграю я. Так что подавай в суд. — Он вышел из спальни, оглушительно хлопнув дверью.

Через несколько часов, блуждая без сна по дому, Талли обнаружила Робина спящим в кресле-качалке в комнате Бумеранга.

— Иди в постель, Робин, — устало сказала она. — Иди в постель.

2

Прошло несколько тягостных, удручающих недель. Талли и Робин почти не разговаривали. Талли жадно ловила каждое слово, сказанное Бумерангом, и не отходила от него ни на шаг. Она очень похудела. После обеда она часто сидела в «калифорнийской» комнате в окружении своих любимых пальм. Чтобы пальмы хорошо росли, здесь всегда поддерживали тепло и высокую влажность. И вот в разгар зимы Талли, сбросив там с себя почти все, воображала, что она на пляже в Кармеле-Он-Зе-Си.

Иногда Талли сидела и во дворе. Она хотела написать Джулии в Новый Орлеан, но писать было нечего, и она просто послала несколько фотографий Бумеранга с Дженни на руках. «Эти фотографии похожи на мои с маленьким Хэнком» — написала Талли на открытке.

Бумеранг увидел эту открытку на кухонном столе и вечером, когда его укладывали спать — Талли сидела у него на кровати, а позади нее в кресле-качалке покачивался Робин., — Бумеранг спросил:

— Мам, кто такой маленький Хэнк?

— Ты прочитал открытку? Хэнк — это мой младший братик.

— А-а… А где он сейчас?

— Надеюсь, в хорошем месте. Он живет с нашим папой.

— А-а… А где же твой папа?

Талли оглянулась на Робина.

— Надеюсь, с Хэнком.

— А-а… — протянул Бумеранг в третий раз и отвернулся к стенке. — Ты, наверное, скучаешь по ним, мама.

* * *

В день святого Валентина Робин пришел домой с двумя дюжинами красных роз на длинных стеблях. И что же? Талли сидела на кухне с большим букетом таких же роз в руках, — только белых. Постояв в недоумении несколько секунд, Робин повернулся, пошел в гараж, бросил розы на кучу мусора и поехал обедать в «Каса Дель Сол» в одиночестве. Там ему повезло: ждать пришлось не более двадцати минут и свои любимые фаджитос он съел среди моря улыбающихся лиц. Он сидел там, потягивая через трубочку испанский коктейль, пока ресторан не закрылся. Пора было ехать домой. Домой не хотелось, но больше идти было некуда. Войдя в темный дом, Робин увидел, что на кухне стоит не белый, а красный букет. Его розы. Талли вытащила их из мусора, расправила и поставила в вазу посреди кухонного стола. Белые розы он обнаружил в жаркой и влажной «Калифорнии». Талли была на втором этаже, в комнате Дженнифер.

— Пойдем спать, Талли, — позвал он.

Она покачала головой.

— Как хочешь, — сухо бросил он, берясь за дверную ручку.

— Робин, сказала она спокойно. — Почему ты никогда не зайдешь к ней? Не берешь на руки, даже не посмотришь на нее? Она ведь просто маленькая девочка, разве можно ее ненавидеть?

Он опустил голову. Его рука по-прежнему лежала на дверной ручке.

— Я не ненавижу ее, Талли. Я просто не хочу привыкать к ней, вот и все.

Когда спустя какое-то время Талли пришла в спальню, она спросила Робина:

— Поэтому ты и ко мне больше не прикасаешься в постели? Боишься и ко мне привыкнуть?

— Этого уже поздно бояться, — сказал он. — Я пытаюсь отвыкнуть от тебя.

Раза два приезжала Шейки со своими малышами. Говорить было не о чем. И они болтали только о детях. А ведь раньше, до декабря, они говорили и о своих мужьях. А еще раньше — о чем угодно, кроме Джека.

Изредка из своей комнаты выходила Хедда, и они с Талли сидели вместе на кухне и смотрели телевизор. Один раз она попросила Талли почитать ей, но Талли покачала головой.

— Нет, мама, я слишком устала, — сказала она.

Талли звонила на работу сначала каждый день, потом через день, потом только по понедельникам и четвергам, потом только по пятницам, но даже это давалось с трудом. Телефонные разговоры были мучительны. Алан, к которому перешли все дела и обязанности Талли, каждый раз спрашивал ее, когда она собирается вернуться на работу, но Талли нечего было ему сказать.

И в самом деле, когда? Она скучала по своей работе. Не столько по самой работе, конечно, сколько по малышам. Алан говорил, что дети все время спрашивают про нее. Но как же она вернется к ним, если собирается жить в Кармел-Он-Зе-Си?

В начале марта с Хеддой Мейкер случился еще один удар. Она почти не могла двигаться, и снова пришлось нанять круглосуточную сиделку. В доме опять появился неприятный запах. Но теперь Талли почти не замечала этого — она считала дни, кидалась на каждый телефонный звонок и каждый день с нетерпением ждала почту.

Джек писал часто. Правда, в основном это были открытки. Приходили и коротенькие письма. «Милая Талли, я работаю и скучаю по тебе. Как дела у тебя? Страшно соскучился по вам обеим. Не сиди все время дома и не мучай себя. Как Бумеранг? Возможно, удастся снять потрясающий дом. Стучу по дереву. Как продвигаются дела с разводом? Как я хочу, чтобы ты приехала! Джек».

Талли хранила его письма в «Калифорнии» под одной из кадок с пальмами. За три года там скопилось их немало.

Между тем «дела с разводом» не продвигались совсем. Талли даже не пыталась заговаривать об этом с Робином. Одна мысль о таком разговоре приводила ее в ужас.

Одной-единственной думой, заботой и печалью Талли был теперь Бумеранг. Она чувствовала, как что-то тяжелое, как пресс-папье, давит на нее, не позволяя двинуться с места.

И тогда Талли переходила из спальни Дженни в спальню с Бумерангом и ложилась рядом с ним. Она убирала с его сонного лица волосы и целовала его, целовала его ступни и ладони, целовала его, пока, он не просыпался и не бормотал:

— Мам, я же хочу спать.

Утром Талли вставала вместе с ним и, несмотря на возражения Милли, сама гладила ему одежду, одевала его, кормила завтраком. Когда он возвращался из школы, Талли встречала его на автобусной остановке, пока он не сказал ей в конце концов, что второклассников мамы уже не встречают и что ему стыдно. После этого Талли не ходила его встречать на остановку, но всякий раз выходила в сад и издали смотрела, как он идет по улице.

Она смотрела на него и думала: «Вот во что превратилась моя жизнь. Зима. Я одна. Муж на меня не смотрит. Любовник оставил меня, и я не знаю, вернется ли он. Моя дочь спит наверху. Сейчас зима. Только мой мальчик и я на улице. Я выгляжу старой, усталой и толстой. Я выброшена жизнью. — Она посмотрела на свои запястья и подумала о Дженнифер. — Больше у меня никогда не будет детей. До конца жизни мне придется принимать гормональные препараты. Каждый день я сижу здесь в саду, отмораживая себе зад, и смотрю на восьмилетнего мальчика, которому скорее всего нет до меня дела. Я сижу здесь и стараюсь представить себе, будет ли тосковать этот мальчик по своей маме, если она вдруг возьмет и уедет?»

3

В середине марта Бумеранг попросил Талли, чтобы она поехала в Манхэттен на футбольный матч с его участием, — это был бы один из подарков ко дню его рождения. Талли согласилась. Бумеранг очень волновался, целыми днями говорил только об этом, а в последние два-три дня перед матчем упросил отца приходить с работы пораньше, чтобы потренировать его.

— Я хочу произвести на маму впечатление, — говорил Буми. — А то она никогда больше не поедет.

Талли рада была оказаться в обществе своих мужчин, и даже Робин казался в тот день повеселевшим.

— Как бы Дженни не замерзла на улице, — сказал Бумеранг по дороге в Манхэттен, — сегодня ветрено.

— Не замерзнет, Буми, — сказал Робин. — Ведь ее держит мама, а наша мама — это настоящая печка.

— Да, правда, мам, ты печка. Я помню, в больнице ты была такая горячая. Прямо огненная.

Талли с Робином переглянулись.

— Теперь я уже не такая горячая, Бумеранг, — сказала Талли. — Теперь я поостыла.

— Робин, мам, Робин, — поправил ее Бумеранг.

Поначалу все складывалось хорошо. Правда, дул сильный порывистый ветер, мяч постоянно уносило за пределы поля. Талли, держа Дженни в нагрудной сумке, горячо болела за команду Буми и то и дело подскакивала на скамейке. Бумеранг провел голевую передачу, и его команда выиграла со счетом 1:0.

Потом отцы мальчиков сами захотели немного поиграть. Талли и Бумеранг сидели в первом ряду и смотрели на Робина, бегавшего по полю в спортивных трусиках. «Его ноги не очень-то красивы, — подумала Талли. — Смуглые, в бугристых мышцах». Ей вдруг представилось, что и у Бумеранга будут такие же ноги, когда он вырастет, ведь он был очень похож на отца.

В перерыве, когда Робин подошел к ним, Талли сказала ему:

— В этих трусиках ты выглядишь очень сексуально.

— Правда? Спасибо за комплимент.

Талли захотелось, чтобы он нагнулся и поцеловал ее, но он не поцеловал. Подошла сестра Робина Карен и села рядом с Талли.

— Твоим мальчикам, кажется, очень хорошо вместе, — сказала она после обычных слов приветствия. — А у тебя как дела?

— Как всегда, — ответила Талли.

— Робин говорил, у вас были какие-то проблемы. Значит, теперь все в порядке?

— Все отлично, — сказала Талли. «Если не считать того, что у меня никогда больше не будет детей, — подумала она, — и что мысль о том, что мне придется оставить сына, затягивает меня на дно Марианской впадины».

— И вы не собираетесь разбегаться?

— Нет, конечно, — ответила Талли машинально. Ее внимание было приковано к молодой женщине, разговаривавшей с Робином.

«И не холодно ей в такую погоду в шортах? Судя по всему не холодно. Хотя и не похоже, что она играла в футбол». Талли вытянулась вперед, чтобы лучше видеть. Робин держал дистанцию, но вот женщина шагнула к нему, подсмотрела, улыбнулась…

У Талли сжалось сердце, и на какое-то мгновение она опустила глаза. Но только на какое-то мгновение. Ей нужно было видеть.

— Гм, Карен, — Талли очень хотелось, чтобы это прозвучало как бы между прочим, — а с кем это Робин разговаривает?

Карен посмотрела на поле:

— Я не знаю. То есть я не знаю, как ее зовут. Но она все время здесь вертится. Она подружка вон того, — Карен показала на одного из мужчин на поле, — вон того парня, кажется.

Но Талли уже не слушала. Она не могла спокойно сидеть на месте. Она вскочила со скамейки и принялась мерить ее шагами.

— Мам! — закричал Бумеранг. — Куда ты? Иди к нам!

Но Талли ничего не слышала. «У тебя нет права, нет права, нет права», стучало у нее в голове. Она старалась не смотреть больше на Робина. Нет права… Но что же это такое? Талли чувствовала, что разум уже не помогает ей. Что же это такое? Как же это могло случиться? Значит, все эти годы у Робина в Манхэттене была любовница?

Талли почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног. Она стала искать их взглядом и с большим трудом, наконец, нашла: он на поле, а она — у бровки, смеется.

Здесь, в Манхэттене? Всего в нескольких минутах езды от дома?

«О чем, о чем я думаю, что я делаю? — говорила себе Талли, стараясь унять дрожь в ногах. — Прекрати».

Время шло. Время шло и на трибунах, и на поле. Время шло везде. Время шло вокруг Талли. Но она продолжала ходить взад-вперед, стараясь овладеть собой.

Она вдруг вспомнила Джека. Неотчетливо. «У тебя нет права, — еще раз пробарабанило у нее в голове. — Таких прав у тебя больше нет. Нельзя обвинять Робина, нельзя ни о чем спрашивать, нельзя хотеть знать. Ты получила то, что заслужила».

Что-то острое внутри нее все кололо и кололо ее. Талли не помнила, как она вынесла ужин у Стива с Карен. Она все время стискивала зубы — не разговаривала и почти ничего не ела.

Они поехали домой поздно — около одиннадцати. Возбужденный событиями, Бумеранг болтал без умолку. Талли хотелось, чтобы он уснул, тогда она могла бы поговорить с Робином. Но, может быть, и к лучшему, что Бумеранг не спал, — то, что переполняло Талли, вряд ли можно было превратить в тему для разговора.

Что она могла ему сказать? Как ты посмел? Это казалось таким беспомощным. «Кто она? Вот все, что я хочу знать. Кто эта сучка? Ну и семья у нас, — думала она, погруженная в мрачное молчание. — Он с любовницей в Манхэттене, а я с любовником в Топике».

Уже в постели, обнимая на прощание Талли, присевшую к нему на кровать, чтобы пожелать спокойной ночи, Бумеранг спросил:

— Мам, тебе понравилось?

За спиной Талли в кресле-качалке сидел, покачиваясь, Робин.

— Да, понравилось, Бум, — преодолевая себя, сказала Талли. — Я рада, что пошла. С днем рождения, мой маленький.

— Мам, я Робин. И я уже не твой маленький. Твоя маленькая — Дженнифер.

— Бумеранг, ты на всю жизнь останешься нашим маленьким.

— Точно так же, как ты маленькая для бабушки?

— Да, точно так же.

Кресло-качалка за спиной все скрипело и скрипело.

— Мам, ты поедешь опять в следующие выходные?

— Я бы хотела, Бум, но это будет зависеть от папы.

— Папа, мама сможет поехать в следующую субботу?

Скрип. Скрип.

— Конечно. Мы ей всегда будем рады, — сказал Робин.

«Как же. Черта с два, были вы мне рады», — подумала Талли. Она выскочила из комнаты и сломя голову сбежала по лестнице.

Вскоре к ней спустился Робин.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он.

— О, конечно, Ц процедила она сквозь зубы. — Просто великолепно!

Он стоял у стены футах в десяти от нее.

— Скажи мне, — Талли постаралась говорить спокойно, — кто эта сучка?

На лице Робина не отразилось ровным счетом ничего.

— О чем это ты? — спросил он.

— Вот о чем! — закричала Талли, смахнув со стола три высоких бокала. Они упали на пол и разбились. — Кто эта сучка?!

Он помрачнел.

— Я не имею ни малейшего понятия, о чем ты.

— Ну конечно, ты не имеешь понятия! — закричала Талли еще громче. — Конечно, ты не имеешь ни малейшего понятия. — Она взяла со стола поднос с тарелками и стаканами и швырнула это все ему под ноги. — Попробуем еще раз. Кто эта сучка?

Из комнаты Хедды послышались испуганные крики, но ни Робин, ни Талли не обратили на это никакого внимания.

— Как ты мог?! — снова закричала Талли. — Как ты мог взять меня с собой? Как ты мог при нашем сыне, при нашей девочке, как ты мог стоять с ней, когда рядом были мы! Или все мы одна семья? — Талли горько усмехнулась. — Как же ты мог сделать это? Черт тебя побери, как ты мог взять меня с собой?

— Талли, о чем, черт побери, ты толкуешь?

— Робин! Все эти годы ты трахался с какой-то девкой? Трахался с ней все это время? Вот чем ты занимался все одиннадцать лет! — прокричала Талли.

Робин, стоя в дверном проеме, поднял руки — в мольбе? в гневе? в увещевании? Она швырнула ему под ноги тарелку.

— Талли, успокойся, ты в истерике.

— Я не в истерике! — завизжала она. «Тогда что же со мной? Я не узнаю себя», — промелькнуло у нее в голове. Но в сердце и глазах у нее стоял красный туман, и, пронзительно визжа, она кинулась на Робина, пытаясь вцепиться ногтями в его лицо.

Робин схватил ее за руки и попытался оттолкнуть от себя, но ярость придала ей силы, и она чуть не сбила его с ног.

— Талли, ты сошла с ума, — тяжело дыша, произнес Робин. Прижатый к стене, он удерживал ее руки. — Ты сошла с ума. Что с тобой?

— Ты ублюдок! Ублюдок! Как ты мог! Целых одиннадцать лет!

Ему пришлось сильно сдавить ей руки.

— Тебя-то что волнует, Талли? Что я мог или что одиннадцать лет? — спросил он.

Теперь Талли стала вырываться, она пыталась достать его ногой, пыталась сделать немыслимое: ударить ногой в пах.

— Пусти меня, ублюдок, — шипела она. — Пусти меня!

— Хорошо, я отпущу тебя, — сказал он и с силой оттолкнул ее от себя. Она с трудом устояла на ногах, огляделась и подняла с пола осколок стакана.

— Не вздумай, Талли, — предупредил Робин, — успокойся в конце концов! Успокойся, и, может быть, мы сможем поговорить.

— Не о чем нам разговаривать, ублюдок, — задыхаясь, она бросилась на него, но Робин был проворнее: он схватил ее за запястья и сдавил так сильно, что пальцы разжались, и она выронила осколок.

— Думай, что делаешь, — тяжело дыша проговорил он. Что обо всем этом скажут на процессе об опекунстве?

— Убери от меня свои грязные руки! — закричала она, и Робин опять оттолкнул ее. На этот раз сильнее. — Суд? — не унималась Талли. — О чем ты говоришь? Какой суд, если ты не отдаешь мне моих детей?

— Ты можешь забрать Дженнифер, — хрипло сказал Робин.

— А Бумеранг? Он тоже мой ребенок! Он тоже мой ребенок!

Потом они стояли молча: он — привалившись к стене со скрещенными на груди руками, опустив голову; она — обессиленная и задыхающаяся, с покрасневшими глазами, пошатываясь, посреди кухни. Стояли довольно долго — вот так, среди осколков битой посуды, а потом Талли вытерла рот, подошла к Робину, изо всех сил ударила его по лицу и взбежала по лестнице на второй этаж.

Робин задержался внизу, чтобы убрать осколки. Через пятнадцать минут он поднялся наверх и подошел к запертой двери ванной.

— Выходи, — сказал он.

— Убирайся, — ответила она.

После того случая, незадолго до рождения Бумеранга, в ванной не было замка, и Робин открыл дверь и вошел. Талли сидела на унитазе.

— Убирайся, — повторила она.

— Ты успокоилась? — Он закрыл за собой дверь.

— Вы не соблаговолите выйти?

Он присел на край ванны.

Ее глаза и губы распухли от соленых слез. Неожиданно она встала, открыла стеклянный шкафчик, взяла оттуда ножницы и начала обрезать свои волосы.

— Талли, подожди, — сказал Робин, все так же сидя на ванной. — Что ты делаешь?

— Оставь меня в покое. — Она продолжала неровно отхватывать густые длинные пряди. — Ты разбил мою машину. Значит, я имею право делать то, что хочу.

Всего десять минут потребовалось Талли, чтобы остричь волосы, которые она любовно растила целых восемь лет. Чуть меньше минуты на год. Теперь ее шевелюра торчала во все стороны неровным ежиком.

— Вот, — сказала она. — Ненавижу эти волосы.

Она снова села на унитаз, и они сидели молча, глядя на разбросанные по полу космы. Потом заплакала Дженни.

Талли пошла к ней, а Робин спустился вниз подогреть бутылочку.

В спальне Робин хотел что-то сказать, но Талли оборвала его.

— Робин, пожалуйста. Я кормлю ребенка. Оставь меня в покое, — сказала она.

Он разделся и сел на кровать, ожидая, когда Талли закончит.

— Робин, как ты мог так унизить меня? — Талли всхлипнула. — Как ты мог… перед твоими братьями и их женами? Они все знали, ведь так? Как ты мог привезти меня туда и не сказать ей, чтобы она не приходила?

— Я не унижал тебя, — мягко сказал Робин. — Я никак не мог унижать тебя. Ты не знаешь, что такое унижение. Я объясню. Я не мог тогда показать Бумерангу его сестру, потому что ее назвали Дженнифер Пендел.

— Значит, это правда, — безжизненно сказала Талли, беря Дженни на руки. — Ты был с ней все одиннадцать лет.

— Нет, Талли, — ответил Робин. — Все одиннадцать лет я был с тобой.

— А кто же тогда она? Мимолетное увлечение?

— А тебе не казалось, что у меня должно быть что-то вроде этого? Что кто-то должен был доставлять удовольствие мне?

Талли не ответила. Она положила Дженни между ними, а сама повернулась к Робину спиной и свернулась калачиком.

— Ты ее любишь, Робин? — спросила она через некоторое время.

Он молчал добрых пять минут. А потом сказал:

— Талли, ты просто сошла с ума. Как ты могла даже подумать об этом?

— Тогда на кой черт ты позвал эту шлюху? Чтобы она могла посмеяться надо мной? За этим ты меня привез? Чтобы она хихикала над тем, что вот я воображаю, что все прекрасно, а она с моим мужем.

Она закрыла лицо руками и горько заплакала.

— Ты, конечно, приятный собеседник, — мягко сказал Робин.

— Хорошо, тогда не будем говорить об этом.

— Талли, эти последние три года я почти не видел тебя. Я даже не знаю, где ты была все это время.

— Что ты несешь? Мы провели вместе всю зиму, всю осень и всю весну мы тоже были вместе.

— Хорошо. Если мы все время были вместе, как ты говоришь, — он усмехнулся, — тогда о чем ты беспокоишься?

— Черта с два стану я беспокоиться, — огрызнулась она. — Я просто хочу знать, кто она такая.

На этот вопрос Робин не ответил.

— А чего ты от меня ждала, Талли? Что я буду сидеть и ждать, когда ты вернешься домой?

— Не знаю, чего от тебя ждала. Наверное, что ты постоишь за себя. Скажешь что-нибудь. Почему ты никогда ничего не говорил?

— Ничего не говорил? А что, например?

— Я не знаю. Почему ты не пытался остановить меня?

— Почему? — Робин вскинул руки и выпрыгнул из постели — Талли увидела на его лице ярость.

— Почему! — Он схватил ее за плечи и так сильно тряхнул, что она подумала — сейчас он разобьет ей голову о спинку кровати, о стену; и свою разобьет тоже; его зубы были стиснуты, а пальцы сжимали ей плечи. — Почему?! — закричал он. — Ах ты, проклятая эгоистка! Эгоистичная, бессердечная женщина! Потому что я люблю тебя, черт бы побрал твою черствую душу! Потому что я люблю тебя больше всего на свете, потому что хочу, чтобы ты была моей, потому что всегда боялся потерять тебя! Я притворился слепым, чтобы ты могла найти себя. Я хотел, чтобы ты перестала думать, что наш брак был ужасной ошибкой. Он не был ужасной ошибкой, Талли, несмотря на всю твою проклятую жалость к себе и все твои истерики. Это была наша жизнь, и другой я никогда не хотел!

Робин перестал трясти ее.

— Все эти одиннадцать лет, — продолжал он, — я ни разу не спросил, любишь ли ты меня. Мне хватало того, что ты со мной, и, вопреки твоим усилиям, мы кое-что создали. Может быть, тебе это покажется недостаточно возвышенным, но ты, и наш сын, и этот дом — вот вся моя жизнь. Нелегко было рядом с тобой не сойти с ума. Я простился со всеми амбициями и надеждами. Ты думаешь, я хотел чего-нибудь другого? Я хотел только, чтобы ты была рада меня видеть! Я никогда не хотел, чтобы ты ушла, и никогда не угрожал, что уйду сам. Я хотел, чтобы ты сама меня выбрала, — он умолк, переводя дыхание. Прошло несколько минут. — И я до сих пор люблю тебя. Помоги мне Бог, я люблю тебя. И все еще хочу, чтобы мы сохранили нашу семью. Но ты стараешься изо всех сил. Стараешься разрушить все, что только можешь.

— Это я разрушаю семью?! закричала Талли. — Я? Послушай, ты, ублюдок, если бы ты не ездил каждую субботу трахать какую-то шлюху, может быть, тогда и я была бы дома! И тогда, может быть, другой мужчина не принимал бы у меня роды.

Вскрикнув, Робин одной рукой выбросил Талли из кровати. Она отлетела далеко и вытянулась на полу. И тогда другой он сильно ударил ее по лицу.

— Как ты смеешь! — взревел он. Как ты смеешь говорить это мне! — Голый, он стоял над ней, тяжело дыша. — Ты кого угодно доведешь до чего угодно! Что, неправда? До чего угодно! — Перешагнув через нее, он вышел из спальни и со всей силы захлопнул за собой дверь.

Талли встала с пола, взяла спокойно спавшую все это время Дженни и положила ее в кроватку. Затем пошла искать Робина.

Он сидел внизу на кушетке, завернувшись в одеяло.

— Робин, — сказала она шепотом, подойдя к нему, — прости меня.

— Извини, что ударил тебя, — у него дрожал голос. — Ты любого доведешь до чего угодно, ведь так? До чего угодно.

Она села на кушетку рядом с ним.

— Робин, — повторила Талли, — прости меня.

— Нам просто не хватает опыта, — усмехнулся он. — Такое бывает… Просто мы еще не привыкли.

Она встала на колени перед ним и раздвинула его ноги.

— Не привыкли к чему, Робин?

— Разговаривать. Талли, что ты делаешь?

Она стащила с него одеяло. Робин попытался отодвинуться.

— Что на тебя нашло? Я не хочу к тебе прикасаться, Талли.

— Неудивительно, — прошептала она. — Но я хочу коснуться тебя. — Он остался совсем обнаженным, и Талли на коленях стала подползать к нему.

— Прости, Робин, — прошептала она, уткнувшись в него лицом.

Робин втащил ее на кушетку и лег сверху, придерживая рукой ее голову, и вошел в нее. Он с силой вонзался в нее, и она стонала, повторяя шепотом:

— Робин, Робин, Робин…

— Этого ты хотела? — прошептал он, как бы отвечая ей. — Этого ты хотела? Яростного траханья? Или это траханье из жалости?

Обхватив его руками за шею, Талли повторяла шепотом его имя.

— Ни то, ни другое, Робин — простонала она.

После, обессиленные, они так и уснули на кушетке.

Робин на Талли, ее ноги обвиты вокруг его бедер, руки — вокруг его спины. Талли проснулась от ощущения, что на нее кто-то смотрит. Она открыла глаза и увидела Бумеранга — он стоял рядом и смотрел широко раскрытыми от удивления глазами.

— Мама, ты разве не слышала? Маленькая плачет, — сказал он.

Услышав голос сына, проснулся Робин. Он отпихнул Талли и встал. Поискал одеяло, чтобы прикрыть ее, но оно затерялось где-то на полу, и в темноте он не мог найти его. Бумеранг смотрел на свою обнаженную мать.

— Буми, иди наверх, сынок, — сказал Робин. — Иди. Мы сейчас придем.

— Пойдем наверх. Маленькая плачет, — сказал Робин, помогая Талли подняться.

Наверху Робин лег в постель рядом с Талли и Дженнифер. Он погладил светлые волосики девочки и ласково провел пальцем по щеке Талли.

— Если бы я знал, что такое мое поведение вызывает у тебя такую реакцию, я бы давно стал с тобой так обращаться.

— Ха-ха-ха, — сказала Талли. Но она не смеялась.

Когда Дженни уснула, Талли перенесла ее в детскую.

Она вытянулась на ковре рядом с кроваткой и закрыла глаза.

Примерно через полчаса она услышала, как в детскую вошел Робин. Его ноги остановились рядом с ее лицом.

— Почему ты никогда не спорил со мной? — спросила Талли, уткнувшись в ковер и вовсе не ожидая ответа. — Почему ты ни разу не поговорил со мной? Мы так много разговаривали, мы только и делали, что разговаривали, почему же ты не говорил об этом?

— Ох, Талли, — сказал Робин, становясь на четвереньки. — Ты сама установила эти правила, не я. Но я им подчинялся, потому что было ясно: или я подчинюсь или потеряю тебя. — Он помолчал. — И мы никогда не разговаривали. Да, конечно, мы говорили о книгах, о фильмах, о Бумеранге. Мы говорили о моей работе, о твоей работе и о том, что будет на обед. Но мы никогда не говорили о нас, мы никогда не говорили о тебе, о том, чего тебе не хватает и что нужно изменить. Мы никогда не говорили о важных вещах.

Талли повернулась к нему спиной.

— Я не думала, что тут есть о чем говорить.

— Конечно, ты всегда думаешь, что говорить не о чем, ведь так? Мы никогда не говорили о Джереми, мы никогда не говорили о Дженнифер, мы никогда ни о чем не говорили. Ты закрывала глаза, потому что не хотела, чтобы я тебе докучал. А я закрывал глаза, потому что боялся потерять тебя. Так зачем ты задаешь эти вопросы? Какой смысл?

— Ты прав. Никакого смысла.

«Я просто хочу, чтобы мне стало лучше, — думала Талли, — вот и все. Хоть чуть-чуть лучше. Но столько всего навалилось, что я даже не знаю, от чего именно мне больно. О Господи! Было бы лучше, если бы я ничего не чувствовала, даже боль, которую я испытывала от прошлого, лучше, чем эта боль сейчас.

Но как мне может стать лучше, если Джека со мной нет, если от меня отрывают сына, если Робин все эти годы спал с какой-то шлюхой…»

Она заскулила жалобно, как скулит щенок с перебитой лапой. Робин попытался приласкать ее, но она оттолкнула его, и он, потеряв равновесие, упал, а она поползла в другой угол детской все так же жалобно скуля.

— Никакого смысла, — всхлипнула она. — Совсем никакого смысла. Но я рассчитывала на тебя. Я думала, что ты предан мне. Это единственное, на что я рассчитывала. Твоя верность — только в нее я верила всю жизнь.

Он пополз к ней.

— Это и сейчас так, Талли, — заговорил он шепотом. — Я здесь. Я не хочу, чтобы ты уходила.

Талли не ответила.

— Прости меня, — сказал Робин. — Хочешь дать мне пинка? Я заслужил это. Но, Талли, может быть, три года — это слишком много, чтобы удалось этого избежать? А десять лет — тем более.

— Нет, Робин, — горестно произнесла Талли. — Мы могли бы этого избежать.

— Да, но… — он попробовал прикоснуться к ней, — но какой ценой?

Наконец он встал с пола.

— Пойдем спать? — предложил он.

— Нет, Робин, — ответила Талли, глядя на ковер. — Я не могу больше спать с тобой в одной кровати. Не могу, чтобы ты был рядом.

— Прости меня, Талли, повторил он, но уже сухим тоном. — Может быть, ты хочешь, чтобы я упаковал вещи и уехал?

— Какой в этом смысл? — быстро ответила она. — Ради Бумеранга мы долго притворялись. Можем попритворяться еще немного.

— Да, конечно, — согласился Робин.

4

После той ночи Талли ни разу не спала в своей кровати. По ночам она переходила из спальни Бумеранга в спальню Дженнифер и обратно и засыпала на ковре у кроватки Дженни, не захватив подушки, не укрывшись одеялом. Март перешел в апрель, но Талли не ходила на футбольные матчи, несмотря на все просьбы Бумеранга. Потом ради сына об этом стал просить ее Робин.

Они вдвоем долго уговаривали ее, и Талли наконец сдалась.

Девушка была там. Талли наблюдала за ней с противоположной стороны стадиона. К Робину она не приближалась, но когда его команда забила гол, принялась радостно прыгать, кричать и смеяться. Талли не сомневалась, что все это адресовано Робину Де Марко. Этого Талли уже не могла вынести. Внимательно глядя под ноги, чтобы не ступать в комья земли, вывороченные шипами футбольных бутс, в обход большого футбольного поля она направилась к девушке.

Хорошо, что в нагрудной сумке сидела Дженни: она выглядела так солидно.

Талли подошла к девушке, и та сразу насторожилась.

— Послушай, — сказала Талли, — я тебе скажу кое-что. Если ты хочешь получить его, тебе придется взвалить на себя его детей. Ты понимаешь меня?

Девушка молча попятилась.

— Я не знаю, кто ты такая, — сказала Талли, — но он пока мой муж.

Тут девушка заговорила.

— Может быть, если бы вы лучше заботились о нем… — начала она.

— О нем и его двух детях, — перебила ее Талли. — Тебе придется взять весь комплект, будь он неладен. Понятно? Держись от него подальше. Он пока мой муж.

— Ненадолго, Талли Мейкер, — сказала девушка.

Это было больно, Талли вздрогнула.

— Талли Де Марко, ты, невежественная шлюха, — поправила она.

— Девочки, девочки! — К ним подбежал Робин. Он гневно посмотрел на девушку и, обняв Талли за плечи, увел ее.

— Талли, ты меня удивляешь, — сказал он. — Устроить такую сцену на людях! Это на тебя не похоже.

— Держись от нее подальше, Робин, — предупредила Талли. — Ты пока мой муж.

Карие глаза Робина потемнели.

— Ненадолго, Талли Де Марко.

Через неделю, словно решив продолжить прерванный разговор, Талли спросила:

— Чем она занимается, эта твоя девчонка?

Робин вздохнул.

— Она не моя девчонка, Талли. Перестань. Просто мы с ней болтаем по субботам. Правда. Иногда она ходит в бассейн, где бываем мы со Стивом, вот и все.

Талли закатила глаза.

— Да, конечно. Чем она занимается? — повторила вопрос Талли.

— Работает в парикмахерской.

Талли рассмеялась деланным смехом.

— Так, значит, она парикмахерша, Робин? Ты трахаешься с парикмахершей?

— А ты трахаешься с маляром, Талли? — спокойно спросил Робин.

Где-то в глубине своего сознания Талли ужаснулась этим его словам, она поняла, что из всей их бессмысленной ссоры она запомнит только это, но ужас был в глубине. На поверхности Талли пришла в ярость.

— Робин! Ты хочешь сказать, ты у нее стригся? Да? Она тебя стригла?

— Иногда, — ответил он.

Талли выругалась и вцепилась ему в волосы. Он больно ударил ее по руке.

— Не смей ко мне прикасаться, Талли, — сказал он, вставая с кровати. — Не провоцируй меня.

— Твои волосы, — Талли чувствовала бессилие и бессмысленность своих слов, но остановиться не могла. — Я люблю твои волосы. Я запускаю в них руки, когда мы занимаемся любовью. Как ты мог позволить ей стричь себя?

Робин наклонился к ней. Талли было подумала, что он хочет обнять или поцеловать ее, но он только сказал:

— Занимаемся любовью? Ты хотела сказать — трахаемся, Талли. Трахаемся.

Она сделала вялое движение, пытаясь оттолкнуть его.

— Убирайся отсюда. Я не знаю, что ты здесь до сих пор делаешь. Почему ты не с ней? А? Почему не идешь к ней сейчас — она бы тебе член пососала?

— Ох, Талли, прекрати. — Робин взял подушку и одеяло. — Это просто скучно.

Она повернулась к окну.

— Уверена — они все знают. И Брюс, и Стив, — все. Ведь Карен и Линде приходилось присматривать за Бумерангом, пока ты был с ней. Как ты мог пойти на такое? Как ты мог? Я не могу теперь смотреть на тебя и не выкрикнуть этого вопроса. Как ты мог пойти на такое?

Робин поморщился.

— Талли, по-моему, тебе было абсолютно все равно.

— Ты не ответил на мой вопрос. Я хочу знать, как ты мог пойти на такое?

— Как могла ты?

— Я никогда не говорила, что люблю тебя! — закричала она. — Я никогда не изливала тебе на голову свои чувства, как ты мне. Так сказать: «Вот они, на, все тебе». За все время нашего брака я ни с кем не спала…

Робин поднял брови.

— … пока не появился Джек, — закончила Талли.

— Это должно мне льстить? — спросил Робин мрачно.

— Я влюбилась! — закричала Талли. — Вот мое оправдание! А у тебя какие оправдания?

— Я не оправдываюсь перед тобой и не собираюсь. Ты не любила меня.

— О Боже! — яростно прошипела Талли. — Значит, ты и правда такой лицемер? Значит, правда, что в тебе нет ни крупицы верности? Нет, не отвечай! С меня хватит.

Отношения супругов Де Марко окончательно зашли в тупик. Талли еще глубже погрузилась в депрессию. Она не садилась с Робином за стол, не смотрела с ним телевизор, не ложилась в одну кровать. Любой разговор неизменно кончался ссорой. Талли по-прежнему почти не спала по ночам и ложилась то в комнате Дженни, то рядом с сыном. Любовью Талли с Робином не занимались с той ночи, когда он ее ударил. Однажды вечером Робин по привычке зашел в детскую спросить, идет ли Талли спать. Ока, как всегда, отказалась, но у самой двери остановила его.

— Робин, мы никогда прежде так не ругались, мы слишком много ссоримся, — сказала она с горечью.

— У нас хватает причин, — сказал Робин.

— Мы больше десяти лет так хорошо ладили, — мягко сказала она.

— Все эти десять лет мы почти не разговаривали.

— Теперь мы совсем перестали ладить.

— Для этого также хватает причин.

Талли потерлась щекой о ковер.

— Ты уже не любишь меня, Робин, как раньше, — прошептала она.

— Есть за что, — с горечью отозвался Робин.

И все равно Робин каждый вечер заходил в детскую и по привычке спрашивал Талли, идет ли она спать, и каждый раз Талли отказывалась. Утром, проснувшись, она часто обнаруживала, что кто-то укрыл ее одеялом.

Однажды поздним вечером Талли предложила Робину нанять адвоката. Днем ей звонил Джек, и она соврала ему, что бракоразводный процесс начался. И вот теперь, стараясь держаться как можно свободней, она завела этот разговор.

— Адвоката? — переспросил Робин, словно слышал это слово впервые в жизни. — Адвоката… — повторил он и замолчал.

Талли не смотрела на него, стараясь сосредоточиться на «Одинокой голубке».

— Конечно, — сказал он наконец. — Хорошо, давай сходим к адвокату. Я и то удивился, почему ты этого не предлагаешь, — добавил он.

Талли стало так жаль его, и она чуть не сказала, что пошутила. Ей хотелось подойти к нему, приласкать. Но тут Талли вспомнила Джека, Калифорнию, Кармел, море, и она сдержала себя, упорно глядя на экран телевизора, хотя видела одно большое светлое пятно. «Он не отнимет у меня моего мальчика, — думала она. — Не сможет».

В адвокатской конторе пришлось отвечать на вопросы о продолжительности их брака, количестве детей, общей собственности. Робин сказал, что они женаты восемь лет, имеют двоих детей, что собственность разногласий не вызовет. Талли может забрать все, что захочет. Нет, сказал он, каждому свой адвокат не нужен: им, кроме детей, делить нечего. Нет, сказала Талли, оформлять предварительное соглашение о разводе не стоит, они хотят закончить все как можно скорее. Нет, сказала Талли, соглашение о нанесении взаимных визитов тоже не требуется, — они пока живут вместе.

— Думаете ли вы продавать дом?

Робин и Талли переглянулись.

— Мы еще не думали об этом, — сказал Робин. — Возможно. Со временем.

— Бумеранг очень любит этот дом, — тихо сказала Талли. — Может быть, ты оставишь его себе?

Робин не ответил.

— Вы сказали, что у вас двое детей. Вы согласны на совместную опеку?

Робин кивнул.

— С кем будут жить дети?

— Девочка с матерью, — ответил Робин, — мальчик со мной.

Адвокат, приятный человек по имени Эндрю Хофман, бросил на Талли пристальный взгляд. Она не знала, что именно он увидел, но, судя по выражению его лица, поняла, что притвориться бесстрастной ей не удалось. Талли почувствовала вкус соли. Она потрогала губы дрожащей рукой. Слезы? Нет. Кровь.

— Понимаю, — наконец сказал адвокат. — Детям иногда бывает тяжело, когда их разлучают. Какого они возраста?

Талли не могла говорить.

— Мальчику восемь, — сказал Робин. — Девочке два месяца.

— Понимаю, — повторил мистер Хофман. — Его голубые глаза блуждали по комнате, словно избегая смотреть на своих клиентов. — Причина для развода? — спросил он.

Уклонение от супружеских обязанностей? Жестокое обращение? Измена? Что там еще? Калифорния?

— Без взаимных обвинений, — сказал Робин.

Мистер Хофман покачал головой.

— Так нельзя — у вас есть дети.

— Тогда уклонение от супружеских обязанностей.

— Хорошо, — сказал мистер Хофман. Достав из ящика стола пакетик салфеток, он протянул его Талли. — Посмотрим теперь, что мы имеем. Никакого раздела имущества, вы говорите?

— Никакого, — ответил Робин. Талли вытерла рот.

5

Дженни подросла. Она начала поднимать головку и оглядываться по сторонам. Особенной печалью Талли, причиной ее постоянных сожалений была невозможность кормить грудью свою девочку. Девочку Джека. Дженнифер, дочку Джека.

Тоска по Джеку была частью огромного лоскутного одеяла боли — многоцветного рукоделия Талли. Тоска по Джеку причиняла ей такую же боль, как измена Робина, а то и другое вместе равнялось страху потерять Бумеранга.

Талли не заметила, как наступил апрель. Она совершенно забыла про тот мартовский понедельник — одиннадцатую годовщину ее взросления. Входя в этот день в церковь Святого Марка с двумя букетами цветов, Талли попыталась отыскать в себе то горе, что когда-то заполняло все ее существо. И нашла, но теперь и оно было лишь одним из лоскутов ее одеяла и соседствовало со многими другими, и эти другие были намного больнее, чем то горе одиннадцатилетней давности. Другие непереносимы. О них невозможно было думать..

«Как тебе там, Джен? — спрашивала Талли. — Спокойно?»

Тем же вечером Талли залезла на чердак, включила свет и принялась обстоятельно разбирать ящики с вещами Дженнифер, к которым все эти годы не притрагивалась. Семь ящиков. Книги. Пластинки. «Пластинки нужно выбросить, — подумала Талли. — Теперь их больше не слушают. При Джен еще не было компакт-дисков».

…Форма болельщицы. Школьные ежегодники. Рисунки. Альбомы фотографий. Дневники. Просматривая фотоальбомы, Талли нашла свою детскую фотографию. «Талли, 1962» — было написано на обратной стороне. Она нашла и фотографию Джека примерно в том же возрасте. Она его не узнала, но на обратной стороне детским почерком Дженнифер было написано: «Джек, июль 1963». Совсем беленький четырехлетний Джек, в красных купальных трусиках, улыбался, держа под мышкой футбольный мяч. Талли взяла фотографию себе. Малышка Дженнифер была похожа на своего отца.

В ящиках было много чего. Письма, открытки, сувениры, маленькие безделушки с полок комнаты на Сансет-корт. Но не от этих вещей и не от памяти Дженнифер, что жила и дышала в каждом предмете, — у Талли закружилась голова от горя. Она закружилась, когда Талли вспомнила, как сидела в спальне Дженнифер и паковала эти ящики, как пустела комната Дженнифер, комната на Сансет-корт, как будто сама Дженнифер, вся Дженнифер была упакована в семь ящиков. Талли наконец отняла руку ото рта и поспешно сложила все обратно — даже старые пластинки. Она взяла только две фотографии — свою и Джека. Талли хотела было взять еще одну, на которой круглолицая, светловолосая, улыбающаяся, счастливая тринадцатилетняя Дженнифер стояла между Талли и Джул, но не взяла — она тоже осталась на чердаке.

6

В конце апреля Талли позвонил мистер Хиллер и попросил ее прийти. Костюм, в котором Талли ходила на работу, стал ей мал, пришлось купить новый — одиннадцатого размера. Одиннадцатого! Из двенадцати возможных! В школе она носила пятый. После рождения Бумеранга она располнела до девятого, но потом снова похудела до седьмого. Но одиннадцатый! А всего женских размеров — двенадцать. Если верить весам, я похудела на двадцать фунтов с тех пор, как родилась Дженни. О Боже, каким же чудовищем я была в январе!»

Талли показалось, что мистер Хиллер нервничал. Она сидела, сложив руки на коленях, неподвижная, словно ива в безветренный день, склонившаяся над озером Вакеро.

— Как ваши дела, Талли? — спросил он. — Надеюсь, хорошо?

— Великолепно, — ответила Талли.

— Как ваша маленькая дочка?

— Все еще маленькая. Ей всего лишь три с половиной месяца.

— Да, конечно, — он кашлянул. — Гм, Талли, я хотел кое о чем с вами поговорить. Вы собираетесь вернуться к нам на работу?

…у моря, у прекрасного моря…

— Непременно, — ответила Талли. — Нельзя же пропадать специалисту.

— Абсолютно верно, — сказал он и высморкался. — Тем более такому, как вы. Вы прошли такой долгий путь…

Талли посмотрела на него. Почти совсем седой, к тому же растолстел.

— Талли, — снова начал мистер Хиллер. — У меня есть к вам предложение. Я надеюсь, что вы его обдумаете.

— Конечно. И в чем оно состоит?

— Лилиан ушла из агентства, — через силу выговорил он.

Талли удивилась.

— Правда? — вырвалось у нее, но она постаралась сдержаться. — Вот как? Это очень странно. Я думала, что она никогда не уйдет.

— Ну, она не совсем ушла, — сказал мистер Хиллер. — Ей предложили уйти.

— Правда? — Талли удивилась еще больше. — Что же случилось?

Он снова кашлянул, стараясь не смотреть ей в глаза.

— Я, как президент Социальной и Реабилитационной службы штата Канзас, от имени своей организации и от себя лично хочу просить вас возглавить Агентство по набору семей. — Он прочистил горло.

Талли тупо посмотрела на него и затем огляделась по сторонам.

— Вы это серьезно? — спросила она.

— Серьезнее быть не может. Мне известна позиция, которую вы занимали в прошлом. Но теперь все изменилось. Лилиан больше нет. У вас есть прекрасная возможность перестроить всю работу агентства.

— Мистер Хиллер, — медленно произнесла Талли, стараясь выиграть время, чтобы собраться с мыслями. — Почему я? Я так молода. Я уверена, что у вас есть люди более квалифицированные, чем я.

— Более квалифицированные, чем Лилиан, конечно, есть, — улыбнулся мистер Хиллер, — но более квалифицированные, чем вы, — ни одного. Вы это сами знаете. Я предвидел, что вы будете колебаться. Вы всегда уклоняетесь от ответа. Но вы подумаете о моем предложении?

— Конечно… — сказала Талли, сознательно оттягивая время. — Но вы понимаете, это так неожиданно. — Талли покачала головой, борясь с подступающим к горлу комком боли. — Мне сейчас много о чем придется думать.

— Деньги, Талли?

— Нет, мистер Хиллер, — отмахнулась она, — деньги здесь ни при чем. У меня столько денег, что я не знаю, куда их деть.

— Что же тогда?

— Я сама не знаю, — ответила Талли. Что она могла сказать? — Иногда, — неторопливо продолжила она, — мне кажется, что я бегаю как белка в колесе с девяти до пяти, и все это совершенно бесполезно. «Бегаю как белка в колесе круглые сутки», — подумала она. — Мы вмешиваемся в жизнь этих малышей, забираем их от родителей и думаем, что помогаем им, а они хотят одного — чтобы их любили мамы и папы. Можем мы помочь им в этом? По-настоящему нет. Раньше я думала, что если как следует постараться, я сумею им помочь, но потом начала понимать, что я даже подступиться к их проблемам не в состоянии. Совсем. Раньше я думала, что если я приложу много сил, внимания, если найду для них хорошую семью, хорошего адвоката, хороший дом, кому-то из них станет лучше.

— Это действительно так, — сказал мистер Хиллер. — За вас просят дети. И семьи, которым вы нашли детей.

Талли покачала головой.

— У нас сейчас самое лучшее агентство во всем Канзасе, самая эффективная программа. И все-таки дети не стали счастливее.

— Некоторые из них стали. Верно, конечно, что многим это ничего не дало. Многие прогуливают школу, есть наркоманы, малолетние преступники. Но некоторые оказались в хорошей любящей семье. Некоторым стало лучше. И все благодаря вам. Это вы нашли для них хорошие семьи, вы как следует эти семьи подготовили. В этом году испытательный срок увеличился до десяти недель. Десяти! Это потрясающе, Талли. И кое-кто из этих детей, когда вырастет, поблагодарит вас.

«Кто — хотела бы я знать? — думала Талли. — Кто поблагодарит меня? Мой сын?»

— У них грустные лица, — сказала Талли, — у них безжизненные глаза. Они оживляются, только тогда, когда за ними приезжают их мамы и папы:

— Не у всех Талли. Сжальтесь.

Она не могла. И над кем, собственно?

— Я думала пойти работать в агентство по усыновлению.

— Вы думаете об этом уже много лет. Но почему? Почему вы хотите туда?

— Потому, — медленно произнесла Талли, — что я несчастна.

— А разве наша работа имеет отношение к счастью? — сказал мистер Хиллер. — Вы знаете свое дело. У вас доброе сердце. Мы обеспечим вас всем необходимым. Мы будем теснее сотрудничать с Агентством по усыновлению. Я знаю, вы добивались этого.

— Мистер Хиллер, знаете, что мне не нравится в нашей организации? Это похоже на анальгин.» Разовый прием дает временное облегчение. Усыновление мне кажется естественным. Это навсегда.

Мистер Хиллер покачал головой.

— Люди, подобные вам, не должны работать в Агентстве по усыновлению. Там должны работать счастливые люди. А несчастливые — их место рядом с несчастьем.

— Превосходно, — Талли слабо улыбнулась. — Мистер Хиллер, всего год назад вы собирались уволить меня за то, что я была груба с одной несчастной мамашей. Теперь же вы хотите, чтобы я стала директором целого агентства. Вы думаете, став директором, я сделаюсь мягче?

— У вас доброе сердце, — повторил мистер Хиллер. — Вы знаете свое дело. Я очень ценю вас.

— Вы собирались выгнать меня.

— Нет, Талли. Это было просто двадцать второе последнее предупреждение. Я бы делал вам такие предложения бесконечно. Я всегда очень ценил вас. Я буду счастлив, если вы займете этот пост. Это я порекомендовал вас.

— Спасибо, мистер Хиллер, — тихо сказала Талли. — Спасибо. Обещаю, что подумаю об этом, хорошо?

Он кивнул.

— Хорошо, Талли. Наверное, от такого уклончивого человека, как вы, большего ожидать было нельзя.

Они пожали друг другу руки.

— Если не вы, то кто же? — спросил мистер Хиллер, задержав ее руку в своей. — Вот о чем подумайте.

Рука была теплая, и пожимать ее было приятно. У Талли вдруг полегчало на душе — хорошо, что пришла.

— Расскажите мне, что случилось? — спросила она. Если стало возможным выгнать Лилиан, значит произошло что-то ужасное?

Мистер Хиллер кашлянул в ладонь.

— Погибли Ким и Джейсон Слэттери.

У Талли подкосились ноги, и она буквально упала на стул.

— Теперь я понимаю, — прошептала она.

— Слэттери поругался с женой и пристрелил обоих.

— А она осталась жива? — спросила Талли.

— О да. Обоих арестовали. Ее — как соучастницу в непредумышленном убийстве. Но почему он не застрелил ее? Вот что меня удивляет.

— Непредумышленное убийство, — повторила Талли, — непредумышленное убийство… Этот человек многие годы пытался убить своих детей, а жена ему потворствовала, и вот, значит, как это назвали? Непредумышленным убийством?

— Слэттери говорил, что потерял голову. Он не хотел убивать детей. Прямо так и сказал: не имел в виду убивать детей.

— А что с младшим, с Робби? — спросила Талли.

— Он, слава Богу, спал. Это и спасло его. Те двое пытались разнять родителей.

— Какой ужас!

— Теперь вы понимаете, почему Лилиан не могла больше оставаться директором? Суд запросил все наши отчеты по Слэттери. Там было и о том, как Слэттери поступил с вами. Окружной прокурор спрашивал, как мы могли вернуть детей таким людям. Мы с трудом уберегли саму Лилиан от обвинения в соучастии.

— Да, — мрачно сказала Талли. — Ее следовало бы арестовать. Этот тип всю жизнь был законченный преступник. Его к детям и подпускать было нельзя. — Она перекрестилась. — Господь да упокоит их души.

— Вы возьметесь за эту работу, Талли?

— Забавно, да? Мой жизненный успех будет построен на трагедии.

— Если бы директором были вы, трагедии бы не случилось. Подумайте об этом.

Талли ехала в машине. Ехала с определенной целью. Путь ее лежал в Манхэттен. В ушах звенело, все слышался голос Джека. Она зашла в «Де Марко и сыновья» и, прихватив Робина и Стива, отправилась с ними обедать. Стив теперь с головой был погружен в семейный, бизнес. Талли смотрела на братьев и думала, как, должно быть, рад Робин, что Стив наконец образумился и занялся делом… Делом, которое их всех кормит.

Талли собралась было рассказать Робину о разговоре с мистером Хиллером, но в ресторане было так уютно, так приятно, что рассказывать расхотелось. И только сев в машину, она поняла, что хотела от этой поездки одного-единственного — побыть рядом с Робином.

Чуть только новость о том, что Талли предложили должность директора, стала известна, все в один голос принялись уговаривать ее. Такая удача. Глупо не воспользоваться таким шансом. Все, за исключением Робина. Они с Талли только что подписали бумаги, которые голубоглазый, доброжелательный мистер Хофман должен был передать в суд.

— Наверное, я соглашусь, — сказала Талли Робину как-то вечером.

Стоял апрель. Окна были открыты. С каждым днем становилось теплее. Пришла весна.

— Это меня ничуть не удивляет, — ответил он. — Ты всегда любила свою дурацкую работу. Но скажи мне, зачем тебе это сейчас?

Талли потерла руки.

— Я не знаю, — сказала она.

— Разумеется, — Робин развернул газету и повернулся к Талли спиной. — Теперь тебе будет казаться, что все, как раньше. Что ничего не происходит. Жалкий самообман.

— Они предложили мне, большие деньги, — сказала Талли так, словно это что-то объясняло.

— Зачем тебе деньги, Талли? — спросил он. — Не беспокойся, — добавил он с иронией, я не дам вам с Джеком умереть с голоду на вашем пляже. Кроме того, деньги никогда ничего для тебя не значили. Иначе ты бы давно меня полюбила. — Он повернулся к ней — его лицо было мрачным и спокойным. Он встал перед ней, сложил на груди руки и спросил; — Талли, наша с тобой жизнь и правда была так плоха?

— Нет, — подумав, ответила Талли, — она не была так плоха.

В конце апреля Талли удвоила Милли жалованье, оставила Дженни на ее попечение и вышла на работу, согласившись стать директором.

7

Уже четыре долгих месяца никто не ласкал Талли, и ей очень этого не хватало. Однажды ночью, когда у нее особенно сильно жгло сердце, она пришла к Робину. Она легла рядом с ним, обняла его и вдохнула запах его волос. Той ночью он не повернулся к ней, но на следующую ночь не устоял. Потом, когда она лежала в его объятиях, Робин спросил:

— Когда он приезжает?

— Я не знаю, — ответила она.

— Ты надеешься, что скоро?

— Не знаю. Наверно, да.

— «Наверно, да», — передразнил ее Робин, не зная, что сказать. — И когда ты уезжаешь?

— Я не знаю. Ты отдашь мне моего сына? — спросила Талли.

— Талли, ради Бога! Дело не в нем.

— Именно в нем. Я не могу уехать без него.

— Ясно, ты не можешь уехать без него… Это до меня не доходит. Ты готова отказаться от всей твоей жизни: от прекрасной новой работы, от дома, от друзей, от матери. От меня. Почему тогда и не от него?

— Он мой сын! — закричала она.

— Тссс! — Он прижал палец к губам.

— Он мой сын. Он не собака! Я не могу без него! И он не жертвенный агнец, которого приносят на алтарь.

— Понимаю. Значит, мы — собаки. Мы — все остальные.

— Я еще здесь, — всхлипнув, сказала она и отвернулась от него.

— Да, но не по доброй воле. Хорошо, я надеюсь, что он скоро приедет за тобой, Талли. Скажи мне, ты думаешь, он был тебе верен?

— Если даже ты не был мне верен, — всхлипывая, сказала Талли, — значит, никто на свете не может хранить мне верность.

Недели две спустя Талли опять спала на полу в детской. Было совсем раннее утро: часа три или четыре. Она проснулась и заметила, что укрыта одеялом.

Талли не могла понять, что ее разбудило. Она закрыла глаза и попыталась задремать, но уйти в сон было так страшно, что она тут же снова проснулась. Она никак не могла понять, в чем причина страха. Нет, ей не приснился кошмар. Что-то другое, неуловимое. Что же?

Талли решила было, что все это сон, но страх был таким реальным, таким свежим, что Талли приподнялась и села на полу. И тут она почуяла дым.

Она отшвырнула одеяло, на четвереньках доползла до двери, дотянулась до ручки и, ухватившись за нее, встала на ноги. Она распахнула дверь. В коридоре пахло сильнее.

Талли закричала. Потом она не могла вспомнить, что именно она кричала. Бумеранг рассказал, что проснулся оттого, что мама выкрикивала имя папы.

— РОБИН! РОООООБИИИИН! РООООБИИИИН! — Талли пробежала мимо ванной, мимо комнаты Бумеранга, прямо в спальню. В комнате стоял густой дым, и Талли показалось, что кровать охвачена пламенем.

Она упала на колени, сделала глубокий вдох, задержала дыхание и поползла к кровати. Робин лежал на дальней от двери и ближней к окну стороне, — там, где обычно спала она. Дым разъедал глаза, и Талли с трудом разглядела Робина. По комнате расплывался дым; весенний воздух, врываясь в полуоткрытое окно, раздувал огонь на постели. Она схватила Робина за руку, но он не двигался. Она боялась окликнуть его, боялась дышать, она дернула его за руку, и его голова свесилась с кровати. Талли дернула еще раз, она тянула и тянула его за руку до тех пор, пока он не упал на пол. «Все в порядке, все в порядке, все в порядке, — твердила про себя Талли, — все в порядке, он просто потерял сознание». В соседней комнате — а Талли показалось, что где-то очень далеко, — захныкал Бумеранг. Она с трудом доволокла Робина до окна и невероятным усилием, заставившим ее зарычать, взвалила его на подоконник. Настежь распахнув окно, она высунула его голову на свежий ночной воздух и сама начала жадно дышать. Дым становился все гуще. Пламя уже распространилось по всей постели, горели одеяла, подушки. Ждать, пока Робин придет в себя, было нельзя. «Я должна вытащить его отсюда, — подумала она. — Если я этого не сделаю, он не выйдет отсюда никогда». Талли трясла его, вдувала воздух ему в рот, она делала искусственное дыхание, снова трясла его. И снова вдувала, в его легкие воздух.

— Проснись, Робин, проснись! кричала она.

В доме напротив зажегся свет. Из окна высунулась соседка.

— Пожар! — раздался ее вопль. — О Господи, пожар!

— Позовите на помощь! — крикнула ей Талли.

Она дышала в него, трясла, дышала, трясла, дышала, трясла. О Господи! Наконец Робин пошевелился, и тут Талли затрясла его с удвоенной силой.

— Робин, проснись! — кричала она. — Ну пожалуйста! Проснись, помоги мне!

Он закашлялся, и его вырвало на подоконник, — теперь его трясло уже без помощи Талли.

— Помоги мне, Робин, помоги мне! Ну же!

— Все в порядке, — прошептал он. — Дети?…

: — Пойдем, пожалуйста!.. — Сама задыхаясь, Талли помогла ему встать. Они на четвереньках выползли из комнаты. Робин несколько раз падал. Талли помогала ему, подталкивала сзади. Бумеранга в спальне не оказалось, и Талли, страшно испугавшись, бросилась к окну, а Робин — в спальню Дженнифер. Бумеранг был там, он: лежал под кроваткой Дженни, держа ее на руках. Робин взял у него девочку, позвал Талли, и все трое побежали вниз по лестнице. Робин был во влажных пахнущих рвотой трусах и майке, Талли — в старом мокром от пота синем костюме, дети — почти голые. Но стоял май, было тепло. Уже открыв входную дверь, Талли вдруг вспомнила о Хедде.

— Мать, — сказала она Робину;

Тот повернулся и хотел, бежать обратно в дом, но тут Талли услышала, как к дому подъехали пожарные машины.

Хедду Мейкер, тяжелую, парализованную, беспомощную, пожарные вынесли из дома. До прибытия «скорой помощи» они положили ее на газон.

— Что случилось? — спросила Хедда, лежа на траве и испуганно хлопая глазами.

— Робин курил в постели, — ответила Талли.

«Скорая помощь» доставила всю семью в больницу.

Пожар потушили за пятнадцать минут. Огонь не вышел за пределы спальни, но там не уцелело почти ничего: кровать превратилась в кучку угля, занавески и ковер обгорели, а некогда белоснежные стены покрылись черной копотью..

— Надо же, пожар! — никак не могла успокоиться Шейки. Семья Де Марко, за исключением Хедды, которую оставили в больнице, временно поселилась у Боуменов. — Пожар, Господи! Ну что вы за люди? Почему ни с кем в Топике ничего не случается, только с вами?

«Это неправда, — подумала Талли. — Всего несколько месяцев назад в Топике без всяких причин убили двоих детей. А у нас всего лишь сгорела кровать». Талли еще не отошла от потрясения и боялась оставаться одна.

— Талли, если ты не возражаешь, я буду называть тебя Фарра, — сказал Робин.

Талли закатила глаза.

— Что-о? Если я Фарра, то знаешь, кто ты? Грубый, безмозглый, дрянной пьяница.

— И разведенный к тому же, — добавила Шейки. — Они были разведены, когда Фарра подпалила его.

Талли и Робин переглянулись.

— Даю голову на отсечение, что он не возражал, когда Фарра тащила его бездыханное тело к окну, чтобы спасти его задницу, — сказала Талли, не глядя Робину в глаза. Она едва могла смотреть в глаза даже Шейки.

— Я до сих пор не могу понять, — сказала Шейки, почему Робин потерял сознание, а ты нет?

Талли и Робин переглянулись.

— Она кормила Дженни и заснула в ее детской, — объяснил Робин.

— Ты что, рехнулся — куришь в постели?! — сказал Фрэнк Робину.

— И ты тоже хороша — позволяешь ему! — сказала Шейки Талли.

— Позволяешь! — воскликнула Талли. — Да я только и делала, что ругалась с ним из-за этого.

— Да, с тех пор как сама бросила курить, ты не давала мне покоя, — сказал Робин.

Талли проигнорировала его слова. Она повернулась к Шейки.

— Представляешь, он курит даже в комнате Бумеранга, у кровати собственного сына!

— Робин, — возмутилась Шейки, — ай-яй-яй! Придется мне позвонить в агентство… Постой… Ведь у нас Талли — агентство… Значит, Талли придется отобрать у тебя сына и отдать его в некурящую семью.

Талли и Робин снова посмотрели друг на друга, и Талли опустила глаза, потому что то, о чем они оба в этот момент подумали, нельзя было произносить за чужим кухонным столом. Это осталось невысказанным. Как прежде — в те далекие дни.

Они прожили у Шейки и Фрэнка не одну неделю — уже давно наступил июнь.

Талли и Робин ходили в свой дом и с помощью Милли приводили его в порядок — выбрасывали обгоревшую мебель, отчищали и мыли полы и стены. Когда тушили пожар, вода испортила паркет в спальне и потолок на первом этаже. Старый пол сняли и постелили новый. Талли понравилось, как стала выглядеть их спальня с новеньким паркетом. Потолок на первом этаже был заново отштукатурен и покрашен.

— Какая жалость, что твоего друга Джека здесь нет, — сказал Робин. — Он покрасил бы нам спальню.

— Робин, прошу тебя, — огрызнулась Талли. — Кстати, жаль, что тебе еще рано стричься.

Робин и Талли вместе покупали мебельный гарнитур для спальни из прекрасного белого клена. Еще они купили большой персидский ковер. Новые диванные подушки, новые занавески на три окна. Талли взглянула на календарь. 10 июня. Тридцать тысяч долларов на новые пол и обстановку. «Долго ли все это будет нам нужно? Сколько дней? На сколько дней мы потратили тридцать тысяч долларов?», — думала она.

8

В пятницу, пятнадцатого июня, перед тем как уйти с работы, Талли зашла в туалет. Она улыбнулась своему отражению в зеркале. Сильная женщина. Сильная, но не высокомерная, вот какой она старалась быть. Приходилось признать — ей нравится быть боссом. Миссис Де Марко — так все ее теперь называли. А на двери ее кабинета висела табличка: НАТАЛИ АННА ДЕ МАРКО.

В темно-синем костюме и белой блузке она выглядела очень элегантно. «Может быть, Робин начнет продавать в своем магазине женскую одежду? — подумала Талли. Но сразу вслед за этим: — Что за мысли у меня в голове? Мне-то какое дело?» Она провела рукой по коротко стриженным волосам, тщательно стерла с губ помаду: она не хотела целовать Дженни накрашенными губами. Быстро направляясь к лифту, она попрощалась с сослуживцами, остававшимися в офисе, на первом этаже помахала другим служащим и вышла на улицу.

По дороге к машине она смутно думала о разных вещах: об обеде, о двух свободных днях — можно, если погода будет хорошая, съездить всем вместе на озеро Шоуни. И другие, такие летние, зыбкие, не передаваемые словами мысли бродили в ее голове. И тут она услышала:

— Талли? Талли Мейкер? Это ты?

Талли знала этот голос. Она зажмурилась, потом открыла глаза, потом снова зажмурилась, но это был не мираж. Это был он. Он стоял, облокотившись на свою машину, посреди теплого июньского вечера.

— Джек… — прошептала она.

Он раскинул руки, и она бросилась ему в объятия.

— Талли, что ты сделала со своими прекрасными волосами?

— Обрезала. Тебе нравится?

— Я не знаю. Мне нужно время, чтобы привыкнуть. Ты выглядела так, когда только что окончила школу.

— Значит, я помолодела? Это хорошо.

— Помнится, в тот год на тебя многое свалилось.

— Теперь я повзрослела, — сказала она. — Мне скоро тридцать.

— А мне уже исполнилось, — отозвался он, — но я совсем не повзрослел.

Он крепко обнял ее, и Талли забыла обо всем на свете. Словно пришел Брюс Спрингстин и забрал одеяло, которым все время укрывал ее. «…Укрой меня, укрой меня… Я ищу кого-нибудь, кто придет и укроет меня…» Но она не хотела, чтобы ее укрывали. Дурацкое одеяло было слишком тяжелым.

Джек обнял ее, поднял руки и закружился.

— Талли, Талли, Талли…

— О Джек, о Джек, — повторяла Талли, запуская пальцы в его волосы, сжимая его виски, обхватывая руками его шею, плечи. — Ты не плод моего больного воображения?

— Я?! Подожди, я тебе скажу, что моими трудами у нас теперь есть, — он улыбнулся. У нас теперь есть чудный дом в Кармеле, вот что!

Она немного отстранилась от него.

— Я надеюсь, он милый? — сказала она.

— Он чудесный. Улица спускается к океану. Океан виден из окон второго этажа.

— Ух ты! — сказала Талли с чуть-чуть наигранным восторгом. — Вид на целый океан! Сейчас я вижу из своего окна только до мистера Палмера.

— Который, кстати, нуждается в покраске, — добавил Джек. — Куда ты хочешь пойти?

— Пойти? Мне надо домой, Джек. Дети ждут.

Он отстранился от нее.

— Робин тоже ждет?

Талли это не понравилось.

— Думаю, он с детьми, — ответила она. — Завтра ведь суббота, верно? Встретимся завтра. Пораньше.

Он вздохнул.

— Тебя, довезти до дома?

— Не нужно. Я сама за рулем. Кстати, откуда ты узнал, что я здесь?

— Позвонил домой — объяснил Джек, — и Милли сказала мне. Кстати, чем ты занимаешься на работе?

— В основном убиваю время. Жду тебя. Немного зарабатываю.

— Я уверен, что все, что зарабатываешь, сразу же уходит на твою одежду. — Он потянул ее за край юбки. — Как Дженнифер?

— Великолепно, — совершенно искренне ответила Талли. — Смотри, — она вынула из сумочки несколько фотографий.

— Какая она толстенькая! — восхитился Джек. — В кого бы это?

— Не знаю. Она непрерывно ест.

— Я никогда не был таким толстеньким. Хотя, должен сказать, я был очаровательным малышом.

— Вот он ты. — Талли порылась в сумочке, достала старую, потертую фотографию и, улыбнувшись, протянула ее Джеку.

— Что это? Боже! Наверное, мама не кормила меня. Где ты это нашла?

— В ящиках с вещами Дженнифер.

Он посмотрел на нее.

— Ты поднималась на чердак? Что еще стряслось, пока меня не было?

«Ничего, — хотелось сказать Талли. — Совершенно ничего. Сгорела моя спальня. Меня назначили директором. Робин все эти годы изменял мне. Моя мать еще жива. Мой сын…»

— Кто это? — спросил Джек, беря из рук Талли другую фотографию. Годовалая малышка, круглая, как мячик, светловолосая и красногубая сидела на траве и улыбалась во весь рот. — Это Дженнифер?

— Нет. Это я.

— Ты! — изумился Джек. — Ты такая толстенькая…

— Спасибо.

— А почему эта фотография оказалась в вещах Дженни?

— Не знаю. Должно быть, я когда-то ей подарила. Но я этого совершенно не помню. И у матери нет такой фотографии.

— Мне она нравится, — сказал Джек.

— Вот на кого похожа твоя дочь, — объявила Талли. — На меня.

— Какого цвета у нее глаза? — спросил он.

— Младенческого. Синевато-серые.

— Надеюсь, такими и останутся.

Талли молча кивнула.

— Хорошая машина, — сказал Джек, указав на черный «корвет» Талли.

— Это не моя, это старая машина Робина. 1985 год выпуска или около того.

— 1985-й? Ну тогда ее, конечно, нельзя назвать хорошей, верно?

— Верно, — Талли слабо улыбнулась.

По дороге домой Талли вспомнила о новой мебели в спальне. Всего пять дней она им послужила. Пять дней ценой в тридцать тысяч долларов.

Но ее переполняла радость от встреч с Джеком, и эта радость не покидала ее до той минуты, пока она не вошла на кухню и не увидела, что Бумеранг играет с Робином в бейсбол на заднем дворе.

— Привет! — крикнули они хором.

— Папа не хочет ужинать дома! — закричал Бумеранг.

— Не хочет? — переспросила Талли, привалясь к дверному косяку. — Это хорошо. Потому что есть у нас нечего. Где Дженни?

Робин и Бумеранг показали на качели-люльку, которые они сделали для Дженни.

— Мы голодны как волки, — сказал Робин. — Где ты была?

— Я прошу прощения, — улыбнулась она. — Я заезжала в «Уайт Лейкс». Мне нужен новый костюм.

— Еще один? Но у тебя их уже два десятка.

— Я похудела. У меня мало костюмов восьмого размера, — сказала Талли, направляясь к Дженнифер.

Робин в шортах, голый по пояс подошел к ней.

— А где же покупка?

— Не нашла то, что хотела, — ответила Талли, беря Дженнифер на руки. — Пошли поедим.

Мужчины сходили за пиццей, и они вчетвером — хотя Дженни в основном спала — поужинали во внутреннем дворике. А потом Робин, Бумеранг и с ними Талли до самого захода солнца играли в футбол.

Когда они раздевались, Робин посмотрел на Талли и сказал:

— Да, это что-то новенькое. Никогда прежде я не видел такого выражения на твоем лице.

— И что же это за выражение? — спросила Талли, глядя в сторону.

— Виноватое.

Они легли в постель и лежали несколько минут, не прикасаясь друг к другу, затаив дыхание.

— Он вернулся, верно?

Талли в темноте кивнула. Она услышана, как Робин сглотнул слюну. Ей хотелось зажать уши.

Наконец Робин сказал:

— Суд состоится в июле.

— В августе.

— И до тех пор ты останешься здесь?

— Конечно, — сказала Талли, сжимая пальцами простыню. Брюс Спрингстин вернулся и снова укрыл ее одеялом боли. Она отдыхала от него так недолго.

— Я хотел сказать, — произнес Робин медленно, — ты останешься в этом доме?

— Вместо того, чтобы что?

— Вместо того, чтобы поселиться с ним.

Талли была далеко. Она унеслась к океану. Она слышала плеск волн у своих ног. Она ощущала на губах вкус соли, океанской соли, как ей и мечталось. Но она вытерла рот. Она знала, что это была не океанская соль!

— Робин, — сказала она, не поворачиваясь к нему, — я прощу тебя. Пожалуйста. Пожалуйста. Я не могу уйти… — у нее сорвался голос.

— Так не уходи, — спокойно сказал он.

— Я не могу уйти без него, — прошептала она едва слышно, — я не могу уйти без моего мальчика.

— Так не уходи, — повторил он.

— Робин, я не могу остаться…

— Жестокая необходимость? Так останься по доброй необходимости. Останься ради Бумеранга.

— Умоляю, Робин, — шептала она. — Каждые выходные. Приезжай каждые выходные. А я стану играть с вами в футбол, хочешь, даже в софтбол. Все, что пожелаешь. Просто… Умоляю…

— Прекрати, — резко бросил он и повернулся к ней спиной. — Перестань клянчить. Это тебе не идет. Ты сама можешь приезжать каждые выходные. Денег я тебе дам.

— Робин! — Талли вытерла лицо о подушку. Обняв эту подушку и закрыв глаза, она пыталась освободиться от… океана. — Пожалуйста. Пожалуйста, отдай мне моего мальчика.

— Талли, хоть раз в жизни попробуй не быть такой эгоистичной свиньей.

Талли вспомнила о девушке на футбольном поле.

— Робин, та девушка… если хочешь, я не знаю, хочешь ли ты, но если да, ты можешь жениться на ней. Ты можешь завести с ней детей. Ты можешь завести детей, с кем захочешь. Столько детей, сколько захочешь. Но я… у меня только Бумеранг и Дженни — и больше у меня никого никогда не будет. Никогда. Пожалуйста, отдай мне его.

Робин выпрыгнул из постели.

— Да замолчишь ли ты наконец! — закричал он. — Что ты несешь! Завести детей! Разве ты не понимаешь? Он — это все, что у меня есть. У тебя, по крайней мере, есть Дженни. А у меня только один ребенок, один, ты и твой Джек Пендел позаботились об этом. Все, хватит, мне осточертело слушать тебя.

Он ушел, а Талли всю ночь желала того забвения, при котором ее пульс падал до 35 ударов в минуту и из ее вен медленно вытекала жизнь.

Был чудесный субботний день. Бумеранг просил ее поехать с ним и Робином в Манхэттен, но Талли отказалась.

Когда они ушли, Талли, сделав необходимые приготовления, взяла Дженни и поехала с ней на уэшборнскую автостоянку, где их ждал Джек.

Увидев Дженни, Джек просиял.

Он поднял ее над головой и стал с нежностью ее разглядывать, ласково с ней разговаривать, целовать ее личико. Когда Джек уткнулся носом в ее шею и стал ее щекотать, Дженнифер засмеялась, а Талли захотелось заплакать.

Они отправились на озеро Вакеро. Когда подъезжали к озеру, Талли стала наблюдать за выражением лица Джека: на отлогих берегах озера теперь вплотную друг к другу стояли дома. Песка, на котором они сидели когда-то, уже не было. Вероятно, кто-то использовал его для строительства. И упавшее дерево исчезло. Теперь на этом месте стоял сарай. Они остановили машину на Индиан Хиллз Роуд. Им пришлось изрядно поплутать, прежде чем они нашли наконец ничейный участок леса. Спуска к воде здесь не было, лесистый берег кончался крутым обрывом. Джек сразу же сбросил с себя одежду и прыгнул в воду.

— Порядок! — крикнул ой Талли. — Здесь глубоко.

— А что мне прикажешь делать? — спросила Талли, вытаскивая Дженни из нагрудной сумки. — Прыгать в озеро вместе с ребенком? Или ждать, когда она сама туда свалится?

— Ей нет еще и шести месяцев, она не может это сделать сама! — прокричал Джек, делая руками круговые движения.

— Говори только за себя, — сказала Талли. — Этот ребенок, как и Бумеранг, ни минуты не сидит спокойно.

— И Бумеранг, и Дженни прекрасно сидят спокойно. — Джек выбрался на берег и взял полотенце. — Они не могут сидеть спокойно, когда рядом нет тебя. Вспомни, почему ты назвала Бумеранга Бумерангом. Он бегал за тобой, как щенок.

— А теперь я бегаю за ним, как щенок, — с горечью сказала Талли,

Они занялись любовью. После этого Талли голышом прыгнула в озеро, Джек — за ней. Дженни спала — детское автомобильное сиденье служило отличной кроватью.

Они пообедали и улеглись на одеяло. Дженни все это время спала.

Джек уткнулся лицом в голые груди Талли.

— Я голоден, — ласково сказал он, — Накорми меня.

Талли слегка оттолкнула его.

— Перестань, глупыш, — сказала она. Но он не отставал. Его сильные руки не отпускали ее, но она и не сопротивлялась. В эту минуту она больше всего на свете хотела, чтобы он мог попробовать на вкус ее молоко. Шесть долгих месяцев он не прикасался к ней, и она хотела его до боли.

— Какое оно на вкус, Талли? — спросил он. — На что оно похоже?

— Сладенькое, — ответила она, пытаясь отстранить его от себя, — и теплое. Молоко как молоко.

— Я думаю — лучше, — прошептал он, не отнимая лица от ее груди.

— Намного лучше, — шепнула Талли и перестала сопротивляться.

Так проходили часы. Безмолвные часы блаженства — безмолвные, жаркие, отрешенные от всего часы уединения, — они тянулись очень долго и пролетели очень быстро. Они играли с Дженнифер и брызгались друг на друга водой. Дождавшись, когда заснет Дженнифер, они снова занялись любовью. Один, два, три, четыре, пять раз, — она сбилась со счета, забыв о времени и о том, сколько раз видела солнце над своей головой и кроны деревьев, скрывающих их от остального мира. Когда Талли, сидя на нем, ласкала его грудь и, опустив свои груди к его губам, целовала его мокрые волосы, целовала его глаза и его грудь, чувствуя, как под ее губами бьется его сердце, чувствуя, как ее собственное сердце громко колотится под его губами, ей казалось, что во всей вселенной остались только он, она сама и их мирно спящий ребенок в машине. Она забыла и о своей работе, и о своей матери, и о своей жизни, забыла о муже и даже о Бумеранге. И она заплакала, уткнувшись лицом в его щеку.

— Талли, почему ты плачешь? — спросил Джек.

— Потому что я очень счастлива.

— Что случилось, Талли? — испуганно прошептал он. — Скажи мне, что случилось?

— Все так хорошо, Джек, — шепнула она.

Он приподнял ее лицо и посмотрел в глаза.

— Тогда почему я не верю тебе? — спросил он.

9

Канзас был добела раскален жарой. Пришло и ушло очередное четвертое июля. Джек оформлял документы на продажу своего дома. Талли работала. Они с Джеком вместе обедали, встречались по выходным дням, а иногда и по вечерам в будни. Робин, Талли и Бумеранг продолжали играть во дворе за домом в футбол и вместе готовили ужины. Талли и Робин по-прежнему делали перед сыном вид, что у них нормальная семья. И бывали моменты, когда обветренным губам Талли было не так уж трудно скрывать свою тайну… Когда все действительно выглядело так, словно у них с Робином нормальная семейная жизнь.

В пятницу 17 июля Талли наконец заставила себя навестить Хедду, которая после майского пожара все еще лежала в больнице.

— Мама, мне нужно поговорить с тобой, — сказала Талли.

— Я плохо себя чувствую, Талли, — ответила Хедда. — Лучше в другой раз. Когда ты возьмешь меня домой?

— Вот об этом я и хочу с тобой поговорить, — сказала Талли.

— Я догадываюсь, — усмехнулась та. — Ты вообще не возьмешь меня домой, да?

— Мама, — сказала Талли, садясь на стул рядом с кроватью. Она надеялась, что их никто не слышит. — Я хочу уехать, мама. Понимаешь, я хочу уехать в Калифорнию, и я не знаю, что делать с тобой.

— Ты уезжаешь с Робином? — спросила Хедда.

— Нет. Робин останется здесь.

— Значит, с тем другим?

— Он не другой.

— А твои дети?

— Нечего спрашивать о моих детях. — Талли нервно засмеялась, но взяла себя в руки. — И так, что же мне делать с тобой? — снова спросила она.

— Не знаю, Талли. Почему ты должна что-нибудь делать?

— Я уезжаю, понятно? Я уезжаю и не беру тебя с собой.

— А детей ты берешь с собой?

— Мама! Давай не будем о моих детях, хорошо?

— Ты оставишь их, так ведь? Ты бросаешь Бумеранга.

У Талли сжалось сердце, и потому она изо всей силы сжала кулаки.

— Мама, меньше всего я хочу обсуждать это с тобой. А теперь постарайся сосредоточиться! — Она сделала глубокие вдох и выдох и, хоть сердце оставалось как натянутая струна, разжала кулаки. — Что мне делать с тобой?

— Робин останется на Техас-стрит? — спросила Хедда.

— Не думаю, — ответила Талли. — Возможно. В любом случае он не отвечает за тебя.

— Не отвечает, — согласилась Хедда. — Ты отвечаешь.

— Да, мама, да, — сказала Талли устало. — Так как же мне быть с тобой? Тетя Лена не хочет брать тебя. Она сама плоха. Может быть, Мэннингер?

Хедда отвернулась. Какое-то время она лежала совершенно неподвижно.

— Делай что хочешь Талли. Мне все равно, — наконец сказала она.

— Может быть, частный пансион? Пошикарнее?

— Шикарнее? — переспросила Хедда, словно не понимая, что значит это слово. — Кто будет платить за этот шик?

— Об этом не тревожься. Мы с Робином это как-нибудь устроим.

— Когда ты собираешься уезжать?

— Скоро, — ответила Талли. — Скоро.

«Какое ужасное слово, — подумала она. — Скоро. Это так много и так мало. Так много вопросов и так мало ответов. Скоро. Они с Робином еще не ходили в суд. Еще не освободились друг от друга».

— Ты такое разочарование для меня, Талли, — сказала Хедда.

Талли засмеялась.

— Разочарование? Да. Ты мне уже говорила это. Помнишь? — Талли на мгновение замолчала. — Я никогда ни в чем не винила тебя, — сказала она.

— Черта с два ты меня не винила! — сказала Хедда. — Ты винила меня во всем с самого детства. Ты и твои неморгающие серые глаза. Их взгляд преследовал меня везде. Конечно, ты никогда ничего не говорила вслух. Тебе и не нужно было ничего говорить. К тому же ты никогда не была откровенна. Но ты винила меня.

— Ты во многом виновата, — мягко сказала Талли.

— Я твоя мать! — закричала Хедда. У нее затряслись руки. — Твоя мать! Как ты можешь в чем-либо обвинять меня! Я делала для тебя все, что могла. Я старалась. Я не могла сделать больше…

— Как ни пыталась, — перебила ее Талли.

— Ты не знаешь, что мне пришлось пережить, ты не знаешь, что я испытала, какая жизнь у меня была…

— Все я знаю, — снова перебила Талли. — Я не глупа, а добренькая тетя Лена не поленилась многое рассказать мне, она оправдывала тебя. Я сочувствую тебе, мама. А вот ты не знаешь, что я испытала. Какая жизнь была у меня.

— Речь не о тебе, — сказала Хедда. — И потом я знаю, какая жизнь у тебя была. Каталась, как сыр в масле, с тех пор как вышла замуж за Робина.

— Конечно, мама, конечно.

— Моя жизнь — сплошная мука, — продолжала Хедда. Она лежала с закрытыми глазами, руки бессильно вытянулись вдоль тела, на дочь она не смотрела, — не жизнь, а пытка. Ничего хорошего у меня не было. И теперь уже не будет. Мне незачем больше жить. Я хочу умереть. Вот и все.

— Мне ли не знать, что это такое, — сказала Талли, полная горячего сочувствия и такой же горячей жалости к себе. — Мне ли не знать, как это бывает, — повторила она.

— Ты не имеешь об этом ни малейшего представления, — сказала Хедда.

— Нет, это ты не имеешь ни малейшего представления! — воскликнула Талли. «Мое прошлое будет терзать меня вечно, — подумала она. — Вечно». Не помогут ни психиатры, ни время, ни пальмы. Только смерть принесет мне покой».

— Вся моя жизнь, — а я не знала другой жизни, — продолжала Талли, — была большой толстой веревкой, душившей меня. Я всунула голову в петлю и смотрела, как она сжимается вокруг моей шеи. Это был конец.

Талли перевела дыхание. Хедда сделала то же самое.

— Я жила в таком состоянии, как ты сейчас, постоянно. Мне казалось, я не проживу так еще один день. Но все-таки в тот момент, когда у меня мутнело в глазах и я уже почти не дышала, когда сердце билось так редко, а тело становилось мертвенно белым, в этот момент что-то всякий раз удерживало меня. Я вспоминала милые лица Дженнифер и Джулии, любовь Джереми, поцелуи Бумеранга, Робина и Джека. Я вспоминала глаза Джека, его улыбку, и это давало мне силы жить. И я медленно освободила голову из петли. Я делала глубокий вдох. Воздух был свежий и прохладный, как после дождя. И я начинала зализывать раны, и была благодарна себе за то, что нашла в себе силы жить дальше. Я никогда не хотела умереть, понимаешь? Я просто хотела жить хоть чуточку лучше.

— Ты была счастливей меня, — сказала Хедда. — Тебя хоть что-то могло вытащить.

— Я не была счастливей, — сказала Талли, сдерживая слезы. — Я не была счастливей! — повторила она. — Просто сильнее, мама, вот и все. — Она показала Хедде шрамы на запястьях. — Вот! Смотри! Я пробую свою кровь на вкус и представляю, как это не видеть, не чувствовать запахов, не слышать, как шелестят на ветру пшеничные поля, не видеть прерию и небо над ней, не слышать голоса моего сына, плача моей дочери, смеха Робина или Джека… и вот я живу, смирившись с тем, что в моей жизни есть вещи, с которыми я не могу примириться.

— Как я пережила то, — говорила Талли, — что отец бросил меня? Если бы он остался, все было бы по-другому. Если бы он взял меня с собой, как Хэнка. Но оставить меня? Пожертвовать мной? Вот она, я. Жертва. Я стараюсь не думать обо всем этом, но ночью жизнь прекращается и остаются только мысли. Я хотела бы, чтобы день никогда не кончался, чтобы я могла все время что-то делать, а не лежать без сна наедине с этим ужасом. Я хотела бы все время что-то делать, действовать, работать и так уставать, чтобы засыпать как убитая. Но даже сон редко приносит мне облегчение: мне снятся кошмары, все та же веревка и удушье. Удушье. Откуда это взялось, мама? Ты не знаешь?

Хедда холодно посмотрела на Талли и покачала головой.

— Ммммм… Да, может быть, я была плохой дочерью, когда была подростком, и, конечно, я плохая дочь и большое разочарование для тебя сейчас, но скажи мне, мама, разве я была плохой дочерью, когда мне было два года?

Хедда тупо уставилась на нее.

— Что, разве я не была светленькой, улыбающейся и пухленькой? Разве нет?

— О чем, черт возьми, ты говоришь? — спросила Хедда.

— Ладно. Скажи мне, разве тебе не казалось, что я слишком усложняю тебе жизнь? Что я отнимаю у тебя слишком много времени? Ведь то, что ты хотела сделать, это вроде как запоздалый аборт, верно? Разве ты не думала о том, что когда меня не станет, папа будет обращать на тебя больше внимания? Когда Джонни умер, разве ты не думала, что теперь нужно избавиться и от меня?

Хедда молчала, и Талли громко и отчетливо произнесла:

— Мама, не говори мне, что я выдумала эту подушку на моем лице и запах твоих рук. Не говори, что я выдумала это!

— Талли, я не собираюсь ничего говорить. У тебя всегда были дурные сны, всегда. По ночам отец часто бегал в твою спальню, чтобы тебя успокоить.

— Конечно, отец успокаивал меня, — сказала Талли. — Так, значит, это был сон, мама? Значит, мои дурные сны начались после двух лет?

— О чем ты говоришь, Талли?

— Притворяешься? Хотя что тебе остается? Мне ужасно повезло, что я осталась жива. Джонни явно повезло меньше, а вот Хэнку — больше всех.

— Джонни умер грудным младенцем, а Хэнка твой отец увез. Это твой отец разлучил вас. Я в этом не виновата.

— Вот, значит, как. Интересно, почему, мама? Почему отец решил уехать и взять с собой Хэнка?

— Я думаю, твой отец был не готов к семейной жизни, — сказала Хедда и снова закрыла глаза.

— Гм, кто-то из вас был явно не готов к семейной жизни. Но отец зачем-то взял с собой Хэнка.

— Ему все надоело.

— Конечно. Как же ему могло не надоесть — ведь каждую ночь я рассказывала ему мой сон, всегда один и тот же. Я хочу сказать: мне никогда не снилось, что это он душит меня.

Хедда молчала.

— Однажды я слышала, как вы с ним говорили про это. Он сказал, что не понимает, почему шестилетнему ребенку каждую ночь четыре года подряд снятся такие ужасные вещи. А ты сказала, что я притворяюсь, специально плачу, чтобы привлечь внимание. Ты сказала, чтобы он не обращал на меня внимания, а то я сяду вам на шею, и он послушался тебя и перестал подходить ко мне, когда я плакала ночью.

— Нам с отцом нужно было ходить на работу. Мы не могли просыпаться каждую ночь.

— Конечно. Будь ты чуть удачливее, ты бы превосходно решила эту небольшую проблему. Ведь Джонни никогда больше не будил тебя.

— Да, — равнодушно сказала Хедда, — и тогда мне не пришлось бы выслушивать эти потоки дерьма. Как ты можешь говорить такие ужасные вещи своей матери?

Талли не пошевелилась.

— Мать! — свирепо прошептала она. — Я знаю, что ты убила Джонни. Ты пыталась убить и меня, и если бы в тот момент не вошел отец, ты бы убила. Может быть, ты пыталась убить и Хэнка, этого я не знаю. Хотя я, конечно, следила за тобой. Мне это было просто, потому что твоими стараниями я никогда не могла толком заснуть, даже сейчас, почти тридцать лет спустя, не могу, так что, может быть, это спасло жизнь и Хэнку, и мне самой. И ты говоришь, что я тебе плохая дочь? Мама, я не дочь тебе. Ты только называешься моей матерью, а я только называюсь твоей дочерью. И отец только называется мне отцом. На самом деле я сирота. У меня и характер, как у сироты, и жалость к себе, как у сироты. Что я могу с этим поделать? Ничего. И я иду домой, и играю со своим сыном, и купаю мою дочь, и читаю им, и сижу с ними на полу, и целую их, и надеюсь, что рядом с ними мне станет немного легче.

— Я сомневаюсь, что тебе станет легче, Талли, — сказала Хедда. — Ты такая же ненормальная, как и твой отец.

У Талли все окаменело внутри. Она подалась вперед и спросила:.

— Мама, ты думаешь, папа и Хэнк умерли?

— Я стараюсь не думать о твоем отце, Талли, — ответила Хедда, разглядывая оконные занавески.

— Хорошо, тогда подумай о нем сейчас.

— Я думаю, они живут где-то, незнамо где, — сказала Хедда. — Я не знала, что ты до сих пор думаешь о них.

— Я не так уж много о них думаю.

— Я решила, что ты забыла про них. Мне казалось, ты почти не обратила внимания на то, что они исчезли. Как и на смерть твоей подруги Дженнифер.

Талли была поражена.

— Ты ошибаешься, мама, — сказала она, качая головой. — Ты очень ошибаешься. Как ты могла так подумать?

Хедда пожала плечами.

— Ты мне даже не рассказала. Ты всегда только угрюмо молчала. Твое поведение никак не изменилось. Казалось, что ты ничего не заметила. Всегда казалось, что ты ничего вокруг не замечаешь. Кроме себя.

Талли откинулась на спинку стула.

— Да, я была очень замкнутой, это так. Я ненавидела стены, окружавшие меня. Но Дженнифер? Я заметила, что ее не стало, мама, — сказала она с болью. — Почему я осталась такой же замкнутой и молчаливой? Из-за тех четырех стен, окружавших меня.

— Теперь ты хорошо живешь, — сказала Хедда.

— Что мне делать, если я хочу другой жизни. Другого прошлого, другого будущего. Что мне делать, если я хочу, чтобы моей матерью была Линн Мандолини. Мило, правда? Я никогда не хотела заботиться о тебе, это верно. Я никогда не хотела, чтобы ты жила в моем доме, и, когда Робин привез тебя, я возненавидела его за это. Я кормила тебя, не желая этого делать. Я приносила тебе чай, не желая этого делать. Я смотрела на тебя, не желая на тебя смотреть. И ты знаешь? Я до сих пор не хочу ничего этого. Восемь лет прошло, а я все так же не хочу, мама. Так что же мне делать с тобой?

Хедда повернулась к ней.

— Что хочешь, — сказала она, закрыв глаза и натянув одеяло до подбородка. — Делай, как будет лучше тебе. А сейчас я устала, я хочу спать.

— Ма, — мягко сказала Талли, — у тебя было уже два удара, ты уже не можешь ходить. С каждым ударом тебе становится хуже. Восемь лет — это долгий срок. Как мне поступить с тобой? Что ты хочешь?

— Ничего, Талли. Я хочу спать.

Талли встала, прошлась по комнате и села на край кровати.

— Меня назначили директором Агентства по набору семей, — спокойно сказала она, — мне еще нет и тридцати, а я уже глава целого агентства! Сто человек штата! Кто бы мог подумать.

— Это замечательно, Талли, — отозвалась Хедда, не открывая глаз.

— Я могу теперь многое сделать для этих детей.

— Это очень хорошо, Талли, — ответила Хедда. — Но ты уезжаешь. А я устала. Правда.

Талли наклонилась к Хедде и сказала:

— Ма, а знаешь, все, о чем мы сейчас говорили, не имеет теперь для меня никакого значения. Я высказалась, и это оставило меня. Это твоя жизнь, и она меня больше не касается. И ты должна сама выбрать свое будущее. Потому что ты будешь жить еще долго.

Не получив ответа, Талли продолжала:

— Я не хочу больше валить все на обстоятельства: на тебя, отца, дядю Чарли. Я не могу больше прятать голову в песок, как я это делала всю мою жизнь. Мне нужно принимать решения. Все это висит на мне страшной тяжестью: как быть с матерью, как быть с Бумерангом, как быть с Джеком. Я пришла сюда, чтобы решить, как быть с тобой. Мне жаль, что мы говорили совсем о другом. Все то — в прошлом, уже прожито и пережито. Теперь мне надо решить, как быть с тобой, и я не хочу, чтобы это стало еще одной незаживающей раной в моей душе, чтобы потом я не могла говорить об этом вслух! Я хочу смело смотреть людям в глаза и, не стыдясь, говорить о своей жизни! Я не хочу и не могу допустить, чтобы это стало еще одной кровоточащей язвой… такой, как ты, мама, — сказала Талли шепотом.

— Как я… — повторила Хедда.

— Как ты, — повторила Талли. — Ты знаешь, я уже почти излечилась от ощущения твоих рук вокруг моего горла. Это уже давно не имеет для меня никакого значения. Только дурные сны еще снятся, вот и все. И меня уже не мучает судьба моего отца и братьев. Меня уже даже не мучает воспоминание о дяде Чарли. Я даже не знаю, помнишь ли ты о нем. А вот мама Дженнифер помнит. В конце концов из-за того, что тогда случилось, я решила завести Бумеранга, и, значит, все вышло как нельзя лучше.

Мгновения тяжелого молчания.

— Я уже почти смирилась даже со смертью Дженнифер, — продолжала говорить Талли. — Я не хочу сказать, что часто хожу на чердак. А вот ты, мама, ты моя раковая опухоль, язва, которую я постоянно задеваю, и все потому, что ты моя мать. Как это может быть, если я уверена, что у меня нет матери? Как ты могла быть моей матерью и не любить меня? Я никогда не пойму этого, но, пока ты жива, я буду видеть тебя, разговаривать с тобой, читать тебе, выключать свет, когда ты засыпаешь, и думать: «Вот моя мать, она не любит меня. У меня есть мать, которая меня никогда не любила». Как же такое может быть? И каждый день я буду видеть тебя и задевать эту язву. Слава Богу, моя работа помогает мне меньше жалеть себя. Но одного только ничто не может изменить, — того, что ты не любила меня, когда я была ребенком, и не любишь сейчас, и — знаешь — я не хочу больше вспоминать об этом. Во мне нет ненависти к тебе, мать, я просто не хочу каждый день видеть тебя. Ты меня понимаешь?

— Слишком хорошо, Талли, — ответила Хедда.

Талли снова принялась мерить шагами комнату.

— Мама, скажи мне, — Талли вдруг кое-что вспомнила. — Тетя Лена говорила, что все годы, что я жила с тобой, ты хотела избавиться от меня, даже подумывала о том, чтобы отдать меня под опеку. Скажи мне, почему ты не сделала этого? Почему ты не отдала меня в семью, которая могла бы обо мне заботиться? Линн Мандолини рассказывала, что просила тебя отдать меня ей, и ты отказалась. Почему, мам? Почему ты отказалась?

Хедда лежала совершенно неподвижно, глаза ее были закрыты.

— Потому что ты моя дочь, Талли, — сказала она слабым голосом. — Ты моя дочь. Как могла я бросить своего ребенка? Конечно, из меня вышла плохая мать, из меня вообще ничего не вышло, но я делала все, что могла. У меня просто не хватало сил на тебя и тепла, но как я могла бросить своего ребенка? Как я могла бросить тебя? Ведь ты же моя дочь.

Талли стояла у кровати и широко открытыми глазами смотрела на Хедду, неподвижно лежащую с закрытыми глазами. Потом наклонилась над ней и поцеловала свою мать в лоб.

— Хорошо, мама, — прошептала она. — Хорошо.

10

После ухода Талли Хедда несколько часов лежала неподвижно. Сначала с открытыми глазами, потом с закрытыми, потом снова с открытыми. Она не стала ужинать, не стала пить чай. Она не включила телевизор и не попросила отвезти ее в ванную. Она просто лежала, уставившись в одну точку на стене, то закрывая глаза, то открывая их снова.

В десять часов вечера она вызвала медсестру и сказала, что хочет принять ванну. Та возражала, говоря, что уже поздно, но Хедда настаивала. Она-де не принимала ванну очень давно, ей необходимо помыться. Выслушав Хедду, сестра позвонила врачу, но тот был занят и сказал, чтобы его не беспокоили по пустякам. Тогда медсестра позвонила Талли, и та ответила, что если ее мать этого хочет, то, конечно, пусть примет ванну..

Сестра налила теплую воду, привезла Хедду в инвалидной коляске и раздела ее. Хедда весила 190 фунтов, у нее были парализованы ноги, и сестра никак не могла поднять ее с коляски. Она уже хотела было отвезти ее обратно, но вдруг Хедда, опершись на подлокотники инвалидной коляски и приложив сверхчеловеческое усилие, поднялась и шлепнулась в воду, окатив сестру с ног до головы.

— Все в порядке, — сказала Хедда, подтягиваясь за края ванны и садясь. — Уйдите, пожалуйста, я хочу побыть одна.

Сестра ушла, пообещав вернуться через двадцать минут.

Несколько секунд Хедда просто сидела с закрытыми глазами, а потом стала опускаться под воду. Держась за металлический поручень, она попыталась поднимать голову над водой, но это у нее не получалось.

Желание умереть не могло побороть желание жить, — первое было слабее, потому что шло от рассудка. Голову Хедды вытолкнуло на поверхность, как поплавок. Хедда жадно вдохнула воздух. Она сидела в ванне, тяжело дыша, и тяжкие мысли одолевали ее.

Когда через двадцать минут зашла медсестра, горячий кран был открыт.

— Что вы делаете? — удивилась сестра.

— Вода почти холодная. Я хочу сделать погорячее. Мне холодно.

— Хорошо. Не забудьте потом закрыть кран, — сказала сестра и ушла.

Чтобы проверить, все ли в порядке, сестра через полчаса снова заглянула в ванную.

Хедда безмолвно сидела в ванне, вода доходила ей до подбородка, лицо раскраснелось от жара. Сестра напомнила Хедде, что пора заканчивать купание, но та не захотела.

— Я не принимала ванну целых семь лет, — сказала она.

Сестра решила, что не будет вреда, если беспомощная женщина понежится в ванне несколько лишних минуту Была ночь, нигде ни звука. Она вернулась на сестринский пост, выпила чашку кофе, полистала журнал «Пипл», обошла нескольких пациентов. Минут сорок пять спустя она снова пошла в ванную комнату, чтобы помочь Хедде выбраться из ванны.

* * *

Хедда еще глубже погрузилась в горячую воду. Вода была очень горячей, от нее шел пар, и все зеркала запотели. Вода была такой горячей, что Хедда едва могла дышать. Но Хедде хотелось, чтобы было еще горячей. Она отвернула горячий кран. Это удалось ей не сразу и отняло у Хедцы все силы: нужно было поднести руку к крану, взяться за него и сделать усилие, чтобы его повернуть. Наконец вода полилась. Но Хедда не могла позволить себе расслабиться: нужно вовремя выключить воду, а то она переполнит ванну, выльется на пол, и тогда сбегутся медсестры. Они спустят воду и уложат Хедду в кровать. И что с ней тогда будет? Она снова будет лежать на спине, смотреть телевизор, спать, есть, снова смотреть телевизор. Хедда заставила себя открыть глаза. Сквозь поднимавшийся от воды пар она смутно различала струю и так же смутно, словно сквозь какую-то пелену, слышала, как она шумит, и этот шум напомнил ей шум реки Канзас, у которой она двадцать один год жила на Гроув-стрит. «Теперь, кажется, хорошо», — подумала Хедда, закрыла кран и снова полностью погрузилась в воду. Как хорошо. Ей казалось, что она слышит шум океана, но океан здесь был ни при чем, просто у нее в голове, словно издалека, звучало «вушшш» «вушшш». Она с трудом открыла глаза и попыталась поднять левую руку, чтобы вытереть пот со лба, но рука осталась неподвижной. Она посмотрела на эту руку под голубой водой и равнодушно подумала, что забыла, как дать ей команду, и теперь не может даже вытереть пот со лба. «Рука, рука, рука. Придет медсестра и вытрет меня». При этой мысли рука поднялась. Хедде хотелось побыть одной. Ее так приятно разморило, так клонило в сон, ею овладела удивительная безмятежность. Что с того, что она вспотела? Она чувствовала, как что-то жидкое и умиротворяющее заполняет все ее существо. Она опустила голову на кафельный бортик ванны и попыталась погрузиться еще глубже, но ничего не получилось — она была слишком большая — ноги упирались в противоположный конец ванны. Хедда чувствовала усталость, ее клонило в сон. Она слабо улыбалась: «Так хорошо, все куда-то уплывает, интересно, моя Талли чувствовала то же самое, когда вскрывала себе вены? К этому она стремилась? Это так приятно, так…»

Утром Талли протянула Робину чашку кофе, и он спросил:

— Талли, почему ты не одета? Уже восемь.

— Сегодня я не пойду на работу.

— Ты ушла с работы?

— Нет, не ушла. Умерла моя мать.

— Прости, — сказал он после паузы. — Ты что же, не собиралась мне об этом говорить?

— Я говорю тебе это сейчас.

— Когда ты узнала?

— Ночью. Мне позвонили из больницы в три часа утра.

— Где же ты была в это время? — продолжал спрашивать Робин.

— На первом этаже.

— Почему ты не разбудила меня?

Она пожала плечами.

— Зачем?

Робин откинулся на спинку стула и поставил нетронутую чашку кофе на стол.

— Понимаю. Тебе нужно было все обдумать одной, так?

— Нет. Это тебе нужно было поспать.

— Как это кстати для тебя, — сказал он холодно. — Как удобно. Отчего она умерла?

— Обширное кровоизлияние в мозг. Она принимала ванну, а вода была очень горячей.

— Прости меня, — сказал Робин, гладя Талли в лицо. — Ночью ты сильно переживала и не хотела, чтобы я это видел, а теперь ты успокоилась, так?

Теперь Талли в свою очередь холодно посмотрела на Робина.

— Да что с тобой сегодня?

— Сегодня? — сказал он, выходя из кухни. — Сегодня?

«В среду 18 июля 1990 года в 2 часа 30 минут в больнице города Топика от кровоизлияния в мозг скончалась Хедда Мейкер, проживавшая на Техас-стрит, 1501. Почтенная миссис Мейкер трудилась на благо города Топика с 1959 по 1981 год. Организацию панихиды и кремацию взяло на себя похоронное бюро «Пенвелл — Гейбл» на Юго-Восточной улице в субботу 21 июля в 10 часов. Миссис Мейкер оплакивают ее любящая дочь Натали Анна Де Марко, любящий зять Робин Де Марко, любящие внуки Робин Де Марко-млад. и Дженнифер П. Де Марко».

Сообщение появилось в четверг в «Топика Капитал джорнал». Талли пришла в дом скорби в девять — как на работу. Джек упросил оставить Дженни с ним. Около полудня вместе с ней он зашел почтить память Хедды. Талли была рада, что он быстро ушел: она не хотела, чтобы Дженни смотрела на мертвых.

Восемь часов подряд Талли просидела на удобном стуле в обитом дубовыми панелями зале похоронного бюро, слушая приглушенное бормотание нового сотрудника «Пенвелл— Гейбл», мальчика лет девятнадцати, читающего Евангелие. В пять Талли забрала Дженни и отвезла ее домой. Она покормила детей, помогла Бумерангу сделать уроки, выкупала Дженни и к семи часам вернулась в дом скорби. Она просидела там до десяти, а после на пару часов заехала к Джеку.

Талли подошла к гробу только один раз. Она попрощалась с Хеддой в четверг утром, положив на гроб букет живых цветов. «Пенвелл — Гейбл» поработало на славу, лицо покойницы выглядело ничуть не хуже, чем при жизни. Да, они были настоящие мастера своего дела — эти мистер Пенвелл и мистер Гейбл. Хорошо, что она снова — уже во второй раз — обратилась именно к ним.

Талли очень удивилась тому, сколько народу пришло проститься с Хеддой в четверг и пятницу. Пришли бывшие сослуживцы со старого очистительного завода, соседи по Гроув и Техас-стрит, медсестры и врачи, лечившие ее. Пришла даже сестра, обнаружившая Хедду в ванне, она плакала и без конца извинялась.

Пришли Милли и оба брата Робина с семьями. Пришла Шейки, положила на гроб цветы и подошла к Талли:

— Что это за П.? — шепотом спросила она.

— Какое П.? — не поняла Талли.

— Дженнифер П. Де Марко?

— Пенелопа, — невозмутимо ответила Талли.

— Правда? — удивилась Шейки. — Дженнифер Пенелопа Де Марко?

— Совершенно верно, — подтвердила Талли.

Пришла тетя Лена. Она бросила на гроб несколько цветков и направилась к Талли.

— После смерти Хедцы осталась еще ее сестра, я, Лена Крамер.

— Вы не сестра ей, — возразила Талли.

— Сестра, — с вызовом заявила Лена.

— Вы не сестра ей, — спокойно повторила Талли. — Вы дочь женщины, жившей с мужчиной, который не был Хедде отцом. Близкое родство, правда?

Пришел Тони Мандолини. Он одряхлел и облысел, но все так же высоко держал голову. Он положил цветы и, подойдя к Талли, поцеловал ее в щеку.

— Милая Талли, мужайтесь, — сказал он.

— Хорошо, буду мужаться, — ответила она, чуть улыбнувшись.

— Линн, наверное, придет на кремацию, — шепнул он ей на ухо. — Это еще не решено, но я думаю, она придет.

— Я бы очень этого хотела, — искренне сказала Талли. — Очень.

Пришли Анджела Мартинес с Джулией. Анджела громко рыдала, вытирая слезы носовым платком.

— Талли, бедняжка, — всхлипывала она, уткнувшись в щеку Талли, отчего она мгновенно стала мокрой. — Ты теперь настоящая сирота.

— Мне почти тридцать лет, у меня есть муж и двое детей, — заметила Талли, сильно сжав Анджеле руку. — И потом у меня есть вы.

— Ты хорошая дочь, Талли. Несмотря на все размолвки, ты все так хорошо устроила. Посмотри, сколько у Хедды цветов.

Талли похлопала Анджелу по руке.

— Да упокоит Господь ее душу, — сказала она.

Потом Талли обняла Джулия.

— Талли, дорогая, — шепнула она, у меня хорошая новость. Я останусь здесь до конца лета. Я тебе потом все расскажу, договорились?

«А у меня плохая новость, — подумала Талли. — Я не останусь здесь до конца лета».

В пятницу Талли опять сидела на своем посту, глядя на часы. Скоро пять. Пора идти домой обедать. Еще один вечер — и все будет позади.

В зале никого не было. Только молоденький Джеф все читал над гробом Евангелие. Люди придут попозже. Наверняка они могли бы приятнее провести вечер пятницы.

Вошел высокий мужчина, мельком посмотрел на Талли и подошел к гробу. Талли равнодушно наблюдала за ним. Она и вовсе не обратила бы на него внимания, если бы его взгляд не задержался на ней чуть дольше, чем обычно. Он аккуратно положил у гроба цветы. Талли заметила, что это были желтые гвоздики. Мужчина склонил голову, внимательно посмотрел на лицо покойницы и перекрестился. Затем сделал шаг назад и рухнул на стул.

Талли еще раз взглянула на часы. Без пяти пять. Пора.

Она снова посмотрела на незнакомца. Со спины было видно только седину и приличный костюм. Талли совсем уже собралась встать я уйти.

Неожиданно мужчина обернулся и принялся разглядывать Талли в упор.

Внутри у Талли все похолодело и онемело. Она слышала, как где-то в животе отзываются удары ее сердца, кровь бросилась в лицо, руки задрожали, и Талли спрятала их в складках своей длинной черной юбки.

Мужчина встал и направился к ней. Строгое бледное лицо с высокой залысиной; на нем был темно-синий костюм и галстук в черно-белую полоску; в руке он держал спортивную сумку «Адидас». Все это Талли увидела и осознала в одно мгновение, а потом поднялась ему навстречу.

— Привет, Талли, — сказал человек, и при звуке этого голоса у нее так сильно задрожали ноги, что ей пришлось сесть. Громко стучало сердце.

— Тебя до сих пор называют Талли? Или теперь ты предпочитаешь Натали? — Он улыбнулся.

— Меня называют Талли.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он. — Бедная Хедда.

Талли попробовала прокашляться. Она не могла произнести ни слова. Она попыталась снова встать. Тщетно. Получилось совсем нелепо: он стоит, а она сидит.

— Что… что… что ты тут делаешь? — заикаясь, выговорила Талли,

— Пришел почтить память твоей матери, — сказал он.

— Как-как-как… — дальше у нее не получилось.

— Как я узнал, что она умерла? — докончил за Талли высокий седой человек. — Я каждый день получаю «Топика Капитал джорнал». Правда, на день позже. Потому и прилетел с опозданием.

Талли молчала.

— Недавно в той же газете я прочитал, что ты стала директором Агентства по подбору семей.

С трудом соображая, о чем речь, она кивнула.

— Постой, — сказала она, — как ты узнал? Ведь там было сказано Натали Анна Де Марко.

— Там было сказано «Натали Анна «Талли» Де Марко». Я ведь знаю, как тебя зовут.

— А-а…

— Хорошая должность. Поздравляю.

Она снова кивнула.

— Останешься на похороны?

Он покачал головой.

— Сегодня вечером я лечу обратно.

— Обратно куда?

Он как-то странно посмотрел на нее.

— В Нью-Мексико. В Санта-Фе.

— Ты там живешь? — прошептала Талли.

— Да. С некоторых пор. Я много путешествовал. Около десяти лет назад обосновался в Санта-Фе. А ты, я вижу, вышла замуж. Родила детей. Твой муж хороший человек?

— Чудесный, — сказала Талли. — Дети тоже чудесные.

Неловкая пауза.

— Хочешь, пойдем к нам домой? — наконец сказала Талли.

Высокий покачал головой.

— Это ни к чему. Я улетаю сегодня вечером. Дети похожи на тебя?

— Робин-младший — вылитый отец, а девочка похожа на меня.

— Дженнифер, — сказал он. — Из той же газеты я узнал, что твоя подруга Дженнифер Мандолини умерла. Когда это случилось?

— В 1979-м, — ответила Талли.

— Мне очень жаль ее. Она была такой милой девочкой. Талли предпочла бы оглохнуть.

— Как… Хэнк?

— У Хэнка все хорошо, — он улыбнулся. — Теперь он любит, чтобы его называли Генри. У него все в порядке. Заключает договоры в солидной риэлтерской фирме.

— Что это означает?

— Он изучает проекты и нанимает бригады для строительства офисных зданий по всему Санта-Фе.

— Здорово, — сказала Талли. Она не знала, что еще сказать. В горле у нее застрял комок.

— Почему он не приехал с тобой?

— Я решил, что это ни к чему.

— Зачем же ты сам приехал?

— Талли, Хэнк уверен, что его мать давно умерла. Поэтому мы и уехали из Топики — так я ему сказал. С этим городом у меня связаны тяжелые воспоминания, — объяснил я. — Что он теперь подумает, если узнает, что я увез его, двухлетнего, от матери и сестры? Ты думаешь, он поймет меня? А вдруг перестанет со мной разговаривать?

— Не знаю, — равнодушно ответила Талли. — Скажи ему — и увидишь.

— Это можно было сделать раньше. Правда. Но теперь у меня новая семья. Двенадцать лет я бродяжничал, а потом снова женился. У нас уже четверо детей. Младшая родилась в этом январе. Как твоя. Старшему десять. Что они все обо мне подумают?

— Не знаю, повторила Талли. — Скажи им — и увидишь.

Он промолчал.

— Зачем ты ждал, пока она умрет? Мне исполнилось восемнадцать больше десяти лет назад. Ты мог приехать, когда я стала взрослой. Почему ты не приехал?

— Талли, ты была взрослой с самого рождения. Я не хотел встречаться с твоей матерью живой. Только с мертвой. Я готов был до конца дней своих просматривать «Капитал джорнал» в поисках некролога. И вот тогда, я считал, я смогу приехать и увидеть тебя.

— Ты мог приехать раньше.

— Я ничего о тебе не знал. Знал только, что ты по-прежнему живешь с ней. И ненавидишь меня. Твоя мать вплоть до 1981 года рассылала сведения обо мне в полицию всех пятидесяти штатов. Она даже в ФБР обращалась. Ты не знала этого, нет? Я не хотел, чтоб она упекла меня в тюрьму за похищение ребенка. А она бы точно это сделала, если бы только смогла.

— Да, — кивнула Талли, — она бы это сделала. Ты поменял имя?

— Представь себе, нет. Только в Топике с таким именем я был один. А повсюду Генри Мейкеров множество. В Санта-Фе, например, четыре.

Талли закусила губу.

— Я думала, ты забыл меня.

— Как же я мог? У меня хранятся все твои детские фотографии. Я их забрал тогда.

— Ясно, — сказала Талли. — Значит, ты забрал фотографии. Мог бы и мне оставить кое-что.

Он неловко переминался с ноги на ногу. Все так же держа в руке зеленую сумку.

— Ты стала прелестной молодой женщиной, Талли. Ты очень похожа на своего брата… — У него сорвался голос.

По щекам Талли текли слезы — она не вытирала их. Она встала.

— Пойдем, посмотришь на моих детей, — сказала она.

— Нет, Талли, — ответил он, быстро овладев собой. — Я не могу. Ты без меня справилась, справишься и дальше. Время от времени я буду давать о себе знать. Теперь, когда твоя мать умерла — помилуй Господи ее душу, — это стало возможным. И когда-нибудь я расскажу обо всем Хэнку. — У него влажно заблестели глаза. — Уверен, он будет рад познакомиться с тобой.

Талли облизала соленые губы.

— Конечно, он будет рад, не сомневаюсь. — Слова горечью отозвались во рту.

Мужчина обвел взглядом комнату.

— Смотри, какой праздник ты устроила своей матери! Прямо не верится, что ей принесли столько цветов. Много народу было?

— Я не думала, что у нее было столько знакомых.

— Она очень изменилась?… Твоя мать? В последние годы?

— Не очень, — ответила Талли. — Пожалуйста, не уезжай, — попросила она.

Высокий седой человек одной рукой гладил Талли по лицу, стирая слезы. Другая его рука все так же держала зеленую сумку.

— Мне нужно домой, Талли. У меня семья. У меня жена и четверо детей, не считая Хэнка. Генри, — улыбнувшись, поправился он. — Жена решит, что я завел женщину на стороне, если я не приду сегодня вечером домой. Я сказал ей, что после работы пойду играть в бильярд. Если они узнают, что я сделал, я стану им отвратителен. Они решат, что я чудовище.

— Ты и правда чудовище, — произнесла Талли. — Джонни мертв.

Высокий седой мужчина отнял руку от ее лица.

— Но ты и Хэнк живы и здоровы. Я не чудовище, Талли, — спокойно сказал он. — Ты знаешь это лучше чем кто-либо.

— Нет, я этого не знаю, — сказал она громко. Служка на мгновение поднял глаза от Писания, но тут же продолжил чтение.

— Ты бросил меня. Ты — чудовище, — повторила она.

— Нет, Талли. Я должен был оставить тебя. Я должен был оставить ей хоть что-то, хоть кого-то. Разве я мог забрать у твоей матери все, что у нее было в жизни? Совсем ничего ей не оставить? Я знал, что она не причинит тебе вреда. Ты — последнее, что у нее оставалось, она не могла этого сделать. И я оказался прав. Несмотря на все ее «старания», ты прекрасно выросла. И потом: ты хоть знала свою мать. А мой сын никогда не узнает своей матери. Подумай об этом. Никогда.

— Пожалуйста, не уезжай, — у Талли задрожал голос. — Я хочу повидать брата.

Мужчина сунул руку в карман пиджака и достал оттуда фотографию.

— Вот, — он протянул ее Талли. — Сегодня утром снял. Специально для тебя.

Это был полароидный снимок: сияющее улыбкой чисто выбритое лицо светловолосого, светлоглазого молодого человека. Похожего на Талли. Рука Талли с фотографией задрожала.

— Не надо так волноваться. Я только хотел доказать, что не забыл тебя. Ты всегда была сильной, как бык, Талли. Даже когда была маленькой. Только ты могла жить с ней и пережить ее. Я хочу, чтобы ты знала: я не бросил тебя. Я оставил тебя для твоей матери.

На следующее утро гроб наконец-то заколотили и Хедду кремировали. Талли отнесла Дженнифер к Джеку и оттуда отправилась в дом скорби. Там ее уже ждали Робин и Бумеранг. Мальчик настоял на том, чтобы пойти на похороны бабушки.

Талли почти не слушала проповедь — она думала только о вчерашнем высоком седом мужчине.

И тут перед бесцельно блуждающим взглядом Талли мелькнул профиль Линн Мандолини.

Талли долго потом не могла забыть это лицо, пристально на нее посмотревшее и затем сразу же отвернувшееся. Волосы Линн, когда-то черные как вороново крыло, поседели, а обжорство и пьянство до неузнаваемости обезобразили некогда тонкие, деликатные черты.

Испуганная видом Линн, Талли ухватилась за руку Бумеранга, но тот выдернул руку и отодвинулся на другой конец скамьи, всем своим видом показывая, что мама не имеет права и не будет держать за руку на людях восьмилетнего мальчика. Даже перед лицом Бога. Даже на похоронах его бабушки.

Проповедь не принесла Талли утешения. Мысль, что ее мать вот-вот сожгут в печи, леденила душу, хотя угли ярко горели. Чем-то все это напоминало Дахау. Хотя так хотела сама Хедда, Талли лишь выполнила ее волю. Но сейчас, когда она смотрела, как гроб с Хеддой уползает на конвейере, словно коробка с покупками в универмаге Дилона, в душе ее шевелился ужас. Ей хотелось видеть небо над головой и чувствовать землю под ногами, а не паркет, хотелось вдыхать запах ладана и представлять, как душа матери будет возвращаться в землю, что породила ее. «Какая ужасная ошибка, — подумала она. — Дженнифер Мандолини, слава Богу, мы не исполнили твоего желания».

Гроб скрылся из виду, и Талли огляделась по сторонам. Она увидела, как Линн Мандолини опустилась на колени, а Тони положил свою тяжелую голову ей на плечо.

Талли ждала, когда Линн закончит молитву. Бумерангу уже не терпелось уйти. Робин молча стоял рядом с Талли. Талли тронула его за рукав и взглядом показала на Линн, Он кивнул.

— Я схожу за урной, хорошо? — шепотом предложил он.

— Чудно! — ответила Талли. Ей совсем не хотелось идти самой. Если бы здесь был Джек!

Наконец все разошлись. Был невероятно жаркий, сухой день канзасского лета. Талли подумала, что на улице все-таки лучше, чем в церкви Святого Марка с ее наглухо закрытыми витражными окнами.

Талли подошла к Линн.

— Иди сюда, Талли, — Линн протянула к ней руки. Талли обняла ее. Совершенно иное ощущение. Какая она стала тяжёлая!

— Может быть, поедем к нам? — предложила Талли, высвобождаясь из объятий.

Линн покачала головой.

— Думаю, не стоит. Я пойду поздороваюсь с Анджелой. Она всегда была так добра ко мне.

— И ко мне, — сказала Талли. Она наклонила голову и смотрела сверху вниз в лицо Линн. Миссис Мандолини стояла с высоко поднятой головой, расправив плечи.

— У меня все в порядке, Талли, — сказала она, не дожидаясь обычного вопроса. — Полгода назад я вышла на работу. В Лоуренсе, Тони говорит, что время от времени видит тебя.

— Раз в пять лет, — сказала Талли. — А вот вас я не видела уже семь.

Линн пожала плечами.

— На что посмотреть-то, Талли? Тут смотреть не на что. — Линн поглядела на Бумеранга.

— Молодец, Бумеранг. Смотри, как вымахал. Я видела тебя в последний раз, когда ты был грудным младенцем на руках у мамы.

Едва речь зашла о Бумеранге, лицо Талли напряглось.

— Робин-младший, — отрекомендовался Бумеранг, держась за мамину руку.

Линн вопросительно посмотрела на Талли.

— Я думала, его зовут Бумеранг.

— Его настоящее имя Робин-младший, — объяснила Талли.

— Мне уже восемь лет, — заявил Бумеранг. — Бумеранг — это детское имя.

Талли грустно улыбнулась и похлопала сына по плечу.

— А ты как живешь, Талли? Работаешь?

Талли рассказала.

— Здорово, — сказала Линн, но в голосе ее совсем не было радости. — Директор Агентства по набору семей. Я рада, что ты сделала карьеру, Талли.

Она умолкла, а Талли гадала: о чем Линн задумалась?

— Как Робин? — спросила Линн.

Сердце Талли сжалось, как если бы мог сжаться сильнее и без того уже крепко сжатый кулак.

— Хорошо, — ответила она. — Прекрасно. — Она огляделась по сторонам. Робин с урной в руках разговаривал с Тони Мандолини.

— У меня теперь есть сестренка, Дженни, — неожиданно сказал Бумеранг.

Взгляд Линн стал пристальнее, а подергивание у левого глаза — заметнее.

— Ах, да. Я… Тони говорил мне. Дженнифер. П. Де Марко. А что означает П? — спросила она.

— Пендел, — ответила Талли. «Почему не сказать? Линн все равно не вспомнит».

Однако глаз Линн дергался все сильнее. В неосознанном усилии вызвать в памяти то, что умерло одиннадцать лет назад, она как бы всматривалась в себя.

— Это чудесно… Рада была тебя видеть, — сказала она, уже уходя. — Давай знать о себе.

Что могла сделать Талли? Что могла сделать Линн? Одиннадцать лет. Уже одиннадцать лет глазам Линн не хватает света, легким — воздуха, сердцу — жизни при каждом упоминании имени ее умершей дочери. И Талли знала это. Но что она могла сделать? «Это только кажется, что люди могут начать новую жизнь, — подумала Талли. — Только кажется». Одиннадцать лет. Еще несколько месяцев, и время, которое Талли прожила без Дженнифер, сравнится по протяженности со временем, которое она прожила с ней.

Неожиданно Линн остановилась, обернулась и поманила Талли к себе.

— Талли, — сказала она. — Я такая эгоистка. Как всегда, думаю только о себе. Я сожалею о твоей матери. Я для того и пришла, чтобы сказать тебе, как я сожалею о ней.

Талли отмахнулась.

— Миссис Мандолини. Вы знаете о моих чувствах к матери. «В некотором смысле ее смерть — это такое облегчение», — подумала Талли с тяжестью в сердце.

— Да. Я знаю. Тебе должно быть стыдно, Талли. Я еще надеялась, что, может быть, ты и Хедда… может быть, становясь старше, ты вспомнишь, что она твоя мать, и дашь ей дочернюю любовь.

— М-м-м, — протянула Талли. В одной руке она держала свою черную шляпу, а в другую вцепился Бумеранг. — А на то, что она мне даст материнскую любовь, вы не надеялись?

Линн вытерла пот со лба и над верхней губой. Она, казалось, с трудом стоит на ногах под нещадно палящим солнцем.

Ее мучила одышка. «Все курит, — подумала Талли. — И пьет».

Она снова посмотрела Линн в глаза, ей показалось, что она увидела в них знакомое выражение. Выражение безысходности, усталости от жизни — эти глаза знали, что не будет никакого облегчения, никакого света, только бесконечные дни ожидания, когда все это, наконец, кончится. «Такое выражение было на лице матери, — До самой смерти», — подумала Талли.

— Талли, — сказала Линн. — Ты пыталась любить ее?

Талли скривилась, и Линн звонко рассмеялась.

— Ты такая смешная, Талли. Ты всегда корчила эту рожицу. Как будто в первый и последний раз попробовала улиток. А потом Дженнифер тоже начала так делать. Что означает эта гримаска сегодня?

— У Дженнифер она получалась гораздо лучше, — сказала Талли. — Она усовершенствовала ее.

— Да, это правда, — согласилась Линн. — У нее были пухлые щеки, и получалось еще смешнее.

Они замолчали. Потом Линн взяла Талли за руку.

— Талли, — тихо сказала она. — Помнишь, как я отвезла тебя в Вичиту в семьдесят третьем? Ты помнишь?

Талли посмотрела на сына. Буми выпустил ее руку и играл теперь с камушками на клумбе. Талли кивнула и так и осталась с опущенной головой — она не могла посмотреть Линн Мандолини в глаза.

Она помнила.

— Талли, я привезла тебя туда, и пока ты была там, я не отходила от тебя ни на шаг и все время думала: «Бедная девочка, бедная девочка, я возьму ее к себе». Я собиралась просить городской совет, хотела идти в суд, бороться не на жизнь, а на смерть, чтобы забрать тебя к себе. Потому что я любила тебя, потому что мне было невыносимо жалко тебя, потому что ты заслуживала, чтобы тебя любили, заботились о тебе. Вот что я чувствовала, Талли, и до сих пор чувствую, когда вспоминаю тебя двенадцатилетней девочкой. Даже сейчас я помню, какие чувства обуревали меня, когда я сидела у твоей кровати в больнице.

Пока Линн говорила, Талли, порывшись в сумочке, достала солнечные очки и надела их.

— Ты помнишь, как ты проснулась после наркоза? — продолжала Линн. — Тебе было так плохо, ты так металась — чуть не упала с кровати — и все время кричала. Помнишь?

Талли едва заметно кивнула.

— Ты помнишь, что ты кричала, Талли? — почти неслышно спросила Линн.

Талли покачала головой, потом прочистила горло.

— Наверно, что-нибудь самое обыкновенное, что всегда кричат в таких случаях, — ответила Талли.

Теперь Линн Мандолини покачала головой.

— Нет, Талли. Ты кричала что-то совсем особенное. Помнишь?

МАММА! МАММА! МАМА! МАМА! МАМА! МАМА! МААААААММММАААА! МАМОЧКАААА!

Она корчилась от боли, металась по кровати, била по ней руками, руками и ногами, смотря на обступивших ее людей полными ужаса глазами, из которых струились слезы, и страшным, странным, гортанным голосом кричала: МАМОЧКА! МАМА! МАММММАААА!

О жуткое воспоминание!

— Ты надела темные очки Талли, ко я все равно вижу: ты помнишь, — сказала Линн. Она взяла Талли за руку и сильно сжала ее. — Скажу тебе честно, я была в шоке, я не могла поверить, что ты звала ее, это животное… она даже ни разу не приехала тогда к тебе, никак не побеспокоилась о тебе, ничего не сделала для тебя. Ты всегда была такой сдержанной, никогда не проявляла своих чувств. Сколько я тебя знаю, ты всегда была такой. Ты была такой же, как моя Дженнифер, вы обе были очень замкнутые. Как крепость, куда никто не мог пробраться, никто, даже вы сами. И это в двенадцать лет! Я думала тогда, это просто чудо, что вы нашли друг друга и Джули, которая была такая беспечная и веселая, — полная ваша противоположность. И вот в Вичите я слышу этот твой крик, как ты зовешь ее. И я так испугалась… Я поняла тогда, что ты никогда не захочешь жить со мной, как с матерью, что тебе не нужна другая мать. Несмотря ни на что, тебе нужна была твоя настоящая мать, и все, что я могла предложить тебе, — это мой дом.

Талли молчала.

— Можешь ты представить, какой ужас я тогда испытала? Можешь? Непроницаемой стеной, двенадцати лет от роду. Ты и сейчас такая. Но в двенадцать лет! У Дженнифер была, по крайней мере, причина быть такой. Но все-таки настоящий ужас меня охватил, когда я услышала этот твой крик: я представила себе, что внутри себя, там, за стеной, ты постоянно кричишь так дни и ночи напролет! Каждый день и каждую минуту!

Линн заплакала.

— Это ничего, все в порядке, — сказала она Талли, когда та протянула ей бумажный носовой платок и подала руку.

Через несколько секунд Линн заговорила снова.

— Но даже больше, чем о тебе, я думала о моей Дженнифер. «Вот что творится внутри Талли, — думала я. — Но что же внутри моего собственного ребенка?» Ты знаешь, что Дженнифер не говорила ни в два года, ни в три… — И Линн задрожала. — Теперь я знаю, что было у нее внутри.

— У Дженнифер была ваша любовь, — сказала Талли.

— Много же хорошего она ей дала, — мрачно отозвалась Линн.

Талли склонила голову.

— Лучше все-таки, чтобы она была. Есть хотя бы выбор.

— В сентябре ей исполнилось бы тридцать, — заметила Линн.

Талли слышала, как Бумеранг бормочет что-то себе под нос, выкапывая из клумбы цветок.

— Да пребудет ее душа в мире, — сказала Талли.

Они немного помолчали.

— Я сожалею о твоей матери, Талли, — сказала Линн.

Талли только кивнула. «Я тоже», — подумала она.

Талли с Бумерангом заехали за Дженни к Джеку, поболтали с ним немного и вернулись на Техас-стрит. Во время поминок, после приготовленных Милли креветок в кокотнице и перед поданным все той же Милли стаканом розовой воды, Талли вдруг пронзило острое чувство одиночества.

Талли вышла из-за стола и подошла к сыну.

— Буми, что ты скажешь, если мы ненадолго сбежим отсюда? — шепнула она ему.

Бумеранг с удовольствием подхватил ее заговорщицкий тон.

— А куда? — тоже шепотом спросил он.

— На озеро Вакеро.

Он задумался.

— Мам, — продолжал он шептать, — это неплохая идея, но на мне мой самый хороший костюм, а ты — в самом красивом платье.

— Это не самое красивое мое платье. Это мое самое грустное платье. Мы снимем одежду и будем плавать в трусиках. Что ты на это скажешь?

— Я скажу, — ответил Бумеранг, — почему бы нам тогда не поехать в «Бергер Кинг»? Вот тогда это был бы классный денек.

Но все-таки, хоть и без особой охоты, он согласился.

Они припарковались на Ладжито Драйв, и Талли отыскала их с Джеком место.

Небольшую лужайку с трех сторон окружали деревья, а с четвертой был обрывистый берег, откуда они с Джеком с веселыми воплями плюхались в воду, распугивая окрестных уток. Талли разделась, оставшись в лифчике и трусиках; Бумеранг нехотя и что-то бормоча себе под нос разделся тоже. Но стоило им, потным, разомлевшим от жары, прыгнуть в прохладную воду, как Бумеранг совершенно забыл о своем недовольстве и плавал, плескался в воде еще долго после того, как Талли вылезла на берег.

Сидя на траве, Талли смотрела на Бумеранга и думала: «Я не могу оставить его. Я не могу оставить его. Я не могу оставить его».

Она ударила себя в грудь. Сильно ударила. Но чувство одиночества не хотело выходить.

«Я не могу оставить его. Я не могу оставить его. Я не могу оставить его».

Она сидела, раскачиваясь взад-вперед, и повторяла это неврастеническим речитативом, не давая себе думать: «Я не могу оставить его. Я не могу оставить его. Я не могу оставить его».

Словно бы оттого, что их повторят много-много раз, слова лишатся смысла, и тогда Талли сумеет пожертвовать сыном.

— Это была классная идея! — закричал Бумеранг из воды.

«Я же говорила!» — хотела крикнуть она, но голос не послушался ее.

глава девятнадцатая

МУЖ И ЖЕНА

Июль 1990 года

Талли спустилась вниз — Робин сидел в темноте.

— Пойдем спать, — сказала Талли. — Что ты сидишь тут впотьмах?

Она слышала, как он глубоко вздохнул.

— Итак, Талли. Какие у тебя планы?

— Планы? Собираюсь лечь спать. Я устала.

— Какие у тебя планы на завтра? — настаивал Робин. — И на понедельник? И на понедельник будущего года?

— Робин, я только что похоронила мать. Дай мне передышку. Я не знаю, что я собираюсь делать. Добросовестно работать, быть неплохим человеком, уважать старших. А теперь пойдем. Я устала.

— Талли, я хочу знать, что происходит. Я хочу знать, когда ты планируешь уехать.

«Как только ты отдашь мне моего сына!» — хотелось закричать ей.

— Планирую? — как бы не понимая, переспросила она. — Я собиралась лечь спать.

— Ты не хочешь честно отвечать на вопрос. Что тебя удерживает?

«Да, конечно. Я не хочу честно отвечать на вопрос, — подумала Талли. — Что меня удерживает? То, что меня удерживает, спит сейчас на втором этаже».

— Твоя мать была большим препятствием для тебя, верно? — продолжал Робин.

«Не таким уж большим. По сравнению с другими препятствиями она была всего лишь консервной банкой на дороге», — думала Талли.

Робин сидел в кресле спиной к ней, он курил сигарету и почесывал себе грудь. В полумраке она видела его темную фигуру — черное и синее — голая грудь, шорты, очертание повернутого прочь лица. Опустив голову, она пошла на второй этаж. Ей нужно было сделать то, что она никак не решалась заговорить о Бумеранге. С самого февраля она уже столько раз заводила этот разговор, что теперь была просто не в силах вновь подвергнуть и себя, и Робина этой пытке.

«Я вхожу на цыпочках в его комнату. Я вхожу на цыпочках, закрываю за собой дверь — она скрипит, но это ничего — это тише, чем шум телевизора или плач Дженни. Я подхожу к нему, и, как всегда, он раскрыт — ему жарко. Сейчас в Канзасе лето, и в этом году оно особенно жаркое, но работают кондиционеры, и в комнате почти прохладно. Поэтому я укрываю его. Я дотрагиваюсь до него — он потный, но я не могу не укрыть его. Это как кормление грудью. Инстинкт. Я должна его укрыть, хотя бы простыней. Но перед тем, как сделать это, я совсем убираю покрывало и смотрю на него, спящего. Он лежит на спине, раскинувшись. У него был сегодня длинный день. Он хоронил свою бабушку, потом мы поехали купаться. Он храбрый мальчик, совсем не плакал. Я дотрагиваюсь до его ног — они гладкие и нежные. На них уже начинают появляться волосики. Ему только восемь лет. Теплые ступни. Влажные спутанные волосы, приоткрытый рот. Я наклоняюсь над ним и вдыхаю аромат его дыхания. Сонное дыхание ребенка. Такое же неотделимое от меня, как мое собственное. Я вдыхала его дыхание с самого его рождения. Теперь я прошу его по утрам: «Бумеранг, подыши на меня». И он говорит: «Ну, мам», — но выполняет мою просьбу. До сих пор. Иногда, когда он считает, что я сержусь на него, он подходит и говорит: «Мам, хочешь, я подышу на тебя?» Как будто если я скажу нет, значит, я действительно на него сердита. Как будто я могу сказать «нет». Я говорю: «Подойди ко мне и подыши на меня». И сейчас я наклоняюсь над ним, чувствую запах его дыхания, и мои слезы капают ему на лицо. Я осторожно вытираю их и потихоньку отодвигаю его, чтобы лечь рядом, и утыкаюсь лицом в его волосы. Они пахнут, как счастье. Без сомнения — Бумеранг останется с Робином. Милый Бумеранг. Что ты станешь делать без своей мамочки? Весь день играть в регби, питаясь попкорном и гамбургерами? Тебе это понравится, не так ли? «Папа, — скажешь ты, — я не хочу сегодня мыться в ванне». — «Хорошо», — скажет папа. «Папа, я не хочу ложиться спать». — «Хорошо», — скажет папа. «Папа, — скажешь ты, — я хочу еще шоколада, сигарету, презерватив». Мой сын, что я буду без тебя делать? Мысль, что тебя придется оставить, парализует меня, я становлюсь паралитиком, как бабушка. Вот уже двести дней моя жизнь похожа на какой-то сон: я куда-то ухожу, что-то говорю, плачу и, как лунатик, не понимаю, что делаю. Уйти без тебя немыслимо. Но что будет делать без тебя твой отец? С кем он будет возиться посреди гостиной? С кем он будет пачкаться с головы до ног на этом жутком футбольном поле? Забрать тебя от отца тоже немыслимо. И все-таки… Если бы я могла выбирать… я бы не оставила тебя для твоего отца, Бумеранг. «Я оставил тебя для твоей матери», — вот что он мне сказал, представляешь? Словно я была всего лишь редкой книгой. Словно он открыл книгу, увидел, что на первой странице надписано имя моей матери, и подумал: «Ладно, эту я оставлю ей». А в Хэнке он, верно, увидел свое имя. Как бы там ни было, мое имя в тебе есть. Мое и твоего отца. Поэтому весь день с раннего утра и до того, как забыться беспокойным сном, от утреннего душа и до твоего вечернего купания я как заторможенная, и в голове у меня только одна ясная мысль: «Я не могу оставить тебя! Я не могу оставить тебя! Я не могу оставить тебя!»

Скрипнула дверь. Робин вошел и сел в кресло-качалку.

— Иди в постель, Талли, — шепотом сказал он.

— Я… в постели… Робин, — спазмы в горле не давали Талли говорить.

Талли чувствовала на себе взгляд Робина.

— Пойдем, Талли.

Через пять минут Талли встала. Она вышла из комнаты Бумеранга и осторожно закрыла за собой дверь. Но она никак не могла успокоиться. Она вошла в комнату Дженни, подоткнула одеяло, убавила мощность кондиционера, потом спустилась на первый этаж, зашла в гостиную, потом на кухню, потом в «Калифорнию», прошла через весь дом, заглянула в большие комнаты матери — они сохраняли еще ее запах, — затем снова в гостиную, в кухню, в невыносимо жаркую «Калифорнию»; она все ходила и ходила, обхватив себя руками, раскачиваясь взад-вперед.

«Может быть, я страдаю кататонией[29] — подумала она, — но хоть не страдаю оцепенением».

— Талли, что ты делаешь? — спросил Робин, когда она в очередной раз проходила через гостиную.

— Ничего, — ответила она. — Ложись спать.

— Что случилось, Талли? Что с тобой?

— Я тоскую по матери, — быстро ответила она, избегая его испытующего взгляда.

— Правда?

— Нет, — сказала она, — я имела в виду, что я хотела бы, чтобы она была здесь. Нет, не то. Я хотела сказать, тяжело не иметь матери. Нет, опять не то.

— Ты сама не знаешь, что ты хотела сказать, — мягко заметил Робин

«О, я прекрасно знаю, что я хотела сказать! — закричала Талли про себя. — Еще как знаю».

— А я знаю, что ты хотела сказать, — вдруг произнес Робин.

— Нет! Ты не можешь знать.

— Я знаю, — сказал он со вздохом. — Я знаю. Ты видела своего отца.

Это испугало ее. Все так же обхватив себя руками, она подошла к нему.

— Как ты узнал?

Робин достал из кармана почтовую открытку.

— Я нашел это в пятницу в почтовом ящике. Она была запечатана в конверт и адресована мне. Без марки. Он, должно быть, подъехал к дому и опустил ее прямо в почтовый ящик.

На открытке была изображена прерия. Флинт-Хиллз на восходе солнца. На обратной стороне Талли прочитала: «Робин, в случае необходимости дай мне знать. Сейчас Талли будет нужна наша поддержка. Генри Мейкер. Санта-Фе».

— Почему ты не рассказала мне, что видела его? — спросил Робин.

— Что рассказывать? Он пришел, положил на гроб матери цветы и ушел.

— Вы не разговаривали?

— Как же, разговаривали. Мы поговорили, потом он ушел.

— Ты видела отца и не сказала мне? О Боже, Талли, что с тобой происходит?

— Тут не о чем говорить, Робин.

Робин глубоко вздохнул.

— Послушай, Талли…

Она перебила его.

— Нет, это ты послушай, Робин. У нас есть разговоры поважнее, чем мой злополучный отец. Это все в прошлом. О нем можно поговорить в другой раз.

— А о чем нужно говорить сейчас?

Талли вышла из гостиной на кухню. Робин последовал за ней.

— Послушай меня, — сказал он, беря ее за руку. — Я так больше не могу.

— Что ты не можешь?

— Притворяться. Лгать. Ломать эту комедию.

— Притворяться в чем?

— Притворяться для Бумеранга, что у нас счастливая семья. Мама и папа притворяются, что все чудесно и прекрасно, и когда мама будет собирать чемоданы, мы скажем, что она уезжает в командировку и скоро вернется, и когда мама возьмет с собой Дженни, мы скажем, что Дженни больна и ей нужно быть рядом с мамой, и когда мама потом не вернется, мы скажем, что у мамы много работы и что она вскоре навестит тебя. Я больше не хочу в это играть.

— Так не играй, — вскинулась Талли.

— Скоро мама и папа не будут больше одной семьей. Ты вообще-то собираешься сказать ему об этом?

— Ради Бога, ему только восемь лет! Он не должен знать о всей этой грязи. Почему ты не расскажешь ему о своей бабе на стороне?

— Почему ты не расскажешь ему о Джеке?

— Он знает! Джек его друг. Джек не чужой. А не какая- то неизвестная шлюха-парикмахерша.

— Талли, послушай. Когда ты уезжаешь? Я больше не могу жить тут с тобой.

«А что с тобой случится?» — хотела спросить она, но вместо этого сказала:

— Как я могу уехать, если ты не отдаешь мне моего сына?

— Как ты можешь уехать и бросить своего сына?

— Разве я уехала?! — закричала она. — Разве я его бросила!

— Какого черта ты ждешь? Собирай чемоданы и катись отсюда! Живи у своего Джека, пока мы не получим развод.

— Как я могу! — закричала Талли. — Как я могу уйти без моего мальчика! Я не могу! Не могу! А ты знаешь, что я не могу, и мучаешь меня. Он мой сын. — Она закрыла лицо руками. — Мать не бросает своих детей. Мать не бросает своих детей. — Наконец она выпрямилась и спокойно сказала: — Я не могу оставить его, Робин. И ты это прекрасно знаешь. И шантажируешь меня.

— Талли, это неправда. Ты даже не хотела его. Как же я мог знать?

— Знал! Потому что знаешь, как я его люблю! — взвизгнула она. — Можешь радоваться. Я не могу уйти. Не могу! Этого ты хотел? Ты думаешь, это не будет ложью, притворством, комедией? Ты думаешь, если я останусь из-за него, ты победишь?

— Да, это была бы страшная победа, — сказал Робин, качая головой и отступая от нее. — Нет, Талли. Теперь я совсем не хочу, чтобы ты осталась со мной.

* * *

В следующую субботу Талли с Дженни и Джеком ездили на озеро Вакеро. Когда Талли вернулась на Техас-стрит, дома никого не оказалось. Некоторое время она с Дженни на руках гуляла по пустому дому, садясь на все стулья, проводя рукой по всем столам и полкам. Она зашла в «Калифорнию», включила ультрафиолетовый свет и полюбовалась кактусами. Талли задыхалась от жары и чувствовала себя очень одиноко. В доме стояла тишина. Слышно было только, как где-то капает вода, и их дыхание: дыхание Дженни и дыхание Талли. И еще дыхание одиночества, давившего Талли грудь.

Талли перебралась в холл и задремала в кресле-качалке Робина. На животе у матери заснула и Дженни.

Проснувшись, Талли никак не могла понять, где находится. В первое мгновение ей показалось, что она в палатке на заднем дворе на Сансет-корт, потом — у Джулии, потом — у Рождественской елки, потом — в Вашингтоне. Наконец она ощупала Дженни у себя на животе, и кружение времени и пространства остановилось. Она сидела в кресле в холле дома на Техас-стрит. Все было как обычно, но что-то все-таки не давало ей покоя. Осторожно встав с кресла, Талли поднялась наверх, положила Дженни в кроватку и пошла на кухню звонить Робину.

— Робин, что-нибудь случилось? — спросила она.

— Нет. Ничего особенного, — ответил он.

В голосе мужа Талли уловила какую-то неловкость.

— И все-таки? Вы, ребята, скоро приедете?

Она услышала, как Робин вздохнул.

— Талли, я пока побуду здесь, — сказал он.

Сердце Талли упало на пол. Она нагнулась и подняла его, а оказалось, что это мячик Бумеранга.

— Что ты говоришь? — сказала она, начиная дрожать. — Где Бумеранг?

— Он здесь, со мной.

И тут Талли закричала. Завизжала. Она кричала в телефонную трубку, потом бросила трубку и снова кричала. Ничего не соображая, побежала в гостиную, потом вверх по лестнице, потом вниз, не переставая кричать от ужаса.

Когда она снова сняла телефонную трубку, у нее стучали зубы:

— Р-р-р-р-о-о-о-бин, ты н-н-н-е з-з-заберешь его. Т-т-ы н-н-н-е м-м-м-ожешь.

— Талли, — сказал он, — пожалуйста, прекрати истерику.

— Р-р-р-о-бин, п-п-п-о-жалуйста, привези его домой.

— Талли, я не забираю его у тебя. Я просто хочу провести с ним выходные. В понедельник он пойдет в школу.

Талли не отпускала дрожь.

— Приезжай домой, — сказала она.

— Нет, Талли. Я пока поживу у Брюса.

— А Б-б-б-умеранг?

— Бумеранг в понедельник пойдет в школу.

— Робин, что происходит? Когда ты собираешься домой? В понедельник?

Он снова вздохнул.

— Талли, ты, наверное, не поняла меня. Я больше не могу жить с тобой. Я не вернусь.

Она повесила трубку и побежала за Дженни. Пристроив дочку на заднем сиденье, Талли помчалась к Брюсу. Она на полную громкость включила запись Спрингстина, и музыка почти заглушила бившиеся в голове мысли;

Талли подъехала к дому, и навстречу ей выбежал Бумеранг. Сердце ее снова упало, но на этот раз ей не пришлось поднимать его, потому что сын прыгнул на нее, а она крепко обхватила его за шею.

— Привет, мам, — сказал он. — Что ты тут делаешь? Мы ходили по магазинам. Купили новые вратарские перчатки, новый мяч, новые теннисные кроссовки. Целую уйму классных вещей.

— О, в этом я не сомневаюсь. — Легкий укол стыда, ведь она воспользовалась любимой фразой Джека.

Талли крепко прижимала к себе Бумеранга, пока он снисходительно не похлопал ее по спине.

— Все в порядке, мам. Все в порядке.

— Что ты здесь делаешь? — спросил появившийся на крыльце Робин.

— Приехала навестить вас, ребята, — сказала она. — Чем вы тут занимаетесь?

— Я уже сказал тебе, — холодно ответил Робин. — Я решил побыть немного с сыном. В понедельник я отвезу его в школу.

Талли уже успела немного успокоиться. Теперь она не столько боялась, сколько сердилась.

— Что происходит? Вы уезжаете, не сказав ни куда, ни когда вернетесь.

— Правда? Еще что новенького?

— Что ты задумал, Робин? Я не понимаю. Что ты задумал?

— Я устал от тебя, — ответил он. — У меня нет больше сил. — Он продолжал, не обращая внимания на выражение ее лица. — Ты взяла надо мной верх. Я больше так не могу. И вот я ушел.

Талли огляделась вокруг, чтобы удостовериться, что Бумеранг их не слышит. Он был достаточно далеко — вытаскивал Дженни с заднего сиденья.

— Почему? — спросила она.

— Ради Бога, Талли. Не глупи! Я уехал, чтобы могла уехать ты.

Она опустила глаза.

— Робин, о чем ты говоришь? Я уже сказала тебе. Я не могу уехать. Как я могу уехать?

— Как? Очень просто. Собираешь чемоданы, увольняешься с работы и вперед. В среду суд. В четверг ты уезжаешь.

— Робин, — тихо сказала Талли, глядя на кайму своей серой хлопковой юбки, на свои черные сандалии, высушенную траву под ногами. — Суд, развод — в этом нет никакого смысла. Я не могу уехать без моего мальчика.

Бумеранг с Дженни на руках подошел к родителям.

— Куда ты не можешь уехать, мам? — спросил он.

— Пойди поиграй за домом, Бум, — сказал Робин. — Нам с мамой надо поговорить.

— Пошли все вместе, — позвал Бумеранг. — Мам, у дяди Брюса такая здоровская новая лошадь.

— Пойди поиграй. Мы через минуту закончим, — сказал Робин, чуть повысив голос.

— Иди, сынок, — сказала Талли. — Мы скоро придем.

Буркнув, что его зовут не Бумеранг, а Робин, мальчик нехотя поплелся на задний двор. Талли с Робином остались перед домом — вокруг расстилались бескрайние пшеничные поля и прерия.

— Вернись домой, Робин, — попросила Талли.

Робин смотрел на нее холодным изучающим взглядом.

— В общем, так, Талли. Похоже, тебе придется выбирать одно из двух: уехать с Джеком и оставить Бумеранга, или отказаться от Джека и остаться с Бумерангом.

— Да, — прошептала она. — Похоже, что у меня совсем нет выбора. Я не могу уехать без сына.

Робин стоял перед ней с непроницаемым выражением лица, под глазами у него были черные круги.

— Знаешь что, Талли, — сказал он как бы беззаботным тоном, но отводя глаза, — я пойду тебе навстречу. Можешь забрать его. Можешь забрать его с собой. Ты слышишь меня? Я отдаю его, и ты можешь забрать его с собой.

Несколько мгновений промелькнуло как бы в вакууме. Наконец Талли решилась посмотреть на него: в его страшное лицо, в его потемневшие от боли глаза. Отдавая сына, Робин был не в силах выговорить вслух его имя.

— Робин… — начала она.

— ТАЛЛИ! — закричал Робин так громко, что Талли закрыла уши руками. — Талли! Что тебе еще нужно? Надеюсь, ты не собираешься отговаривать меня? Так тебе долго стараться не придется — очень глупо с твоей стороны. Я сказал, что ты можешь взять его, значит, ты можешь его взять. Так забирай его, будь все проклято!

— Робин, ты же не сможешь с ним расстаться, — сказала Талли, в отчаянии сжимая руки.

— Я уже расстался с ним, Талли, — сказал он. — Ты хочешь, чтобы и волки были сыты и овцы целы. Чтобы не было проигравших. Пора уже повзрослеть, Талли. Положение таково: Джек не хочет оставаться в Топике, ты тоже не хочешь оставаться в Топике, ты хочешь быть с Джеком, но не хочешь покидать Бумеранга. Из этого и исходи. Здесь без проигравших не обойтись. За все надо платить. Ты не хочешь жертвовать ни Джеком, ни Буми, ни Дженни, ни собой. Остаюсь я. И лучше, если ты пожертвуешь мной, если проигравшим стану я, чем Бумеранг. Бумеранг не должен остаться без матери.

— Робин! — закричала она. — Что ты несешь? Ты же не сможешь с ним расстаться, ты же любишь его так же сильно, как и я!

— Нет, Талли, — отозвался Робин, — я люблю его больше.

Талли посмотрела ему в лицо.

— О Робин, — прошептала она, приближаясь к нему. — О Боже, Робин…

Он попятился, выставив вперед руки.

— Не прикасайся ко мне, Талли. Я с этим покончил, я не хочу, чтобы ты касалась меня.

— Робин, — Талли молитвенно сложила руки, — пожалуйста, поедем домой. Возвращайся домой с нами…

И тут он засмеялся. Громким, неестественным, вымученным смехом.

— Домой? О да, конечно. Домой… — Он помолчал, а потом продолжил: — Все дело в том, Талли, что у нас нет никакого дома. У нас не стало дома с тех пор, как ты позволила своему любовнику покрасить его. Нагромождение мебели — только и всего. Я никогда не вернусь домой.

— Робин, прошу тебя. Ты не должен остаться один.

— Мне надо начинать привыкать к этому, ведь правда? — сказал он. — Послушай, в январе ты чуть не умерла. Ты была так близка к смерти. На этом я построил свой мир. Я думал, что ты умрешь, и то, что ты умирала, не было для меня неожиданностью. Неожиданностью стало то, что ты не умерла. Я ожидал, что ты умрешь, с тех самых пор, когда в первый раз увидел твои запястья. Я понял тогда, что от самой себя тебе не спастись.

— С тех пор, как родился Бумеранг, я к запястьям не прикасалась.

— Верно, но это ничего не значит. Я не говорю, что Бумеранг не может спасти тебя — он тебя уже спас. То же самое и Джек. Вот почему я ненавижу его. Потому, что он тебя спас.

— Мою жизнь дал мне ты, — прошептала Талли.

— Мне это счастья не принесло. Никогда я не мог сделать для тебя того, что сделали Бумеранг и Джек. Значит, уезжай, Талли. Другого выхода нет.

— Робин, ты дал мне Бумеранга, — сказала Талли. — Поедем с нами. Давай проведем эти дни вместе.

Настала очередь Робина зажать руками уши. А Талли попятилась, желая только одного — крепко его обнять.

Робин сложил вещи Бумеранга в чемодан и пообещал, что в среду приедет навестить его.

— Пап, разве ты не едешь с нами? — спросил Бумеранг.

— Нет, сынок, — ответил Робин, взглянув на Талли. — Мне завтра очень рано надо быть на работе. Я поживу несколько дней у дяди Брюса.

Робин смотрел на Талли через автомобильное окно: «Видимо, мне еще долго придется притворяться», — читалось в его взгляде. Он поцеловал Дженни в макушку и отошел от машины.

— Посигналь, — сказал Бумеранг. — Посигналь ему.

Всю дорогу домой в голове Талли звучал все тот же однообразный речитатив, полгода назад вытеснивший все другие мысли. Но теперь вместо беспрестанного «Я не могу его оставить» Талли слышала «Я никогда не вернусь домой».

Часы тянулись как бесконечные выжженные солнцем поля Канзаса. Приехав домой, она уложила детей спать и принялась бродить по дому. Она переходила из одной комнаты в другую, заглядывая во все стенные шкафы, потом сидела на кухне, глядя в чашку чая, потом перебралась на диван и уставилась в телевизор. Потом настала ночь, долгая ночь, и нужно было кормить Дженни и ложиться в постель, ее постель, их постель, в постель, где теперь не было Робина. Как она отважилась на это, как подняла себя с дивана? Она медленно ставила ногу на каждую из сорока ступенек. Какими потертыми казались паркет и ковер!

Талли прилегла на полу рядом с кроваткой Дженни, но не могла заснуть: все время казалось, что вот сейчас зайдет Робин и усталым родным голосом позовет ее в спальню. Она лежала на полу и смотрела в открытое окно на деревья и месяц, и старалась почувствовать на себе ночной ветерок, но никакого ветерка не было, только ночь и жара.

Она встала и пошла к Бумерангу, и легла рядом с ним, но и с ним она тоже не могла уснуть. Она села в кресло-качалку Робина и стала смотреть на спящего мальчика. Она пыталась думать о Калифорнии, об океане и о соленом ветре — у нее ничего не получалось. «Робин: больше не будет сидеть здесь, качаясь и поскрипывая, пока я читаю Бумерангу», — она могла думать только об этом. Она села на край постели и поправила сползшую простыню. «Ему жарко», — подумала она. Ему скоро девять. «О Боже мой, ведь где-то в эти дни день рождения его отца», — вспомнила она. 26 июля, что они делали в этот день? О Господи, она забыла про его день рождения. Робину исполнилось тридцать семь, и никто даже не вспомнил. Ссутулившись, Талли вышла из комнаты и осторожно закрыла за собой дверь.

Она подошла к двери в спальню и остановилась,

«Что со мной? — горестно подумала она. — Это потому, что я сделала ему больно? Я так подавлена, потому что обидела его? Он мужчина, он молод и свободен. У него столько всего будет, а теперь ему не надо беспокоиться за меня: хорошо ли мне, сплю ли я, нравится ли мне моя работа. Ему не нужно будет беспокоиться о нас, и он будет так одинок». Она прижалась лбом к дверному косяку.

Талли подумала о девушке на футбольном поле. Он может теперь быть с ней. Может быть, поэтому он ушел? Может быть, она пообещала ему что-то, что не дала ему я? Может быть, он будет с ней, когда я оставлю его одного в Канзасе.

Талли открыла стенной шкаф. Он был пуст. Куртки, рубашки, брюки Робина — все исчезло. Он увез все свои костюмы. Ящики тоже были пусты, — ни джинсов, ни футболок, ни масок для игры в поло, ни шортов, никакого белья, ни даже простых белых футболок, которые она нюхала под мышками, перед тем как загрузить в стиральную машину.

«Ничего не осталось, даже запаха, — подумала она в отчаянии. — Даже запаха!»

В воскресенье утром, без Милли и Робина, Талли металась по дому между двумя детьми. Она поехала с ними в церковь Святого Марка, потом — на Лейксад Драйв к Джеку. Оттуда все вместе отправились на озеро Шоуни. Для двоих взрослых и двух детей на озере Вакеро было слишком мало места. Они взяли напрокат водный велосипед и поплыли на середину озера. Джек, Бумеранг и Талли с Дженни в нагрудной сумке, — все работали педалями.

— Это озеро совсем не похоже на Вакеро, правда, Талли? — спросил Джек.

— Да, — грустно согласилась Талли.

Джек внимательно посмотрел ей в лицо, потом отвернулся и опустил руки в теплую воду.

Вечером Талли пошла ужинать к Джулии. Бумеранг и Винни почти ничего не ели, они хотели только одного: играть в «Нинтендо». Талли тоже мало ела, она тоже хотела только одного — уползти куда угодно, лишь бы подальше от Канзаса.

— Спасибо, что зашла, Талли, — сказала Джулия. — Я не очень-то часто видела тебя этим летом.

«Что верно, то верно», — подумала Талли.

— Я не очень-то часто видела тебя последние десять лет, — отозвалась она.

— Вряд ли ты так уж из-за этого страдала, — отшутилась Джулия. — Шейки прекрасно меня заменила.

— Тебя никто не заменит, Джул, — сказала Талли. — Никто не может заменить друзей детства. К ним относишься, как… как к родным.

— Но я была не такой уж родной, правда, Талл? — сказала Джулия. — Я всегда была на вторых ролях.

Талли ущипнула ее.

— Прекрати.

— Согласись, Талли, у тебя никогда не было ко мне таких чувств, какие ты испытывала к ней.

— Пусть так, — сказала Талли, ущипнув ее еще сильней. — Но все равно, Мартинес, не строй из себя мученицу дерьмовую. Ты тоже никогда не любила меня так, как ее.

— Это неправда, Талли, — возразила Джулия. — Я всегда больше любила тебя.

Талли пристально посмотрела в лицо Джулии.

— Черт бы меня побрал, — тихо проговорила она. — Ведь ты, кажется, не шутишь.

— Конечно, нет.

Талли кашлянула.

— Ты сказала любила…

Теперь Джулия больно ущипнула Талли за руку.

— Ты моя самая старая подруга, — сказала она. — Ты мне как сестра, ведь у меня не было сестры, Талли Мейкер. Я рада, что наконец вернулась домой.

Позже Джулия сказала:

— Мне, наверно, лучше здесь совсем остаться. Вот только долго ли я выдержу у матери… — Она улыбнулась. — Я уже подумывала о том, чтобы найти работу поприличнее. Знаешь, если я еще хоть раз сяду на комбайн, меня просто стошнит.

— Ну, ну, — сказала Талли. — Не торопись. Сколько там прошло с тех пор, как ты уехала с северо-востока? Десять лет? Может, этого мало? Гляди, еще соскучишься по айовской кукурузе?

— Кукуруза, кукуруза, чепуха это все, — сказала Джулия. — Я скучаю по тебе.

— Ну вот она я, — сказала Талли, — я-то никуда не уезжала.

Джулия провела рукой по коротко стриженным волосам Талли.

— Пока не уезжала, Талли, — грустно сказала она. — Пока.

Ночью Талли не могла уснуть. Одна в их с Робином спальне, она не могла отделаться от ощущения пустоты вокруг.

Минула полночь, потом два часа ночи, потом три, и Талли услышала, как запели птицы. Талли была не одна? Где-то капала вода. В доме было дыхание Бумеранга. Слава Богу, он снова с ней дома. В доме было дыхание Дженни и ее собственное, Талли, дыхание. Но было еще и дыхание призрака, дыхание одиночества — оно было так близко, уселось на груди, придавив ее своим весом, и от этого Талли казалось, в доме еще кто-то есть.

Талли сидела в гостиной на краю дивана, зажав руки между колен и глядя на стул Робина. В пять проснулась Дженни, и Талли, спотыкаясь, поднялась к ней и покормила ее. Потом она очень долго стояла под душем и еще дольше гладила себе одежду на предстоящую неделю. Бумеранг проснулся в полвосьмого, и Талли приготовила ему завтрак. В восемь пришла Милли, и Талли проводила Бумеранга на автобусную остановку.

— Вы ужасно выглядите, Талли, — сказала Милли, когда Талли вернулась домой.

— Угу, — буркнула Талли, гладя на нее мутными глазами.

— Вы говорили, что сегодня не пойдете на работу.

— Да, верно. Мне дали две недели отпуска в связи со смертью матери.

— Тогда почему вы так одеты?

— Ну, вы знаете, я решила все-таки пойти. Лучше работать, чем просто сидеть и думать, верно? Вы справитесь с Дженни?

— Все будет в порядке, миссис Де Марко. А где мистер Де Марко?

— Он ушел, Милли.

— На работу?

— Нет, — через силу проговорила Талли, — просто ушел.

На работе Талли первым делом провела, как всегда по понедельникам, утреннее совещание — «утреннюю зарядку», как она это называла.

Потом на собеседование пришла одна семья, затем она присутствовала на освидетельствовании одной дамочки — матери пятилетнего мальчика. Эта дамочка меняла мужчин чаще, чем выкидывала пустые бутылки из-под виски. В будни она была хорошей матерью и отрабатывала полный рабочий день в издательстве «Волден-букс». Зато в выходные отправлялась развлекаться, запирая малыша одного в доме. Наконец, когда она в пятый раз привезла в больницу своего ребенка с диагнозом «обезвоживание организма», об этом известили социальную службу и ребенка отобрали. Это случилось около трех месяцев назад. Теперь мамаша клялась доктору Коннели, что, с тех пор как у нее забрали Томми, она даже не прикасалась к спиртному и что она теперь никогда, никогда, никогда, никогда, никогда-никогда не оставит его одного. Доктор Коннели с сомнением посмотрел на Талли.

— Талли? — обратился он к ней.

Она заторможенно посмотрела на мать пятилетнего мальчика, потом перевела взгляд на доктора Коннели.

— Да, — сказала она скорее самой себе. — Да, конечно. Шестимесячный испытательный срок. Нам придется каждые выходные посылать к вам нашего сотрудника. Мальчик не должен оставаться один, вам понятно?

— Да, конечно. Все что захотите. Я понимаю, — сказала мать Томми.

— Каждую неделю вы должны будете приходить к нам на освидетельствование. Если вы не сможете это оплачивать, мы что-нибудь придумаем, — сказала Талли.

Доктор Коннели открыл было рот, но от удивления не смог вымолвить ни слова.

Мать Томми заплакала.

— Значит, мне отдадут моего мальчика?

— Да, — сказала Талли. — Вам отдадут вашего мальчика.

В этот день Талли обедала с Джеком. Ей не очень-то этого хотелось, но стоило увидеть его счастливое лицо, и у нее сразу полегчало на сердце, — на один час Талли забыла обо всем — просто смотрела в его лицо и была счастлива. «Его лицо и океан, — подумала она. — Его лицо и океан». Губы были соленые — но всего лишь от кукурузных чипсов. Она никак не решалась сказать Джеку, что Бумеранг едет с ними — ведь тогда пришлось бы произнести «Робин», и она боялась — боялась, как бы Джек не увидел, что творится в ее душе. Талли так и не заговорила об этом, пока не принесли счет.

— Знаешь, у меня прекрасная новость, — проговорила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно безразличнее. — Робин отдает Бумеранга.

Джек грохнул кулаком по столу.

— Отлично! — вскричал он, протянул через стол к ее лицу руку, и она прижалась к ней щекой. — Талли, это не просто хорошая, это превосходная новость. Я боялся, что без Бумеранга ты не уедешь.

— Да, я не могла бы без него уехать, — невесело призналась Талли. «Пуповина, оказывается, сделана из чего-то попрочнее, чем моя душа».

— Так почему же ты такая грустная? Через два дня ты получишь в суде право на опеку, и мы уедем.

— Чудесно, — сказала Талли без особой радости в голосе.

Джек перестал улыбаться.

— Отчего ты грустишь?

— Не знаю… бедный Робин, — проговорила она.

Джек удивленно посмотрел на нее.

— Ничего с ним не случится. Когда ты лежала при смерти, он был спокоен, как бык.

— Я ведь была при смерти все эти одиннадцать лет. Он просто привык.

— Все у него будет нормально, Талли, — сказал Джек. — Правда. Будет навещать Бумеранга каждую неделю. Может быть, он даже переедет в Калифорнию.

— Никуда он не переедет, — возразила Талли. — Его жизнь — здесь. Он вырос в Канзасе, его родители похоронены в канзасской земле. Здесь живут его братья. Он любит эту землю.

— Что ты хочешь сказать, Талли? Что тебе его жалко?

— Очень жалко, — чуть слышно произнесла она. — Он не хочет терять сына.

Джек швырнул деньги на стол.

— Ясно, не хочет, — сказал он. — Расставаться с детьми всегда тяжело. — Талли попробовала улыбнуться. Он похлопал ее по плечу. — Может, он все-таки переедет, Талл?

Она покачала головой.

— Здесь похоронены его родители.

— Теперь ты видишь преимущества кремации, — сказал Джек, в свою очередь попытавшись улыбнуться. — Есть возможность забрать с собой предков.

Талли посмеялась его шутке.

— Да, Хедда всегда мечтала попутешествовать.

А потом она поцеловала его в губы и вернулась на работу, а когда рабочий день кончился, отправилась домой, к детям.

Не задавая никаких вопросов, Милли предложила, что останется на ночь, но Талли отпустила ее. Ей нужна была не Милли.

Еще один вечер.

С шести до восьми все вместе смотрели по Диснеевскому каналу приключения Микки Мауса. Потом Талли искупала Дженни, а после нее — Бумеранга. Она любила его купать, а он до сих пор позволял ей его купать. И все было хорошо, пока Талли не вспомнила, что Робин часто помогал купать Бумеранга, и даже иногда сам залезал к нему в ванну, и тогда Талли терла спины обоим.

— Мам, а где папа?

— Он у дяди Брюса, милый. Он же говорил тебе.

— Мам, а почему папа не живет здесь? Вы что, поссорились?

«О Господи, о Господи, о Господи, о Господи».

— Мы не поссорились, милый, — сказала она, протягивая руку к его намыленной макушке. Бумеранг уклонился. — Мы не поссорились, — продолжала говорить Талли. — Но я должна сказать тебе: наверное, мы с папой теперь не так часто будем вместе.

Бумеранг перестал черпать воду игрушечной лодочкой.

— Почему?

— Ну, нам теперь не так хорошо друг с другом.

— Мам, всего несколько дней назад вы играли со мной в футбол, смеялись, гонялись друг за другом.

— Да, милый, но тебе это трудно будет понять. Послушай, у меня есть для тебя новость. Мы, то есть я, ты и Дженни, переезжаем. Как ты думаешь, тебе понравится Калифорния?

— Калифорния! Вот здорово! Когда?

— Скоро, — ответила Талли и закрыла глаза, — скоро.

— А папа поедет с нами?

— Нет, милый, — сказала Талли. — Папа останется здесь. Здесь его магазин, и дядя Брюс, и дядя Стив. Но он будет приезжать к тебе каждую неделю. И ты сможешь приезжать к нему, когда захочешь.

— Когда захочу? Даже в будние дни?

— Конечно. Почему бы и нет?

— Значит, мы поедем одни?

— Нет, Бум. Ты помнишь Джека? Дядю Оз? Он поедет с нами. Ведь он тебе нравится, правда?

— Ага, он такой спокойный, — сказал Бумеранг, рассматривая комнату. — Мам, дай мне, пожалуйста, полотенце. Я хочу вылезти.

Эта проклятая штука у нее на груди надавила так сильно, что Талли подумала: «Так, должно быть, чувствуют себя при обширном инфаркте миокарда».

Еще одна ночь. Талли бродила по дому, сидела на диване, смотрела программу Джонни. В передаче принимали участие Робин Уильямс и Дэвид Леттерман. Робин Уильямс рассказывал о своей новой любовнице. О чем рассказывал Леттерман, она не запомнила.

Выпив в три часа утра чашку кофе, Талли достала старые фотографии. Не особенно старые — она нашла их в письменном столе. За действительно старыми пришлось бы лезть на чердак, а этого не хотелось.

Вот они с Робином — только что въехали в этот дом. Вот Талли беременная, — стоит без улыбки, во дворе среди зарослей сорняков. Вот Робин держит на руках трехмесячного Бумеранга, который не рад тому, что его так высоко подняли. Годовалый Бумеранг, уснувший на стульчике-коляске, — голова повисла, рот открыт. Хедда. Сидит в саду в тени деревьев. Не улыбнулась, но позволила, чтобы ее сфотографировали. «Забавная фотография, — подумала Талли. — Как это похоже на мою мать». Талли дотронулась до лица на фотографии. Свадьба Шейки. Шейки и Фрэнк — оба лучезарно улыбаются в объектив. Талли и Робин на их свадьбе. Он обнимает ее за плечи. Как и положено, они улыбаются. Талли вспомнила, как их снимали: она стояла рядом с Робином, и ей страшно хотелось танцевать — впервые за год.

«Где мой выпускной ежегодник? Когда я в последний раз видела его?» — вспоминала Талли.

И вдруг поняла, что вообще ни разу в него не заглядывала. И ни одной подписи одноклассников там нет. Выпускной год. Кому он нужен?

Но где же он все-таки? И в четыре часа утра Талли полезла на чердак и как одержимая стала рыться в картонках из-под молока, перекладывая школьные бумаги, номера «Нэшнл джиогрэфик» и «Пипл». Наконец, она нашла его — большой, черный, пыльный. Средняя школа Топики, 1979. Надпись на титульном листе: «Это был лучший год, это был худший год, в этом году было столько всего, но нам нужно идти дальше». Захватив ежегодник, Талли спустилась вниз и, устроившись в кресле Робина, стала смотреть. Девушки в форме футбольных болельщиц, помпоны их шапочек треплет ветер. Длинноногая красавица Шейки и Дженнифер. Боль сжала ее сердце: Дженнифер в короткой белой юбке и белой блузке, шапка завитых светлых волос, улыбается.

Потом шли Самые и Лучшие. О, кто это? У Талли перехватило дыхание — этот был он. Самый Красивый парень выпуска в футбольной форме держит под мышкой свой шлем.

Блестящие белые зубы, светлые волосы и красные губы. Она целовала эти губы, она ласкала это лицо. Она провела кончиками пальцев по лицу на фотографии, по волосам, потом наклонилась и прижалась губами к его губам. «О Боже, я люблю тебя, Джек Пендел! — Она чувствовала, как подступают слезы. — О Боже, я люблю тебя. Я никогда не считала себя удачливой, но мне повезло— я встретила тебя».

Затем Самая Красивая девушка — лицо Шейки во весь глянцевый лист. Такое молодое, свежее, всегда счастливое, счастливое оттого, что счастливо, лицо, на котором никогда не было иного выражения, кроме выражения счастья.

Самая Умная девушка какая-то Сьюзен. Сьюзен Фрэнкеш. «Кто она? Я никогда не слышала о ней. Почему не Дженнифер? — подумала Талли. — Почему не она Самая Умная девушка?» И тут Талли поняла почему.

Самый Сильный парень — снова Джек. Лучшая Улыбка, Лучший Учитель, Клоун Класса, и вдруг — ее собственная фотография с подписью Лучшая Танцовщица. Лучшая танцовщица Натали Анна Мейкер. И ее снимок в полный рост — в трико, тощая как палка и почти столь же привлекательная, она замерла в грациозном пируэте с изящно изогнутыми над головой руками.

Талли засмеялась. «Давно следовало посмотреть эту дурацкую книжку и посмеяться. Может, я бы привыкла смеяться», сказала она себе.

Дальше шли фотопортреты.

Марта Луиза «Шейки» Лэмбер! Футбольная болельщица, Королева бала выпускников. Мечта: «Быть счастливой», — написала Шейки.

Натали Анна Мейкер, Дженнифер Мандолини и Джулия Мария Мартинес — все на одной странице. Фотография Талли была первой. Семнадцатилетний ребенок, серьезно глядит в объектив и старается выглядеть взрослым. Обесцвеченные короткие волосы, на лице — толстый слой косметики: густо накрашенные ресницы, густо накрашенные губы, густо намазанные румянами щеки. Талли прищурилась. «И это я? О Господи, типичная девица с железной дороги». Она вспомнила, как их фотографировали. Без пяти минут выпускники собрались в одной из аудиторий и, рисуясь друг перед другом, жевали резинку, отпускали скабрезные шуточки.

И ее мечта? «Не иметь никакой мечты», — написала семнадцатилетняя Талли.

Двадцатидевятилетняя Талли прижала открытый альбом к груди. Фотография Дженнифер обведена черной рамкой. «Дженнифер Линн Мандолини. 1962–1979. Произносила речь на выпускном вечере. Капитан команды болельщиков». Мечта: «Калифорния».

Прочитав надписи, Талли положила ежегодник на колени и прислушалась к звукам в доме. Сквозь слезы она видела расплывчатые очертания комнаты — занавески и книжные полки, стереосистема и телевизор — и чуть-чуть покачивала головой.

«Мандолини, я тоскую по тебе. Я буду тосковать по тебе всегда, до самой смерти, и, если мы не соединимся в мире ином, я буду тосковать по тебе и там, каждый день своего бессмертия. До конца дней своих, сколько бы я ни приобрела и сколько бы ни потеряла, ничто не заделает дыру в моей душе — дыру, которую проделала твоя смерть. Не тоска по тебе, не боль и не горе, только эта дыра навсегда останется во мне. Вечная, ничем не заполненная дыра. Ее не закроют ни земля, ни время. Ни белые розы. Когда я потеряла тебя, Мандолини, я потеряла все, и я стою над этой пропастью и смотрю в пустоту.

За эти годы я поняла, что в любом другом из сорока девяти штатов я еще могла бы жить. Потому что у меня есть Джек. Потому что у меня есть Дженни. Потому что у меня есть сын и муж. Но в этом, пятидесятом, штате всегда будет бездонная пропасть.

Ты свинья, Мандолини. Ты профукала свою жизнь. Свою молодую жизнь ты оборвала по глупости, из сущей дури. Ты сгубила на корню все свои и мои надежды и надежды своей матери. Мне жаль, что тебя больше у меня нет, моя Дженнифер. С тобой стоило дружить».

Талли снова посмотрела в альбом: «Джулия Мария Мартинес». «Увлечения: Дискуссионный клуб, Политический клуб, Шахматный клуб». Мечта: «Иметь такую же хорошую семью, как у моих родителей». Талли покачала головой. Мечты.

Она пролистнула еще несколько страниц. Оставшиеся фамилии на «М», потом на «Н», на «О», и вот, наконец, «П». Вот наконец он. «Джек Пендел-младший. Капитан футбольной команды». Мечта: «Калифорния», написал Джек Пендел, капитан футбольной команды в 1978 году.

Талли запрокинула голову и закрыла глаза. И попыталась представить, как она будет жить в Кармеле-Он-Зе-Си. У моря, у прекрасного моря. Она попыталась представить, как бегут по пляжу ее дети вместе с рыжим спаниелем по кличке Ровер, они бегут за Джеком, который запускает воздушного змея. Из-под загорелых ног Джека взлетает песок. Она попыталась представить, как будет пахнуть океанский воздух, какова на вкус океанская вода, белую крышу их дома на закате. Как она будет сидеть под пальмой, закрыв глаза, вытянув ноги, подставив лицо солнцу. Талли старалась представить это, но в голове звучало только: «Я не могу его оставить! Я не могу его оставить! Я не могу его оставить!» И перед ее внутренним взором снова и снова вставало лицо Робина.

Выматывающая жара. Не заснуть. На первом этаже нет кондиционера. Наверх идти не хотелось. Она прислонилась лицом к ступеньке, а потом позвонила Джеку.

— Талли, ты что? Ты знаешь, который час? — услышала она его сонный голос.

— Джек, я хочу тебя кое о чем спросить. Ты смотришь иногда наш выпускной ежегодник?

— Нечасто, — ответил он. — Зачем? А ты смотришь?

— Сегодня ночью в первый раз. Мне понравилась твоя мечта.

— Мечта? Ну и какая была у меня мечта?

— Это забавно, точно такая же, как у Дженнифер. Одно слово.

— А, теперь вспомнил, — сказал Джек сонно. — Калифорния.

— Верно.

— Мечта Дженнифер? Ты хотела сказать — твоя.

— Да ты хоть заглядывал в этот ежегодник? — Талли начала терять терпение. — В том-то и дело, что не моя. Дженнифер.

— Но ты и не смотрела его, — защищался Джек. — А у тебя какая была мечта?

— Не иметь никакой мечты, — ответила Талли.

— Ну, она вряд ли могла осуществиться, — заметил Джек.

«И правда», — подумала Талли, вешая трубку.

«Сейчас я не могу ни спать, ни мечтать, — подумала она. — Мечтать было бы куда легче».

Она снова взялась за телефон.

— Брюс, извини, что звоню так поздно. Ничего не случилось.

— Талли, это не поздно, — сказал Брюс. — Здесь, на ферме, мы уже встаем. Но вот для Робина еще, пожалуй, рановато.

— Позови его, пожалуйста.

Через несколько минут она услышала голос Робина.

— Талли, ты в своем уме?

— Разве можно спать в такую жару? — бесцеремонно заявила Талли, чтобы только снова услышать его голос.

— Не знаю. Еще пять минут назад у меня это прекрасно получалось. Что случилось?

— Я не могу уснуть, — сказала Талли.

— Да? Ну и что? Если бы ты звонила людям в пять утра всякий раз, когда у тебя бессонница, то у тебя бы давно не осталось друзей.

— Как ты поживаешь, Робин?

— Пять минут назад я поживал намного лучше. Прими снотворное, которое осталось после Хедды.

— Робин, ты раньше никогда не позволял мне принимать снотворное.

— Это было раньше. А сейчас я чертовски хочу спать. Как дети?

— Прекрасно. Бумеранг скучает по тебе.

— Понял.

— Робин, приходи завтра к нам обедать.

— Нет, Талли спасибо.

— Ну пожалуйста. Я даже приготовлю что-нибудь.

— Не стоит, — сказал Робин. — В котором часу у нас в среду суд?

— В час. Приходи завтра. Я сделаю твое любимое. Тушеную говядину. Нам нужно поговорить.

— Прямо за столом? При Бумеранге? Послушай, Талли…

Но она уже повесила трубку. Она прилегла на полу у лестницы и, промучившись еще с час, наконец уснула.

Вторник мало чем отличался от понедельника. Разве что она не пошла с Джеком обедать, а поехала к нему на Лейксайд Драйв, и они занялись любовью.

Дом на Лейксайд Драйв был почти пуст: на первом этаже остался лишь карточный столик, а на втором — матрац.

— Тебе, должно быть, жалко продавать этот дом, — сказала Талли, лежа на животе Джека.

— Ничего не поделаешь. Грустно расставаться с розами. Но я уже посадил несколько кустов в Кармеле. Лет через пять они начнут цвести.

Талли засмеялась.

— Так долго ждать?

— Это еще при самых благоприятных условиях.

Позже Джек сказал:

— Я все думаю, не купить ли щенка для Бумеранга. Как считаешь, он обрадуется?

— Он будет в восторге. Рыжего спаниеля по кличке Ровер.

— Не знаю, — засомневался Джек. — Рыжего спаниеля по кличке Ровер, возможно, трудновато будет найти.

Она пробежала пальцами по его груди.

— Талли, ты уже подала заявление об уходе?

— Нет. Знаешь, я хотела просто не выйти в понедельник.

— Ты собрала вещи?

— Нет еще. Я думала собираться в понедельник. Или купить все новое.

— Новую одежду?

— Все новое, — ответила Талли. «А иначе разве я смогу быть спокойна, — подумала она, — глядя на вещи с Техас-стрит, купленные на деньги Робина».

Джек немного отстранился от нее.

— Талли, что происходит?

— Ничего.

— Неправда, мне кажется, ты что-то скрываешь!

— Ничего я не скрываю. Просто немного устала. Все будет хорошо, — поспешно сказала она, вставая. — Мне нужно идти.

Он снова притянул ее к себе и стал целовать. Талли закрыла глаза.

— Я уже говорила тебе, — нежно произнесла она, — что я люблю твои губы?

— Всего лишь каждый день, — ответил Джек. — Скажи мне это еще.

— Я люблю твои губы.

— А что ты еще любишь?

Талли крепко обхватила его обеими руками.

— Я люблю, — сказала он, — каждый чертов дюйм твоего тела.

— Покажи мне, как сильно, — хрипло проговорил он.

Талли показала.

— Останься до вечера, — попросил Джек. — Что они тебе сделают? Уволят?

Талли надела трусики.

— Нет, вызовут мою мать, и она обзовет меня шлюхой.

— Упокой Господи ее душу.

— Аминь, — заключила Талли.

Во вторник вечером Талли взяла детей и отправилась в гости к Шейки.

— Талли, ты просто ужасно выгладишь, — сказала ей Шейки.

— Спасибо, подруга, — ответила Талли.

— Что с тобой?

— Мало сплю, — объяснила Талли.

Женщины болтали в основном о детях, о школе, о работе Талли. Да, она ей нравится, сказала Талли. Да, все складывается очень хорошо. Тяжелая работа, нередко неблагодарная, но она считает, что это ее единственное призвание. Ее предназначение.

— Сейчас ты похожа на Грима Рипера, Талли, — сказала Шейки. — Ты выглядишь так, будто твое предназначение носить черное рубище и бродить с посохом по домам. Что случилось?

Талли молчала.

— Робин ушел из дома, — наконец сказала она.

— Во-о-от оно что… — Шейки прямо-таки задохнулась. — С чего это он?

— Дело в том, что я уезжаю в Калифорнию, — сказала Талли.

Помолчали.

— Вот оно что… — опять сказала Шейки. — Ты пришла попрощаться?

Талли кивнула.

— Ты забираешь обоих детей?

Талли кивнула еще раз.

— Он отдал тебе Бумеранга? Это просто невероятно! Ты ведьма, Талли. Какое заклятье тебе помогло?

— Я не могла уехать без Бумеранга.

— Когда ты уезжаешь?

— Скоро, — сказала Талли и подумала: «Как я ненавижу этот слово — скоро».

— Чудесно. Так какого же черта ты так мрачно выглядишь? Почему не сияешь от радости?

«Я не могу его оставить! Я не могу его оставить! Я не могу его оставить!» — кричало в голове у Талли.

— Просто много хлопот, — со вздохом ответила Талли, совершенно не думая ни о каких хлопотах. — Нужно подать заявление об уходе с работы. Нужно собрать вещи. Доделать кое-какие дела. Знаешь, Бог поздновато наделил меня совестью.

— При чем здесь совесть, Талли? — Шейки погладила ее по руке. — Мне грустно. Мне грустно, что ты уезжаешь Я буду скучать по тебе. Так, значит, он решил взять тебя с собой. Удивительно.

— А я решилась поехать. Это еще удивительнее, — неуверенно сказала Талли.

— Да, наверное. У вас уже есть где жить?

— Конечно. Он снят дом в Кармеле. Кармели — хорошо звучит, правда?

— Очаровательно, — сказала Шейки, но в глазах ее не было блеска.

Талли рассеянно кивнула.

— Послушай, Шейки, — вдруг спросила она. — Ты когда-нибудь смотрела свой выпускной ежегодник?

— Я частенько его смотрю, — ответила Шейки. — Так забавно видеть, какими мы тогда были. Ты с тех пор очень изменилась, Талли. Похорошела.

— Потолстела, ты хочешь сказать.

— Нет, похорошела. А вот я поседела, хоть это пока и незаметно.

Талли внимательно посмотрела на волосы своей подруги.

— Я бы никогда не заметила.

— У тебя нет никакой мечты, Талли? — спросила Шейки, пристально посмотрев на нее.

Талли не ответила.

— Ты счастлива, Шейки? — в свою очередь спросила она.

— Да. Я счастлива. Конечно, счастье совсем не такое, каким я его представляла тогда, но я счастлива. Так у тебя нет мечты, Талли? — еще раз спросила она.

— Да, — солгала Талли.

— Это плохо. Потому что если бы у тебя были мечты, многие, из них осуществились бы.

От этих слов Талли беспокойно заерзала на стуле.

— Как он сейчас выглядит? — спокойно спросила Шейки. — Я не видела его четыре года. Все так же неотразим?

Талли кивнула.

— Он носит все тот же красный свитер. Но у него появились морщинки. У глаз, у рта, на лбу. Стало меньше волос.

Шейки улыбнулась

— Есть все-таки Бог на небе! Джек Пендел — лысый! — воскликнула она.

Талли поднялась. Шейки тоже встала и обняла ее.

— Счастья тебе, Талли. Счастья вам обоим. Мы с Джул будем скучать по тебе.

— Ну что ты на это скажешь? Она решила вернуться в Топику именно тогда, когда я собиралась уезжать.

— А куда делась Лаура? — спросила Шейки. — Мне казалось, они были так близки.

— Лаура, очевидно, нашла себе другую поживу. Мужскую. Кажется, она в августе выходит замуж.

— Бедная Джул. Как она это восприняла?

— Ужасно, конечно, — сказала Талли.

— Да, ей, должно быть, тяжело, — сказала Шейки. — Мне никогда не нравилась эта Лаура. Я надеюсь, что Джул останется здесь. Я люблю ее.

— И я ее люблю, — улыбнулась Талли.

Талли уложила детей спать, включила телевизор, восьмой канал. Показывали ретроспективу фильмов с Джеком Николсоном. «Пять простых пьес», «Половые сношения», «Полет над гнездом кукушки». Медсестра Рэтчед кого-то Талли напомнила: суровое лицо, неровно подстриженные; волосы… Что-то всплыло в памяти, но снова ушло в глубину. Талли так и заснула на диване перед телевизором во время сцены в автобусе в «Полете над гнездом кукушки»..

Ночью у Дженни подскочила температура. Талли сидела с ней внизу. Малышка могла спать только на руках у матери, и Талли нежно баюкала ее. «Почему меня никто не баюкает? — думала Талли. — Мне тоже нужно, чтоб меня баюкали на груди».

Она поцеловала Дженни в мягкую младенческую макушку, покрытую светлыми волосиками, вдохнула ее нежный запах. «Я лишу его этой радости. Он не будет растить ее, не будет укладывать спать, не будет купать, не будет гулять с ней. Не услышит, как она назовет его папой, не увидит ее ни в маскарадном костюме, ни в вечернем платье. Не увидит в ванной голенькой, с порозовевшим тельцем. Не узнает, как она будет расти. Он не узнает всех этих чудес, скрытых в двух маленьких, толстеньких ручках, в пухленьких ножках, в светлой головке. О Боже! Как я хочу, чтобы он был с ней, а она с ним!»

Талли прижала кулаки к глазам и стала раскачиваться взад-вперед. Невыносимая боль.

«Я никогда не увижу, как она усядется верхом на его плечах, не увижу, как она обхватывает руками его голову и пускает слюни в его волосы. Я никогда не увижу его лицо в тот момент, когда она подойдет к нему в выпускном платье и спросит: «Пап, ну как, мне идет?»

Я хотела получить слишком многое! Слишком многое! Я хотела, чтобы среди нас не было проигравших. Я никогда не думала, что проиграют все, а одному из нас придется потерять так много, — да нет, все, что у него было в жизни. И в один прекрасный день он должен будет проснуться утром и жить дальше — без меня, без его маленькой дочки, без нас. Какая печальная жизнь!

Она поглаживала Дженни по головке, по спине, по ее крошечным ступням, в два раза меньше, чем ладони Талли. «Моя милая, моя маленькая, простишь ли ты меня? Простишь ли ты меня? Сможешь ли ты простить меня за то, что я принесла в жертву твоего отца? Смогу ли я сама простить себя?»

Талли просидела в кресле-качалке Робина до утра, ее губы были прижаты к пылающему лбу дочери.

В среду, пораньше утром, до прихода Робина, оставив Дженни на попечение Милли, Талли поехала в церковь Святого Марка, чтобы положить на могилу Дженнифер белые розы. «А к урне с прахом моей матери, которая, будто какое-то украшение, стоит на камине, никто розы не принесет, — подумалось Талли. Следовало бы захоронить ее прах здесь. Ей было бы приятно получать цветы».

«Тебе стало бы грустно, Джен, если бы я перестала приходить сюда. Тебе стало бы грустно, если бы я больше не смотрела на землю, в которой ты лежишь. Если бы я не приходила вдохнуть запах этой земли.

Дженнифер, мы с Робином должны развестись сегодня. Милая идея, правда? Мы пойдем в суд, где судья задаст нам несколько вопросов, потом подпишет наши документы, и мы с Робином не будем больше женаты. Только представь себе! Не быть больше замужем за Робином! Ты ведь знаешь, я всегда говорила, что у меня ничего нет. Зажмурив глаза, я переходила от одной иллюзии к другой, но Робин — это самое что ни на есть настоящее. Даже больше настоящее, чем ты. Робин — это канзасская земля у меня под ногами. Как я могу променять эту землю на ленивое море? Я сокрушала его, но он устоял. Я ударялась о него, как волна ударяется о берег, била его, но он выстоял. Его испытывали болью и временем, но он выстоял, все вынес, он всегда оставался со мной. Как я могу говорить после этого, что у меня ничего нет? У меня есть о кого биться, как море о берег. Каждую ночь».

И все это время перед глазами Талли, заслоняя камень на могиле Дженнифер, стояло лицо Джека Пендела.

У Дженни была очень высокая температура, и весь остаток утра Талли носила ее в нагрудной сумке. Горячая головка и частое дыхание малышки болезненным звоном отзывались в груди матери. На остаток дня Талли отпустила Милли. Ей хотелось самой сготовить обед и без посторонних переговорить с Робином. Она чистила картошку в раковине, а Дженни спала у нее на груди беспокойным сном. Талли чистила картошку и плакала. Плакала и вытирала лицо мокрыми руками. Она открыла холодную воду, и в доме были слышны только шум воды и плач Талли.

В полдень пришел Робин.

— Нет, я не ушла с работы, — ответила Талли на незаданный вопрос. — Дженни заболела.

Робин потрогал горячий лобик. Талли посмотрела на него — он был в рубашке и при галстуке, — вдохнула запах одеколона «Пако Рабанн». Ей хотелось, чтобы Робин обнял ее.

— Ты отвратительно выглядишь, — сказал Робин, взглянув на Талли. — Нам через пятнадцать минут выходить. Ты разве не собираешься привести себя в порядок?

— Робин, — сказала Талли, вытирая салфеткой лицо и руки. — Я не хочу идти в суд.

— Что ты хочешь этим сказать?

Талли с Дженни на груди подошла к Робину и взяла его за руку.

— Робин, — очень тихо, но спокойно произнесла она, — я не хочу идти в суд.

Он стоял неподвижно, глядя на нее. Потом попытался высвободить руку. Она не отпускала.

— Чего ты от меня хочешь? — спросил он.; — Ты же покончила со мной. Что тебе от меня нужно?

— О нет, я не покончила с тобой, Робин Де Марко, — сказала Талли. — Совсем не покончила. — Она хотела привлечь его к себе, но он не поддавался. Она сильнее потянула его за руку — он остался на месте. Они оба посмотрели в окно на двор, а потом друг на друга.

— Робин, — медленно произнесла Талли, — я хочу, чтобы ты вернулся.

— Талли, — сказал он, высвобождая руки, — я не хочу возвращаться. Мне хорошо там, где я сейчас.

Она покачала головой.

— Робин, я не верю тебе. Вернись.

— Талли, — сказал он спокойно, — поверь мне. У меня все в порядке.

— Робин! Возвращайся к нам! Ведь твоя жизнь — это мы! Зачем ты притворяешься, что мы для тебя ничего не значим?

— Нет. Я притворяюсь только, что ты для меня ничего не значишь.

— Но зачем? — спросила она. — Ведь ты меня всегда так любил?

Робин быстро попятился от нее, из его груди вырвался короткий сдавленный звук, отдаленно напоминающий смех. С Дженни на груди она шагнула к нему и остановилась у дубового кухонного стола, окруженного дубовыми стульями.

— Робин, не уходи от меня. Я прошу тебя, вернись. Вернись. — Талли посмотрела на головку Дженнифер — все слова и чувства Талли застряли где-то в горле, рядом с этой головкой.

— Вернись, Робин. Я останусь с тобой, — сказала Талли.

— О чем ты говоришь, Талли? Я уже начал отвыкать от тебя.

— О чем говоришь ты?! — закричала Талли. — Как ты можешь отвыкнуть от меня? Ты ушел к своей парикмахерше? Так ты отвыкаешь от меня? Ты с ней теперь?

— Не надо, Талли, — тихо сказал Робин. — Она любит меня.

— Я люблю тебя! — закричала Талли. — Я люблю тебя!

Робин Де Марко стоял у стены, глядя на Талли в упор.

— Ты любишь меня? — наконец произнес он.

Талли не смогла выдержать его недоверчивый взгляд, она отвела глаза.

— Да, — прошептала она. — Я люблю тебя.

— Я не верю тебе, Талли Мейкер, — произнес Робин дрогнувшим голосом. — С каких это пор?

— Талли Де Марко, Робин. Я всегда любила тебя, — Талли погладила головку Дженни. — Только я раньше не понимала этого. Я ведь была не в состоянии оставить тебя?

— Ну, раньше у тебя не было таких веских причин для ухода, — сказал он.

— Но ведь я и сейчас все топталась на месте. Сначала я думала, что не могу уйти, потому что не могу бросить мать. Потом, когда она умерла, я думала, что не могу оставить мой дом, мою работу, моих друзей. Не говоря уже о Бумеранге… Но, Робин, когда ушел ты, все это оказалось неважным, и я поняла, что не могла уехать не из-за матери, не из-за работы, не из-за дома, и даже не из-за сына! Я не могла уехать из-за тебя, — прошептала она. — Уехав сейчас, я бы потеряла только тебя и я не могла, не смогла тебя потерять.

Он внимательно наблюдал за ней, все так же стоя у стены. Он очень долго и пристально смотрел на нее, а потом, качая головой, медленно произнес:

— Я не могу, Талли.

Она устало, но решительно кивнула.

— Можешь. Все будет хорошо.

Он покачал головой.

— Ты не понимаешь. Я не могу. Во мне теперь пусто.

— Но мне ничего и не нужно. Кроме тебя.

Робин старался держаться от нее как можно дальше — насколько это позволяли размеры кухни.

— Разве ты не видишь, Талли? Ты сломала мою основу.

— Я дам тебе другую, — попыталась ободрить его Талли.

Робин снова покачал головой.

— Нам дается только одна основа. Я убежден в этом.

— У тебя тоже она только одна, но она… — Слова давались ему с трудом. — Она сделана из чего-то очень прочного, прочнее, чем железо. А я уже не такой сильный, каким был, Талли. Я уже не могу заботиться о тебе так, как раньше. И так, как это тебе нужно.

Талли обогнула стол и сделала шаг к Робину. Словно пытаясь защититься, он выставил вперед руки. Она остановилась.

— Тебе необязательно теперь быть сильным, Робин, — прошептала она. — Тебе больше не нужна основа.

— Это с тобой-то? — Он беззвучно рассмеялся. — Ты, должно быть, шутишь.

— Робин, пожалуйста, — сказала Талли. — Не заставляй меня умолять тебя. Ты сам сказал, что мне это не идет. Пожалуйста, я прошу тебя, останься с нами. На каких угодно условиях. Только останься.

Робин по-прежнему стоял у стены и качал головой, и тут Талли увидела, как у него начали дрожать ноги. Он с трудом подошел к столу, сел так, чтобы стол разделял их, и принялся смотреть на свои руки.

— Смотри, что ты со мной сделала, — прошептал он. — Ты сломала меня.

— Пожалуйста, прости меня, — тихо сказала Талли, обхватив руками спящую Дженни. — Я знаю, ты и сейчас меня любишь. Пожалуйста, постарайся простить меня.

Робин молчал, упорно глядя на свои руки.

Талли стояла напротив, одной рукой опираясь на спинку стула, а другой прижимая к себе Дженни.

— Талли, я не знаю, что у тебя на уме, — наконец выговорил он, — но я не могу поехать с тобой.

Талли попыталась улыбнуться, но это ей не удалось.

— Я хочу только, чтобы ты приехал домой. Я не еду в Калифорнию.

— Ты это решила так вдруг? В эти три дня?

— За эти три дня без тебя я представила, как я буду жить без тебя, и у меня было такое же чувство, как когда умерла Дженнифер, и я поняла, что буду жить теперь без нее: мне было невыносимо одиноко. Робин, я не хочу скорбеть о тебе тоже. Я больше ни о ком не хочу скорбеть.

— Кроме нее, — добавил Робин.

— Робин, послушай меня, — сказала Талли. — У меня никогда не было своей жизни. И я о ней никогда и не мечтала. Я вообще ничего не хотела. Когда ты полюбил меня, я отвернулась от тебя. Не потому, что это был именно ты — просто у меня вообще не было желаний. — Талли еще крепче прижала Дженни к себе. — Мне было все равно, потому что я не знала другой жизни на железной дороге, жизни, состоящей из блужданий и тоски, кошмарных снов и серого неба над головой. Жизни сироты. Я хотела уехать отсюда и забыть все то, что не давало мне спать по ночам, забыть очень многое, — ты ведь понимаешь, о чем я говорю. Это единственное, чего я по-настоящему хотела. Забыть. Уехать прочь и забыть. Забыть мать и отца, забыть Дженнифер. Робин, я хотела прожить жизнь, которую не прожила Дженнифер. Я хотела жить так, как мечтала она. Но я забеременела и уже не смогла осуществить свои желания. Но, поверь, Робин, я уже повзрослела настолько, что мне начинает нравиться моя жизнь. — Она грустно улыбнулась. — Да, теперь я повзрослела, и мне начинает нравиться моя жизнь. Я не выбирала ее, не выбирала эту жизнь. Кто выбрал ее для меня, не знаю, — Бог ли, черт ли, а может быть, ты? Так или иначе ее выбрала не я и поначалу восставала против нее. Но теперь я сама хочу сделать свой выбор. Я выбираю тебя, — сказала Талли, стараясь прогнать стоявшее у нее перед глазами лицо Джека. — Я выбираю тебя, потому что без тебя у меня ничего бы не было. Ты дал мне все, что я хотела. Позволил мне делать все что угодно. Ты всегда гордился мной. Ты был рядом тогда, когда меня было трудно даже назвать живым человеком, ты был рядом и тогда, когда меня трудно было назвать твоей женой. Ты посадил меня в лодку, а сам стал якорем, и я ничто без тебя, Робин. — Талли глядела на него, и глаза ее все больше и больше наполнялись слезами, и эти слезы смывали с ее сердца огромную тяжесть.

— Разве ты ничто без меня, Натали Анна Мейкер? — прошептал Робин. — Ты — это ты.

Талли все, прижимала и прижимала к себе дочь.

— Прости меня, Робин, — сказала она. — За все.

— Так что ты предлагаешь? Жить как прежде?

Талли попыталась закатить глаза, но ей стало больно.

— Нет. Теперь мы будем иногда разговаривать. Может быть, проводить вместе отпуск. И, уж конечно, ходить по магазинам.

Робин не сводил с нее глаз.

— Талли, — сказал он. — А как же Джек?

— Пожалуйста, прости меня за Джека, — едва слыша себя, сказала Талли.

— Только не говори, что ты хотела уйти к нему лишь потому, что его любила Дженнифер. Не говори, что никогда не любила его.

— Нет, ничего такого я не скажу, — прошептала Талли, опираясь о дубовый стол. — Я любила его.

— И до сих пор любишь, — сказал Робин. — Ты его до сих пор любишь, разве не так?

— Да, — с трудом выговорила Талли. — Я до сих пор его люблю. Пожалуйста, прости меня за это.

— И что ты теперь с этим будешь делать? — тихо спросил Робин.

И Талли, держась обеими руками за дубовый стул, чтобы не упасть, прошептала:

— Я излечусь от него. Я излечусь от него.

глава двадцатая

ТАЛЛИ

Талли Мейкер и Джек Пендел

поклялись в любви до гроба.

Талли Мейкер и Джек Пендел,

как они любили оба!

Но он уехал; она разобралась в себе,

и потом им пришлось изумиться судьбе:

хоть друг друга они любили всегда,

им всегда было страшно

смотреть друг другу в глаза.

Н.А. Де Марко

1 августа 1990 года

Ближе к вечеру Талли пошла к Джеку. Робин остался дома ухаживать за Дженни.

Она медленно брела по Маквикар-стрит. Она миновала Уэшборн и повернула налево на Семнадцатую улицу. Она чуть было не повернула налево еще раз, чтобы пройти по Уэйн-стрит мимо Сансет-корт, но не нашла в себе сил. Тогда она решила еще раз зайти на могилу Дженнифер, а уж потом отправиться на Лейксайд Драйв.

Ворота церкви Святого Марка, как всегда, скрипнули. Точь-в-точь дверь в спальне Бумеранга.

Мощеная дорожка была покрыта горячей пылью. Но в глубине двора, в густой тени дубов, всегда было прохладно.

И тут Талли увидела Джека. Сидя на корточках, он обихаживал розовый куст на могиле Дженнифер. Она пожалела, что не пошла сразу к нему домой. Тогда она бы выиграла несколько лишних минут.

Он улыбнулся ей.

— Привет. Что ты здесь делаешь? Как прошел суд?

— Прекрасно, — солгала Талли, стараясь нащупать внутри себя опору. Но эта опора тоже скрипела. Казалось, скрипело все внутри Талли. Она медленно подошла к нему. «Я хочу сесть, — подумала она, — но здесь не на что».

— Давай не будем долго задерживаться, — сказала Талли. — Я уже приходила сюда сегодня утром.

— Зачем ты тогда опять пришла сюда? Искала меня?

— Вроде того. По-видимому.

Он погладил ее по щеке.

— Пойдем ко мне. Я покажу тебе карту, — стоя на коленях, он рыхлил землю у самых корней. — Я составил карту нашего путешествия. Я решил, что мы можем потратить несколько лишних дней и проехать через Большой Каньон.

— Через Каньон? Там же большая пропасть посередине?

Талли посмотрела на куст белых роз, вдохнула в себя горячий воздух Большого Каньона и попыталась представить, что сказал бы Бумеранг, увидев Большой Каньон. Она снова перевела взгляд на Джека. Каждое воскресенье, зимой и летом, он приносит цветы Дженнифер. Она начала считать овец, стараясь успокоиться, ведь он всегда был спокоен с ней, и ей хотелось хоть немного ему соответствовать.

— Да, огромная пропасть. Но, может быть, там есть мост. — Он поднялся с колен. Улыбка на его лице погасла. — Что случилось, Талли? Ты не была в суде?

Талли невольно залюбовалась пышно цветущими розами.

Она покачала головой.

— Джек, — сказала она дрогнувшим голосом. — Я не могу поехать.

— Что? Посмотри на меня. Что ты сказала?

Талли не могла взглянуть в его глаза.

— Я не могу поехать, Джек.

— Он опять не отдает тебе Бумеранга?

Она держалась прямо — на большее в этот момент она была не способна. Она держалась прямо в его любимом платье, в его любимых белых босоножках.

— Талли, будь так добра, посмотри на меня, — серьезно сказал Джек. — Спасибо. Ну?

— Я не могу поехать, Джек Пендел, — повторила она.

Он подошел к ней и сжал ей виски. Талли посмотрела ему в лицо, но быстро закрыла глаза и едва слышно сказала:

— Я просто не могу.

Джек еще какое-то мгновение сжимал ей виски, потом опустил руки и сделал шаг назад.

После долгого молчания он сказал:

— Я знал это. Черт меня побери, я это хорошо знал.

— Прости меня, Джек.

— Талли, я снял для нас дом.

— Я знаю, — сказала она, ища глазами, на что бы опереться.

— Последние шесть лет я возвращался сюда только ради тебя, можешь мне поверить.

— Я знаю, — печально повторила она.

— Теперь, когда умерла моя мать, мне здесь вообще нечего делать. Я не хочу больше здесь оставаться.

— Я знаю, — в третий раз сказала Талли.

Джек глубоко вздохнул.

— Что случилось, Талли? Все будет хорошо. Нам пора.

Она не ответила и не посмотрела на него — он пристально вглядывался в ее опущенное лицо.

— Это не Бумеранг. Это что-то другое. Верно? — спросил Джек.

Она еще раз оглядела маленькое кладбище и уже искала, не на что опереться, а куда упасть. Она переминалась с ноги на ногу, ей очень хотелось, чтобы какой-нибудь звук разрушил невыносимую тишину. Издалека донесся вой полицейской сирены. Слишком далеко. Недостаточно громко.

— Говори, Талли, — Джек приготовился принять удар. — Я не буду тебе помогать в этом.

Она отвернулась, чтобы он не мог видеть ее лица. Или скорее чтобы самой не видеть его лица, этого неизменившегося, неменяющегося, прекрасного лица с такими же серыми, как у нее, глазами. Ей хотелось прикоснуться к его губам.

«Ты был прав, Джек Пендел, наш футбольный капитан, наш футбольный герой. Никого нельзя бросить безболезненно. Выходит, ты напрасно любил меня все эти годы? Выходит, ты любил меня, верил, что мне нужна только твоя любовь, что я так же, как ты, хочу уехать, и все это было напрасно? И я еще спрашивала тебя, не разобьешь ли ты мое сердце».

— Ох, Талли, — беспомощно произнес Джек.

Она сдерживалась, чтобы не заплакать, но все же не смогла побороть короткого отрывистого рыдания. Она открыла рот, но не могла выговорить ни слова, и совсем по- детски вытерла лоб тыльной стороной предплечья.

Джек перестал требовать, чтобы она смотрела ему в лицо.

— Скажи мне, — заговорил он охрипшим голосом. — Скажи мне.

— Джек, Джек… — прошептала она. — Прости меня.

— Скажи мне, Талли. Почему ты не едешь?

— Джек, я не могу переступить через всю мою жизнь, — с чувством сказала она. — Не могу. Не могу вдруг взять и погнаться за какой-то другой жизнью.

— Конечно, зачем тебе? Ведь радуги бывают и здесь.

Они говорили очень тихо.

— А как же Калифорния, Талли? — спросил Джек.

Талли вздрогнула.

— Я ведь проживу и без Калифорнии, правда?

— Да, конечно. Ты без чего угодно проживешь. — И добавил: — А как же я?

Талли сильно сжала ладони и поднесла их к губам.

— Я не могу оставить его, — выдавила она.

— Робина?

Она кивнула.

— Не можешь или не хочешь?

— Не хочу, — прошептала она.

Джек застонал.

— А я как же? Ты бросишь меня?

— Джек, я прожила с ним жизнь. Я родила от него ребенка…

— Ты и от меня родила ребенка, — перебил ее Джек. — Ты родила от меня Дженнифер.

— Я не могу его оставить, — повторила Талли.

Прошло несколько минут.

— Я не собираюсь отказываться от Дженнифер, — сказал он.

Талли еще сильнее сжала ладони.

— Джек, прошу тебя, не надо.

Он не сводил с нее глаз.

— Могу я попробовать уговорить тебя?

— Можешь, — сказала Талли устало, — но я бы этого не хотела.

— Могу я подать в суд, требуя родительские права?

— Если хочешь пропустить нас всех через мясорубку. Если хочешь отомстить мне.

— Думаешь, мне не отдадут ее?

Талли покачала головой.

— Не отдадут. И потом… ты сам знаешь, что Дженнифер должна остаться с мамой.

— Конечно, должна, — согласился Джек и схватил Талли за плечи. — Поедем, Талли.

Она попыталась высвободиться, но его руки держали ее очень крепко.

— Я не могу, Джек, — сказала Талли. — Просто не могу.

Джек отпустил ее.

— Не могу поверить, что ты это говоришь. «Не могу его оставить», — мрачно сказал Джек. — Ты же всегда хотела уйти от него.

Талли снова покачала головой.

— Я только обманывала и мучила себя.

— И заодно ты обманывала и мучила нас — меня и Робина.

— И себя.

— А теперь ты решила, что всегда хотела быть с ним.

— Прости меня, Джек, — молила Талли. — Прости меня. Пожалуйста. Я обещаю тебе, он обещает тебе: ты сможешь видеть Дженни в любое время…

— Чудно, Талли, — Джек перебил ее, — чудно. Я буду надевать свой лучший костюм и приходить на воскресный обед.

— Прости меня, пожалуйста, — сказала она. — Ты знаешь, как я устала от… всего.

— Да, — сказал Джек. — Но я не знал, что это «все» — и есть я.

Она опустилась на колени. Он тоже встал перед ней на колени.

— А если я останусь здесь? — спросил он с отчаянием в голосе.

Талли в изнеможении покачала головой.

— Я останусь здесь, — не сдавался Джек. — Мы снимем дом, подальше от Техас-стрит. Тебе не придется уходить с работы. Робин может навещать сына. Я останусь здесь, Талли.

Талли покачала головой..

— Джек, не надо, прошу тебя.

— Значит, ты не хочешь, чтобы я оставался здесь?

Она не ответила.

Он поднялся с колен и посмотрел на нее сверху вниз.

— Ох, Талли, — сказал он. — Какой я дурак! Теперь-то я понял. Ты порвала со мной, верно? Уже давно, а я просто не знал об этом, так?

Талли вытирала слезы.

Джек отнял ее руки от лица и взял ее за подбородок.

— Посмотри на себя. Ты сплошное недоразумение, — своими ладонями он вытер ее слезы. — Ладно, Талли. Я не очень-то хочу здесь оставаться, сама знаешь. Пожалуйста, позволь мне попробовать уговорить тебя уехать со мной.

— Не надо, Джек… Прошу тебя, не надо.

— Ты именно этого хочешь? Именно этого? Ты поклянешься мне? Ты поклянешься себе? Это твоя судьба?

Талли едва заметно кивнула.

— Я тебе не верю, Талли Мейкер. Талли Де Марко. Я жил там, я видел то, что ты никогда не видела, я слышал то, что ты никогда не слышала: шум океанского прибоя, который наполняет мою голову шумом, а душу — покоем. Я не верю тебе, но пусть будет так. — Он грустно улыбнулся. — Я думал, ты поедешь со мной, я так хотел этого… Я так хотел, чтобы исполнились наши мечты…

Талли стояла на коленях с молитвенно сложенными руками. Она подняла на него глаза.

— Джек, как ты не понимаешь, что из всех нас ты один осуществил свою мечту. Подумай об этом. Только твоя мечта исполнилась.

— Правда? — горько бросил он. — Тогда почему мне так хреново?

Талли прижалась губами к его ноге.

— Все будет хорошо, Джек Пендел. Все будет хорошо.

Он сделал шаг назад.

— Для тебя, конечно. Ты удивительное существо. Ты все время жила словно на краю бездны, и мы все боялись даже дышать на тебя, чтобы ты в эту бездну не упала. Но теперь я понимаю, что ты не только не падаешь ни в какую бездну, ты стоишь незыблемо, как гранитный утес, а мы все отскакиваем от тебя, как пинг-понговые шарики.

— Это неправда, — возразила она. — Я устояла только благодаря тебе. Когда родилась Дженни, ты спас мне жизнь.

Джек раздраженно махнул рукой.

— Ты забываешь, дорогая Талли, что не окажись ты у меня, тебя спасать не пришлось бы.

— Джек, не говори так! — вскричала Талли, — Это неправда. Только благодаря тебе я… здесь сейчас…

Пустые слова.

— Ну чем ты не счастливица? — язвительно спросил Джек. — Ну чем я не счастливчик? Я не так наивен, как тебе известно. Я знал, что кто-нибудь обязательно будет принесен в жертву. Но все эти годы, лежа ночью на берегу океана, я думал о тебе, я мечтал, чтобы ты лежала рядом со мной и слушала шум волн, и все эти годы я любил тебя, строил планы для нас, возвращался к тебе, и я не мог себе представить, что ты пожертвуешь мной.

— Я тоже не могла представить.

— И вот, пожалуйста, ты сделала это.

Он стиснул зубы.

Талли все так же стояла на коленях и смотрела снизу на его лицо, зная, что оно навсегда врежется ей в память.

Джек подал ей руку и помог подняться.

— Талли, ты меня больше не любишь?

Она коснулась его губ мокрыми пальцами.

— Люблю, как свою душу.

Талли смотрела в это любимое лицо. Он взрослый мужчина. На своем веку он уже видел немало боли, испытал немало боли, причинил немало боли. Она надеялась, что у него хватит мужества и силы, что он выдержит, не потеряет власть над собой, не заплачет. Потому что она так устала, потому что если это произойдет, она не сможет уйти от него.

— Ты его любишь? — спросил Джек. — Нет, не отвечай. Какая мне разница? И потом… я уже знаю твой ответ.

Они замолчали. Талли с нежностью погладила его по волосам.

— Но я люблю и свою жизнь, Джек. Я никогда не думала, что смогу сказать так о своей жизни здесь, о Канзасе, о Топике, о моем доме. Но вот я говорю это. Я люблю Канзас. Я люблю дом на Техас-стрит, я люблю свою работу, я люблю своего сына… и… мою маленькую дочку.

— Я очень надеюсь, что это так, Талли, — с чувством сказал Джек.

Немного помолчав, он сказал:

— А я люблю тебя.

— А я тебя, — ответила Талли, прижимая сжатый кулак к сердцу.

Она притянула Джека к себе и поцеловала его глаза.

Они были солеными на вкус. Она обхватила руками его голову и поцеловала его в губы — губы, которые каждый раз заставляли ее трепетать — тысячи раз за те многие дни, что они провели вместе. И потом, закрыв глаза, она потерлась щекой о его колючую щеку… Когда он рядом, ей всегда так спокойно… Рядом с ним она спала бы без снов…

— Будь по-твоему, — сказал Джек, отстраняясь от нее. — Все как-нибудь устроится. И у меня тоже. А теперь — уходи. Я еще немного побуду здесь.

Талли хотелось, чтобы он поцеловал ее. Но, почувствовав, что творится в его душе, поняла, что он уже сделал для нее все, что только мог. Джек сложил руки на груди и повернулся к ней спиной.

— Спасибо за то, что надела мое любимое платье, Талли, — сказал он, не оборачиваясь. — И мои любимые босоножки. Я помню, ты была в них, когда я нес тебя по берегу Потомака, когда мы шли не для того, чтобы посмотреть на цветущие вишни.

Талли смотрела на его спину — вот сейчас они должны расстаться, Талли и Джек.

Пора было уходить. Не отрывая взгляда от его спины, она с трудом, пошатываясь, пошла по тропинке. Он стоял, высоко подняв светловолосую голову. Неужели все это заняло только пятнадцать минут? За какие-то пятнадцать минут целый мир, живший в ее воображении, пропал навсегда. Пропал целый Тихий океан.

— Мы победили смерть, Джек, — сказала она, с трудом сдерживая слезы. — Ты и я. Мы победили смерть.

— Конечно, Талли, — ответил он, не оборачиваясь. — Мы победили Джен.

Она снова шагнула к нему. То, что он не может смотреть ей в глаза, было невыносимо.

— Повернись, Джек, пожалуйста, — попросила она.

Но он не повернулся и не ответил. Талли оперлась о стену церкви.

— Джек, — едва слышно сказала Талли. — Пожалуйста, навещай иногда свою дочку.

— Да, конечно, Талли, — ответил Джек.

В эту минуту Талли была готова забыть все, подбежать к нему, обнять и повернуть к себе. Она даже сделала шаг по направлению к нему, но споткнулась и, чтобы не упасть, схватилась за стену. Она ничего не видела.

— Жаль все-таки, что я так и не покажу тебе Калифорнию, — сказал Джек.

— Не жалей об этом, Джек. Мне совершенно не нужна Калифорния. Ты показал мне озеро Вакеро, и это было все для меня.

Она увидела, как он опустил голову.

— Ну ладно, — сказал он, — мы еще увидимся, Талли.

— Мы еще увидимся, Джек, — сказала Талли или, может быть, только хотела сказать.

Дважды скрипнула калитка — когда Талли ее открыла и когда закрыла за собой.

Обхватив себя руками, она с трудом спустилась по лестнице, чуть не упав на последней ступеньке.

Было тихо. В городе Топике стоял обычный летний тихий будний день.

Ей хотелось обернуться и посмотреть, не стоит ли в проеме калитки, наблюдая за ней, Джек, но не сделала этого. Не могла. Талли вытерла слезы и, нагнувшись, затянула ремешки на босоножках. Потом она выпрямилась, расправила плечи и пошла домой.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Сансет-корт (Sunset Court) — тупик Заходящего Солнца.

2

Название футбольной команды, в которой играет упоминаемый герой.

3

Американское название бабьего лета.

4

Grove — «роща» (англ.).

5

Английский футбол.

6

ID Card — удостоверение личности.

7

Имеется в виду SAT — тест академических способностей, который проводится в США вместо приемных экзаменов.

8

Разновидность бейсбола.

9

Буррито — лепешки с начинкой из мяса, сыра или бобов; тако — горячие свернутые маисовые лепешки с такой же начинкой и острой подливой.

10

Аутизм (психол., психиатрический термин) — оторванность от людей, от жизни; погруженность в свой собственный мир.

11

Сто два фунта равны примерно 46, килограмма. Один фунт — 44 грамма.

12

Сто десять фунтов равны примерно 50 килограммам.

13

Анорексия (мед.) — отвращение к пище.

14

Девяносто шесть фунтов равны примерно 44 килограммам.

15

Под этой рубрикой показываются фильмы, кассовый сбор от которых составил не менее миллиона долларов.

16

Внеклассная комната — комната в школе, предназначенная для приготовления домашних заданий и различных мероприятий.

17

По Цельсию — 40 градусов.

18

В Америке, не распространена система детских домов. Детей из неблагополучных семей или брошенных родителями отдают на воспитание в семьи, которым государство оказывает материальную поддержку.

19

По-английски чайка «gull», что рифмуется с именем Tull.

20

«Robin» в переводе с английского — малиновка

21

Энчиладас — блинчики с острой мясной начинкой.

22

20 января — день торжественного вступления в должность президента США.

23

Методизм — одно из течений христианской религии.

24

«Yellow Pages» — каталог различных фирм с телефонами.

25

Моя дорогая (итал.).

26

Перевод К. И. Чуковского.

27

Телефон полиции штата Канзас. — Прим. ред.

28

По Фаренгейту.

29

Кататония — нервно-психическое расстройство.

Content

Паулина Симонс
Талли

I ДЖЕННИФЕР ЛИНН МАНДОЛИНИ

глава первая ТРИ ПОДРУГИ 28 сентября 1978 года

1

2

3

4

глава вторая ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ Сентябрь 1978 года

1

глава третья РОБИН Сентябрь 1978 года

1

2

3

4

5

6

глава четвертая ЗИМА Ноябрь 1978 года

1

2

3

4

5

6

глава пятая ДЖЕННИФЕР Март 1979 года

1

II ТЯЖЕЛЫЕ ДНИ ПОД ЗНАКОМ ЖЕЛЕЗНОЙ ДОРОГИ

глава шестая МАЛЕНЬКАЯ ИЛЛЮЗИЯ ДОМА Май 1979 года

1

2

3

4

глава седьмая ДЖЕРЕМИ Июнь 1980 года

1

2

глава восьмая ХЕДДА МЕЙКЕР Август 1941 года

1

2

глава девятая РОБИН И ДЖЕРЕМИ Январь 1981 года

1

2

3

4

5

глава десятая ОТКРЫТКА ИЗ ДОМА Март 1981 года

1

2

III ДОМ НА ТЕХАС-СТРИТ

глава одиннадцатая СНОВА ДОМА Сентябрь 1982 года

1

2

глава двенадцатая ВИЧИТА Сентябрь 1982 года

1

глава тринадцатая РЕБЕНОК Сентябрь 1982 года

1

2

3

4

5

6

7

глава четырнадцатая ОЗЕРО ВАКЕРО Май 1984 года

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

глава пятнадцатая ПОКРАСКА ДОМА Январь 1986 года

IV НАТАЛИ АННА МЕЙКЕР

глава шестнадцатая ДЖЕННИ

глава семнадцатая КАЛИФОРНИЯ Декабрь 1989 года

1

2

3

4

5

6

7

8

глава восемнадцатая МАТЬ Февраль 1990 года

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

глава девятнадцатая МУЖ И ЖЕНА Июль 1990 года

глава двадцатая ТАЛЛИ

Примечания