Мари-Бернадетт Дюпюи

Ангелочек

Время любить

Предисловие

Мари-Бернадетт Дюпюи — счастливая обладательница литературного таланта, ведь более 30 произведений, которые она создала в самых разнообразных жанрах, пользуются огромной популярностью у читателей очень многих стран. А писательница продолжает радовать поклонников, предлагая все новые и новые истории. Десятки тысяч книголюбов в нашей стране на одном дыхании прочитали великолепную семейную сагу «Доченька», с нетерпением ожидают продолжения истории сиротки Мари-Эрмин.

Недавно свет увидел роман «Ангелочек. Время любить», который является продолжением полюбившегося читателям романа «Ангелочек».

Почему же ее книги так популярны? Одних привлекает сюжет, других — легкий изящный язык повествования, но особое очарование произведениям придают удивительно живые, неповторимые характеры героев. В центре каждого романа — любящие и сильные духом женщины, которые готовы на все, чтобы те, кто им дорог, были счастливы.

После разочарования в любви Анжелина решила посвятить себя работе. Какую радость она испытывает, когда с ее помощью на свет появляется новый человек! Как приятно видеть сияющие лица родителей, когда они впервые берут на руки новорожденного малыша! Ради таких мгновений стоит жить — уверена девушка. Во всей округе ее уже знают как умелую повитуху, у нее безукоризненная репутация и… тайна, которую никто не должен узнать. Поддавшись уговорам красавца Гильема, Анжелина совершила страшный грех, а потом в горах, в холодной пещере, тайком родила сына. Малыш Анри — самое дорогое, что есть у нее на свете. Как ужасно сознавать, что она никогда не сможет не таясь обнять его, назвать сыном. Если эта тайна получит огласку, репутация девушки будет погублена и она лишится любимой работы. Ведь даже отец Анжелины, узнав правду, отрекся от дочери, опозорившей его имя.

Однако беда пришла, откуда ее не ждали. Внезапно в родной город вернулся ее соблазнитель Гильем с молодой женой. Оказалось, он не забыл Анжелину. Ее прекрасное тело манит его и теперь, и он пойдет на ложь, предательство и насилие, чтобы вновь насладиться им. Анжелина решительно отвергает ухаживания бывшего возлюбленного, она никогда не простит ему предательства. Но что может сделать девушка, оказавшаяся во власти обезумевшего от страсти мужчины? От позора ее спасает бродячий музыкант Луиджи — человек, которому она принесла столько горя и который взамен подарил ей веру в любовь и надежду на счастье. Как верный рыцарь, он следует за ней и не подозревает, что красавица знает тайну, которая может изменить его жизнь…

Фантазия Мари-Бернадетт Дюпюи поистине безгранична. Каждая история неповторима. Каждое движение женской души, мечты, надежды, пробуждение любви автор описывает тонко и точно, заставляя сопереживать своим героиням, разделять их мысли и чувства, смеяться и плакать вместе с ними. Так открывайте поскорее книгу — вас ждет незабываемая романтическая история!

Всем моим читателям Франции и других стран, в частности читателям Украины и России, столь же верным мне

От автора

Года бегут, книги следуют одна за другой!

Спасибо, мои друзья-читатели, за вашу постоянную поддержку и страстный интерес к моим произведениям. Поскольку мне было трудно ответить каждому из вас в отдельности, сейчас я от всего сердца отвечаю вам всем сразу!

В письмах и при встречах вы все время просите меня об одном и том же: «Продолжение! Напишите продолжение!» И вот я вновь отправляюсь по дорогам Клэр, Мулен-дю-Лу, белокурой Эрмин, Валь-Жальбера… На страницах настоящего произведения я с удовольствием встретила Анжелину в самом сердце Арьежа, этого удивительного края высоких гор и прозрачных рек, где я так часто бывала.

Постепенно персонажи книги стали моими друзьями, сообщниками. И моя жизнь оказалась неразрывно связанной с их нелегкой судьбой, сотканной из радостей и испытаний.

Надеюсь, что я вновь смогла доставить удовольствие, сделать счастливыми и заставила немного помечтать всех тех, кто сопровождает меня в этом прекрасном приключении под названием «литературное творчество».

М.-Б.Д.

Глава 1

Среди ночи

Деревня Гажан, среда, 18 мая 1881 года

Дрожащими руками Анжелина обняла уже посиневшее маленькое тельце. Ребенок умер, и ничто не могло воскресить его. Анжелина выпрямилась и посмотрела на мать, еще не пришедшую в сознание. Желтоватое лицо женщины резко выделялось на фоне подушки с белоснежной наволочкой.

— Я ничего не могла сделать. Роды были слишком долгими, слишком трудными, — обратилась Анжелина к старой женщине, сидевшей, перебирая четки, у изголовья роженицы.

— Мою сноху предупреждали: хотеть во что бы то ни стало подарить мужу сына в тридцать семь лет — неосмотрительно с ее стороны. У нее уже было два выкидыша. На этот раз она считала, что все закончится благополучно. Я молчала, но полагала иначе… А что вы думаете? Я знаю, что говорю. В нашей семье никто не нуждался в посторонней помощи, в такой помощи, какую оказываете вы…

Анжелина вздохнула. Родственники всегда выжидали несколько часов, прежде чем позвать ее. А ведь во многих случаях время играло главную роль!

— Возможно, мне удалось бы спасти малыша, если бы его отец не решил ограничиться вашими услугами, мадам! — мягко возразила Анжелина. — Но к чему спорить? Уже слишком поздно.

Молодая повитуха, стоя прямо, прижимала новорожденного к груди, которую закрывал фартук, испачканный кровью. Смирившись с неизбежным, охваченная глубокой печалью, Анжелина перекрестилась. Взгляд ее затуманенных печалью прекрасных глаз упал на распятие, висевшее над кроватью, и она принялась читать «Отче наш».

— Аминь! — прошептала старуха в конце молитвы и тоже перекрестилась.

«Господи, прими душу этого невинного младенца в свой рай! Даруй ему вечную жизнь среди небесных ангелов!» — мысленно добавила Анжелина Лубе.

Старуха смотрела на Анжелину с видом инквизитора. Покачав головой, она тихо произнесла:

— В деревне мне говорили о ваших глазах, но надо их видеть самой, чтобы поверить! Такой необычный цвет…

В самом деле, в деревне всех удивляли сияющие глаза молодой повитухи, похожие на два аметиста в оправе темного золота ресниц.

— Разумеется, мадам, но сейчас не время говорить об этом. Прошу вас, помогите мне. Надо запеленать младенца и унести его в другую комнату. Скоро мать придет в себя и захочет увидеть своего ребенка.

Дверь внезапно распахнулась. В комнату ворвался высокий мужчина с обветренным лицом, волосами с проседью и орлиным носом. Он взглянул на младенца, потом на свою жену, лежавшую неподвижно.

— Ну, он родился? — грубо спросил мужчина. — Малыш… почему он не плачет? Я же сказал, чтобы меня позвали, когда он появится на свет!

— Я собиралась поставить вас в известность, — произнесла Анжелина голосом, полным сочувствия. — Мсье Мессен, ваш сын уже был мертв, когда я сумела вытащить его. Мне очень жаль. Ваша жена испытывала адские муки. Мне пришлось дать ей эфир. Другого выхода облегчить ее страдания у меня просто не было. Эфир порой вызывает глубокий сон, но у него есть огромное преимущество: он подавляет боль.

— Что-о?! — завопил хозяин дома. — Вы дали ей наркотик? Ну и методы у вас! Ты слышала, матушка? Боже всемогущий! Эфир!

Мужчина подошел к посиневшему младенцу со сморщенным личиком. Это был пухлый карапуз, весивший не менее четырех килограммов.

— Какой красивый мальчик! Да, он был бы красивым мальчиком! — простонал мужчина. — Мой наследник, мой сын! Я женился во второй раз только для того, чтобы иметь сына! А он умер!

Анжелине было больно смотреть на мужчину, охваченного гневом и отчаянием. От сильного волнения черты его лица исказились. Повитуха опустила голову, от всей души сожалея о трагическом исходе родов, однако она не чувствовала себя виновной.

— Мсье Мессен, прошу вас! — тихо произнесла Анжелина. — Ребенок был слишком крупным, а беременность затянулась на десять дней. Это чудо, что мадам Мессен выжила.

— Чудо? — прорычал мужчина. — Мне плевать на чудеса! И как только вам пришло в голову, матушка, позвать эту девицу?!

— Вы оскорбляете меня, мсье! — с достоинством заявила Анжелина. — Я понимаю ваше горе, но вы не должны терять контроль над собой.

Белая косынка, повязанная на голове, скрывала роскошные темно-рыжие волосы, делая еще прекраснее совершенное лицо Анжелины. Анжелине было всего двадцать два года, но она уже пользовалась репутацией самой красивой девушки и самой умелой повитухи края.

Раздираемый отчаянием, Жан Мессен, тем не менее, смотрел на Анжелину как на посланницу сатаны. Уперев руки в бока, выпучив глаза, он, казалось, был готов броситься на нее. Обезумевшая от ужаса его мать, Эжени, вскочила со стула и встала перед сыном.

— Жанно, послушай меня! Я все видела, она не лжет. Ты знаешь, я понимаю в этом толк, но я не могла ничего сделать. И тогда я сочла за благо обратиться к мадемуазель Лубе. Возможно, ты сделаешь ей другого малыша, своей супруге. Бог дал, Бог взял. Надо покориться воле Божьей.

Анжелина воспользовалась удобным моментом, чтобы положить младенца на комод, рядом с заранее приготовленными вещами. Подушка, плотная хлопчатобумажная пеленка, таз с теплой водой и вышитые распашонки ждали живого ребенка. С тяжелым сердцем Анжелина накрыла тельце ребенка пеленкой. Теперь ей предстояло заняться несчастной матерью, ведь Анжелине пришлось разрезать промежность, чтобы избежать разрывов, которые гораздо труднее зашивать, чем аккуратные разрезы. Это была миниатюрная женщина с потускневшими светлыми волосами. Несмотря на свой возраст, она казалась совсем юной. Погруженная в сон, бледная, очень хрупкая по сравнению со своим крепко сбитым мужем, она вызывала у Анжелины жалость.

— Божья воля! — гремел Жан Мессен. — Напрасно я ставил свечи в церкви, делал подарки нашему кюре! Мой сын умер! Уж теперь-то от меня никто не дождется подношений!

— Мсье, прошу вас, не кричите так громко! — произнесла ошарашенная Анжелина.

— А вы убирайтесь! — зарычал Мессен. — Я не хочу видеть вас в своем доме, понятно?

— В любом случае я не уйду, не оказав помощь вашей супруге.

Мужчина приблизился к Анжелине, гневно глядя на нее. Он был выше молодой женщины на целую голову.

— Вы что, оглохли? Я не терплю, когда мне перечат! Убирайтесь из этого дома, да поживей! — произнес он, угрожающе подняв руку.

— Нет! Я не оставляю своих пациенток в беде, мсье! И хочу вам сказать, что я повитуха знающая, что бы вы ни говорили. Я получила диплом в больнице Тарба, где какое-то время практиковала.

Анжелина внимательно смотрела на Жана Мессена, гладившего дрожащей рукой свою бороду. Он не был пьяным, в этом она не сомневалась. Он обезумел от горя, другого объяснения она не находила. «В каком состоянии была бы я, если бы малыш Анри умер у меня в чреве в ту ночь, когда я родила его в пещере Кера? — спрашивала себя Анжелина. — Этот мужчина жил в отчаянии много лет, поскольку его первая жена не смогла родить ему наследника».

Анжелине поведала об этом старая Эжени, которая изливала повитухе душу, пока ее сноха испытывала нестерпимые страдания, пытаясь освободиться от плода.

— Мсье Мессен, позвольте мне закончить свою работу! — мягко настаивала Анжелина. — Ваша мать права: ваша жена еще может подарить вам другого ребенка, если полностью оправится после столь тяжелых родов. Но для этого я должна ее осмотреть и остаться с ней до завтрашнего утра.

Вместо ответа мужчина железной хваткой схватил Анжелину за руку.

— Вон отсюда! Убирайтесь к черту! Я не хочу больше ни видеть, ни слышать вас. Я пойду к доктору. Лучше бы я сразу обратился к нему!

Под испуганным взглядом матери Жан Мессен вытолкал Анжелину на лестничную площадку второго этажа и захлопнул за ней дверь. Возмущенная подобным обращением, Анжелина забарабанила в дверь.

— Отдайте мой саквояж и инструменты! — прокричала Анжелина, с трудом сдерживая слезы отчаяния. — И если вы намерены обратиться к доктору, скажите ему, чтобы он побыстрее зашил вашу супругу! А вы, мадам Эжени, прошу вас, вымойте ее! Я не успела это сделать. Вымойте ее водой с карболкой. У меня есть бутылка карболки в сумке! В красной кожаной сумке…

Старая женщина, немного поколебавшись, согласилась. Анжелине казалось, что ситуация становится почти комичной. «Почему я оказалась дома, когда эти люди пришли?» — жалобно спрашивала она себя.

Но Анжелина тут же устыдилась этой мысли, противоречащей клятве во всем следовать примеру матери, Адриены Лубе, тоже повитухи, память о которой до сих пор была жива в крае, хотя с момента ее гибели прошло уже пять лет.

— Мама, как бы ты поступила на моем месте? — тихо спросила Анжелина, не в состоянии сдвинуться с места.

Изнемогая не только от усталости, но и от ярости, Анжелина закрыла глаза. Несколько часов подряд она боролась, чтобы подобающим образом выполнить свою задачу. Она делала массаж, давала советы, увещевала, молилась. Увы! Мадам Мессен, рожавшая в первый раз, дважды теряла сознание, не в состоянии больше терпеть невыносимую боль. Ее душераздирающие крики болью отзывались в сердце повитухи.

«Господи! Почему ты не прекращаешь эту пытку? — мысленно вопрошала Анжелина. — Некоторые женщины кажутся просто созданными для легких родов, но для других роды становятся крестным путем, который ведет к погибели».

Несмотря на все возраставшее отчаяние, Анжелина пыталась вернуть свой кожаный саквояж, где лежали инструменты. Она еще дважды стукнула в дверь.

— Мсье Мессен, вы не имеете права лишать меня моих инструментов! — крикнула Анжелина.

За деревянной дверью, выкрашенной в серый цвет, раздался пронзительный голос старухи:

— Мне очень жаль, мадемуазель Лубе, но мой сын все выбросил в окно. К тому же сноха пришла в себя и требует показать ей ребенка.

Разъяренная молодая женщина устремилась вниз по лестнице. Мессены, богатые скотопромышленники, жили в добротном доме, к которому примыкали постройки, предназначенные для коров. Едва Анжелина спустилась на первый этаж, как к ней подбежал батрак. Анжелина узнала его: это он должен был заниматься ее кабриолетом и кобылой.

— Запрягать ваше животное? — поинтересовался он с очаровательным акцентом.

— Да, поскольку меня выгоняют отсюда! — ответила Анжелина. — Простите, но я должна подобрать свои вещи, разбросанные по двору.

Ничего не понимающий подросток согласно кивнул. Он расхаживал взад и вперед, одетый в рваные холщовые брюки и грязный жилет.

— Ну, так он родился, малыш хозяина? — спросил он, глядя на Анжелину.

— Он родился мертвым, — сухо ответила она.

Не стоило вступать в разговор со слугами — на следующий же день в деревне начнутся пересуды.

— А! — Парень поспешно перекрестился. — И почему же?

Анжелина отмахнулась от него, как от назойливой мухи, хотя с ее губ были готовы сорваться резкие слова. Но она сдержалась, чтобы не излить все свое негодование.

«Да, он родился мертвым, потому что никто не осматривал будущую мать в течение беременности! Разумеется, он родился мертвым, потому что в последние недели она не вставала с кровати, так как боялась преждевременных родов, хотя должна была ходить, двигаться, чтобы стимулировать роды!» Судя по словам свекрови Люсьены Мессен, та хорошо себя чувствовала на протяжении почти десяти месяцев.

«Возможно, в больнице Тулузы врачи сделали бы кесарево сечение и ребенок родился бы живым, — думала Анжелина. — Но не здесь, в таких условиях…»

На востоке, за крышей голубятни, забрезжил голубоватый свет. Вскоре взойдет солнце. При этом слабом свете молодая женщина разыскивала содержимое своего саквояжа, разбросанное по мокрой земле, среди соломы и куриного помета.

— О нет! — простонала Анжелина.

Медное хирургическое зеркало треснуло, самшитовый рожок, столь нужный для прослушивания биения сердца младенца в материнской утробе, валялся в грязи.

Стоявший поодаль батрак наблюдал за Анжелиной.

— Запрягай мою лошадь, — обратилась она к нему. — У меня нет ни малейшего желания задерживаться у твоего хозяина.

Батрак побежал в сторону конюшни. Когда он вернулся с коляской, держа кобылу под уздцы, Анжелина по-прежнему искала железную коробку, в которую складывала ножницы, иглы и нитки.

— Чего-нибудь не хватает, мадемуазель?

— Да, главного — моего кожаного саквояжа, — ответила она.

Едва сдерживая рыдания, она складывала инструменты в подол фартука.

— Я помогу вам. Мсье Мессен — славный мужик, конечно, но только когда не гневается. Да вот он, я вижу его, ваш саквояж! Стойте здесь, я сейчас сниму его.

Подросток указал рукой на ветку каштана, росшего перед фасадом дома. Саквояж висел там, зацепившись ручкой за сучок.

— Спасибо, ты очень любезен, — вздохнула Анжелина. — Будь осторожен.

— Это не очень высоко, я быстро его достану.

Анжелина смотрела, как паренек залезает на дерево и с привычной ловкостью добирается до ветки. К счастью, кошелек лежал в кармане ее юбки. Она тайком вынула монету достоинством в двадцать су, чтобы отблагодарить батрака. Тот слез на землю и с довольным видом протянул ей саквояж.

— Держи! Это тебе за труды, — сказала Анжелина, протягивая ему монету.

— Не надо, мадемуазель. Мне достаточно вашей улыбки. Я это сделал ради ваших прекрасных глаз.

— Не глупи. Деньги есть деньги.

Смутившись, паренек взял деньги. Молодая женщина убрала инструменты, которые теперь ей предстояло тщательно вымыть. Взбираясь на сиденье, Анжелина заметила в окне дома Жана Мессена. С перекошенным от ярости лицом он прижимал к себе тельце ребенка.

— Боже! Несчастный! — прошептала Анжелина. — Давай, Бланка, рысью!

Кобыла резво покинула пределы фермы. Свежий утренний воздух ласкал лицо Анжелины. Она с наслаждением вдыхала стойкий аромат сирени, росшей по обочинам дороги.

— Все закончилось! Наконец-то закончилась эта ужасная ночь! — твердила Анжелина.

Пять месяцев прошло с Рождества, на которое Жерсанда де Беснак, благодетельница Анжелины, подарила ей коляску и кобылу испанской породы. Престарелая дама, все еще очаровательная женщина семидесяти лет, исповедующая протестантство, всегда поступала осознанно.

— Ты не можешь ходить по окрестностям Сен-Лизье пешком, мое дорогое дитя. Ты выиграешь время, если будешь ездить на коляске, — заявила старая дама, прекращая тем самым бурные возражения своей протеже.

Несмотря на все преимущества такого способа передвижения, Анжелина часто ловила осуждающие взгляды родственников женщин, к которым она приезжала принимать роды. За ее спиной перешептывались, хмурили брови, порой относились к ней недоверчиво. Накануне, едва она въехала во двор Мессенов, хозяин дома громко заметил:

— Посмотрите на эту особу! Воображает, что она доктор. А ведь я послал за ней телегу!

Это стало для Анжелины больным местом, как говорил ее отец. Обычно люди, нуждавшиеся в услугах повитухи, сами привозили ее к будущей матери, а затем отвозили домой. Но бедняки, чтобы обратиться к ней за помощью, были вынуждены идти пешком, иногда тратя на свой путь несколько часов. Теперь Анжелина могла вместе с ними ехать к роженицам на своей коляске. Она выигрывала драгоценное время и радовалась, что у нее появилась возможность благополучно, порой пуская кобылу в галоп, довозить до дома пациентки ее обезумевшего отца, сестру или мать.

«Дражайшая мадемуазель! — подумала Анжелина. — Что бы я делала без вас?»

Анжелина испытывала глубокое почтение к Жерсанде де Беснак, заботившейся о ней на протяжении многих лет. Эта богатая аристократка родом из Севенн заботилась об образовании и воспитании Анжелины, а потом усыновила Анри, ее сына, рожденного от преступной, но страстной связи с Гильемом Лезажем, молодым буржуа. Маленький мальчик, объявленный наследником де Беснаков, избежал печальной участи незаконнорожденных детей. Но это была тайна, и даже сам Огюстен Лубе не знал, что стал дедом. Год назад Огюстен женился на своей соседке Жермене Марти. И теперь сапожник вел размеренный образ жизни в доме своей второй супруги, окна которого выходили на рыночную площадь города.

— Рысью, Бланка, рысью! — крикнула Анжелина, когда коляска выехала на дорогу, идущую вдоль реки.

Воды Сала, разбухшей от талой воды, омывали корни тополей и ясеней, росших по берегам реки. Расправив крылья, взмыла цапля. Природа просыпалась. Дрозды и синицы, сидевшие на ветках, устроили настоящий концерт. Молодая женщина немного упокоилась. Весна была ее любимым временем года. Ей не надоедало любоваться лугами, поросшими желтыми и розовыми цветами и высокой травой.

Анжелина уже подъезжала к старинному городу Сен-Лизье, примостившемуся на высоком скалистом уступе, когда выглянуло солнце. Золотые лучи озарили серые камни укреплений, охровые крыши двухэтажных домов.

«Как я была бы счастлива, если бы малыш родился живым и здоровым, если бы смогла увидеть, как он припал к материнской груди! — думала Анжелина. — Бедная мадам Мессен! Так жалко ее! Судя по характеру ее мужа, он скоро начнет ее попрекать, что она не сумела родить ему столь желанного сына. Если верить словам его матери, в июле ему исполнится пятьдесят лет, так что неудивительно, что он хочет иметь наследника».

Она пустила кобылу галопом. Колеса крутились быстро, и из-под них во все стороны летели песок и гравий. Анжелина немного натянула вожжи около улицы, которая, устремляясь вверх, вела к колокольне. Склон был слишком крутым, и лошади могли взобраться по нему только шагом.

— Ну, Бланка, давай! — пропела Анжелина. — Крепись, моя красавица!

В свежем воздухе витал запах теплого хлеба. И тут молодая повитуха поняла, что проголодалась. Эжени Мессен не предложила ей ни перекусить, ни выпить чаю или кофе.

«Какие странные люди!» — подумала Анжелина в тот самый момент, когда из заброшенного сада, с левой стороны, выскочила собака. Это была огромная овчарка с густой белоснежной шерстью. Собака звонко залаяла.

— Спаситель! Мой славный Спаситель! Ты ждал меня! — воскликнула Анжелина, попридержав кобылу. — Залезай быстрее!

Овчарка запрыгнула в коляску гораздо проворнее, чем можно было бы ожидать, судя по ее размерам и весу, и положила голову на колени своей хозяйки. Анжелина стала гладить собаку по голове, радуясь ее присутствию.

— Спаситель, ты хотел бы поехать со мной, но дома тебе лучше. На ферме, откуда я возвращаюсь, живет собака, которую наверняка испугал бы твой пыл. Но я же просила Розетту запереть тебя в конюшне!

С этими словами Анжелина продолжила путь. Она свернула на улицу Нёв, а затем выехала на площадь с фонтаном. На паперти собора спал, опираясь головой о стену, нищий, укутанный в коричневый шерстяной плащ. Это был мужчина с седыми волосами и морщинистым лицом.

— Он пришел к первой мессе, — прошептала Анжелина. — Октавия тоже, безусловно, придет.

Улыбка озарила прелестное лицо Анжелины при мысли о служанке Жерсанды де Беснак. Октавия, бывшая протестантка, добровольно перешла в католическую веру, когда ей было уже более пятидесяти лет. Казалось, она преисполнилась решимости наверстать упущенное время, поскольку эта крепкого телосложения особа с еще не поседевшими волосами, очень набожная и жизнерадостная, неизменно присутствовала и на утренних, и на вечерних службах.

— Я посплю несколько часов, а потом навешу своего малыша, — решила Анжелина.

Она горько сожалела, что не может сама воспитывать своего ребенка. Проезжая под аркадами крытого рынка, она мысленно представляла Анри, лежащего в постели в этом причудливом доме с фахверковыми стенами, который был построен на уступе, выбитом в скале. Этот просторный дом, возведенный два столетия назад, покорил Жерсанду де Беснак, большую ценительницу оригинальности и красоты. Она понимала толк в дорогих нарядах, редких безделушках, цветах и себе подобных. Старая дама следила за тем, чтобы прическа ее протеже, одежда, внешний облик были соответствующими… Это раздражало сурового Огюстена Лубе, привыкшего жить скромно. Сапожник старательно избегал общения с этой аристократкой, которая говорила вычурно и вела себя немного вызывающе.

Кобыла наконец очутилась на улице Мобек, проехав через огромные сводчатые ворота, увенчанные башней. Наверху висел колокол, в который громко звонил, отбивая днем и ночью каждый час, городской звонарь Сатурнен.

— Но… ворота открыты! — удивленно произнесла Анжелина вполголоса. — Что случилось?

Коляска въехала во двор. Из низкой двери, увитой плетями цветущей желтой розы, тут же вышла девушка.

— Ах, мадемуазель! Я не ждала вас так рано! — воскликнула девушка. — Сейчас я займусь Бланкой. Я сварила кофе. Он еще теплый.

Темно-каштановые волосы девушки были аккуратно убраны под белый чепец, а в темных глазах искрились радостные огоньки. Розетта взяла у Анжелины вожжи. Она явно пребывала в хорошем настроении.

— Почему ты выпустила Спасителя на улицу? — упрекнула девушку ее хозяйка и подруга. — А ворота? Я же просила тебя закрывать их!

— Мне очень жаль, мадемуазель! Я подумала, что это поможет вам быстрее въехать во двор. А ваша псина… Она проскользнула у меня между ласт!

Анжелина вздохнула. Она приютила Розетту в начале прошлой зимы. Выросшая в бедной семье, оставшаяся после смерти матери на попечении отца-пьяницы и к тому же извращенца, эта прелестная девушка с трудом избавлялась от просторечных словечек.

— Ну, мадемуазель? Он красивый, этот ребеночек? Толстый голыш или куколка?

— Мальчик. Но, увы, он родился мертвым. Это было ужасно, Розетта! Я просто разбита. К тому же, в довершение всех бед, мсье Мессен потерял рассудок от горя. Он выбросил мои инструменты в окно. Теперь надо их прокипятить. Я хочу немного поспать. Разбуди меня около полудня.

— Вот и нет, моя бедная мадемуазель! — возразила служанка. — Надо немедленно отправляться к хозяину таверны. У Фаншоны, его младшенькой, отошли воды. Ну, вы знаете, высокая брюнетка, вышедшая замуж за почтальона.

— Боже, но ведь слишком рано! — воскликнула Анжелина. — Я осматривала ее на прошлой неделе и предположила, что ребенок родится в начале июня.

Розетта наморщила свой курносый носик. В ее глазах сверкнули лукавые искорки.

— Возможно, даже хорошо, что эти двое поставили телегу впереди быков и соврали насчет срока, — насмешливо отозвалась Розетта.

— Это очень удивило бы меня. Я тщательно ощупала ее матку и живот. Кто поставил тебя в известность?

— Почтальон, черт возьми! Он прибежал, крича, как черт, весь красный от волнения.

— Но у меня ничего не готово! — запричитала прекрасная повитуха. — Розетта, помоги мне, надо прокипятить инструменты, протереть их спиртом и прокалить на огне. Я должна переодеться — мой халат весь в крови. Замочи его. Я положила его под сиденье. Потом прокипяти его с мылом и содой.

— Да, мадемуазель. Я все это знаю наизусть. Не волнуйтесь.

Анжелина бросилась в кухню. В очаге догорали дубовые поленья. От красноватых углей исходило приятное тепло. На треноге стоял голубой эмалированный кофейник. Молодая женщина налила в чашку коричневатую жидкость, от которой исходил резкий запах. Розетта так и не научилась варить кофе, и Анжелине пришлось добавить сахар, чтобы выпить этот напиток.

— Да, порой проходит несколько дней без родов, а сегодня утром мне придется вновь ехать к пациентке, — сказала себе Анжелина. — Хорошо еще, что мне удалось поспать с десяти часов вечера до часу ночи!

Неукоснительно следуя советам матери, Анжелина несколько раз вымыла руки. Потом она поднялась в свою комнату, чтобы взять чистые косынку и халат. Белый хлопчатобумажный халат, просторный, с несколькими карманами, был ей просто необходим. Завязывая пояс на спине, Анжелина сразу же чувствовала, что на нее возложена священная миссия: помогать женщинам производить на свет детей. Это было не только ремеслом, но и сознательно выбранной профессией, волей победить смерть, которая всегда выжидала, стоя рядом.

«Моя дорогая мамочка, надеюсь, что я достойна тебя, — думала Анжелина. — Уверяю тебя, я не могла спасти ребенка мадам Мессен!»

Вспоминать перед поездкой к пациентке о матери вошло у молодой женщины в привычку, хотя и печальную. Она всегда спрашивала у нее совета, зная, что не получит ответа. Однако часто она чувствовала, что мать вдохновляет и направляет ее действия. Адриена Лубе передавала дочери все свои знания.

Когда Анжелина спустилась, освежив лицо васильковой настойкой, которую изготавливал старый больничный из соседнего монастыря, она уже не чувствовала усталости и забыла о тех тягостных минутах, которые довелось ей пережить под крышей дома семейства Мессен. Розетта хлопотала по хозяйству, тихо напевая песенку:

Наступил месяц май, когда цветы летят по ветру,

Когда цветы летят по ветру столь прелестно,

Когда цветы летят по ветру столь нежно.

Сын короля идет, он идет, собирая их,

Он идет, собирая их столь прелестно,

Он идет, собирая их столь нежно[1].

Но, увидев молодую женщину, Розетта замолчала. Потом она сказала:

— Я чищу ваши инструменты, мадемуазель. Надо же, вот эта железяка вся разбита.

— Это медное хирургическое зеркало, Розетта, — вздохнула Анжелина. — Мне придется заказать другое в Тулузе. Но я не планировала такие расходы.

— Мадемуазель Жерсанда заплатит.

— Нет, я не собираюсь все время просить у нее денег. У меня есть сбережения, я могу сама за него заплатить. И не смей с ней говорить об этом! Не забывай, мы должны еще выполнить заказы по шитью.

Розетта покачала головой. Себе на уме, готовая пойти на любую выгодную сделку, Розетта думала, что на месте своей хозяйки она без стеснения пользовалась бы щедростью старой дамы.

— Ни слова не скажу, обещаю, черт возьми! — пообещала Розетта, сплюнув на пепел в камине.

— Негодная девчонка! Сколько раз я тебе говорила, чтобы ты не плевалась? Это дурная привычка, и ты об этом знаешь.

— Мне жаль, мадемуазель. Я больше не буду.

— Надеюсь, — откликнулась Анжелина, сдерживая ласковую улыбку.

Без этой очаровательной девушки Анжелина чувствовала бы себя очень одинокой. Розетта стала дорога ей, она считала девушку подругой, младшей сестрой. Веселая при любых жизненных испытаниях, она скрашивала будни Анжелины.

— Я не могу ждать, пока ты продезинфицируешь все инструменты. Я отправляюсь к Фаншоне, а потом ты принесешь мне мой саквояж.

— Хорошо, мадемуазель. Я быстро. Послушайте, может, хозяин таверны даст нам чего-нибудь поклевать?

— Там будет видно. Но поторопись!

Анжелина вышла из дома и энергичным шагом пересекла двор. Розетта поставила Бланку в конюшню и заперла там Спасителя. Взгляд фиолетовых глаз Анжелины задержался на мгновение на цветущем кусте бузины, упиравшемся своими ветвями в стену здания. Потом она перевела задумчивый взгляд на бескрайний пейзаж, открывавшийся за каменной стеной, поросшей мхом. С раннего детства Анжелину завораживал этот вид на отроги Пиренеев, на долину, примыкавшую на северо-востоке к Тулузе. Но сейчас у Анжелины не было времени любоваться красотами пейзажа. Она быстро пошла по улице Мобек, на которой училась делать свои первые шаги.

Октавия, мывшая окно, увидела, как Анжелина спускается по улице Нобль. Служанка прервала свою работу, прижав тряпку к стеклу.

— Анжелина вновь куда-то идет, — сказала она, не оборачиваясь. — Она совсем недавно вернулась домой в коляске, а теперь направляется неведомо куда.

— Ее позвали к кому-то в городе, — раздался высокий и вместе с тем мелодичный голос. — Надо же, Октавия! Ты становишься сплетницей и весь день наблюдаешь за прохожими.

— Я слежу только за нашей Анжелиной, мадемуазель.

Старая дама, сидевшая около красивого мраморного камина, в котором полыхал яркий огонь, хмыкнула и сказала:

— Прежде ты не была такой любопытной, моя дорогая.

Закутавшись в роскошную кашемировую ткань, сотканную из зеленых и золотых нитей, Жерсанда де Беснак насмешливо смотрела на могучий силуэт своей служанки. Женщины жили вместе на протяжении почти тридцати лет. Несмотря на различное социальное положение, они поддерживали дружеские отношения и даже в чем-то были сообщницами. Они покинули свой родной Лозер и поселились здесь, в небольшом укрепленном городке, похожем на бельведер, расположенный на вершине одной из гор Арьежа.

— Если ты увидишь Розетту, окликни ее. Я хочу пригласить их с Анжелиной к нам на ужин. Мне скучно. И мне так хочется послушать истории нашей повитухи!

— Они не всегда радостные, мадемуазель, — заметила Октавия.

— Да ты брюзга! Анжелина достойна и своей матери, и диплома. Что делает Анри? Я всегда беспокоюсь, когда он затихает. Молчание равно глупости, если речь заходит об этом херувиме.

Служанка тяжело вздохнула и направилась в соседнюю комнату, отведенную маленькому мальчику двух с половиной лет. Сидя на персидском ковре, малыш играл с деревянными кубиками. Его белокурые с рыжеватым оттенком волосы начали виться на затылке. У него были пухлые щеки, огромные темные глаза и очаровательный розовый ротик.

— Анри не делает никаких глупостей, — заявила Октавия.

С этими словами она вернулась к прерванной работе. Жерсанда де Беснак вновь погрузилась в чтение, водрузив на тонкий прямой нос очки в серебряной оправе. С течением лет ее красота не увяла. Жерсанда де Беснак гордилась тем, что сумела сохранить приятный цвет лица, красивые, шелковые, пусть и седые, волосы и ясный взор.

— Пока ты моешь окно, Октавия, поглядывай, не идет ли Розетта, — напомнила Жерсанда де Беснак. — Я уверена, что вскоре она последует за Анжелиной. Кстати, а кто ждет ребенка у нас по соседству?

— Фаншона, дочь хозяина таверны.

— Господи, ты права! Значит, это она.

Анжелина могла бы это подтвердить. Она только что вошла в дом мадам Мадлены Серена, расположенный ниже каменных аркад, напротив собора. К ней тут же бросилась полная женщина, не знавшая, что делать: то ли радоваться, то ли плакать.

— Слава Богу, вы пришли, мадемуазель Лубе! Идите за мной! Моя дочь так страдает! Я разместила ее в своей комнате, чтобы ей было удобнее. Когда малыш появится на свет, я смогу приносить ей туда еду. Вот так!

Фаншона Серена, вышедшая замуж за Полена, городского почтальона, издавала душераздирающие крики. Она закричала еще громче, когда молодая повитуха подошла к кровати.

— Помогите! Сжальтесь надо мной! Я умираю! Мне так больно, так больно…

— Успокойтесь! Я должна вас осмотреть, — спокойно сказала Анжелина. — Когда у вас начались схватки?

— Около пяти часов, — ответила хозяйка таверны. — Полен сообщил нам, а я тут же бросилась за своей крошкой. Я хотела, чтобы ребенок родился под крышей родного дома.

— Не могли бы вы выйти, мадам Серена? — строгим тоном спросила Анжелина.

— Зачем? Я знаю, из какого теста сделана моя Фаншона.

— Прошу вас! Подождите на лестничной площадке, это ненадолго.

Женщина вышла из комнаты с недовольным видом. Уже отработанными движениями Анжелина откинула простыню, подняла ночную рубашку и склонилась над огромным животом своей пациентки. Она была спокойна, держалась даже немного отстраненно, ведь осмотр всегда деликатное дело.

— Ребенок хорошо прощупывается, — наконец заявила Анжелина. — Постарайтесь взять себя в руки. Не кричите. Просто дышите. Глубоко дышите. Мы должны вместе потрудиться, чтобы роды прошли хорошо.

— Никогда не думала, что мне будет так больно! — простонала молодая роженица.

— У вас активные схватки. Шейка широко раскрылась, и если вы будете сильно тужиться, малыш быстро выйдет.

— Шейка? Какая шейка?

— Шейка матки, — пробормотала Анжелина. — Это медицинский термин. Но я здесь не для того, чтобы учить вас. Дайте мне руку, Фаншона. Между схватками постарайтесь расслабиться.

Как ни странно, но удивительная красота молодой женщины, ее ласковый голос, добродушие и достоинство, с которым она держалась, успокоили Фаншону. Она сжала изящные пальцы повитухи и расслабилась.

— Теперь, когда вы, мадемуазель Лубе, здесь, я больше не боюсь. Похоже, вы унаследовали дар своей матери, которая творила чудеса у изголовий кроватей рожающих женщин.

— Я помогала ей в течение двух лет и теперь подражаю ей во всем. Я знаю, что мама считала очень важным не бояться родов, прислушиваться к своему телу. Каждый спазм, даже самый сильный, для чего-то нужен.

В дверь постучали. Мадам Серена сгорала от нетерпения.

— Ну что? — крикнула она.

— Нагрейте воду и принесите пеленки, — ответила Анжелина. — Потом предупредите зятя. Пусть он будет готов поприветствовать своего малыша.

Спокойствие, которое демонстрировала Анжелина, ее уверенность в счастливом исходе родов придали Фаншоне сил. Новая боль пронзила низ живота роженицы, но она с честью выдержала этот приступ.

— Очень хорошо! Я горжусь вами!

В течение целого часа Анжелина подбадривала свою пациентку, дыхание которой становилось все более прерывистым. Анжелина вновь осмотрела ее и поняла, что ребенок скоро выйдет наружу.

— Теперь уже осталось недолго, — улыбаясь, сказала она.

— У вас улыбка ангела, — вымолвила будущая мать. — Надо же, как вам подходит ваше имя!

Из таверны доносились громкие голоса. Случайные посетители и завсегдатаи заказывали чашку кофе или стаканчик вина. Лестница скрипела под ногами служанки, убиравшей в комнатах постояльцев. К этой веселой возне примешивались ароматные запахи, долетавшие из кухни, где, несомненно, жарили птицу и тушили картофель на свином сале.

— Несмотря ни на что, я проголодалась! — призналась Фаншона.

Она была прелестной девушкой с круглым лицом и розовыми щеками, этакой темноволосой пышечкой. Успокоенная покорностью своей пациентки, Анжелина провела по ее лбу свободной рукой.

— А теперь отпустите меня, чтобы я смогла вам помочь. Вы должны тужиться, но только тогда, когда я вам скажу. Вы можете сесть, если вам так будет удобнее.

— А Полен? Надеюсь, он внизу, а не разносит почту по всему городу.

— Ваш муж рядом. Готова спорить, что он переживает за вас, сидя под надежной охраной ваших родителей.

С этими словами Анжелина накрыла чистой простыней выступающий живот Фаншоны.

«Где это Розетта запропастилась? — подумала Анжелина, которую волновало отсутствие девушки. — Вдруг возникнет необходимость разрезать промежность? А у меня нет никаких инструментов!»

В этот момент дверь шумно распахнулась. В комнату ворвалась Мадлена Серена с цинковым тазом и кувшином горячей воды. За ней семенила Розетта с саквояжем Анжелины в руках. В комнату вошла и служанка. Она принесла приданое для малыша, чистое белье и пеленки.

— А Полен? — воскликнула Фаншона. — Он должен прийти, когда малыш родится, чтобы завернуть его в свою рубашку.

Анжелина покачала головой. Многие семьи в Арьеже оставались верны этому старинному обычаю. Отец снимал рубашку и заворачивал в нее новорожденного, передавая ему тем самым тепло и силу мужчины в расцвете лет. Это был символ защиты и любви, способ принять ребенка в семью. Своими корнями этот обычай уходил во тьму веков.

— Фаншона, обещаю, Полен придет к вам, — сказала Анжелина. — А теперь послушайте меня. Тужьтесь, тужьтесь! Мадам Серена, приподнимите дочь! Поддерживайте ее сзади!

Розетта, ошеломленная происходящим, принялась кусать ленту, заплетенную в волосы. Она не могла выдержать напряжение, царившее в комнате. Усилия роженицы и стоны, издаваемые ею, казались Розетте нечеловеческими, и она предпочла выйти за дверь.

— Еще! Еще! — повторяла повитуха. — Он выходит! Тужьтесь, тужьтесь! Давайте, еще немного!

В ответ на последние увещевания раздался писк. Мадлена Серена громко воскликнула:

— Слава Богу!

А в это время мужчина лет тридцати бежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Он запыхался, глаза его блестели от радости. Это был Полен, почтальон.

— Мой сын, он родился?

— Несомненно, — прошептала Розетта. — Но я не знаю, мальчуган это или девчушка.

Молодой мужчина, получивший назначение в Сен-Лизье лишь одиннадцать месяцев назад, начал расстегивать рубашку. Он бросился к кровати своей супруги. Анжелина повернула к нему лицом маленькое существо с красноватой кожей, еще покрытой сероватой слизью.

— У вас девочка, мсье, — сообщила она. — Красивая маленькая девочка.

Немного растерявшийся отец рассмеялся и снял рубашку. Он торжественно завернул ребенка в чистую рубашку, которую надел, как только узнал, что у Фаншоны начались схватки.

— Я так счастлив! Так счастлив! — повторял он.

Анжелина отвернулась. На ее глазах выступили слезы. Как бы ей хотелось, чтобы такая же радостная обстановка царила и при появлении на свет ее сына, Анри! Но ее ребенок пришел в этот мир в пещере Кер, на склоне горы.

«Я была такой одинокой, такой испуганной! Разумеется, я окружила малыша нежной заботой, но завернула его не в рубашку отца, а в шерстяную пеленку. И только бродячая овчарка, эта славная собака, приветствовала его рождение…»

Для Анжелины эти воспоминания до сих пор оставались горькими. Она дорого заплатила за свою любовь к Гильему Лезажу, красавцу и краснобаю, сыну знатных горожан, женившемуся на другой. Молодая чета жила во французской колонии, и это немного успокаивало Анжелину.

— Какая она красивая, наша девчушка! — щебетала Мадлена Серена, ставшая бабушкой. — Она похожа на свою маму, правда? Полен, посмотрите на ее носик, брови…

Взволнованный отец кивал в знак согласия. Розетта, стоявшая на пороге комнаты, сочла эту сцену весьма трогательной. Тем не менее она заметила, что ее молодая хозяйка немного нервничает.

— Теперь, Фаншона, вы должны тужиться, чтобы отошел послед, — сказала Анжелина. — Потом я вымою вас, и вы сможете принять своего отца и родителей вашего мужа. Как вы назовете малышку?

— Луизой! — ответил почтальон. — Это красивое имя. К тому же так зовут мою бабушку.

Анжелина улыбнулась. Ее печаль растаяла. Не стоит ворошить прошлое. Ее ребенка зовут Анри де Беснак, и он доставляет ей столько радости!

«Мой красавец, мой ангелочек! — думала Анжелина. — Скоро я обниму тебя и осыплю поцелуями».

При помощи служанки семейства Серена и Розетты Анжелина принялась наводить порядок в комнате, уничтожая следы недавних родов. Она получала удовольствие от того, что могла разделить счастье этой семьи после столь печальных событий в Гажане.

«Один ребенок, здоровый, полный жизни, издает свои первые крики, в то время как другой появляется на свет неподвижным и холодным, — думала Анжелина. — Как бы мне хотелось никогда не сталкиваться с подобными трагедиями! Увы! Я бессильна перед злым роком».

Анжелина бросила взгляд на свою пациентку. Немного бледная Фаншона полулежала на кровати, опираясь на три подушки, подложенные под спину. Радостная Мадлена Серена расчесала дочери волосы, потом разгладила складки чистой длинной ночной рубашки с вышитым воротником, которую ловко надела на молодую женщину Анжелина, сняв рубашку, испачканную кровью.

— Послушайте, мадемуазель Лубе! Сегодня в полдень вы будете обедать у нас вместе с вашей служанкой, договорились? — сказала хозяйка таверны. — Похоже, она очень расторопная.

— Да, в самом деле. Но не утруждайте себя, мадам Серена!

— Черт возьми! Не ломайтесь! Мой муж побалует вас вкусненьким, обещаю!

Почтальон подошел к Анжелине и протянул ей пять франков. Анжелина растерялась, но не посмела ему отказать.

— Вы заслужили это! — тихо произнес Полен. — Я так боялся потерять Фаншону! Должен вам сказать, что моя мать умерла при родах, когда мне было десять лет. Я просто обязан вас поблагодарить, мадемуазель.

Через полчаса перед глазами Анжелины все еще стояло радостное лицо молодого отца. Она поблагодарила его улыбкой, искренней и застенчивой. Сидевшая напротив Анжелины за столом таверны Розетта думала лишь об обещанном угощении. Очарованная окружающей ее обстановкой, молодая девушка ликовала. С балок, почерневших от языков пламени, вырывавшихся из огромного камина, свисали связки колбас и золотистого лука, а также три толстых окорока.

— Нам повезло, мадемуазель, — наконец произнесла Розетта, проводя рукой по красной скатерти. — Бесплатный обед и ужин в один и тот же день! Я не могла предупредить вас, но Октавия помахала мне рукой через окно. Она хотела со мной поговорить. Сегодня вечером мы ужинаем у мадемуазель де Беснак. Хотя и небольшая, но все же экономия!

— Ты права, Розетта. Ты во всем видишь хорошее. Я должна радоваться. На заработанные деньги я смогу позволить себе заказать в Тулузе хирургическое зеркало.

— Я заметила, что вы погрустнели.

— Не будем говорить об этом.

Анжелина положила нож и вилку и взяла в руки еще пустой стакан, что выдавало ее нервозность. К ним подошел Жером Серена с графином, полным вина.

— Барышни, хозяйка велела мне подать вам самое лучшее, что у нас есть. Надо сказать, что я с радостью исполню ее просьбу, тем более что в противном случае она задаст мне жару. Попробуйте это розовое вино! Оно превосходно сочетается с моим пирогом. Господи! Только представьте, у меня не было времени сходить наверх, чтобы взглянуть на малышку. Но мне грех жаловаться, ведь зал полон.

Мужчина удалился, удостоив Розетту отеческим взглядом. Жером Серена пользовался уважением горожан как человек любезный и порядочный.

— Малышка Луиза вырастет в дружной семье. Ее будут лелеять не только родители, но и бабушка с дедушкой, — с горечью заметила Анжелина.

— Этому надо только радоваться, мадемуазель.

Упрек принес свои плоды. Молодая женщина оценила по достоинству обед, прошедший, правда, в молчании. После кресс-салата им подали пирог и жареную утку с картофелем. Затем они отведали пирожных, обильно политых медом.

— Вы не слишком-то разговорчивы, — сказала Розетта.

— Я очень устала, только и всего. А от вина у меня закружилась голова. Будет лучше, если мы пойдем домой. Я должна немного поспать.

— Нет, мадемуазель Анжелина, я вижу, что вам грустно, — тихо сказала Розетта. — Вы хотите вновь увидеть своего возлюбленного, акробата, как вы его называете.

— Луиджи? Прошу тебя, не будем говорить на эту тему. Хватит того, что моя дорогая Жерсанда не находит себе места из-за него. Сколько раз она умоляла меня сделать все возможное и невозможное, чтобы найти его! Я обещала ей сделать это на Рождество. И уверяю тебя, я сдержу свое обещание. Мысль об этом постоянно преследует меня, Розетта. Часто перед сном представляю, как брожу от одного города к другому, от одной деревни к другой, расспрашиваю людей, поджидаю музыкантов на площадях в ярмарочные дни… Но это все равно что искать иголку в стоге сена, как говорит Октавия. К тому же он вовсе не мой возлюбленный, вовсе нет…

— Но я так думала… Простите меня.

Сделав над собой неимоверное усилие, Анжелина доела десерт. Она редко ела так много в полдень, и этот сытный обед нагнал на нее сонливость.

— Пойдем! — сказала Анжелина, вставая со стула.

Но хозяин таверны знаком попросил ее подождать. Анжелина стояла, ловя на себе удивленные и вместе с тем восхищенные взгляды посетителей. Ее ценили не только за красоту, но и за знания.

Жители крутых улочек города Сен-Лизье нередко говорили о прекрасной повитухе с глазами цвета фиалок, которые весной покрывали склоны гор. Поговаривали, что она чуть было не вышла замуж за богатого доктора из Тулузы. Когда она проходила мимо, зеваки шептали, что она, безусловно, унаследует имущество своей покровительницы, аристократки, исповедующей протестантизм, Жерсанды де Беснак.

Злые языки маленького городка распространяли не столь лестные слухи. Они ставили под сомнение добродетельность Анжелины, которую три года назад часто замечали в обществе сына Лезажей, красивого и богатого юноши, правда, бегавшего чуть ли не за каждой юбкой. Они также находили странным, что за Анжелиной повсюду следует огромная белая собака, способная испугать даже колоссов вроде Блеза Сегена, оказавшегося, впрочем, убийцей. События начала прошлой зимы были еще слишком свежи в памяти жителей городка и порождали все новые слухи.

Блез Сеген, шорник, изнасиловал и убил нескольких девушек. С тех пор его лавка была закрыта, а родственники покинули Сен-Лизье. Но образ этого кровожадного сатира по-прежнему будоражил умы. Все знали, что Сеген надеялся жениться на Анжелине и что, обезумев, когда она ему отказала, он попытался силой овладеть ею. Это неизбежно произошло бы, если бы овчарка не почуяла, что ее хозяйка в опасности.

— Так рождаются легенды! — вздыхала Жерсанда де Беснак, когда ее протеже жаловалась на повышенный интерес к себе.

Но сейчас Анжелине было все равно, что о ней говорят. Она спешила попасть домой, чтобы отдохнуть, но Жером Серена все не выходил в зал. Наконец он прибежал, раскрасневшийся, широко улыбаясь. В руках он держал бутылку вина.

— Держите! Выпейте за здоровье малышки, которая появилась у нас, словно расцветший цветок, благодаря вам! Не встряхивайте бутылку! Это бланкет. Изысканное вино! Я покупаю его у торговца из Каркасонна, недалеко от Лиму.

— Спасибо, мсье! Но право же, не стоит… — запротестовала молодая женщина.

— Еще как стоит!

Розетта взяла подарок. Когда они вышли на площадь с фонтаном, яркое солнце озаряло охровую мостовую своими нежными лучами. Уставшая Анжелина любовалась бликами, бегающими по воде в чаше фонтана.

Они стали подниматься по улице Нобль. Столетние розовые кусты с пестрыми цветами украшали улочки, взбиравшиеся к старинному Дворцу епископов. Его импозантный фасад с многочисленными окнами господствовал над городом.

— Как красиво весной! — заметила Розетта, наморщив нос от удовольствия. — А мы неплохо поели… Правда, мадемуазель?

— Правда, моя милая Розетта! Будем надеяться, что завтра за мной никто не придет!

Едва войдя в дом, Анжелина сразу же бросилась в свою комнату. Она испытывала непреодолимое желание побыть одной, в тишине. Ее мысли путались, воспоминания не давали покоя. С каким-то неистовством она сняла платье и чулки. Затем она развязала пучок, и ее длинные темно-рыжие волосы упали на обнаженные плечи и спину мягкими волнами.

— И для чего мне быть такой красивой? — спрашивала себя Анжелина, глядя в зеркало.

Одним пальцем она опустила плечико тонкой ситцевой сорочки, скрывавшей ее груди. Приобщенная к удовольствиям своим первым любовником, обладавшая страстной, чувственной натурой, Анжелина часто по ночам ворочалась под одеялом. Соскучившаяся по сладостным поцелуям, она жаждала прижаться к мужскому телу.

— Луиджи никогда не вернется, — процедила Анжелина сквозь зубы. — Впрочем, даже если он вернется… Я больше не знаю, люблю ли его…

Рассердившись на себя, Анжелина направилась к туалетному столику, на который Розетта каждый день ставила кувшин с чистой водой. Анжелина налила немного воды в таз, стоявший рядом, и ополоснула лицо, затылок и шею в надежде успокоить разыгравшиеся нервы.

В этот момент в дверь постучали.

— Мадемуазель! Откройте! Я слышала, как вы разговаривали. Я не подслушивала, просто убирала выглаженное белье в шкаф на лестничной площадке.

— Уходи, Розетта! Я постараюсь заснуть.

— Я вам не верю. Давайте лучше поговорим. А потом вы поспите вволю.

В отчаянии Анжелина поправила плечико сорочки и подошла к двери.

— Розетта! Я прилагала немыслимые усилия, моя девочка. Ты должна была помогать Октавии. Я отказываюсь от твоих услуг, потому что ты ругаешься как извозчик, а Анри все повторяет. Я и мадемуазель Жерсанда, мы обе хотим, чтобы он был хорошо воспитан.

— Простите, мадемуазель. Но позвольте мне войти.

— Хорошо, входи, — сдалась Анжелина, распахивая дверь.

— Посмотрите на это! — воскликнула служанка, размахивая вазой, в которой стояли желтые розы. — Я их срезала для вас. Нет, скажите… Правда, они будут красиво смотреться рядом с вашей койкой… простите, кроватью?

Анжелина, покоренная лукавым видом Розетты, искренне любовалась букетом.

— У тебя в запасе всегда есть тысяча способов смягчить меня.

— Боже мой! До чего вы красивая с распущенными волосами! Как жаль, что люди не видят вас такой! Особенно некоторые… Доктор Кост или Луиджи, нет, мсье Жозеф де Беснак. Если вы выйдете за него замуж, за отпрыска мадемуазель Жерсанды, это будет похоже на одну из тех историй, что вы по вечерам читаете мне.

— Истории, где все улаживается, где все заканчивается хорошо, — подхватила молодая женщина. — Розетта, ты понимаешь, о чем говоришь? Мне двадцать два года, и у меня нет ни мужа, ни жениха. Я одинока. Я отдала своего ребенка другой женщине. И хотя я уважаю и нежно люблю Жерсанду, у меня на душе очень тяжело. И становится еще тяжелее, когда я слышу, как Анри зовет ее мамой. Когда он узнает, что я его мать, его мама? Никогда! Честно говоря, признаюсь тебе, порой я жалею, что порвала с Филиппом Костом.

— Не надо жалеть об этом! Он старый и порочный!

— Ему сорок два года, так что он вовсе не старик. И не порочный… Ты преувеличиваешь.

Сидя на дубовом сундуке, в котором лежало белье ее хозяйки, Розетта присвистнула, не соглашаясь:

— Нет, пусть немного, но порочный… Хотя бы потому, что занимается этим ремеслом… Заглядывает женщинам туда, куда я думаю… Между ног…

— Филипп — замечательный акушер. У нас с ним одинаковая профессия, только он более квалифицированный, он врач…

— Черт возьми! Да вы лучше его в десять раз!

Анжелина легла на кровать, сложив руки на груди. Она мечтательно смотрела в потолок.

— Мне грустно, Розетта.

— Я знаю. Именно поэтому я и пришла поболтать с вами и принесла цветы. Не расстраивайтесь. Когда-нибудь он появится в наших краях, ваш Луиджи.

— Это было бы удивительно. Вероятно, он убежал от нас как можно дальше.

«Луиджи, — думала Анжелина, — Луиджи и его такие темные глаза, смуглый, как у цыгана, цвет лица. У него больше нет скрипки, на которой он так замечательно играл. Чем он теперь зарабатывает на жизнь? Если бы только он узнал, что невиновен, что настоящий преступник умер, повесился в тюремной камере! Он, кто искал своих родных! Как мне хотелось бы сообщить ему, что его мать здесь, что она живет в нашем городе, моя дорогая мадемуазель Жерсанда! Его ждет прекрасное наследство, а он ничего не знает об этом!»

Анжелина вздохнула. Этот странный словоохотливый мужчина с соблазнительной, плотоядной улыбкой вызывал у нее грустные воспоминания, от которых щемило сердце.

— Луиджи целовал меня только во сне, Розетта, — громко сказала Анжелина. — Этого мужчину я видела всего четыре, может, пять раз, и я сомневаюсь, что действительно люблю его. А вот Гильем — другое дело. Он отец моего ребенка, мужчина, который сделал меня женщиной.

Розетта, жившая с Анжелиной вот уже в течение полугода, получила право на откровения, доверительные признания.

— Но он в первую очередь тот, кто бросил вас после того, как пообещал жениться.

— Ты права. Давай больше не будем произносить его имя, никогда. Розетта, сделай одолжение, оставь меня! Если я не посплю несколько часов, мадемуазель Жерсанда станет сокрушаться, что я плохо выгляжу. А я должна быть красивой — ради моего малыша. Мне так хочется поскорее его поцеловать!

— Конечно, мадемуазель, я уже ухожу.

Оставшись одна, Анжелина потянулась всем телом и закрыла глаза. И тотчас перед ее сомкнутыми веками замелькали разные образы. Анжелина вновь увидела своего прекрасного Гильема, его прямые темные волосы, резкие черты лица. Несколько месяцев они жили одной страстью, которая бросала их в объятия друг друга в тени деревьев у подножия полуразрушенных укреплений, где с наступлением зимы гулял один лишь ветер.

«Я отдалась ему целиком, уверенная, что он не предаст меня. Он говорил мне такие красивые слова, казался таким нежным, таким внимательным! Возможно, он женился бы на мне, если бы его родители не заставили его уехать так далеко от меня. Возможно, он до сих пор любит меня!»

Мысли Анжелины стали путаться, и она погрузилась в благодатный сон. Лицо Гильема постепенно исчезло, уступив место другому лицу, смуглому, с пламенным взором, окруженному черными кудрями. Это был Луиджи в яркой одежде, которая на нем была в тот день, когда Анжелина встретила его на площади Масса, небольшого городка, расположенного в горах. Луиджи играл на скрипке в двух шагах от дрессировщика медведя, среди рыночной суматохи, поросячьего визга, гусиного гомона, детского смеха.

— Луиджи! — вздохнула Анжелина.

Анжелина скрывала от Розетты, до какой степени ее преследовал этот загадочный персонаж. Более того, молодая женщина была перед ним в долгу. По вине Анжелины Луиджи побили камнями, поскольку она обвинила его в убийствах, к которым он не имел никакого отношения. Прежде чем осмелиться полюбить его, Анжелина должна была извиниться, сказать, как горячо она раскаивается в том, что так плохо о нем думала. Но Луиджи, этот вечный бродяга, убежал из тюрьмы, а потом исчез.

— Где ты, Луиджи? — шептала Анжелина, которую мучительные воспоминания вывели из оцепенения. — Возвращайся, прошу тебя, возвращайся! Твоя мать, моя дорогая мадемуазель Жерсанда, так нуждается в тебе! Возвращайся, сделай милость, возвращайся!

По щеке Анжелины покатилась слеза. Она вытерла ее рукой. Потом робкая улыбка озарила нежно-розовые губы молодой женщины. В городе Сен-Лизье только один человек мог утешить ее и прогнать все печали. И таким человеком был маленький мальчик Анри, ее сын. Для Анжелины был важен только он один, только он. Наконец она уснула.

Через два часа Анжелина в сопровождении своей верной Розетты входила в дом Жерсанды де Беснак.

Глава 2

Гость

Сен-Лизье, улица Нобль, вечер того же дня

Анжелина нашла своего сына сидящим на высоком деревянном стульчике между кухонным столом и плитой, около которой хлопотала Октавия. Прежде чем поздороваться со своей дорогой подругой Жерсандой, молодая мать поспешила поцеловать малыша. Наступал вечер, и Анри де Беснак лакомился гороховым пюре. Вокруг шеи у него был повязан белый хлопчатобумажный нагрудник. Анри ловко держал в руке свою серебряную ложку.

— Здравствуй, мой малыш! — воскликнула Анжелина, радостно улыбаясь. — Какой ты красивый!

Анжелина залюбовалась своим ребенком. Волосы Анри уже начали виться на затылке. На этот раз они были расчесаны на пробор, и мягкие локоны обрамляли еще кукольное личико малыша.

— Я выкупала его, — сказала Октавия. — Так велела мадемуазель. Представляете, у нас сегодня гости.

— Кто же? — спросила Розетта, пристально глядя на тарелку с тонко нарезанными тартинками. — Не люблю, когда у вас собирается общество. Я всегда смущаюсь.

— Сегодня у нас собирается светское общество, моя болтушка, — усмехнулась служанка. — Мадемуазель не терпится кое-кому представить нашу Анжелину.

Анжелина с трудом сдержала вздох отчаяния. Она не оделась как следует к ужину, который считала вполне обычным. Она не думала, что увидит здесь знатных гостей. Тем не менее она, всецело занятая своим сыном, не придала особого значения словам Октавии. Для Анжелины наступил благословенный момент, когда она могла прижать Анри к груди и коснуться губами бархатистой кожи его круглых щечек. Но к бесконечному счастью все же примешивалась капля горечи, поскольку она помнила о том, что мальчик никогда не будет называть ее мамой.

— Ну, Октавия, давайте, колитесь! — смеясь, настаивала Розетта. — Кто он, этот гость мадемуазель Жерсанды?

— Октавия! Октавия! — подал голосок Анри. — Я хочу пить.

— Сейчас я дам тебе воды, мой дорогой, — тут же откликнулась Анжелина. — А когда ты поешь, я поиграю с тобой в кубики. Помнишь, позавчера мы построили с тобой башню, а ты — бум! — взял и разрушил ее?

— Ты поиграешь с ним завтра, Анжелина, — возразила Октавия. — Не заставляй мадемуазель ждать. А ты, Розетта, останешься в кухне и будешь мне помогать. Мадемуазель сама составила меню.

— Хорошо! — согласилась Розетта с обычной готовностью. — Уж лучше хлопотать по хозяйству, чем сидеть в кресле и держать язык за зубами.

— Да, особенно сегодня вечером. К нам на чай пришел лорд, английский лорд… Лорд Брунел!

— Лорд? — переспросила Розетта.

— Это дворянский титул в Соединенном Королевстве, — объяснила Анжелина. — Но что он делает в нашем городе?

— А как ты думаешь? — Октавия усмехнулась. — У мадемуазель сохранились кое-какие связи. В основном эпистолярные, как она говорит.

Розетта присвистнула, пораженная словом «эпистолярные». В этот момент в доме раздался звук колокольчика.

— Ах! Мадемуазель зовет меня, — проворчала Октавия. — Я сейчас вернусь.

И энергичным шагом Октавия вышла из кухни. Дверь открылась и закрылась. Но почти сразу же Октавия появилась вновь.

— Мадемуазель требует тебя к себе, Анжелина, — прошептала она. — Господи, тебе надо было надеть красивое платье!

— Но я даже предположить не могла, что придет этот господин. Меня никто не предупредил. Или это очередная ловушка мадемуазель Жерсанды?

— Ловушка? Да что ты такое говоришь! Нет, вовсе нет! Когда он явился, она удивилась не меньше меня. Я была просто ошарашена, уверяю тебя. На улице остановился фиакр, и кучер указал этому господину на наш дом. Лорд Брунел путешествует на поезде. Он собирается на воды в Люшон, понимаешь ли. А по дороге он решил навестить мадемуазель.

— А по-французски-то он говорит? — забеспокоилась молодая женщина.

— Разумеется, но со странным акцентом.

Анжелина поправила одежду: длинную юбку из цветастой ткани и белую блузку с кружевным воротником. Она также подколола волнистые пряди, выбившиеся из пучка, закрепленного несколькими шпильками.

— Мадемуазель Жерсанда рассердится, увидев мой наряд, — вздохнула она. — Ну что ж поделаешь!

Вскинув голову, Анжелина направилась в гостиную. Окна, из которых открывался прелестный вид, были широко распахнуты. Заходящее солнце окрашивало в розовые тона заснеженные вершины Пиренеев, величественно возвышавшиеся на линии горизонта.

— Ну наконец, моя крошка Анжелина! — воскликнула старая дама, небрежно помахивая веером. — С великой радостью представляю тебе своего бесценного друга, лорда Малькольма Брунела!

Величавый мужчина лет семидесяти встал и галантно поклонился. Высокий, с широкими залысинами, он носил очки в золотой оправе. В костюме-тройке из бежевого льна и белоснежной рубашке он был самим воплощением элегантности.

— Рад познакомиться с вами, юная леди, — сказал лорд, лукаво улыбаясь.

Анжелина протянула свою тонкую, как у ребенка, руку для поцелуя, как молодую женщину учила делать ее благодетельница.

— Моя дорогая подруга Жерсанда столько писала мне о вас! — продолжал лорд. — И она не солгала, вы действительно красивы.

Смутившись, Анжелина поблагодарила лорда вполголоса, садясь на обитый дорогой тканью табурет, стоявший около столика, на котором возвышались хрустальный графин и два фужера.

— Мы с Малькольмом пили арманьяк, — жеманно произнесла Жерсанда де Беснак, словно помолодевшая от радостного возбуждения, которое вызвала у нее нежданная встреча. — Так мило с его стороны приехать в Сен-Лизье…

— Из Лондона. Да, это было долгое путешествие, — подхватил гость. — До Дувра на пароходе, затем на поезде. Париж, Бордо, Тулуза и, наконец, маленький вокзал на берегу реки.

Типично британский акцент лорда Брунела заставил молодую женщину непроизвольно улыбнуться. Но лорд даже не догадывался, что больше всего Анжелину позабавила его манера произносить слово «Тулуза».

— Я так счастлив, что ужинаю у своей подруги, — добавил лорд.

— А я как счастлива! — воскликнула старая дама, надевшая по этому случаю бриллиантовые серьги и роскошное изумрудное ожерелье. — В последнее время я стала часто скучать.

Неисправимая кокетка, Жерсанда де Беснак продержала своего гостя в одиночестве ровно столько времени, сколько ей понадобилось, чтобы надеть свои самые красивые драгоценности и напудриться.

— Но вы не одиноки! — удивился лорд. — У вас есть ваша гувернантка Октавия и маленький мальчик, которого вы усыновили. Прекрасный ребенок… И мадемуазель Анжелина…

— Мне так не хватает этой барышни! Теперь, когда она получила диплом, она ездит по деревням и помогает женщинам рожать, так что у нас нет времени, чтобы поболтать о нарядах, безделушках… Но я горжусь ею.

В гостиную вошла Розетта, хотя ее никто не приглашал. Молодая служанка задыхалась от возбуждения, она хотела собственными глазами увидеть гостя, казавшегося ей необыкновенным персонажем. Ее осиная талия была перехвачена белым фартуком, который дала ей Октавия, а свои косы она спрятала под безукоризненно чистым платком. Розетта подошла к столику, делая вид, что собирается убрать грязную посуду.

— Мадемуазель Жерсанда, мсье лорд, я вас приветствую! — произнесла она, делая некое подобие реверанса.

— Но… Подай нам арманьяк! — возмущенно сказала хозяйка дома. — И если тебе так хочется понаблюдать за нами, принеси приборы, фарфоровый сервиз с голубыми розами на фоне цвета слоновой кости. А приборы серебряные с гербом!

— Кто это? — спросил лорд Брунел с неподдельным интересом.

— Розетта, — сказала Анжелина. — Она работает у меня. И мы с ней подруги. Я сказала бы даже, что она мой ангел-хранитель.

— Как я сегодня счастлив! — вздохнул лорд. — Сколько красивых дам меня окружает!

— Вы должны были привыкнуть к обществу красивых дам при дворе королевы Виктории! — заметила Жерсанда.

Последние слова поразили молодую повитуху, осознавшую, что лорд Брунел принадлежит к совершенно иному миру, исключительному, по ее мнению. Она вспомнила о портрете королевы Виктории, которым восхищалась, просматривая «Иллюстрасьон», любимую газету Жерсанды де Беснак.

— А вы действительно были близки к королеве? — спросила Анжелина, забыв о робости.

— Я присутствовал на ее коронации в 1837 году, равно как и моя супруга, — объяснил Малькольм Брунел. — Роскошная церемония! Все пэры королевства собрались вокруг молодой восемнадцатилетней государыни. А платья, мои дорогие! Какие чудесные платья были на благородных дамах!

— Рассказывайте, мой друг, рассказывайте! — воскликнула старая дама. Ее глаза цвета лаванды блестели от радости.

— Бархатные, муслиновые, парчовые… А какие кружева! — произнес лорд мечтательным тоном. — Наша королева, которая была также императрицей Индии, сумела придать двору блеск, достойный вашего короля Людовика XIV, короля-солнце. И это сохранилось до сих пор, хотя нравы стали менее строгими, а декольте — более глубокими.

Открыв рот, Розетта упивалась его словами. Лорд Брунел рассмеялся.

— Вы в совершенстве владеете нашим языком, мсье, — заметила Анжелина.

— Надо говорить «милорд», — мягко поправила ее Жерсанда.

— Вполне подойдет и «мсье», — заметил англичанин. — Отвечая на ваш комплимент, мадемуазель, скажу, что наша королева Виктория с юности овладела итальянским, греческим, латинским и французским языками. Я счел необходимым в совершенстве знать французский язык, поскольку, выполняя свои обязанности, был вынужден часто бывать в Париже.

Октавия, сгоравшая от нетерпения в кухне, тоже решила заглянуть в гостиную. Она вошла, держа за руку Анри. Мальчик был тщательно умыт и переодет в небесно-голубую рубашку и бархатные брючки.

— Наш малыш соскучился по вам, мадемуазель, — почтительно сказала Октавия.

— Какой прелестный ребенок! — умилился лорд.

Он внимательно вглядывался в черты лица Анжелины и мальчика. Если он и нашел сходство, то счел разумным промолчать.

— Иди сюда, Анри! — воскликнула Жерсанда. — Ты хорошо поужинал?

— Да, мама, — ответил ребенок, с любопытством глядя на благородного гостя.

— Теперь ты можешь поиграть на ковре, а потом ляжешь спать. Октавия, подай нам аперитив. Я выпью портвейн. А вы, дорогой друг?

— Портвейн, охотно.

— Я тоже выпью немного! — воскликнула довольная Розетта.

Она очень хотела побыть в обществе своей хозяйки, лорда Брунела и мадемуазель де Беснак. Розетта уже представляла себя в длинном парчовом платье, отделанном золотыми кружевами.

— А ты, вместо того чтобы зыркать по сторонам, иди на кухню! Будешь мне помогать! — прикрикнула на нее Октавия. — И вместо портвейна получишь воду, разбавленную сидром. С тебя будет достаточно!

— Я пошутила! — солгала Розетта, сожалея о том, что должна идти за Октавией в кухню.

И все же Розетта удостоилась чести подать знаменитый аперитив, что и сделала с образцовой прилежностью.

— Вам еще подадут тартинки, — сообщила она, — к редису.

— Спасибо, это мое любимое лакомство, — обрадовалась Жерсанда.

Вечер обещал быть оживленным и очень приятным. В открытые окна просторной гостиной врывался ветерок, наполненный ароматами цветов, которые первыми расцвели в городе. В золотисто-розовом небе стремительно порхали ласточки, испуская пронзительные крики. Они то камнем летели вниз, то взмывали ввысь, в зависимости от своих безумных прихотей.

Нисколько не боясь досадить экстравагантной хозяйке дома, Анжелина села на ковер рядом с Анри и принялась вместе с ним играть в кубики. Она соорудила пирамидку, которую ребенок тут же сломал с радостным смехом.

Это умилительное зрелище растрогало Малькольма Брунела. Он закурил сигару и, держа бокал с портвейном в руке, любовался молодой женщиной и малышом.

— Ваша жизнь спокойна и полна радости, — наконец, обратился он к Жерсанде. — Я уеду, нисколько не волнуясь о вашей судьбе, мой дорогой друг.

— Для полного счастья не хватает только моего сына Жозефа. В последнем письме я рассказывала вам, как мне хочется найти его, восстановить наши отношения. Теперь его зовут Луиджи. Он музыкант. Где он сейчас бродит? В каком краю?

— Если на то будет воля Божья, он вернется к вам. Я понимаю ваше нетерпение, знаю, что вы не перестаете надеяться, — заметил лорд. — Я верю в Провидение. Вы вновь увидите вашего Жозефа. В своих письмах вы упоминали невероятный случай, благодаря которому он встретился с Анжелиной. В этом надо видеть знак судьбы.

Лорд неумело выговорил имя молодой женщины и тут же рассыпался в извинениях.

— Мне немного трудно произносить ваше имя.

— Ну, оно не сложнее имени Виктория и других имен вашего дорогого Альбиона, — заметила старая дама.

— Мою прабабушку звали Дезирадой, — сообщила молодая женщина. — Это от нее я унаследовала столь редкий цвет глаз.

— Право, я никогда прежде не видел глаз цвета аметиста, — согласился гость. — Дезирада, Анжелина…

Лорд старательно выговаривал имена, стараясь не искажать звуков, что рассмешило Жерсанду.

— Как я рада вас видеть, мой друг! — вздохнула она. — Вы приготовили для меня чудесный сюрприз. Какой же вы внимательный! Ведь вы подумали обо мне, когда ехали в Люшон, город, славящийся своими водами. Впрочем, наша повитуха прекрасно знает этот город, не так ли, Анжелина?

— Повитуха? — переспросил лорд Брунел.

— В нашем краю меня все так зовут. Это слово означает «акушерка». Мадемуазель наверняка говорила вам, что я акушерка.

— Да, разумеется. В Англии, вас, несомненно, называли бы Энджи. Вам подошло бы такое имя.

Тон, которым лорд произнес это уменьшительное имя, восхитил хозяйку дома. Она повторила вслед за ним: «Энджи» и захлопала в ладони.

— Очаровательно! А как оригинально! Что ты об этом думаешь, Анри? Анри, Энджи! К тому же это рифмуется.

Анжелина в недоумении пожала плечами. Но малыш в то же мгновение громко воскликнул: «Энджи!», показывая пальцем на свою настоящую мать.

— Я люблю тебя, — добавил он со счастливой улыбкой. — Давай еще немного поиграем…

— Конечно! — воскликнула Анжелина, ощущая себя на седьмом небе от счастья.

Октавия и Розетта бесшумно вошли в гостиную и стали накрывать круглый стол. Вскоре натертая до блеска деревянная столешница была покрыта узорчатой скатертью. Они поставили фарфоровые тарелки с цветущими розами и золотой каймой, а также тонкие хрустальные бокалы и разложили серебряные столовые приборы. Из кухни доносились дразнящие ароматы, что только усилило эйфорию лорда Брунела.

— Во Франции понимают толк в еде, — заявил лорд. — В прошлом году я тоже ездил на воды, только в Виши. Там я нашел великолепный ресторан. Мадемуазель Энджи, не могли бы вы мне порекомендовать какое-нибудь хорошее заведение в Люшоне?

— Боже, нет! Мне это трудно сделать, милорд, — ответила Анжелина, грациозно вставая. — Я провела в Люшоне только один вечер и одну ночь при весьма тягостных обстоятельствах. Мадемуазель смеется надо мной, утверждая, что я хорошо знаю город.

— Надо завалиться в «Отель де Франс»! — воскликнула Розетта и тут же прикусила нижнюю губу. — Простите, вам стоит остановиться в этом отеле, милорд. Хозяин готовит самые лучшие омлеты в мире.

Вмешательство Розетты вызвало у Анжелины беспокойство. Она спрашивала себя, при каких обстоятельствах девушка могла есть эти омлеты, она, которая, одетая в лохмотья, просила милостыню на паперти. Ответ Анжелина узнала позже, когда они вдвоем шли по улице Мобек.

— Спасибо, Розетта, — оборвала девушку Жерсанда. — Октавия, я проголодалась. Все готово?

— Да, мадемуазель. Но я должна уложить Анри. Он зевает, ваш херувим.

— Я уложу его! — воскликнула Анжелина.

— В таком случае, Энджи, загляни в платяной шкаф, который стоит в коридоре. Там хранятся некоторые из твоих нарядов, — посоветовала старая аристократка.

Намек был прозрачным. Жерсанда де Беснак ненавязчиво, но твердо велела Анжелине переодеться. «Я не могу за это на нее сердиться, — думала Анжелина, держа Анри на руках. — Этой зимой мадемуазель потратила на меня целое состояние. Она хотела, чтобы я выглядела элегантной в Люшоне, в семье доктора Коста».

Анжелина с отвращением вспомнила о часах, проведенных в роскошном доме семьи доктора Филиппа Коста. Циничная, эксцентричная мать ее жениха все время ставила молодую женщину в неловкое положение.

«В конце концов я бросила ему в лицо, что мой отец — простой сапожник, но я не стыжусь этого! — вспоминала Анжелина. — А когда Филипп принялся упрекать меня за мое поведение, я рассказала ему о своем прошлом, в том числе и о том, что у меня есть ребенок».

Анжелина почувствовала, как к горлу подкатил ком. Она расцеловала своего малыша. Ей не терпелось выразить свою нежность, свою неутоленную материнскую любовь.

— Мой прекрасный малыш! — прошептала она ему на ушко. — Настанет день, когда мы будем вместе, когда ничто уже не сможет нас разлучить. Ты мое сокровище, мое единственное сокровище.

Для своих двух с половиной лет мальчуган был очень развитым ребенком. Он, озадаченный, посмотрел на Анжелину, а потом тоже поцеловал ее. К этой молодой женщине, которую видел ежедневно, Анри проявлял повышенный интерес и питал глубочайшую привязанность. Розетта утверждала, что Анри вел себя с Анжелиной по-особенному, словно в глубине душе чувствовал, что она была ему самым близким человеком.

Со слезами на глазах Анжелина одела Анри в пижаму и расчесала волосы, восхищаясь их шелковистостью. Положив малыша в кроватку, она села рядом и стала напевать на местном диалекте колыбельную, широко распространенную в ее родном краю, ту самую, которую пела сыну в вечер его рождения.

«Господи! Сколько еще раз эти слова будут ранить меня? — спрашивала себя Анжелина. — Одна в пещере Кер, прижимая своего малыша к груди, я думала о Гильеме, который, как и в песне, был далеко от меня. А теперь я говорю себе, что эти высокие горы мешают мне видеть моего возлюбленного. Да, но кто он, мой возлюбленный? Луиджи! Почему он не возвращается? Ведь он так ловко умеет перевоплощаться, проникать в любые места незамеченным! Он мог бы приехать в наши края хотя бы для того, чтобы узнать, арестовали ли истинного преступника!»

— Энджи! — позвал ее сын. — Спой еще…

— Хорошо. Но потом ты обязательно должен заснуть.

Анжелина расстегнула блузку и сняла юбку, в то время как слова сами слетали с ее розовых губ, даря радость уже засыпающему малышу.

Он поет, он поет,

Но не для меня,

А для моей милой,

Которая далеко от меня.

Склонитесь, горы,

Долины, возвысьтесь,

Пусть мои глаза смотрят туда,

Где моя любовь[2].

Анжелина замолчала. Анри уже спал. Она на цыпочках вышла в коридор, открыла шкаф и выбрала платье из сиреневой тафты. Декольте платья было украшено тонкими кружевами. Широкая юбка шуршала, касаясь ног в шелковых чулках.

— Хорошо бы надеть подходящее ожерелье, — прошептала Анжелина.

Она открыла лакированную деревянную шкатулку, в которой лежали небольшие бумажные и кожаные мешочки, а в бархатном саше хранился аметистовый гарнитур. «Дорогая мадемуазель! — говорила себе Анжелина. — Право, она совершает безрассудные поступки. Что за прихоть — заставлять меня носить платья из ткани цвета моих глаз! Да еще эти драгоценности!» Растроганная, испытывающая глубокую признательность, Анжелина распустила свои волосы. Затем она расчесала их и закрепила две тяжелые пряди черепаховыми гребнями, усыпанными бриллиантами.

— Вот! Теперь я могу оказать честь своей подруге и ее гостю! — Анжелина вздохнула.

Ее возвращение в гостиную произвело сенсацию. Очарованный лорд Брунел охнул. Вскочив с кресла, он воскликнул:

— Му God![3] Какая неожиданность, Энджи! — ликовал он. — В таком наряде вас можно представить королеве!

Жерсанда де Беснак приосанилась, гордая за свою протеже. В глубине души старая дама в очередной раз прокляла твердую решимость молодой женщины заниматься столь неоднозначным ремеслом и ее отказ блистать в светском обществе. Это служило вечным предметом ссор между ними, но последнее слово всегда оставалось за Анжелиной Лубе.

— Да, вы произвели бы неизгладимое впечатление на многих леди и лордов! — восхищался Малькольм Брунел.

— Ну хватит льстить, друг мой! Настало время ужинать, — остановила его хозяйка дома.

Они сели за круглый стол. Октавия поспешно подала закуски: салат из латука и омлет со щавелем.

— Я сделала все, что было в моих силах, — проворчала служанка. — Мсье приехал неожиданно. Мне пришлось обойтись нашими запасами.

— Как это невежливо с твоей стороны, моя бедная Октавия! — возмутилась Жерсанда. — Домоправительница, достойная так называться, обязана творить чудеса и не жаловаться гостям.

— Все хорошо, — успокоил ее лорд.

Розетта принесла графин с водой и корзиночку с хлебом. Ее губы лоснились от ломтика ветчины, который она тайком поспешно проглотила. Розетта тут же вышла из комнаты и вновь появилась с бутылкой белого вина, немного запотевшей, поскольку Октавия держала ее в ведерке с холодной водой.

— Приятного аппетита, — пожелала всем Розетта.

— Эта юная барышня очень забавная, — заметил гость.

— Да, это мой солнечный лучик, — улыбнулась Анжелина.

— Солнечный лучик, который делает все, что придет ему в голову, — добавила Жерсанда, которую словечки Розетты вовсе не забавляли.

Но это ничуть не испортило приятную атмосферу, в которой проходил ужин. Октавия удостоилась искренних комплиментов. Лорд Брунел высоко оценил жареного гуся, гарниром к которому служили белые грибы и картофель, хотя грибы, по признанию самой служанки, были заготовлены ее стараниями впрок осенью. Десерт был простым, но все же это было любимое лакомство хозяйки дома: теплый флан[4], политый медом.

— А теперь ликеры! — воскликнула Жерсанда. — Анжелина, раздуй огонь!

Даже этой теплой весной, не такой дождливой, как обычно, старая дама требовала, чтобы в камине ярко пылал огонь. Об этом заботилась Анжелина, когда проводила вечер на улице Нобль.

Несмотря на свой роскошный наряд, Анжелина принялась хлопотать у очага. Она с удовольствием слушала истории, которые рассказывал лорд Брунел о королеве Виктории. Она узнала, что корона может служить поводом для серьезных опасностей. Королева стала жертвой трех покушений, правда, ни разу не была ранена. Малькольм Брунел также поведал, что с возрастом королева уже не походила на ту милую особу, портрет которой был напечатан в «Иллюстрасьоне». Перед глазами Анжелины мелькала вереница красочных образов, сверкали бриллианты, матово поблескивал изысканный жемчуг. Она погрузилась в мечтания.

— Вам ликер из горечавки или из смородины, мадемуазель Энджи? — раздался голос Розетты.

— Но ты ведь не собираешься меня так называть? — прошептала Анжелина.

— Почему бы и нет? Это короче, и к тому же мне нравится.

С этими словами Розетта подала тягучий напиток темнофиолетового цвета. Она выбрала смородиновый ликер, зная вкусы Анжелины.

Лорд Брунел и Жерсанда сели около камина.

— Расскажи, как ты провела день, — попросила Анжелину старая дама. — Сегодня утром ты ведь помогала Фаншоне, дочери хозяев таверны?

— Да, мадемуазель. Но подходит ли эта тема для беседы? Особенно в присутствии вашего друга…

— Я понимаю ваши сомнения, моя дорогая, — сказал лорд. — Вам делает честь то, что вы не хотите рассказывать о ваших пациентках. Но все же хочу выразить свое восхищение вами и уважение. Женщины, занимающиеся этим тяжелым и вместе с тем прекрасным ремеслом, порой служат последней надеждой матери и отца. Благодаря вашим рукам — а у вас просто-таки детские руки — дети появляются на свет и с радостью познают мир.

Неожиданно лорд опустил голову. Его глаза наполнились слезами. Тем не менее он продолжил:

— Sorry…[5] Моя супруга Мэри умерла, рожая нашего четвертого сына. Ребенок не выжил. Эта трагедия произошла более тридцати лет назад, но я до сих пор страдаю. Мне казалось это чудовищной несправедливостью.

— Мне очень жаль, — пробормотала Анжелина.

Она, душой болеющая за свое дело, не смогла удержаться и спросила лорда:

— Но что случилось?

— Доктор приехал слишком поздно. Моя мать и горничная старались изо всех сил. Пуповина задушила ребенка, а у моей жены началось кровотечение. Я больше так и не женился. Я никогда не любил других женщин, только мою Мэри.

В комнате воцарилось молчание. Жерсанда, знавшая эту печальную историю, задумчиво смотрела на языки пламени.

— Вы хвалите мое ремесло, милорд, и я за это вам очень признательна. Но невозможно избежать неудач, — заговорила Анжелина. — Этой ночью мне с трудом удалось спасти женщину. Но, увы, ребенок умер. Когда случается нечто подобное, я разделяю горе родителей. Господь и природа порой «раздают плохие карты»…

Взволнованный словами Анжелины, лорд Брунел пристально посмотрел на молодую женщину. Он находил ее красоту такой странной, такой необычной, что сравнивал эту женщину с аметистовыми глазами с величественной феей, живущей на земле во имя любви к людям. Но в ее облике он улавливал и тайную печаль, и какое-то неудовлетворение собой.

— Я так счастлив, что встретил вас, Энджи! — воскликнул лорд.

В ответ Анжелина рассеянно улыбнулась. Ее потрясла верность этого пожилого мужчины своей обожаемой супруге. И вновь ей страстно захотелось любить и быть любимой. Мысли Анжелины устремились к Луиджи, жгучие глаза которого всегда волновали ее. «Где он? Почему он не возвращается сюда, в дорогие моему сердцу горы?»

Испания, Барселона, в то же время

Лежа на кровати, Луиджи видел колокольню собора Святой Эвлалии, похожую на резную каменную стрелу. Наступила ночь, небо начало чернеть. Но большой испанский город не спал. Из соседних домов доносились оживленные разговоры, смех, отголоски жаркой ссоры, ритмичные песни.

— Долорес! — позвал он. — ¡Madre de dios![6] Долорес?

Луиджи еще раз проклял свою неловкость, в результате которой он оказался прикованным к этой кровати со смятыми простынями, запертым в четырех стенах. В надежде заработать несколько су он сделал слишком сложный пируэт на берегу Льобрегата перед стайкой прелестных девушек в разноцветных платьях. Именно одна из них — Долорес Мингуэс — приютила Луиджи и принялась лечить его вывихнутую щиколотку. Старый доктор, живший по соседству, поставил этот диагноз поспешно, после беглого, но мучительного осмотра. Однако Луиджи сомневался в верности диагноза, ведь прошло уже три недели, а улучшения не наступало. Луиджи боялся, что у него перелом, и чуть не умирал от страха.

— Если бы я мог наступать на эту чертову левую ногу, то давно бы уже сбежал отсюда, — простонал он. Лоб его был покрыт мелкими капельками пота.

Вынужденное заточение доставляло Луиджи невыносимые страдания, ведь он привык бродяжничать и спать под звездным небом. В очередной раз громко выругавшись, он взял с прикроватного столика графин с водой и налил себе стакан. В ту же минуту застекленная дверь отворилась и в комнату вошла молодая женщина.

— ¡Querido mió![7] — произнесла она тоном, в котором звучали сладострастные нотки. — Почему ты так громко кричишь? Лежи спокойно, если хочешь быстрее выздороветь.

Долорес Мингуэс склонилась над своим возлюбленным. Она нежно отбросила назад несколько черных прядей, прилипших к влажному лбу больного.

— Ты проголодался? Я велела пожарить рыбу с перцем, как ты любишь.

Луиджи недоверчиво посмотрел на нее. В ответ же она пылко поцеловала его.

— Ты такой красивый! Ты мне очень нравишься! — прошептала Долорес.

Прислонившись обнаженным торсом к спинке кровати, молодой человек совершенно не думал о том, что может выглядеть соблазнительно. Иссиня-черные вьющиеся волосы, смуглый цвет лица, пухлые ярко-красные губы и томный взгляд делали его привлекательным для противоположного пола. Он также привлекал к себе внимание своими забавными рассказами или очаровывал улыбкой хищника.

Долорес, красивая женщина лет тридцати, незамужняя, но вовсе не затворница, легко поддалась чарам этого загадочного человека, который читал стихи на французском языке, пел и танцевал на паперти собора вот уже на протяжении двух месяцев. Она проявила благосклонность к акробату и всюду сопровождала его.

— Querido mio, — повторила она. — Тебе так хорошо у меня! Ты живешь здесь припеваючи, как сыр в масле катаешься.

Это выражение Луиджи услышал от Долорес несколько дней назад. Хозяйка дома хвасталась тем, что в юности работала во французской таверне, и поэтому говорила по-французски довольно хорошо. Это упрощало их общение, тем более что акробат знал испанский язык.

— Я не собираюсь проводить всю свою жизнь прикованным к этой кровати. Мази твоего доктора не приносят мне облегчения. От них боль только усиливается. Кстати, ты отправила письмо, которое я дал тебе сегодня утром? Завтра я хочу побриться. У меня были причины отращивать бороду, но сейчас я хочу ее сбрить.

— Мужчины рождены, чтобы носить усы и бороду, querido mio, — рассмеялась Долорес. — И чтобы быть сильными. Тебе нужно отдохнуть. Ты скоро поправишься.

«Черт возьми! Эта женщина в конце концов запрет меня в клетке, будет откармливать и превратит в безвольную марионетку!» — мысленно ужаснулся Луиджи.

На несколько секунд Луиджи закрыл глаза, сокрушаясь, что судьба нанесла ему столь тяжелый удар, приговорив к неподвижности. Долорес подошла к окну и стала любоваться колокольней собора. Мягкий свет, лившийся с улицы, подчеркивал ее пышные формы. У нее была прекрасная грудь, четко обозначенная талия. Каштановые волосы плавными волнами спадали ей на спину.

Письмо! Ты отправила письмо? Это очень важно. Я в нем просил денег у друга, у моего единственного друга, живущего во Франции.

— И как он даст тебе денег? — Долорес хмыкнула.

— Я все узнал еще до этого проклятого падения. Отец Северин пришлет мне почтовый ордер[8]. Почтальон принесет тебе извещение. Я в письме подчеркнул, что платеж должен быть сделан на твое имя.

— И ты купишь мне кольцо?

— Ну конечно!

Он врал. Луиджи собирался потратить эти деньги — если, разумеется, он их получит, — совершенно иначе. Он долго не решался обратиться за помощью к старому монаху, который приютил его в аббатстве Комбелонга в начале предыдущей зимы, однако у него не было выбора.

— Luigi mio, — продолжала Долорес, — если ты подаришь мне кольцо, возможно, потом ты женишься на мне. У меня есть небольшой домик в горах. Мне хотелось бы жить в нем с тобой. Там растут апельсиновые деревья, есть сад, фонтан…

Несмотря ни на что, эти слова смутили бродячего акробата. Ему исполнилось тридцать три года, а за душой у него ничего не было. Он даже лишился своей скрипки. Ее разбила разъяренная толпа, когда жандармы арестовали его за преступление, которое он не совершал. Если Луиджи согласится принять великодушный подарок своей любовницы, ему больше не придется бродить по дорогам в поисках заработка, он обретет постоянный кров. Но спокойная жизнь вместе с Долорес, несомненно, положит конец некоторым воспоминаниям.

— Почему бы и нет? — услышал вдруг Луиджи свой голос.

Меланхоличным взглядом он обвел ставшую ему хорошо знакомой комнату, посмотрел вправо, на окно с блеклыми голубыми занавесками, на шкаф из почерневшего от времени дерева, стоявший напротив, потом влево, на комод с мраморным верхом, на котором стояли таз и кувшин с водой. Рядом висела гравюра в рамке из позолоченного гипса. На ней была изображена Мадонна с Младенцем. По обе стороны кровати стояли два небольших столика, а над изголовьем, на желтой стене, висело распятие.

— Я здесь сойду с ума! Мы могли бы уже сейчас уехать в твой домик в горах. Летом там прохладно. Мы поедем, когда я получу деньги.

Удивленная и вместе с тем обрадовавшаяся Долорес присела на край кровати. У нее было квадратное лицо, довольно большой нос, золотистый цвет лица и такие же черные, как и у ее возлюбленного, глаза.

— Мой брат Пако может отвезти нас туда в одно из воскресений. Он очень милый, мой Пако. И он кое-что дал мне для тебя.

Молодая женщина вышла из комнаты и вскоре вернулась с торжествующим видом. В руках она держала гитару. Луиджи задрожал всем телом. Охваченный лихорадочной радостью, он схватил инструмент, чтобы лучше рассмотреть его, и провел пальцами по струнам. Едва раздался первый звук, как лицо Луиджи озарила счастливая улыбка.

— ¡Muchas gracias![9] — воскликнул он. — Иди ко мне! Ты ангел! Ты богиня!

Долорес подошла, растаяв от его любезных слов. Они поцеловались, но поцелуй был слишком коротким по мнению Долорес. Она не знала, что Луиджи проговорился, что другая женщина стояла между ними.

«Ангел… Анжелина… прекрасная и жестокая! С глазами цвета барвинка или драгоценного камня, с волосами цвета заходящего солнца. Та, которую я прозвал Виолеттой, — думал он, внезапно помрачнев от горьких воспоминаний. — Зачем? Она сочла меня виновным в жутких преступлениях. Кровь на этих руках? Мои руки способны только дарить радость, удовольствие, музыку…»

Луиджи покачал головой и попытался взять аккорд. С гитарой надо было обращаться по-другому, не так, как со скрипкой. Тем не менее очень скоро он извлек из инструмента грустную мелодию, которую тут же сменила радостная.

— Спасибо, Долорес! Теперь мне будет не так скучно.

Вместо ответа Долорес встала и спустила плечики своего платья, обнажив тяжелые груди с шоколадными сосками. Ее чуть влажная кожа блестела.

— Играть ты будешь завтра! — сказала она. — Уж никак не сегодня вечером.

Луиджи отдал Долорес гитару. Поскольку нога у него болела и он не мог нагружать щиколотку, их объятия не знали разнообразия. Гордая всадница с круглыми бедрами скакала на нем, держась за спинку кровати. Без всяких задних мыслей Луиджи вкушал наслаждение, которое дарила ему Долорес. Но едва экстаз проходил, как мыслями Луиджи завладевала Анжелина Лубе и начинала его терзать. Она появлялась и во снах, гордая, с прямой спиной, высокомерная, похожая на воплощение человеческого правосудия, непримиримая. Она всегда бросала на него презрительный взгляд и отворачивалась. Проснувшись, Луиджи начинал перебирать образы, стараясь вспомнить каждую их встречу, чтобы женщина, в которую он был влюблен, не осталась в его памяти жестокой.

Как правило, он видел ее на пороге дома в Масса, когда она вступилась за него перед жандармами. В тот день она казалась Луиджи нежной и снисходительной, поскольку солгала, чтобы спасти его от тюрьмы. Он также хранил в памяти отчаянный блеск ее прекрасных фиолетовых глаз в те минуты, когда толпа учинила расправу над ним.

Но об этом Долорес даже не догадывалась. А Луиджи тщательно прятал горькую обиду в самой глубине своего сердца, поскольку часто черпал из этой самой обиды мимолетную радость, овеянную ароматами потерянного рая.

Сен-Лизье, улица Мобек, вечер того же дня

Анжелина и Розетта шли по улице Мобек. Майская ночь выдалась теплой, и они не торопились домой. Вполголоса они разговаривали о симпатичном Малькольме Брунеле.

— Ваш милорд решил задержаться в нашем городе, — заявила Розетта. — Скажите, мадемуазель Энджи, может, в воздухе пахнет романом?

— Ты имеешь в виду между Жерсандой и ним? — удивилась молодая женщина. — Нет, глупышка!

— Любви все возрасты покорны. И потом, так было бы лучше для них обоих, особенно для вашей подруги. Ведь она все время жалуется на одиночество.

— У тебя чересчур разыгралось воображение, Розетта, — устало оборвала девушку молодая повитуха.

Они подошли к деревянным воротам, закрывавшим внутренний двор. Едва Анжелина повернула ключ в замке, как раздался громкий лай.

— Наверно, для нашего славного Спасителя время текло медленно. Вскоре он примется бегать за сучками — лето не за горами. Одной заботой больше… Смотри, не выпускай его!

Розетта, приняв серьезный вид, дала обещание, но в ее глазах сверкали лукавые огоньки. Она так наслаждалась жизнью в доме своей хозяйки, что ей все казалось нипочем.

— Я никогда не доставлю вам забот, мадемуазель, — сказала Розетта. — Благодаря вам я больше не голодаю, ничего не страшусь. Я даже могу отсылать немного денег Валентине. Она написала мне, и я теперь знаю новости о моих братьях.

Растроганная Анжелина сжала руку Розетты. Девушка считала своим долгом делиться деньгами со старшей сестрой Валентиной, которая жила в Сен-Годане вместе с отцом, ставшим кровосмесителем.

— Мне хотелось бы научиться читать и писать. — Розетта вздохнула.

— Я научу тебя, — пообещала Анжелина. — Я давно собираюсь это сделать, но, к своему стыду, так и не нашла времени. Будет хорошо, если сегодня вечером за мной никто не придет.

— И то правда! Местные дамы чаще всего рожают по вечерам или ночью, — согласилась Розетта. — Что уже говорить о рассвете!

— Ты права, Розетта. Я должна быть готова в любое время дня и ночи. Как бы то ни было, завтра мы начнем учить алфавит.

Они вошли во двор. Спаситель радостно встретил их. Этот здоровенный пес неизменно прыгал на свою хозяйку, хотя мог повалить ее на землю. И Анжелина каждый раз отчитывала его.

— Нет, Спаситель, нет! Хорошо, что я сняла свое красивое платье, иначе ты изорвал бы его. Отойди, негодник!

Анжелина громко смеялась, такая очаровательная в лунном свете. Взяв свою хозяйку за руку, Розетта повела ее в их скромный дом. Наступило время досуга, когда они при свете свечи пили настойку вербены и вели доверительные беседы. Они поговорили о лорде Брунеле, омлетах, которые готовили в «Отель де Франс», Люшоне, а также о городских розах, предвкушая, что вскоре они будут наполнять своим пленительным ароматом ночи.

И ни Анжелина, ни Розетта не слышали, как по нижней долине, где несла свои бурные воды река Сала, проехал фиакр. То был знак судьбы.

Сен-Лизье, улица Мобек, суббота, 21 мая 1881 года

Было девять часов утра. Анжелина, сидя за стареньким столиком, который летом она выносила во двор и ставила под сливу, шила. Даже будучи дипломированной повитухой, она продолжала шить для дам города ситцевые чепцы, платья и блузки. Розетта подметала порог.

— Надо же, мадемуазель, как сегодня спокойно!

— А я не жалуюсь. Это позволит мне закончить блузку. Я должна отнести ее вечером Мадлене Серена. Она хочет надеть ее завтра на мессу. Вчера, когда я ходила к ней для примерки, я осмотрела Фаншону. Она на удивление быстро идет на поправку.

— Как чудесно вы сказали: «на удивление быстро»! Если бы я могла говорить, как вы…

— Ты научишься, если постараешься. Ты уже делаешь успехи, с чем я тебя и поздравляю.

Польщенная Розетта еще усерднее стала подметать. Растянувшись на каменных плитах, Спаситель спал. Во дворе царила тишина, нарушаемая лишь пением дрозда. Бледно-голубое небо предвещало хорошую погоду.

— Нам не удалось еще раз увидеть лорда Брунела, — заметила Анжелина. — Думаю, мадемуазель Жерсанда увезла его в Сен-Жирон.

— Или они прогуливаются по лесу, взявшись за руки, — со смехом сказала Розетта.

— Замолчи, пожалуйста!

Розетта исполнила просьбу Анжелины. Поставив метлу на место, она, пританцовывая, направилась к конюшне. Ее широкий цветастый фартук так и летал над юбкой.

— Я дам Бланке сена, мадемуазель Энджи. О нет! Кто-то пришел!

Действительно, в ворота стучали. Немного удивленная, Анжелина подавила вздох. В конце месяца должна была родить одна из ее пациенток, Жаннина Пике. «Ребенок слишком торопится», — подумала она, вставая.

Но во двор вошла Октавия, держа в руках корзину с темнокрасными вишнями.

— Здравствуйте, барышни, — ласково произнесла служанка. — Я возвращаюсь из сада отца Луи, где собрала не меньше трех килограммов вишен. Мне захотелось угостить ими вас. А вы уже принялись за работу?

— На улице так хорошо! — отозвалась Анжелина. — Спасибо за вишни, они просто великолепны.

Несмотря на этот обмен любезностями, было ясно, что Октавия хочет сказать что-то важное. Казалось, служанка чем-то озабочена. Она избегала смотреть молодой женщине в глаза, что было необычно.

— Мадемуазель хорошо себя чувствует? — вдруг забеспокоилась Анжелина.

— Да, очень хорошо! А впрочем, я пришла по ее поручению. Словом, она просила меня предупредить тебя… Нет, договориться с тобой, но сначала я пошла в сад, и вот…

— Октавия! Что случилось? Я начинаю беспокоиться.

— Это не так просто объяснить. Господи! Мадемуазель находит это обычным делом, но я до сих пор не могу прийти в себя.

Заинтригованная Розетта взглянула на свою молодую хозяйку, которая повторила вопрос. Наконец служанка вымолвила на одном дыхании:

— Нет, вы только представьте себе! Лорд Брунел предложил мадемуазель поехать вместе с ним на воды в Люшон. Мсье считает, что ей пойдет на пользу поездка и общение с людьми своего круга. Я тайком усмехалась, полагая, что мадемуазель откажется. Ан нет! Она согласилась. Отъезд назначен на понедельник или вторник.

Сразу же испытав облегчение, Анжелина задышала ровнее. Что касается Розетты, та просто ликовала:

— А я не такая уж глупая!

— Но хуже всего то, что я должна ехать с ними, — причитала славная Октавия. — Мадемуазель требует, чтобы я сопровождала ее. Энджи, тебе придется забрать своего малыша.

Анжелина даже не обратила внимания на то, что Октавия употребила уменьшительно-ласкательное имя, каким называл ее лорд Брунел. Сердце Анжелины было готово выскочить из груди — ее переполняла сумасшедшая радость.

— Забрать Анри? Какое счастье! О, дай я тебя поцелую, Октавия! Да, я непременно должна тебя поцеловать! Я ждала этого момента со дня его рождения. Мне так хотелось, чтобы он был рядом со мной с утра до вечера, а также ночью!

Раздосадованная Октавия оказалась в объятиях Анжелины.

— Боже мой! Как мне будет не хватать его, нашего малыша! — простонала служанка. — Мадемуазель преувеличивает. Я предпочла бы остаться здесь и заниматься Анри вместе с тобой и Розеттой. Но я не имею права на собственное мнение. И это длится уже тридцать лет! Я должна следовать за мадемуазель, причесывать мадемуазель, помогать мадемуазель одеваться, подавать мадемуазель настойку по вечерам…

— Не хнычь, Октавия, — вмешалась Розетта. — Я знаю Люшон, это прелестный город. И, возможно, вернется мадемуазель Жерсанда уже помолвленной…

С этими словами девушка вприпрыжку бросилась к конюшне и исчезла за дверью. Анжелина умоляюще улыбнулась славной Октавии:

— Не обижайся, мой славный дружок, но я о таком счастье не могла даже мечтать. Тебе понравится в Люшоне, я уверена. Выпей воды, это поможет тебе прийти в себя.

Они оживленно беседовали, сидя под сливой. Еще полностью не веря в свое столь неожиданное счастье, Анжелина думала, как лучше разместить ребенка в доме, и задавала множество вопросов.

— Мне понадобятся кроватка и простыни. Что он ест по утрам? Я редко приходила к вам так рано.

Голос Анжелины дрожал, глаза блестели. Взволнованная Октавия сообщала ей мельчайшие подробности. Затем, неожиданно став серьезной, она тихо сказала:

— Когда я вижу тебя в таком состоянии, малышка, я спрашиваю себя, не допустила ли мадемуазель Жерсанда серьезную ошибку, усыновив Анри. Ты мать, и ты должна его воспитывать, лелеять каждый день, подаренный нам Господом.

— Да, я тоже об этом жалею, — призналась молодая женщина. — У меня часто создавалось впечатление, что я бросила своего малыша. Но это ведь ради его блага, Октавия! Теперь никто не назовет его байстрюком.

Когда Розетта вышла из конюшни, она увидела, что Анжелина, которую девушка почтительно называла своей хозяйкой, заливается горючими слезами.

— Но, мадемуазель Анжелина, почему вы печалитесь? — удивленно спросила она. — Еще десять минут назад вы были похожи на козочку, полакомившуюся мятой.

Подобное сравнение вызвало у Анжелины улыбку. Розетта действовала, как всегда, импульсивно, но в сложившейся ситуации это было как нельзя лучше.

— Вы не должны плакать. Ваша мадемуазель Жерсанда могла бы взять Анри с собой в Люшон, ведь по документам она его мать.

— Господи, в самом деле! Октавия, почему вы оставляете мне малыша?

— Об этом надо спросить лорда Малькольма, — загадочным тоном произнесла служанка. — Он заявил, что ребенок такого возраста будет мешать им спокойно проводить время.

— В конце концов, какая разница, — резко сказала Анжелина.

— Ладно, я ухожу. Мне предстоит укладывать чемоданы.

— Я приду за Анри после полдника. До скорой встречи, Октавия. Розетта, нам надо спешить. Надо все приготовить, чтобы достойно встретить мое сокровище, моего дорогого малыша.

Едва они остались одни, как Анжелина повела Розетту на чердак.

Это было просторное помещение, где хранились ненужные вещи. Из двух маленьких окошек проникал свет, освещая огромную пыльную паутину, висевшую под балками. Теплый воздух был пропитан запахами старой бумаги и сухого дерева.

— Я не была здесь со дня смерти моей матери, — сказала Анжелина. — Но я знаю, что папа сложил ее вещи в один из деревянных ящиков, в своего рода сундук.

— А что вы ищете, мадемуазель?

— Мою детскую кроватку. Она была железная и покрашенная в белый цвет. Посмотри, наверно, это она, вон там, под покрывалом!

Они нашли кроватку, матрас которой был застелен толстым коричневато-серым полотном.

— Надо проветрить ее во дворе, на свежем воздухе, — заявила Розетта. — А она довольно крепкая!

— Да, не будем терять времени. Я сама протру кроватку и выбью матрас. Затем возьму чистые простыни и сложу их по размеру.

— Я сама займусь этим, мадемуазель. Не беспокойтесь, я буду обращаться с вашим малышом как с принцем. Скажите, а вам не кажется странной вся эта история?

— Что значит странной?

— Не знаю… Милорд приезжает в Сен-Лизье, расточает любезности, затем приглашает мадемуазель Жерсанду в Люшон. Только представьте себе: вдруг эти двое там поженятся, и мсье лорд увезет свою жену в Англию. Вместе с Анри. Возможно, они давно это задумали. А вам отдали вашего малыша на несколько дней, словно сделали прощальный подарок.

Анжелина, раскрыв рот, застыла как вкопанная. Наконец она раздраженно пожала плечами.

— У тебя и правда извращенный ум, Розетта. Или же ты решила испортить мне радостное настроение любой ценой. Это чудо, что мой малыш будет жить здесь, рядом со мной. А ты говоришь мне подобную чушь! Будто мадемуазель Жерсанда хочет украсть его у меня, увезти в Лондон! Это глупо, немыслимо! Хочу тебе заметить, что ты неуважительно к ней относишься, и она ни разу не попрекнула меня за это. Не забывай также, что она надеется на возвращение Луиджи! Одного этого достаточно, чтобы она осталась во Франции!

Ошеломленная такой вспышкой гнева, Розетта отшатнулась. На ее глазах показались слезы.

— Не сердитесь, мадемуазель Энджи! — захныкала она.

— Прекрати меня так называть! Энджи! Мне не нравится это имя, понятно?

В то же мгновение раздался громовой голос, сопровождаемый тяжелыми шагами.

— Черт возьми! Что за суматоха? И почему вы обе рыщете на чердаке?

В проеме показался Огюстен Лубе в полосатой рубашке и черном берете. Природа наделила сапожника высоким ростом, голубыми глазами и поистине инквизиторским взглядом, носом с горбинкой, низким лбом и вьющимися волосами, лишь слегка тронутыми сединой, хотя ему уже исполнилось пятьдесят пять лет.

— Папа! — воскликнула Анжелина. — Ты давно пришел?

— Недавно, я слышал, да, слышал еще с улицы, как ты вопила. Я пришел, чтобы забрать из мастерской один инструмент. Но я спросил себя, что здесь происходит, и поднялся, чтобы все разузнать.

Смертельно бледная Анжелина вглядывалась в лицо отца, пытаясь догадаться, понял ли он что-либо. Розетта тоже в тревоге переминалась с ноги на ногу.

— Я, мсье Лубе, несла чепуху по поводу мадемуазель Жерсанды и лорда, который видел королеву Викторию. Хозяйка правильно сделала, что отчитала меня.

— А! — рявкнул сапожник. — Меня не интересует ваша гугенотка. Я хочу знать, что вы здесь делаете. Я убрал на чердак несколько колодок[10] и рулонов кожи. Не трогайте их. Пусть я живу на другом конце города, но вы не смеете распоряжаться вещами, которые я здесь оставил.

— Наверно, крысы уже сожрали твою кожу. — Анжелина вздохнула.

Огюстен покачал головой и подозрительно осмотрелся. Вдруг он увидел детскую кроватку.

— Она мне понадобится, — объяснила молодая женщина. — Мадемуазель Жерсанда уезжает вместе с Октавией. Я должна взять Анри к себе.

— Что? — снова рявкнул сапожник. — А что ты будешь делать, если за тобой придут ночью?

— Но я же останусь дома, мсье, — робко прошептала Розетта. — Я умею ходить за малышами, не беспокойтесь.

— Об этом не может быть и речи! — рычал сапожник. — Эта чудачка решила усыновить мальчишку? Так пусть и занимается им! У тебя и так хватает забот — пациентки, да еще шитье! Сколько ему лет, этому малышу?

— Чуть больше двух с половиной, папа, — ответила Анжелина, бледная от волнения.

— Черт! В этом возрасте они носятся, не сидят на одном месте! Он залезет на стену, свалится с другой стороны… А собака? Ты подумала о собаке? Никогда не знаешь, что такой зверь может учудить…

— Я выросла в этом доме и никогда не лазила по стене… И уж тем более не падала, — возразила молодая женщина. — А Спаситель — славная собака. Он знает Анри. Теперь, когда я согласилась оказать эту услугу, я не стану отказываться.

— Черт бы тебя побрал! — бушевал отец. — Ты такая же упрямая, как наша старая ослица! Хорошо, я помогу тебе спустить кровать вниз. Кстати, вы могли бы переехать к гугенотке… Разве нет? У нее есть все необходимое, и малышу было бы там удобнее, бедолаге…

Последнее замечание отца ошеломило Анжелину. Она тоже начала думать, что решение ее благодетельницы выглядит немного странным.

— Мадемуазель Жерсанда не предлагала мне переехать к ней, — тихо ответила она. — Ну что ж… Я рада, что малыш будет жить у меня. Я так привязана к дому…

— О-о — о… Я считаю, что тебе лучше выйти замуж и заиметь собственных детей, — заметил Огюстен. — Небось, тебе хочется нянчить малышей, ведь почти каждый день ты помогаешь чужим детям появиться на свет.

Анжелина ничего не ответила, а Розетта с сочувствием взглянула на свою хозяйку. Через несколько минут они все трое спустились во двор. Еще не оправившись от страха, поскольку отец мог выведать ее самую большую тайну, Анжелина предпочла сесть. Во рту у нее пересохло, сердце сжималось от боли.

— Папа, может, выпьешь кофе? — с трудом выговорила Анжелина.

— Нет, спасибо. Мне нужно шило. Я-то думал, что забрал шило нужного размера… Оказывается нет.

— Как поживает Жермена? — спросила молодая женщина, переводя разговор на безобидную тему.

— Хорошо, черт возьми! А на что ей жаловаться? У меня есть заказы. Их меньше, чем раньше, конечно, но меня и это устраивает. Она получает пенсию. Мы не самые бедные. Я даже поправился, — пошутил сапожник. — Жермена — прекрасная кулинарка! Ладно, пойду в мастерскую.

Анжелина смотрела вслед отцу. Ей хотелось догнать его, прижаться к его широкой груди, вымолить прощение. Ей было стыдно, что она скрывала правду о своем сыне. Маленькая рука легла на ее плечо.

— Не грустите, мадемуазель, — прошептала Розетта на ухо Анжелине. — Сегодня вечером ваш малыш будет с вами. А потом… Почему вы думаете, что ваш папаша рассердится, узнав правду? Ведь он тоже женился во второй раз…

— Это совсем другое дело. Вдовство тяготило его. Вообще-то я довольна, что он не один.

Огюстен Лубе не стал долго задерживаться в своих былых владениях. Из мастерской он вышел с недовольным видом.

— Какой бардак! Надо бы навести там порядок и побелить стены известкой.

— Как-нибудь потом, папа. Это большой объем работы.

Огюстен Лубе, нахмурившись, согласился, потом поцеловал дочь в лоб. Когда за ним закрылись ворота, Анжелина вздохнула с облегчением.

— Прости меня, Розетта, что я накричала на тебя, — сказала она.

— Я прощаю вас, мадемуазель. Ну, за работу!

Сен-Лизье, вторник, 24 мая 1881 года

Жерсанда де Беснак надевала дорожный костюм из коричневого шелка с бархатным воротником. Вырез приталенного жакета позволял видеть кружевное жабо цвета слоновой кости. Как всегда элегантная, старая дама нервничала.

— Вы великолепно выглядите, мадемуазель, — заметила Анжелина, когда вошла в гостиную, где царила суматоха, вызванная сборами в дорогу.

— Спасибо, малышка. Но это неожиданное путешествие уже утомляет меня. Где же лорд Малькольм? Октавия, ты взяла мою шкатулку с драгоценностями?

— Конечно. Я положила ее в большой сак из красной кожи.

Служанка сменила свое серое перкалевое платье и фартук на длинную прямую юбку и велюровую блузку и собрала каштановые волосы в безукоризненный пучок. Она очень изменилась, избавившись от своего обычного белого чепца.

— Энджи, дорогая! Какое приключение! — воскликнула Жерсанда. — Я напишу тебе из Люшона. Надеюсь, наш маленький Анри не доставит тебе хлопот. Если тебе что-нибудь понадобится, приходи и бери. Белье, сахар, кофе, сменную одежду для нашего малыша…

Тут вошел лорд Брунел с легкой улыбкой на устах. Он радушно приветствовал молодую женщину.

— Я нарушил установленный порядок, — заявил он тоном, в котором чувствовалась легкая ирония. — Но наша общая подруга мечтала об этом путешествии, я сразу догадался. Я ее очень хорошо знаю! И потом, надо верить в судьбу. Возможно, мы встретим там вашего Луиджи…

Анжелина не стала возражать. Это «ваш Луиджи» ей так же не понравилось, как и «Энджи». Тем не менее она не стала этого показывать и осмелилась спросить:

— Милорд, как вы познакомились с мадемуазель? Позавчера я не додумалась задать вам этот вопрос.

— Как-нибудь вечером Жерсанда сама расскажет вам об этом. Мне не пристало это делать. Все слишком сложно.

Лорд Брунел пристально смотрел на Анжелину. Молодая женщина смутилась и предпочла выйти из комнаты. Анри еще спал, но она все же вошла к нему. Ей не терпелось его увидеть, вдоволь наглядеться на своего малыша. Октавия неслышно последовала за ней.

— Боже мой! Как подумаю, что мне придется расстаться с нашим малышом, так у меня сердце разрывается. Хорошенько смотри за ним, Анжелина. Главное, не потакай его капризам. Нужна не только ласка, но и твердость. Кстати, у него болит живот от свежих фруктов.

— Я сумею позаботиться о своем сыне. Езжай спокойно. Но скажи мне, Октавия… Такое впечатление, что тебя удивил приезд лорда Брунела, хотя ты прожила рядом с мадемуазель столько лет. Неужели тебе ничего не было известно о его существовании?

— Черт возьми, я в такие дела не вмешиваюсь! Часто я отдаю мадемуазель письма, даже не взглянув на конверт.

— Подумай, поройся в своих воспоминаниях. Ведь ты ни на день не расставалась с ней последние тридцать лет. Она непременно должна была тебе рассказать о таком дорогом, таком верном друге. Или хотя бы намекнуть…

— Нет! Говорю же тебе! — резко оборвала Анжелину служанка.

Анжелина почувствовала, что в глубине ее души зарождается смутная тревога. Разумеется, Малькольм Брунел был очаровательным мужчиной, куртуазным, безукоризненно воспитанным. Однако Анжелина не понимала некоторых его двусмысленных выражений, ей не нравилась его манера смотреть на нее.

«Почему Жерсанда, ставшая такой домоседкой, без малейших колебаний решила ехать в Люшон?» — спрашивала себя Анжелина.

Но было слишком поздно искать разгадку этой маленькой тайны. К тому же молодая женщина не хотела упускать возможность провести вместе с сыном три недели под крышей родного дома. В этот момент Анри проснулся. Он тут же увидел Анжелину и протянул к ней руки.

— Иди ко мне, мой малыш! — взволнованно воскликнула Анжелина.

Через час Жерсанда де Беснак, Октавия и лорд Брунел садились в фиакр, который они накануне наняли у некого Альбера Равье, сдававшего внаем три экипажа. В его конюшне, расположенной недалеко от ярмарочной площади города, стояли четыре вороных лошади с мощной грудью. У Равье работали знающие кучера, всегда одетые в рединготы и широкополые шляпы.

Анжелина, Розетта и Анри принялись махать руками вслед фиакру. Все происходило на площади с фонтаном, так что свидетелями отъезда стали Мадлена Серена, хозяйка таверны, и ее служанки. По воле случая при этой сцене присутствовали Жермена и Огюстен Лубе, направлявшиеся к вечерне.

— Гугенотка, якшающаяся с лордом из Соединенного Королевства! Ну и дела! — обратился сапожник к своей супруге. — Черт возьми! Если бы моя дочь не попала под влияние этой чудаковатой старухи…

— Вечно ты чем-то недоволен, Огюстен! — заметила Жермена. — Прекрати ворчать, а то вечером у тебя заболит живот. Посмотри, Анжелина, похоже, довольна. А как она прижимает малыша к груди! Как жаль, что она никак не выйдет замуж. Господи! До чего же красивая девушка!

— Да уж! — откликнулся сапожник. — Только надо, чтобы она нашла обувь по размеру!

Это было любимое выражение Огюстена Лубе, всегда вызывавшее у его клиентов улыбку. Жермена ласково ему улыбнулась.

Глава 3

Возвращение в родные края

Деревня Монжуа, суббота, 28 мая 1881 года

— Тужьтесь, мадам, хорошенько тужьтесь! Еще раз! Еще! — умоляла Анжелина. — Крепитесь! Все скоро закончится!

Рожавшая женщина покачала головой. Ее лицо было искажено не только от боли, но и от возмущения. В голубых глазах читалась паника. Мать и бабушка поддерживали женщину за плечи и тоже подбадривали ее:

— Тужься, Морисетта, тужься! Он выходит, твой малыш! Слушайся мадемуазель Лубе!

— Надо же, дочь моя, ведь это твой четвертый стучится в дверь! Для других ты так не старалась!

Морисетта глубоко вздохнула. Ее лицо вновь исказилось от боли. Затем она нагнулась вперед, сделав над собой невероятное усилие. Из ее груди вырвался протяжный крик, а молодая повитуха обхватила своими тонкими руками головку ребенка.

— Браво! Он здесь! Продолжайте тужиться, иначе вы сожмете его плечи, мадам, — посоветовала Анжелина.

Роженица захрипела от изнеможения, но прислушалась к совету. Через мгновение ребенок полностью вышел из материнского чрева.

— Прекрасный мальчик, — сказала Анжелина. — Отдохните немного. Вскоре вы почувствуете последний спазм — это отойдет послед.

Новорожденный громко и пронзительно закричал. Красный, покрытый слизью, он уже размахивал своими крошечными ручками. Глаза его были закрыты, а рот, наоборот, широко открыт.

В ответ на этот крик Морисетта расплакалась. Это была обычная реакция, ничуть не удивившая Анжелину. Мысли молодой повитухи вновь вернулись к Анри, которого она на рассвете, когда мать Морисетты прибежала к ней за помощью, оставила на попечении Розетты. После отъезда Жерсанды она впервые покидала своего ребенка на несколько часов.

Это мучило Анжелину, поскольку она хорошо помнила первый вечер, проведенный ее сыном в доме на улице Мобек. Все происходило не так, как она себе заранее представляла. Поиграв во дворе в мячик, малыш принялся звать Октавию и свою маму. Он не захотел есть овощной суп и довольствовался кашей с медом. А когда Анжелина принялась укладывать сына спать, Анри расплакался, со страхом озираясь по сторонам, — его пугала незнакомая обстановка, и не только громоздкий комод, но и занавески на окнах. А когда он все же лег в кроватку после многочисленных колыбельных, то расплакался еще сильнее.

«Мне пришлось взять Анри к себе в кровать, и он в конце концов успокоился, — вспоминала Анжелина. — Розетта пошла за Спасителем, поскольку Анри непременно хотел увидеть собаку. Мне пришлось уступить его капризу, в таком отчаянии я была. По сути, он меня плохо знает. Я всего лишь его крестная мать, и в иные дни даже не прихожу, чтобы поцеловать его. Теперь дела наладились, но он спит либо со мной, либо с Розеттой. Детская кроватка оказалась ненужной».

Задумавшаяся Анжелина перерезала пуповину. Бабушка тут же подхватила младенца, чтобы вымыть его. Ванночкой служил мятый, местами ржавый цинковый таз. В доме, где была только одна комната с пожелтевшими стенами, царила нищета. Морисетта дала жизнь своему ребенку, лежа на деревянной кровати, стоявшей в углу, около очага, в котором горел слабый огонь. Лучи полуденного солнца едва проникали внутрь: дверь закрыли, а окно было слишком узким.

— Его надо отнести, этого малыша, мадемуазель Лубе, — сказала пожилая женщина. Ее нижняя губа дрожала. — Мы не смогли сказать вам об этом заранее, поскольку очень переживали за Морисетту, у которой болел низ живота.

— Унести? — повторила повитуха. — Но почему?

Наступил самый неприятный момент, хотя и тесно связанный с ремеслом Анжелины. За шесть месяцев своей практики в Сен-Лизье и окрестных деревнях ей пришлось отдать девочку, которой едва исполнилось двенадцать часов, сестрам из монастыря бенедиктинок в Сен-Жироне. Монахини согласились отвезти малышку в сиротский приют в Фуа на поезде. Анжелине до сих пор было горько вспоминать об этом.

«В больших городах новорожденных, от которых хотят избавиться, кладут у ворот. Достаточно позвонить в колокольчик, висящий на воротах монастыря или приюта, и тут же уйти. Господи, я никогда не смогла бы бросить Анри! Однако же он так и не узнает, кем я прихожусь ему на самом деле. Но, по крайней мере, он будет расти в достатке. Его будут сытно кормить, хорошо одевать, холить и, главное, любить, — думала Анжелина. — А какое будущее ждет этого несчастного младенца?»

— Я не могу оставить его, — объяснила новоявленная мамаша Анжелине. — Мой муж умер этой зимой, когда я была на третьем месяце беременности. Двоих детей, десяти и восьми лет, я отдала на ферму около Памье.

— Я воспитываю самую младшую, Амелию, — продолжила мать Морисетты. — Этим летом ей исполнится три года. Мой муж Жанно поденщик. Мы отнюдь не купаемся в золоте, отнюдь нет.

— Не сомневаюсь, — пробормотала смущенная Анжелина. — Но не волнуйтесь, вы мне ничего не должны.

Хотя молодая женщина зарабатывала мало, у нее был собственный дом и она всегда могла рассчитывать на щедрость Жерсанды де Беснак.

— Я зарезала курицу. Сейчас я вам ее дам, — поспешно сказала пожилая женщина дрожащим голосом. — Если бы я была здоровее, то позаботилась бы о малыше. А Морисетта нашла работу в городе.

— В Тарбе, — уточнила Морисетта. — Меня взяли кормилицей! У меня и так было молоко, а после этих родов его только прибавится. Меня ждут на следующей неделе. Хозяйка уже прислала билет на поезд.

Анжелина знала, что спорить бесполезно. К тому же она не должна была вмешиваться в жизнь семей, в которые ее звали, оказывая ей тем самым полное доверие.

— Это ваше окончательное решение? — все же спросила Анжелина. — Дамы, ведь вы никогда больше не увидите этого ребенка.

Морисетта, ее мать и бабушка не колебались ни секунды. Они хором жалобно сказали «да».

— Я вдова, да и пенсию не получаю, — угрюмо проворчала Морисетта.

— Хорошо. В таком случае вы должны подписать бумагу, подтверждающую ваше решение. Кто-нибудь из вас умеет писать?

На этот раз все они смущенно произнесли «нет». Анжелина не удивилась. Она села за стол, заставленный грязной посудой, и вытащила из саквояжа лист бумаги. Пока она писала, женщины смотрели на нее с глубоким уважением.

— Мадам, поставьте крестик вот здесь, — произнесла Анжелина, протягивая бумагу своей пациентке.

В тягостной тишине мать Морисетты протянула Анжелине ребенка, запеленатого в кусок ткани. «Он спит, несчастный! — подумала Анжелина. — Он не получит права припадать к материнской груди, не удостоится поцелуев в лобик. Для него роскошью станет даже козье молоко».

Анжелина в задумчивости села в коляску, прижимая ребенка к себе. Мать Морисетты помогала ей. К задку коляски была крепко привязана прочная корзина с подушкой. Ни одна повитуха не могла обходиться без такой корзины, ведь порой случалось, что ребенка надо было везти довольно далеко.

— Не волнуйтесь, мадам. Я поставлю корзину между ног. Мне надо торопиться, он скоро проголодается. Но в приюте у сестер есть все необходимое. Ваша дочь выбрала имя? Возможно, имя отца, в память о нем…

— Черт возьми, что за пустая болтовня! Оказать честь пьянчужке, каким был мой зять! Нет уж, спасибо! Выбирайте сами — Жозеф, Пьер или Жан!

В то время это были самые распространенные имена, имена наиболее почитаемых святых. Но в деревнях жило столько Жанов и Пьеров, что при крещении младенцу давали еще и прозвище, чтобы за оловянными стойками таверн знали, о ком идет речь: о Жане из Ансену или о Жане из Мореса[11]. В разговорах также упоминались Жан Тряпичник или Жан Лесник.

— Тогда Пьер! — вздохнула Анжелина. — А курицу оставьте себе. Сварите ее. Морисетте сейчас нужен наваристый бульон.

Через несколько минут Анжелина выезжала из Монжуа по узкой мощеной дороге, ведущей прямо в Сен-Лизье, до которого было примерно три километра. Несмотря на свое горячее желание поскорее очутиться на улице Мобек, молодая женщина поехала в Сен-Жирон.

«Я напрасно беспокоюсь. Это глупо, — размышляла Анжелина. — Розетта прекрасно заботилась о своих братьях. Она обещала мне не оставлять Анри без присмотра ни на мгновение. Я отдам младенца и тут же поеду домой. Я буду играть со своим сыночком, умою и переодену его».

Она пустила кобылу медленным аллюром, так что коляску не трясло.

Анжелина погрузилась в размышления, убаюканная монотонным стуком железных колес.

«Судьба играет с нашими чувствами и мечтами. Некоторые семьи счастливы, когда у них рождается такой прекрасный малыш, как этот. Морисетта даже не взглянула на своего ребенка. Неужели она такая жестокая? Или она уже достаточно нарожала детей, которым не в состоянии обеспечить достойное существование?»

Неожиданно перед глазами Анжелины возник образ Жана Мессена. Он предстал перед ней таким, каким был в ту трагическую ночь, когда повитуха была вынуждена сообщить несчастному отцу о смерти столь желанного сына. С тех пор прошло дней десять.

«От разочарования и отчаяния он чуть не сошел с ума. Вчера я получила письмо от его матери. Она отговаривает меня приезжать, чтобы осмотреть ее сноху. А ведь та все время жалуется на боли! Ее груди распухли от молока».

Анжелина ехала через дубраву, отдыхая в благодатной тени от жарких лучей майского солнца. Вдруг ее поразил очевидный факт.

— О, Бланка, стой! — приказала Анжелина, натягивая вожжи.

Кобыла фыркнула, но послушно остановилась. Молодая повитуха нагнулась к спящему младенцу. Коричневатый пушок покрывал его круглую головку, руки и ноги вспотели.

— Боже мой! Если бы я… если бы я осмелилась! — прошептала Анжелина. — Возможно, этот невинный младенец еще долго не будет усыновлен… А если его усыновят… У меня есть документ, подтверждающий, что мать отказалась от него… Но я не могу поехать к Мессенам… У меня ничего не выйдет…

Анжелина пустила Бланку размашистой рысью, но это, похоже, не причиняло младенцу никакого беспокойства. Жерсанда де Беснак купила новую коляску с хорошими рессорами. Маленький Пьер спокойно спал.

Через два часа Анжелина въезжала на ферму Мессенов. Бланка пронзительно заржала, приветствуя одного из своих сородичей, стоявшего в стойле. Лошадь в ответ тоже заржала. На шум из дома вышел хозяин. Он тут же увидел коляску и подозрительно посмотрел на молодую повитуху и сидевшую рядом с ней монахиню. Монахиня, облаченная в рясу, держала на коленях какой-то сверток.

— Я помогу вам выйти из коляски, сестра, — прошептала молодая женщина.

— Не стоит, мадемуазель, благодарю вас, — ответила монахиня. — Я привыкла к таким экипажам. Молите лучше Господа и Деву Марию, чтобы мне удалось найти нужные слова.

Жан Мессен стоял на пороге дома, уперев руки в бока. Выражение его лица могло отпугнуть любого гостя, но сестра Поль не боялась горячих голов, особенно в тех случаях, когда ей предстояло выполнить столь важную миссию. Решительным шагом она направилась к хозяину фермы.

Воодушевленная непреклонной волей монахини, сразу же согласившейся ей помочь, Анжелина ждала на почтительном расстоянии, призывая на помощь все силы небесные.

— Мсье Мессен, я приехала вместе с мадемуазель Лубе, которую вы хорошо знаете, — без всяких преамбул заявила монахиня. — Она дипломированный специалист, к тому же весьма порядочная женщина. Она хочет осмотреть вашу супругу, чтобы убедиться, оправилась ли мадам Мессен после родов.

— И что? Она что, проглотила язык? Или не хочет говорить со мной? — проворчал Мессен. Он озадаченно смотрел на ребенка, которого держала на руках незваная гостья. — А этот ребенок откуда взялся?

— Ах, этот бедный малыш! — воскликнула сестра Поль. — Это новорожденный мальчик, которого я должна отвезти в сиротский приют в Фуа. Осмотрев вашу супругу, мадемуазель Лубе отвезет меня на вокзал.

Озадаченный Жан Мессен погладил бороду. Он еще не пришел в себя после смерти ребенка, но все же был поспокойнее. Ему было немного стыдно за свое поведение.

— Я приехала, мсье, — продолжала монахиня, — по одной простой причине. Мадемуазель Лубе попросила меня оказать ей эту услугу, поскольку полагает, что вы охотнее выслушаете преданную служительницу нашего Господа. Как я поняла, вы велели ей даже не приближаться к вашей ферме.

— Ба! В ту ночь я был сам не свой, надо признать, сестра, — признался Мессен. — Я десять лет ждал наследника, а мой сын родился синим, неподвижным… А ведь я молился, ставил в церкви свечи! Что вы хотите? Мною овладела ярость. Я потерял над собой контроль.

— Это ужасное несчастье, мсье. Но, возможно, Господь пошлет вам радость вновь стать отцом.

В эту самую минуту ребенок проснулся и, будучи голодным, засунул свой крохотный кулачок в рот. Жан Мессен жадно смотрел на него.

— Послушайте, нельзя, чтобы этот малыш громко плакал. От детского плача у моей жены сердце разрывается. А кто его родители?

— Его мать овдовела зимой. Она нашла себе место кормилицы. Семья живет в нищете, мсье. Могу ли я отойти в тень и попросить у вас стакан воды? Он хочет пить.

Анжелина следила за происходящим, сидя в коляске. Увидев, что сестра Поль и Мессен вошли в дом, она выбралась из экипажа и отвела Бланку в тень. Анжелина быстро привязала кобылу к дереву, поскольку ей на помощь не вышел никто из батраков. Затем она пересекла двор и постучала в открытую дверь.

— Входите! Входите! — проворчал хозяин дома.

Охваченная сильным волнением, молодая женщина вновь оказалась в просторной кухне, где ее принимали с радушием и уважением до трагических родов мадам Мессен.

— Здравствуйте, мсье, — примирительным тоном произнесла Анжелина, глядя прямо в глаза мужчине. — Мне хотелось узнать, как чувствует себя ваша супруга. Повитуха, достойная так называться, обязана навещать своих пациенток после родов, как и до них. По крайней мере, тогда, когда ее зовут, едва начинаются схватки.

— Не утруждайте себя, мадемуазель. — Жан Мессен вздохнул. — Моя жена все мне объяснила. Ребенок не спешил появляться на свет, но это ее не беспокоило. Я не могу ее упрекать. Ей так тяжело было хоронить нашего малыша! Поднимайтесь. Моя мать там, рядом с ней. Надо сделать так, чтобы у нее пропало молоко. Кажется, для этого надо есть петрушку.

— Да. И мяту тоже, — подтвердила Анжелина, направляясь к лестнице в глубине комнаты.

Анжелина поднималась по ступеням, всей душой надеясь, что сестре Поль удастся достичь своей цели. Увидев Анжелину, Ирена Мессен вскрикнула от удивления. Ее свекровь нахмурилась, возмущаясь дерзостью той, которую называла девицей со странным взглядом.

— Э, надо же! Вы что, не получили мое письмо? — неприязненно спросила она.

— Разумеется получила. Благодарю вас, но я решила обойтись без ваших советов. Простите, что я вошла в спальню без стука, но дверь была приоткрыта. Мадам Мессен, я должна вас осмотреть. У вас были небольшие разрывы… вашей интимной плоти.

Вместо ответа мадам Мессен расплакалась. Анжелина заметила, что глаза у нее были красными, а нос распух от пролитых слез.

— Уж пусть бы я испытывала еще большие муки, но сейчас имела бы возможность прижать малыша к груди! О, мадемуазель! Какое несчастье! Когда я пришла в себя, муж сказал мне, что наш сын родился мертвым. Какое горе…

Молодая повитуха кивнула и присела на край кровати, что она нечасто себе позволяла.

— Мне действительно очень жаль, — прошептала она. — Вы уже вставали? Я знаю, что в прошлом женщинам советовали не вставать с кровати в течение нескольких недель. Но я считаю необходимым как можно быстрее возвращаться к обычной жизни. Особенно если нет внушающих тревогу кровотечений.

— Что за идея! — воскликнула мать Жана Мессена, поднимая глаза от своего вязания. — Раньше вставали на сороковой день после родов. А вы со своим эфиром…

— Мой эфир, мадам, облегчает страдания пациенток, когда роды проходят очень тяжело и вызывают страшные боли. В определенных случаях его применяют и акушеры Тулузы. А сейчас, если вы согласитесь выйти на минуту…

— Это еще почему? — возмутилась женщина. — Я присутствовала при родах. Осматривайте Ирену, я отвернусь.

— Свекровушка, послушайтесь мадемуазель Лубе. Мне так будет удобнее.

Обстановка начинала накаляться, когда в тихом доме раздались пронзительные крики новорожденного. Озадаченная Ирена Мессен приподнялась, упираясь руками в матрац.

— Что это, Господи?

— Я должна была предупредить вас, мадам, — сказала Анжелина. — Я не осмелилась приехать одна, ведь ваш муж запретил мне являться сюда. Я везла сестру Поль на вокзал: ей предстоит отдать младенца в сиротский приют в Фуа. Я попросила ее сопроводить меня. В ту ночь мсье Мессен был вне себя от ярости, но он просто впал в отчаяние. Сейчас, похоже, он немного успокоился.

Любопытство старой мадам Мессен заставило ее встать и поспешно спуститься в кухню.

— Красивый мальчик, появившийся на свет около трех часов назад, — добавила Анжелина. — Не буду скрывать от вас… Мне в голову пришла одна мысль, когда я узнала, что мать намерена отказаться от ребенка…

— Скажите… — прошептала Ирена.

На первом этажа сестра Поль, которую ничуть не смутил приход матери фермера, продолжала говорить, держась с завидным достоинством:

— Мсье Мессен, буду с вами откровенна. Разумеется, мадемуазель Лубе спокойнее здесь в моем присутствии, но есть и другая причина. Вы потеряли столь желанного сына, а этот малыш, которого я держу на руках, вырастет в стенах сиротского приюта. Сейчас редко усыновляют детей. Как только он достигнет определенного возраста, социальная служба устроит его на ферму, где он будет заниматься сельскохозяйственными работами. Не возьмете ли под свою опеку этого очаровательного херувима? Он здоровый, крепкий, а материнское молоко сделает из него выносливого весельчака. Вы совершите доброе дело, не так ли? Не говоря уже о том, что он заполнит пустоту, образовавшуюся после смерти вашего сына. Подумайте о своей супруге. Она успокоится, когда у нее появится возможность кормить и нянчить ребенка.

Жан Мессен недоверчиво смотрел на монахиню. Его мать, стоявшая за скамьей, на которой он сидел, тут же принялась возражать:

— Не слушай ее, Жанно! Подумать только! У нас ведь не приют для бездомных! Да и люди, бросающие детей, не пользуются уважением. Более того, моя сноха может еще забеременеть и подарить малышей моему сыну. Они-то будут родные.

— Полно, мать! Давай поговорим с сестрой. Ирена уже не молода. Мы и так с трудом зачали парнишку.

Он прослезился от избытка чувств, не спуская глаз с младенца, который кричал во все горло.

— Моя жена, наверно, его слышит, черт возьми! — проворчал он.

— Разумеется слышит! Это, Жанно, уловка повитухи.

— Наш Господь Иисус сказал: «Пустите детей приходить ко мне!» — процитировала монахиня. — Когда мадемуазель Лубе позвонила в колокольчик на воротах нашего монастыря, я ей открыла. Едва увидев малыша, я подумала, что этот невинный младенец может составить счастье супругам, лишенным радости быть родителями.

Растерявшийся фермер покачал головой. Он вновь внимательно посмотрел на новорожденного, которого охотно взял бы на руки, настолько велико было его желание растить и любить мальчугана.

— Полагаю, мне придется дать ему свою фамилию, — прошептал он.

— Да, если вы официально усыновите его в присутствии нотариуса, — подтвердила сестра Поль.

— Но тогда все узнают, что он мне не родной.

— И все будут смеяться над тобой, сынок, что ты подобрал нищеброда, — злорадно проворчала старуха, скривив рот.

— Или все станут хвалить мсье за его щедрость и милосердие, — возразила монахиня.

Шаги на лестнице заставили их замолчать. В кухню вошли Анжелина и Ирена Мессен.

— Жан, я хочу взглянуть на малыша, — умоляюще сказала Ирена. — Мне доставило бы удовольствие прижать его к груди, мне полегчало бы. Возможно, тогда воспоминания о том, как я держала на руках нашего малыша, не подававшего признаков жизни, не так терзали бы меня.

Не дожидаясь ответа фермера, сестра Поль встала и протянула ребенка его супруге. Ирена хотела взять малыша, но Жан Мессен запретил ей делать это. Он тяжело поднялся и протянул руку.

— Если ты посмотришь на него, тебе станет его жалко. И ты устроишь мне тут представление, чтобы он остался у нас. Я не хочу этого. Если этот дом и земли будут проданы после моей смерти, если у меня не будет наследника, что ж поделаешь! Но я не хочу воспитывать мальчишку, о котором ничего не знаю. Вам лучше уйти, сестра. И вам тоже, мадемуазель Лубе.

Ирена, поддерживаемая Анжелиной, расплакалась. Между двумя всхлипами она нашла в себе силы взглянуть на красивого мальчика, который мог бы стать ее сыном, на крепкого розовощекого младенца, который то и дело попискивал. Но она не осмелилась высказать свое мнение или настоять на том, чтобы мальчика оставили в семье.

— Идите ложитесь, сноха! — приказала свекровь. — Если Господу будет угодно, в следующем году у вас появится ваш собственный малыш. В доме Мессенов чужаки не нужны.

Монахиня поняла, что настаивать бесполезно. Она закрыла ребенка пеленкой.

— Ну, давайте поторопимся. Невинному младенцу нужно как можно скорее поесть. Пойдемте, мадемуазель Лубе.

— Но… Почему вы отказываете этому малышу в достойной жизни? — воскликнула молодая повитуха.

— Мать запретила мне делать глупости, — ответил хозяин дома. — Я чуть не поддался порыву чувств, но ваши проблемы меня не касаются.

— Это не проблемы, это ребенок, которому всего несколько часов! — сухо возразила молодая женщина.

Сестра Поль испуганно посмотрела на Анжелину. Она поспешно откланялась и вышла. Анжелина в отчаянии последовала за ней.

— По крайней мере, мы попытались, — сказала она, сев в коляску. — Ирена Мессен согласилась бы взять ребенка. Свекровь не смогла бы помешать ей.

— Решать мужу. И его решение было твердым, — грустно произнесла монахиня. — Пути Господни неисповедимы, мадемуазель. Судьба Пьера сложится не так, как вы хотели.

— Да, сиротский приют, латаная одежда, плач по ночам, а с восьми лет — тяжелая работа в горах или у фермера.

— Вы не должны принимать эту неудачу так близко к сердцу. Вы только начинаете работать. Поверьте, вам часто придется приносить нам малышей, от которых отказалась семья. Ваша самоотверженность делает вам честь. Однако вам не пристало устраивать сирот.

— Я знаю, сестра. Простите меня за то, что задержала вас и впутала в эту безнадежную историю.

— Я верю в Божественное Провидение, как и вы. Мы совершили ошибку.

Анжелина чувствовала себя подавленной и разочарованной. Она думала о Луиджи, который столько лет искал своих родных, колеся по дорогам Южной Франции. «Он называл себя сыном ветра, бродягой, довольным своей судьбой, но он страдал, потому что его отвергли отец и мать». Ей было еще горше оттого, что ее собственный опыт был не менее скорбным. Разве она не отдала Анри сразу после его рождения кормилице из Бьера Эвлалии Сютра? Это было одним из самых ужасных воспоминаний Анжелины, наряду с воспоминанием о нелепой смерти ее матери Адриены.

— Не терзайте себя, — продолжила монахиня, любовавшаяся безукоризненным профилем Анжелины. — Я попрошу за Пьера сестер сиротского приюта. Возможно, он быстро найдет семью.

— Ну конечно, его зовут Пьер, — вздохнула Анжелина. — Чуть не забыла.

Анжелина пустила кобылу рысью по прямой песчаной дороге, ведущей в Сен-Жирон. Когда они приехали в городок, Анжелине пришлось пробираться среди телег и фиакров, загромождавших главную улицу, чтобы попасть на маленький вокзал, откуда поезда уходили в Фуа, самый крупный город департамента.

Через четверть часа сестра Поль и ее протеже сели в вагон. Локомотив выпустил облако белого пара. Анжелина с тяжелым сердцем смотрела, как удаляется состав. Ей хотелось плакать. «Это послужит мне хорошим уроком, — говорила она себе. — Я только усугубила страдания мадам Мессен. Чудес не бывает».

На улицу Мобек Анжелина вернулась в четыре часа. Ворота были широко распахнуты, а Спаситель не бросился ей навстречу. Это рассердило Анжелину. «Собака, вероятно, убежала! — подумала она. — Но где Анри и Розетта?»

Двор был пуст, в доме царила тишина. Анжелина распрягла Бланку и поставила ее в стойло. Кормушка была полна сена, рядом стояло ведро с чистой водой.

— Отдыхай, моя красавица, — обратилась Анжелина к кобыле. — Сегодня ты хорошо потрудилась. Лучше, чем я.

Пол кухни был тщательно подметен, в очаге догорали угли. На безукоризненно чистом столе Анжелина заметила тарелку, накрытую полотенцем. Приподняв полотенце за уголок, она увидела кусок румяного омлета, посыпанного мелко нарезанным луком.

— Мой обед! Это хорошо, я ведь с утра ничего не ела, — пробормотала она.

Такое внимание растрогало Анжелину. Она на цыпочках поднялась на второй этаж, заинтригованная непривычной тишиной, стоявшей в доме.

— Розетта! — тихо позвала Анжелина, услышав, что из спальни доносится песня.

Умилительная картина, открывшаяся взору Анжелины, мгновенно улучшила ее настроение.

Лежа рядом с мальчиком, Розетта пела колыбельную и гладила его по головке. Закрыв глаза, Анри сосал свой пальчик, хотя с этой привычкой он расстался уже несколько месяцев назад.

— Наш шалун не хотел спать, мадемуазель, — объяснила Розетта шепотом. — Он все время звал вас. Свою «клестную», как он говорит. Я не могла ждать вас во дворе, около ворот. И тогда я их открыла.

— Чем Спаситель и воспользовался.

— Да нет же, мадемуазель Энджи! Вы что, ослепли?

Молодая женщина внимательно посмотрела на кровать. Под одеялом вырисовывались очертания чего-то массивного. Развеселившись, Анжелина подошла к кровати и пощупала эту массу рукой.

— Мы были под надежной охраной, согласитесь! — Розетта фыркнула.

— Собака лежит на моих простынях! Спаситель испачкает их и напустит блох!

— Но Анри был так рад! Смотрите! Ваш малыш спит без задних ног!

Анжелина легла рядом со своим малышом, несказанно радуясь, что наконец-то приехала домой.

— Как прошли роды? — спросила Розетта.

— Это было ужасно. А потом я поступила весьма опрометчиво.

— Расскажите!

Не отрывая глаз от личика своего обожаемого сына, Анжелина тихо поведала о своих печальных приключениях. Розетта внимательно выслушала ее, а потом вкрадчивым тоном сказала:

— Конечно же надо было попытаться. Не корите себя. Добрый Боженька свидетель, что вы действовали из лучших побуждений, что ваша мысль… Мне тоже пришла в голову одна мысль, когда я играла с вашим малышом в мячик. Теперь мастерская мсье Лубе почти пустая. Он прав, ваш отец. Надо навести там порядок, побелить стены, вымыть окна. Ведь помещение-то просторное.

— И что я там устрою, сестренка? — ласково спросила Анжелина.

Розетта ослепительно улыбнулась. Она каждый раз дрожала от волнения, когда так называемая хозяйка называла ее сестренкой.

— Диспансер! — торжественным тоном ответила Розетта.

— Как это — диспансер? Я не доктор и не медсестра, Розетта. Почему ты подумала о диспансере?

— Однажды Валентина водила туда Реми, нашего брата, поскольку он сильно кашлял. Они ездили в Сен-Годан, а я сопровождала их. Знаете, мне очень понравилось это место. Там все белое. Прелестная дама в белом халате осмотрела нашего Реми и дала нам сироп. Я помню, что там была одна мать со своим больным сосунком. И вот что я представила себе. Там будет стоять стеклянный шкаф со всем необходимым: со спиртом, бинтами, мазью окопника и вашими инструментами. Рядом — кушетка, покрытая клеенкой, стулья. А в уголке — ваш стол. Лакированный стол с письменным прибором. Я уверена, что мое предложение понравится мадемуазель Жерсанде, и она подбросит вам деньжат.

— Даже если бы я захотела, то все равно не смогла бы открыть подобное заведение. Мне не дали бы разрешения. Я повитуха, только и всего. Кроме того, мне неприятно жить на подачки мадемуазель.

Анжелине жаль было разочаровывать Розетту, но та не хотела признать себя побежденной.

— Вы не обязаны называть это диспансером и тратить огромные деньги. Нужно лишь приложить руки. На чердаке полно мебели. Я приведу ее в порядок. Пациентки будут приходить на осмотр до родов. Вы прекрасно умеете управляться с новорожденными. Послушайте, у вас будет возможность обучать местных дам вашей знаменитой гигиене. Ведь теперь благодаря вам мне приходится мыть все места с мылом. И не возражайте! В прошлом месяце вы вернулись из Лакура очень расстроенная, потому что женщина, у которой вы принимали роды, была грязной, очень грязной.

— Увы! Я помню. Что ты хочешь, Розетта, некоторые женщины считают грехом содержать свои интимные места в чистоте. Они думают, что подмываются только распутные девки. Я каждый раз бросаю слова на ветер, когда советую пациентке пользоваться водой и мылом. И вынуждена сама мыть их, чтобы избежать заражения в том случае, если плоть разорвется.

— Уф! — Розетта вздохнула. — Мне жаль вас, мадемуазель. А мужики? Они тоже могли бы позаботиться о некоторых местах!

— Розетта, проказница! Как тебе не стыдно!

И хотя Анжелина сделала Розетте замечание, та тихо смеялась. Лукавый вид Розетты развеселил молодую женщину. Впрочем, Розетта была не так уж и не права. В конце концов Анжелина согласилась:

— Да, могли бы…

И они обе рассмеялись еще сильнее.

Сен-Лизье, улица Мобек, воскресенье, 29 мая 1881 года

Сидя на кровати, Анри играл с гребнем. Вопреки опасениям Анжелины, сейчас собиравшейся на мессу, малыш привык к своему новому образу жизни, окруженный лаской и заботой двух молодых особ. Он больше не звал свою маму и Октавию, хотя часто вспоминал о них.

На улице Мобек он пристрастился бегать босиком по плитам двора и есть хлеб, намазанный вареньем, в тени сливы, одетый в тонкую хлопчатобумажную рубашку и холщовые штаны. Спаситель не отходил от ребенка. Огромный пес питал к малышу исключительную привязанность, бегая за ним и ложась рядом.

— Вы видели, мадемуазель? Тому, кто тронет малыша, явно не поздоровится, — повторяла Розетта.

— Мне хотелось бы иметь фотографии Анри и Спасителя, — часто говорила Анжелина. — Особенно когда мой малыш гладит эту большую, белую как снег собаку, становящуюся тогда покорной, словно ягненок.

Молодая женщина понимала, что овчарка сыграла решающую роль в процессе, который она называла акклиматизацией своего ребенка. Этим утром она пыталась объяснить Анри, что собаке запрещено входить в собор.

— Я хочу взять Спасителя, — в третий раз пролепетал малыш.

— Анри, это невозможно. Спаситель останется здесь. Когда мы вернемся, ты вновь увидишь его.

Анжелина надела длинную коричневую хлопчатобумажную юбку и блузку с кружевным жабо и собрала волосы в высокий пучок. И только одна волнистая прядь кокетливо спадала на правое плечо. Розетта, тоже занятая своим туалетом, присвистнула:

— Какая вы красивая, мадемуазель Энджи!

— Энджи здесь, Энджи там! — проворчала Анжелина. — Я скоро привыкну к этому имени.

— Энджи красивая! — лукаво улыбаясь, повторил Анри. — Энджи, возьмем Спасителя на мессу!

Растроганная мать посмотрела на сына. В бархатном синем костюмчике с белым воротником, с волнистыми волосами, тщательно расчесанными на пробор, он выглядел таким очаровательным, что Анжелина не удержалась и взяла его на руки.

— Плутишка, проказник, шалопай! — нараспев повторяла Анжелина, кружась с Анри по комнате. — Какой же ты хитрец! Но Спаситель все же останется дома!

Малыш громко смеялся. Ему нравилась эта игра, ведь комната каждое мгновение меняла свой облик. Потолок с темными балками оказывался ближе, чем обычно, окно и занавески, казалось, летали вокруг него, а от молодой женщины, которую он называл своей крестной, исходил приятный запах лаванды и миндального молочка. Несмотря на свой столь юный возраст, он находил ее прекрасной.

— На ручки, на ручки! — воскликнул Анри. — Энджи, на ручки!

Анжелина прижала Анри к груди, и он обвил своими ручками ее шею, а потом поцеловал в обе щеки с радостной улыбкой.

— До чего же ты милый, мой малыш! — прошептала Анжелина со слезами на глазах.

Это был очень важный момент для Анжелины. Она дала себе слово официально стать матерью своего ребенка, чтобы больше не лгать ему. Это произойдет, когда она скажет правду своему отцу и всему городу.

«Я сделаю это! — думала Анжелина, лаская маленького мальчика. — Ну что ж, что я больше не буду повитухой. Я стану портнихой. Я должна всем пожертвовать ради Анри. Пусть люди осудят меня, пусть будут показывать на меня пальцем. Мне все равно. Я готова покинуть родные края и поселиться в другом городе. Жерсанда поймет меня. В лучшем случае она последует за мной. Розетта и Октавия тоже».

— Мадемуазель, пора идти, иначе мы опоздаем, — заволновалась Розетта. — Я пойду первой и запру Спасителя.

— Конечно, мы сейчас.

Как ни странно, но Анри забыл о своем желании взять с собой Спасителя. Церковная служба ничего не значила для малыша, но он вел себя безукоризненно. Толпа верующих, высокие своды, фрески с разноцветными рисунками производили на него огромное впечатление. А потом играла музыка. Из больших органов лились насыщенные и торжественные звуки.

Вскоре троица миновала арку и быстро пошла по улице Нобль. Там они встретили соседку — отъявленную сплетницу, которая с удивлением посмотрела на ребенка.

— Здравствуйте, мадемуазель Лубе, — сухо поздоровалась она. — Да это мальчик мадемуазель де Беснак, тот, которого она усыновила! Кажется, она и ее служанка уехали в Люшон.

— Они на водах, — ответила Анжелина.

— Без бедного крошки? И эта дама доверила его вам? Вы приглядываете за ним, правда?

— Да, мадам Вине, я приглядываю за ним. Я его крестная мать.

Женщина с сокрушенным видом подняла глаза к небу. Как только она оказалась далеко, Розетта показала ей в спину язык.

— Змея! — прошептала Розетта. — Болотная жаба!

— Замолчи! — велела ей Анжелина. — Что за поведение! Да еще перед исповедью!

— Нет, вы видели выражение ее лица? Она смерила меня таким взглядом с ног до головы!

— Потому что ты очаровательно выглядишь. Но мы должны поторопиться.

Розетта поправила свободную бледно-голубую кофту, хорошо сочетавшуюся с юбкой такого же цвета. Она проверила, не сбился ли белый чепец, закрывавший каштановые волосы, заплетенные в косы.

Они быстро добрались до площади с фонтаном, залитой серебристым светом утреннего солнца. На террасе таверны, окруженной тенистыми липами, уже сидели первые посетители. Одни пили белое вино, другие — ликер из корней горечавки, растения с крупными желтыми цветами, растущего на горных склонах. Вдоль стены собора стояло несколько экипажей, за лошадьми следили кучера.

— Надо же, сколько народу! — удивилась Розетта.

— Надо: прихожане пробуждаются весной! — пошутила Анжелина. — Зимой никогда не бывает столь многолюдно.

Анжелина чувствовала себя уверенной, на удивление сильной, счастливой, когда держала сына за руку. Случай свел Анжелину с ее отцом и Жерменой на паперти собора.

— Здравствуй, папа! Здравствуй, Жермена! Прекрасный день, не правда ли? — воскликнула молодая женщина.

На прошлой неделе сапожник дважды приходил на улицу Мобек. Он помогал Розетте наводить порядок в своей бывшей мастерской, не сводя глаз с Анри. И на этот раз он пристально вгляделся в лицо ребенка.

— Ты узнаешь моего отца? — спросила Анжелина у малыша. — Хочешь его поцеловать?

Анжелина подняла ребенка к лицу Огюстена, но тот отшатнулся, что неприятно поразило молодую женщину. Жермена возмутилась, но все же продолжала улыбаться.

— Пусть малыш поцелует тебя! Какой же ты медведь!

— Поговорим об этом после мессы! — проворчал Огюстен. — У меня нет никакого желания валять дурака перед ребенком, появившимся неизвестно откуда.

С этими словами, произнесенными угрожающим тоном, сапожник вошел в собор, увлекая за собой Жермену. Розетта скорчила гримасу.

— Э, мадемуазель Энджи! Да он ворчун, ваш отец!

— Или он понял, что я давно ему вру. В любом случае не стоит идти на мессу после того, как ты отказался поцеловать невинного мальчика двух с половиной лет. Впрочем, мне все равно.

Анжелина поставила сына на землю. Они вошли в собор и сели на одну из последних скамей. Знатные жители города и окрестностей всегда занимали места ближе к хорам, там, где стояли широкие соломенные стулья.

«Почему папа так сказал? — думала Анжелина. — Он всегда был мил с Анри. А сейчас он произнес жестокие, несправедливые слова, поскольку мы заставили его поверить, что Анри приходится племянником Октавии… Октавии, которая к тому же стала католичкой…»

Анжелина сдержала тяжелый вздох и сосредоточилась на службе. Розетта гладила ее по руке, желая хоть как-то поддержать. Постепенно молодая женщина успокоилась благодаря монотонной речи священника, звонким латинским словам, которые ей так нравились, и пению всех присутствующих. Свежий ветерок, врывавшийся в собор, усиливал запахи ладана, лилий и роз. Огромные букеты этих цветов украшали алтарь.

Сидевший по другую сторону центрального прохода Огюстен Лубе ни разу не обернулся. Но Жермена все время ерзала на месте. Каждый раз, когда ей удавалось поймать взгляд своей падчерицы, она одаривала ее сердечной улыбкой.

«Маме понравилась бы эта славная женщина. Она ухаживает за папой и никогда не сердится», — подумала Анжелина.

Ее взгляд, блуждая по собору, на мгновение задержался на лысой голове мэра города и худых плечах его младшего сына, собиравшегося поступать в семинарию. Неожиданно, к своему величайшему изумлению, Анжелина узнала мужчину, сидевшего к ней вполоборота и о чем-то беседовавшего с соседом.

«Оноре Лезаж, отец Гильема! — мысленно ужаснулась она. — Он несколько месяцев не приходил в собор!»

Присмотревшись к соседу Оноре Лезажа, Анжелина испытала новое потрясение. То, что она увидела, показалось ей чем-то нереальным, кошмарным сном.

«Боже мой! Это Гильем! Он вернулся!»

Возвратившись в жестокую реальность, Анжелина разглядывала силуэт своего возлюбленного, его гордо посаженную голову, мощный затылок, жесткие каштановые волосы. Да, он имел величественный вид. Отвечая отцу, молодой человек повернулся к Анжелине в профиль. «Он ничуть не изменился. Господи, до чего же он красив!»

Анжелину захлестнула разрушительная волна воспоминаний, сметавшая годы разлуки. Обезоруженная, ощущая сухость во рту, Анжелина дрожала всем телом. Она вновь стала влюбленной девушкой, уступившей плотскому желанию Гильема. Сначала это была девственница, обезумевшая от его ласк, затем послушная ученица, открывавшая для себя головокружительные удовольствия. Она инстинктивно провела пальцами по губам, как это делала после их сладострастных поцелуев.

— Мадемуазель, — тихо шепнула ей на ухо Розетта. — Что с вами? Вы такая бледная…

— Там, в первом ряду, Гильем Лезаж, — чуть слышно сказала Анжелина.

Теперь ей было жарко, тесно в своей одежде. Ее молодое тело, познавшее плотские утехи, вибрировало до боли.

— Черт! — шепотом выругалась Розетта.

Пожилой мужчина, сидевший рядом, возмущенно охнул. Он гневно посмотрел на девушку, посмевшую упомянуть нечистую силу на воскресной мессе.

— Мне очень жаль, мсье. — Розетта вздохнула. — Но у меня ногу свело.

Анжелина даже не обратила внимания на происшедший инцидент. Потрясенная, она не спускала с Гильема глаз. Вскоре он повернулся к миловидной белокурой женщине и ласково провел рукой по ее розовой щеке. «Наверно, его жена, — подумала Анжелина. — Особа его круга, богатая, хорошо воспитанная, которая доставляет радость семье».

Вскоре противоречивые чувства, обуревавшие Анжелину, уступили место негодованию. Этот человек бросил ее, предал. Это из-за него, из-за его коварства ей пришлось рожать одной в пещере, находящейся в долине Масса, расстаться со своим ребенком, врать снова и снова. И тут Анжелина испугалась. Возвращение Гильема могло означать для нее грядущие неприятности. Он вполне мог захотеть искать с ней встречи или же встретить случайно и, самое главное, узнать об их сыне.

— Розетта, — прошептала Анжелина, — прошу тебя, немедленно отведи Анри домой. Не спорь! Постарайся выйти незаметно. Никто не должен тебя увидеть.

Розетта кивнула в знак согласия. Она все поняла. Анжелина наклонилась к Анри и прошептала ему на ухо, что он скоро увидит Спасителя. Обещание магически подействовало на ребенка, и он послушно пошел за Розеттой. Молодая женщина вздохнула с облегчением и немного успокоилась.

«Я тоже могла бы уйти, — продумала она. — Но мне нельзя этого делать. Отец станет упрекать меня, если я уйду до причастия».

Анжелина вновь разнервничалась. Она не слышала слов молитвы, которую прихожане читали хором, была равнодушна к звукам органа. Она не знала, как ей себя вести. Ей в голову приходили противоречивые, порой безумные мысли.

«Возможно, Гильем здесь проездом. Он не задержится надолго, и мне удастся избежать встречи с ним. Но если он приехал навсегда, я должна сделать все, чтобы он поверил, как и все жители города, что Анри — племянник Октавии, которого усыновила Жерсанда. Боже мой! Если бы моя дорогая подруга была здесь, она дала бы мне верный совет. Теперь мне остается лишь запереться в своем доме. Впрочем, Гильему все равно, что стало со мной. Разве он искал меня взглядом среди прихожан? Нет, даже не пытался».

Анжелина твердила себе, что ее возлюбленный женат, что судьба навсегда разлучила их. В весьма нервозном состоянии она поднялась по окончании мессы. Священник готовил облатки. «Нет, я не пойду! — решила Анжелина. — Сейчас я вся соткана изо лжи и неуверенности. Я согрешила. Я полюбила вне священных уз брака. Я не имею права делать вид, будто я невинная и добропорядочная девушка».

Анжелину бросало то в жар, то в холод. Она выбежала на улицу. Кровь стучала у нее в висках, к горлу подступала тошнота.

«Гильем, будь ты проклят! — думала Анжелина, держась рукой за стену, освещенную солнцем. — Нет! Нет! Я не проклинаю тебя, ты не знал, что я ждала ребенка, нашего ребенка. Твоя мать не хотела принимать меня в семью, презирала за то, что я дочь Адриены Лубе!»

Чья-то рука сочувственно опустилась Анжелине на плечо, и ласковый голос взволнованно произнес:

— Бедная барышня, так не годится! В сумке я всегда ношу с собой флакон с мелиссовой водой. Не хотите подышать? А еще лучше возьмите две капельки на язык. Вы быстро придете в себя!

Анжелина узнала Мадлену Серена. Празднично одетая хозяйка таверны с нежностью смотрела на Анжелину.

— Да, спасибо, мадам, — тихо прошептала Анжелина. — Не знаю, что со мной. Я чуть не упала в обморок.

— Ну конечно! В соборе холодно, а когда вы выходите на улицу, вам сразу становится жарко. Заходите к нам, съешьте чего-нибудь.

— Возможно чуть позже.

Целебная жидкость, приготовленная больничным монастыря, старым братом Эдом, привела молодую женщину в чувство.

— Мне действительно стало лучше, — сказала Анжелина. — Как чувствуют себя Фаншона и малышка Луиза?

Хозяйка таверны удивленно взглянула на Анжелину. Потом, рассмеявшись, пожала плечами:

— Но ведь вчера утром вы их обеих осматривали!

— Правда, я видела их вчера. Простите, мадам Серена.

— Ладно, мне надо бежать, а то муж станет ругаться. Я приглашаю вас к нам в полдень вместе с вашей служанкой. Будут свиные ножки с фасолью.

— Ничего не могу обещать вам, — ответила Анжелина, которую затошнило от одного упоминания о сытном, жирном блюде.

Тем временем прихожане выходили из собора и направлялись к площади с фонтаном. Анжелина надеялась незаметно скрыться, но тут молодую женщину догнала ее мачеха. У Жермены, такой импозантной в бежевом платье с оборками, был вид заговорщицы. Неисправимая болтушка, она знала все обо всех и никогда не отказывала себе в удовольствии посплетничать, что удручало Огюстена. Но на этот раз Жермена была серьезнее обычного.

— Господи! Анжелина, берегись! Я не решалась предупредить тебя, а ведь должна была! Но если бы я пришла на улицу Мобек, твой отец насторожился бы.

— Что случилось, Жермена?

— О! Ты можешь называть меня мамой. Я так люблю тебя, малышка, и не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Сейчас Огюстен обсуждает заказ с мэром, и я выбежала на улицу, чтобы поговорить с тобой. Кое-кто исходит ядом. Это касается тебя! О горе! Какое горе!

Смертельно побледневшая молодая женщина стала опасаться наихудшего и не ошиблась.

— Что такое? Говори скорее, Жермена, прошу тебя!

— Говорят, что ты гуляла с парнем и от него забеременела. Это было три года назад, вот! Догадайся сама, кто позволяет себе клеветать на тебя? Некая Эвлалия Сютра. Она торгует колбасой и ветчиной на рынке Сен-Жирона. Уж не знаю, как эти сплетни долетели до твоего отца. С тех пор он пребывает в дурном настроении, все время ворчит, ругается… Ты должна прийти в полдень к нам на обед и дать ему понять, что все эти слухи тебя не касаются…

— Да, я приду. Спасибо, Жермена!

— Полно! Мама! Мне доставит удовольствие, если ты будешь звать меня мамой. Ну хорошо. Я убегаю, иначе Огюстен заподозрит неладное.

Потрясенная Анжелина напрасно боролась с охватившей ее паникой. Ее ноги стали ватными, грудь пронзила резкая боль. Ей хотелось и кричать, и плакать. «А ведь сегодня утром я во всем хотела признаться папе! — мысленно ужасалась она. — Но теперь меня прижали к стене. Боже, помоги мне! Что мне делать? Снова врать? Все отрицать, обвинять эту негодную Эвлалию в том, что она несет чушь? Или же наконец облегчить совесть, поделившись своей тайной с отцом?»

Перед глазами Анжелины возникло хитроватое лицо кормилицы, которой она доверила Анри. Это было в деревне Бьер, вскоре после тайных родов в пещере. «Эвлалия Сютра! Она и ее мать, похоже, сразу заподозрили, что я согрешила. Они постоянно задавали мне вопросы о родных Анри, а Эвлалия прямо заявила, что не собирается кормить своим молоком байстрюка. И мне пришлось выдумать целую историю! Господи, меня никогда не оставят в покое!»

Анжелина была погружена в эти невеселые размышления, как вдруг увидела, что к ней приближаются Гильем Лезаж и его супруга. Яркий солнечный свет делал молодую женщину еще более белокурой и розовощекой. На ней было прелестное светло-голубое платье, которое не могло скрыть выпирающий круглый живот. «О нет! — мысленно воскликнула Анжелина. — Она беременна! Примерно на шестом месяце!»

Что касается Гильема, он задорно подставлял солнечным лучам свое лицо уже не юноши, но мужчины. Столь же элегантный, как и его супруга, в сером рединготе, черных брюках и рубашке с жабо, он двигался плавно и гибко. Его каштановые волосы были коротко подстрижены, а над верхней губой красовались тонкие усы. Взгляд зеленых глаз буквально пронзил Анжелину насквозь. У нее не было возможности спрятаться.

— Мадемуазель Лубе! — воскликнул Гильем. — Какой сюрприз! Леонора, позволь представить тебе мою подругу детства.

Леонора вежливо улыбнулась и наклонила голову, еще сильнее сжав руку своего мужа.

Красавица, которую Гильем назвал своей подругой детства, не вызвала у нее никакой симпатии. Скорее она инстинктивно испытывала ревность. У хрупкой, наделенной соблазнительной грудью и осиной талией мадемуазель Лубе были восхитительные глаза редчайшего цвета — цвета фиалок или аметиста. Эти глаза с золотистыми ресницами казались настоящими драгоценностями, обрамленными изящным овалом лица.

— Здравствуйте, мадам, — тихо поздоровалась Анжелина.

В ответ Леонора сквозь зубы процедила приветствие. Гильем, пребывавший в прекрасном настроении, продолжил разговор:

— Мы уехали с островов. Тамошний климат не подходит моей дражайшей супруге. И вот я вернулся в родные края, чему очень рад. Я буду управлять землями Лезажей. Тут нужна твердая рука, а у моего отца силы уже не те. У братьев других забот хватает. Я слышал, что ты получила диплом повитухи и практикуешь здесь, в нашем городе.

— Здесь и в других местах, — твердым голосом уточнила Анжелина.

В душе Анжелины закипало негодование. Медоточивый, звонкий, радостный голос Гильема пробуждал в ней воспоминания о страстных часах, о которых она старалась забыть. Этот мужчина украл ее девственность, воспользовался ее наивностью, тем, что она была ослеплена любовью к нему.

— А чем ты занимался на островах? — тем не менее спросила Анжелина, немного оправившись от смущения, вызванного этой неожиданной встречей.

— Я управлял плантацией сахарного тростника, принадлежащей моему тестю. Там родился наш первенец, мальчик. Мы назвали его Бастьеном. Он остался в мануарии[12] с няней. Ему всего год и месяц. В таком возрасте ему не стоит посещать мессу.

И Гильем засмеялся торжествующим смехом самца, что полностью развеяло смятение Анжелины. Конечно, Гильем по-прежнему был красивым и соблазнительным, но за три прошедших года он возмужал, стал более грубым. Теперь Анжелина явственно видела, что ее бывший любовник — человек тщеславный и эгоистичный. «Ты нисколько не переживал о моей участи, — говорила себе Анжелина. — Тебе не было никакого дела до того, что я была в отчаянии, что я чувствовала себя несчастной, одинокой. Ты женился на богатой наследнице, которую будто бы обожаешь, и у тебя даже в мыслях не было позаботиться обо мне. У тебя есть еще один сын, но я позабочусь о том, чтобы ты никогда о нем не узнал!»

Леонора стала проявлять нетерпение. Это была миловидная молодая женщина с голубыми узкими глазами и светлыми ресницами. У нее был довольно крупный нос, розовые щеки и мясистые губы, которые, несомненно, вызывали у мужчин желание целовать их.

— Что же, до свидания, Анжелина, — вдруг раздраженно сказал Гильем. — Нам не стоит опаздывать на воскресный обед. Где отец? А фаэтон?

— До свидания, — ответила Анжелина.

В этот момент Оноре Лезаж отошел от группы мужчин, которые вели оживленный разговор. Это был высокий мужчина с поседевшими волосами. Поджав губы, он презрительно взглянул на Анжелину и даже не соизволил с ней поздороваться.

— Идемте, Леонора. Гильем, экипаж подан. Ты что, не заметил его? А ведь кучер махал тебе рукой!

— Сейчас иду, отец. Я и забыл, что в Сен-Лизье столько народу, и немного растерялся.

И Гильем громко расхохотался, словно забавно пошутил. Оставшись наедине с Анжелиной, он тихо сказал:

— Мне надо с тобой поговорить. Сегодня вечером, ближе к ночи, в нашей риге под дубами.

С этими словами он быстро пошел прочь. Каблуки его ботинок из красной кожи громко стучали по плитам.

«Какой мерзавец! — думала молодая женщина. — Это же надо, какой мерзавец! Никуда я не пойду».

Сама не своя от негодования и бессильной ярости, Анжелина быстро поднялась по улице Нобль. Розетта разжигала огонь под железным котелком. Сидевший на полу Анри играл в кубики. Спаситель лежал рядом и смотрел на малыша своими добрыми темными глазами.

— А, мадемуазель! Я сняла с малыша его красивые одежки и разогрела рагу, оставшееся от ужина. Но вы явно не в своей тарелке!

— Не волнуйся, я скоро приду в себя. Сейчас я не могу тебе ничего рассказать.

И Анжелина кивком указала на сына. Розетта, сгорая от нетерпения, подошла к ней.

— Можете! Рассказывайте же!

— Я боюсь, сестренка! Я так напугана! А ведь воскресенье так хорошо началось!

Они сели около раковины, на которую падал свет из овального окошка, и Анжелина шепотом поведала Розетте о происшедших событиях.

— Как поступить? — простонала она. — Я имею в виду с отцом. На свидание с этим нахалом я не пойду. И при первой же возможности я дам ему понять, что нам с ним не о чем говорить, тем более ночью. Он, наверно, думает, что я брошусь ему на шею! Меня больше всего бесит его отношение ко мне. О! Мсье женат, он отец семейства, а его белокурая супруга ждет второго ребенка. Я все прекрасно понимаю. Он всегда считал меня шлюхой и беззастенчиво пользовался мной. Если он собирается продолжить в том же духе, его ждет разочарование.

— Успокойтесь, мадемуазель. Мне тяжело смотреть, как вы переживаете. И вы вся дрожите.

— Я не дрожу.

— Лучше выпейте глоточек водки из той бутылки, что дала нам Октавия. Только глоточек, это взбодрит вас.

— Да, налей мне, Розетта.

Растерянная Анжелина села на скамейку, стоявшую у стены. Анри бросил кубики и засеменил к ней. Не пролепетав ни слова, малыш, как всегда, забрался к Анжелине на колени и принялся играть с кружевами на ее блузке. Потом закрыл глаза и засунул большой палец в рот.

— Мой дорогой, ты умеешь успокоить меня! — умилилась Анжелина.

С трудом сдерживая слезы, она принялась искать решение. Если бы Гильем не вернулся, она все же открыла бы отцу правду. Рьяный поборник нравственности, Огюстен Лубе сурово отчитал бы дочь, возможно, отверг бы ее, но со временем простил бы.

«Но к чему все это? — терзалась Анжелина, ласково гладя по шелковистым волосам своего малыша. — Разве можно вернуться в прошлое? Мадемуазель Жерсанда усыновила его, он носит ее фамилию. Это лучшая защита от Лезажей. В любом случае, даже если Гильем узнает, что у меня от него сын, он просто посмеется надо мной или постарается сделать так, чтобы его семья об этом никогда не узнала. Страница перевернута, рубеж перейден. Мне нечего бояться. Все должно быть по-прежнему. Анри де Беснак — мой крестник, племянник Октавии. И у папы не будет выбора. Ему придется в это поверить.

Розетта погладила Анжелину по плечу и протянула ей крохотный стаканчик, наполненный прозрачной жидкостью.

— Выпейте! Это поможет вам, — требовательно произнесла Розетта.

Анжелина покорно выпила. Алкоголь придал ей сил. Она почувствовала себя готовой к встрече с человеком, к которому питала безграничное уважение, — с Огюстеном Лубе.

Глава 4

Отцовский гнев

Жермена, вдова Марти, а ныне супруга Лубе, в отчаянии смотрела на кассуле. Обед подходил к концу, но ни ее муж, ни их гостья, Анжелина, не воздали должного столь вкусному блюду. Фасоль, политая гусиным жиром и томатным соусом, медленно остывала, равно как и колбаски и толстый кусок сала, нашпигованный гвоздикой.

— Огюстен, ты почти ничего не ел, — жалобно приговаривала она. — Да и ты, малышка, тоже.

— Я не голоден, Жермена, я расстроен.

Бедная женщина начала жалеть, что пригласила падчерицу на обед, не предупредив сапожника. Огюстен Лубе и так пребывал в плохом настроении, но когда он увидел Анжелину, входившую в дом с букетом роз, нахмурился еще больше. Отец и дочь сели за стол, не обменявшись ни единым словом. Их словно разделяла стена молчания.

— Ну что же, я принесу десерт, — огорченно сказала Жермена.

— Я помогу тебе убрать со стола! — воскликнула Анжелина, напуганная перспективой разговора, который ей предстояло начать.

Окна дома Жермены выходили на рыночную площадь, раскинувшуюся у стен монастыря. Это был довольно уютный дом с двумя небольшими комнатами на втором этаже и просторной комнатой на первом, служившей кухней и столовой. Оттуда дверь вела в лавку, где Альфонс Марти, первый муж хозяйки дома, торговал зерном. Теперь в лавке обосновался Огюстен, приспособив ее под мастерскую, куда он перенес почти все свои инструменты. В смежном с домом помещении было тепло зимой, да и заказчикам было удобно заходить в мастерскую с улицы.

Поставив котелок и грязные тарелки около раковины, Анжелина вновь села за стол. Отец неодобрительно взглянул на дочь.

— Не смотри на меня так, папа, — вздохнула Анжелина.

— Черт бы тебя побрал! — рявкнул Огюстен. — Я имею право знать, почему ты удостоила нас своим присутствием в это воскресенье, ты, которая раньше никогда сюда не приходила!

— Но, Огюстен, я же тебе сказала, что пригласила твою дочь! — воскликнула Жермена. — Господи, в том нет ее вины! Мне не выпало счастья быть матерью, и ее присутствие доставляет мне удовольствие!

Жермена поставила на стол стеклянную вазу, полную темно-красных вишен, и обратилась к Анжелине:

— Анжелина, ты могла бы прийти со своей служанкой и малышом де Беснаком. Они наверняка с аппетитом бы пообедали.

— В другой раз, — тихо ответила молодая женщина.

Сердце Анжелины бешено колотилось в груди, так ей не хотелось в очередной раз врать. Нет, хуже — оправдываться, глядя прямо в глаза отцу, отвергать обвинения Эвлалии Сютра, основанные на чистой правде.

— Папа, не стоит и дальше ломать комедию, — решилась в конце концов Анжелина. — Да, после мессы Жермена сказала мне, что именно не дает тебе покоя. Прости меня, Жермена, но если никто не хочет начинать разговор на эту тему, то начну я.

— Покарай меня Господь! Ты все же не смогла удержать язык за зубами! — возмутился Огюстен, сверля свою несчастную супругу яростным взглядом.

— Огюстен, когда нарыв созрел, его надо вскрыть, черт возьми! — ответила Жермена. — Тем хуже, если ты недоволен!

— Папа, как ты мог поверить подобным слухам? — довольно неубедительно начала Анжелина.

Ей с трудом удавалось изобразить возмущение, оскорбленную невинность. Но сапожника было сложно провести.

— Ты прекрасно меня знаешь! Я не шучу с нравственностью, и фамилия Лубе никогда не была запятнана. Когда Викторен, мой старый заказчик, передал мне слухи, которые распространяет эта бабенка, я сгорел со стыда.

— Я понимаю тебя, — сказала Анжелина. — Но ты должен помнить Эвлалию Сютра. Мама прибегала к ее услугам в качестве кормилицы. Впрочем, и к услугам ее матери, Жанны Сютра. Они из Бьера, из деревни, расположенной в долине Масса.

— Ты мне не сообщила ничего нового, — оборвал ее Огюстен Лубе. — Дочь моя, хочу честно тебе сказать, о чем я все время думаю со вчерашнего утра. Из песни слова не выкинешь. И началось все это три года назад. Черт возьми, я же не дурак! Я спросил себя; кто этот мальчишка, которого ты отдала кормилице? Уж не малыш ли Анри? Тот самый, которого ты родила вне священных уз брака? Нет, меня никто не заставит в это поверить, но я осудил бы тебя, если бы ты осмелилась продать малыша своей старой подруге-гугенотке. Тем не менее это могло бы объяснить те бредни, которые распространяет Эвлалия Сютра. Она вполне могла подумать, что он твой сын, поскольку ты слишком заботишься о нем.

Анжелина побледнела и словно окаменела от удивления. Лицо ее исказилось, во рту пересохло.

— Папа, ты что, с ума сошел? — с трудом выговорила она.

Сапожник в ярости ударил кулаком по столу. Жермена вздрогнула.

— Нет, умом я не тронулся, уверяю тебя! И давно задаю себе подобные вопросы!

— В таком случае ты мог бы сказать мне об этом раньше!

— Я не вмешиваюсь в чужие дела! Увы! У меня часто возникало ощущение, что ты во всем слепо подчиняешься мадемуазель де Беснак!

Сапожник угрюмо смотрел прямо в глаза дочери. Растерянная, она не знала, что ответить. Разговор шел не о ее позоре, как она ожидала. Нет, отец обвинял дочь в ином.

— Почему ты так ненавидишь Жерсанду? — тихо осмелилась она спросить. — Да, протестантов преследовали, это я помню. Но они молятся тому же Богу, что и мы.

— Анжелина, сейчас речь идет не об этом. Эвлалия Сютра утверждает, что два года назад ты приезжала в Бьер, чтобы забрать мальчика.

— Да, папа.

— И что ты с ним сделала, с этим малышом? Я прекрасно помню, что в это же самое время у Октавии объявился племянник, свалился прямо-таки с небес.

— Ты, папа, оказывается, живо интересуешься чужими делами! — воскликнула Анжелина. — Ты притворяешься, будто ничего не видишь, ничего не слышишь, а на самом деле следишь за всеми. Достаточно было одному змеиному языку намолоть всякий вздор, как ты уже терзаешься сомнениями. А ведь до этого ты много месяцев молчал. Даже если я вверила малыша заботам Жерсанды, что в этом плохого? Поскольку у тебя хорошая память, то вспомни: три года назад я тебе объяснила, что мать не может воспитывать этого ребенка, что он родился от незаконной любовной связи.

— Да, байстрюк, зачатый во грехе! — проворчал сапожник. — А ты, дочь моя, ты стала сообщницей. Неужели ты думаешь, что Адриена позволила бы себя так скомпрометировать? Твоя мать, получая диплом, дала клятву. Повитуха должна быть нравственно чиста, иметь массу достоинств, в том числе и быть безупречно честной. Нет, меня не проведешь! В нашем краю ходят разговоры о твоих нарядах, кабриолете и кобыле, а эта кобыла дорого стоит! Откуда у тебя такие деньги? Ведь не из кошельков твоих пациенток, черт возьми! Я голову готов отдать на отсечение! Все это от щедрот Жерсанды де Беснак! Я стыжусь тебя, дочь моя!

Жермена испуганно охнула. Огюстен предстал перед ней в новом свете, такой безжалостный, такой непреклонный. Он редко вспоминал о своей первой жене, и сейчас имя Адриены гулко прозвучало под крышей ее дома. Потрясенная Жермена расплакалась.

— Папа, мы ведем бесполезный разговор! — вспылила Анжелина. — Тебе надо было раньше стыдиться меня, раз уж ты считаешь, что я способна продать ребенка. Более того, ты заставляешь страдать Жермену. Я лучше, чем кто-либо другой, знаю, что повитуха должна вести безупречный образ жизни. Ты даже не можешь себе представить, на какие жертвы приходится идти ради этого!

Молодая женщина с трудом сдерживала слезы. Она уже жалела, что ей приходилось все отрицать. «Столько страданий, столько втайне пролитых слез! — думала она. — А почему? Из-за жестокости, эгоизма мужчин! Из-за Гильема, который меня бросил, из-за Филиппа Коста, который относится ко мне как к пустому месту, из-за папы, который думает лишь о своей чести и опасается скандала! Но Анри — это подарок небес, мое единственное сокровище, мой сын!»

— Да, на очень большие жертвы! — с вызовом добавила Анжелина. — Я так хотела стать преемницей мамы, быть достойной ее! Жерсанда, которую ты без всякой причины презираешь, пыталась отговорить меня заниматься этим ремеслом. Она была готова купить мне мастерскую по пошиву дамской одежды в Сен-Жироне. А ты, папа, впрочем, как и мадемуазель, принуждал меня выйти замуж за Филиппа Коста, блестящего медика, который мог бы обеспечить меня на всю оставшуюся жизнь. Но я сама выбрала свой путь, потому что я люблю это ремесло и горжусь тем, что спасаю матерей и даю возможность новорожденным дышать, открывать этот мир. Но это мне дорого стоило! Да, очень дорого!

— И что? — усмехнулся Огюстен. — Сейчас ты начнешь жаловаться на то, что провела год в Тулузе, получая стипендию? Кроме того, я оставил тебе дом на улице Мобек, где ты вольготно живешь со своей служанкой.

Жермена встала и достала из шкафа бутылку вина. Она была в отчаянии. Все происходило не так, как она рассчитывала. Анжелине надо было просто опровергнуть слухи, распространяемые кормилицей, и тогда все уладилось бы.

— Полно, муженек! — воскликнула Жермена. — Неужели ты будешь попрекать Анжелину этой глупой историей, тем, что она будто бы продала малыша Анри мадемуазель де Беснак? А я-то думала, что ты страдаешь из-за лжи, которую повсюду разносит эта негодная бабенка, кормилица.

— Все-таки я не слепой! — заявил сапожник. — Если бы моя дочь была беременной, я бы обязательно это заметил. В то время я жил вместе с ней.

— Бедный папа! — вздохнув, тихо произнесла Анжелина.

— Черт возьми! Как ты смеешь насмехаться надо мной? Это что еще за «бедный папа»?

— Ничего. Просто мне жаль, что ты такой суровый и такой слепой. Ладно, скажи честно, что бы ты сделал или сказал, если бы узнал, что три года назад я носила под сердцем ребенка? — взорвалась Анжелина. — Ты выкинул бы меня на улицу, изгнал из своего отцовского сердца и из стен родного дома! Так? Признайся!

— Да ты с ума сошла, дочь моя! — Удивленный Огюстен присмирел от такой вспышки гнева.

Он недоверчиво смотрел на дочь. Анжелина была бледной, даже губы ее побелели. Она учащенно дышала. Внезапно он испугался того, что прочел в ее великолепных фиолетовых глазах.

— Анри — мой сын, мой малыш, твой внук! — продолжала Анжелина. — Да, он был обречен расти под осуждающими взглядами, как все байстрюки. Мадемуазель Жерсанда дала ему свою фамилию и сделала своим наследником, поскольку мы с ней дружны. Я могла обратиться только к ней, потому что лишь она была способна помочь мне, только она не осудила бы меня.

В комнате воцарилось гробовое молчание. Огюстен Лубе положил свои широкие руки на стол и опустил глаза. Жермена вытирала мокрые от слез глаза. Она была подавлена, чувствовала себя совершенно разбитой.

— Прости меня, папа, — сказала Анжелина. — Я так боялась потерять твое уважение, твою любовь. Я родила в пещере Кер и отдала своего малыша кормилице, Эвлалии Сютра. С того ноябрьского дня я вынуждена врать всем, в том числе тебе, мадемуазель Жерсанде и даже на исповеди.

Молодая женщина была готова к взрыву ярости, к проклятиям, словам, полным ненависти, но сапожник молчал. Жермена затаила дыхание. Она, несомненно, опасалась худшего.

— Кто отец? — ледяным тоном спросил наконец сапожник. — Если бы ты имела смелость признаться мне в своем грехе, клянусь Богом и всеми святыми, что в следующем же месяце ты вышла бы замуж за парня, который обесчестил тебя. Ты не первая и не последняя, которую обрюхатил красивый краснобай! Кто отец?

— Папа, к чему все это? — умоляющим тоном прошептала Анжелина. — У Анри есть фамилия и семья.

— Я никогда не смогу ни поцеловать этого малыша, ни взять его к себе на колени. Никогда! — почти кричал Огюстен. — Если бы ребенка признала его родня и воспитывала бы его, тогда я мог бы радоваться, что стал дедом. Но ты предпочла осыпать его деньгами, сделать так, чтобы он рос среди шелков и бархата, под присмотром взбалмошной старухи, которой стыдятся даже ее единоверцы гугеноты. Дочь моя! Твой сын растет в обстановке лжи, только и всего! А то, что он осыпан золотом, ничего не меняет.

В этих словах было столько правды, что Анжелина ужаснулась. Ее отец не ошибался. Официальное усыновление, на которое согласилась молодая женщина, разлучало ее с сыном, возможно, на долгие годы.

— Уходи, малышка, — велел дочери сапожник. — И ты правильно поступила, не назвав мне имя мерзавца, который тебя обрюхатил. Иначе, если, к несчастью, я встретил бы его на улице, я воткнул бы ему шило в горло.

— Папа, умоляю тебя!

— Теперь ты для меня ничто! Ничто! Я не хочу больше слышать твой голос, видеть тебя. Я отрекаюсь от тебя, Анжелина, хотя мне следовало бы тебя проклясть! Уходи! И поскорее!

Огюстен побледнел, его лицо исказилось от горя. Но он держал себя в руках, хотя в душе у него кипел гнев, а сердце готово было разорваться, так оно болело.

— Я тебе сейчас все объясню, и ты поймешь меня! — настаивала молодая женщина. — Отец Анри предал меня. Я ненавижу его. Он не знает, что сделал мне ребенка. Папа, я так надеялась, что однажды ты узнаешь, что у меня есть сын, и полюбишь его!

Жермена беззвучно рыдала. Она смотрела на Анжелину, и в ее взгляде были одновременно и сочувствие, и ужас. И вовсе не из-за того, что Анжелина согрешила, поскольку многие девушки, спешившие выйти замуж, ставили телегу перед быками, как говорили в деревнях.

Нет, молодая женщина сумела всех одурачить своим безукоризненным поведением, хотя на самом деле была ничуть не лучше других.

— Ты, что, оглохла? Уходи! — вступила в разговор Жермена. — Ты заставила страдать своего несчастного отца! Эвлалия Сютра говорила правду. Я могла бы поклясться всеми святыми, что ты самая добродетельная особа из всех, кого я знаю. Как подумаю, что собиралась защищать тебя перед всеми, кто болтает лишнее!

Мачеха Анжелины шумно высморкалась. Огюстен же упорно смотрел на кончик ножа. Ему не хотелось встречаться взглядом с Анжелиной.

— Простите меня, — прошептала Анжелина. — Папа, я не могла больше тебе врать. Я отдала бы все, чтобы изменить прошлое. Я согласна с тобой, мне тогда не хватило мужества. Я должна была рассказать тебе о том, что со мной случилось, что я жду ребенка. Но я была уверена, что ты выгонишь меня из дома, что ты отречешься от меня, как ты это только что и сделал. Мне очень жаль.

Анжелина страдала и морально, и физически. Нарыв прорвался, но оттуда вытекал гной, который теперь всегда будет отравлять жизнь и самой Анжелины, и ее отца.

— Уходи! — снова сказал Огюстен. — Ты можешь жить в доме на улице Мобек, поскольку он принадлежал семье твоей матери. Прощай, малышка!

— О, папа, папа! — умоляюще воскликнула Анжелина, падая на колени. — Если бы ты знал, как я люблю тебя! Ты самый справедливый человек на земле, а я врала тебе! Но я просто боялась. Мама умерла. Я думала, что поступаю правильно.

Огюстен оттолкнул дочь, но не грубо. Он прошел в свою мастерскую и закрыл за собой дверь. Было слышно, как в замочной скважине повернулся ключ. Жермена бормотала сквозь рыдания:

— Боже мой! Какое горе! Какое горе!

— Простите! — в последний раз пробормотала Анжелина.

Анжелина вышла из дома, и сразу ей в глаза ударил яркий солнечный свет. Он лился сквозь листву платанов, росших на рыночной площади. У Анжелины возникло ощущение, что она внезапно погрузилась в тепло воскресного утра, вырвавшись из темного холодного места, хотя и была недостойна такой милости.

«Что я наделала! — думала Анжелина. — Зачем я сказала папе правду именно сегодня?»

Она подавила вздох, полагая, что поступила очень глупо. Сегодня утром, лаская сына, она решила сказать отцу, кем на самом деле приходился ей этот ребенок. Потом, встретив Гильема, охваченная непонятным страхом, она передумала и смирилась с тем, что ей придется еще долго хранить свою тайну. «Но я не смогла. Я должна была выговориться. Я должна была сказать, чтобы папа, хотя бы папа, знал, кто такой Анри!»

Не зная, что делать дальше, она не спеша шла к площади с фонтаном.

Огюстен Лубе наблюдал за дочерью, припав к окну своей мастерской. Правда, которую он только что узнал, чуть не убила его. Он был глубоко разочарован, скорее опечален, чем рассержен. Он не узнавал свою дочь. Она казалась ему незнакомкой, которой он никогда больше не сможет доверять и с которой ему в будущем лучше не встречаться.

— Черт бы тебя побрал! — выругался Огюстен, стукнув кулаком по верстаку. — Адриена, моя бедная Адриена! Если бы ты знала! Из яйца вылупилась змея, а не белоснежный лебедь, как я думал!

Жермена постучала в дверь.

— Муженек! Открой же! Давай поговорим! Не заставляй меня страдать!

— Оставь меня в покое, черт возьми! — грубо ответил Огюстен.

— О, горе мне! — простонала Жермена.

Никогда прежде Огюстен не был с ней так резок. И раздосадованная Жермена расплакалась пуще прежнего.

— О! Да все эти ваши истории меня не касаются! — воскликнула она. — Огюстен, ты слышишь меня?

Охваченный бессильным гневом, сапожник смахнул на пол часть своих инструментов и заготовок кожи. Потом он яростно пнул табурет, на котором обычно сидел. Испугавшись грохота, Жермена зажала руками уши, молча проклиная падчерицу, виновную во всей этой кутерьме.

— Я потерял двух сыновей, когда они были еще совсем маленькими! — прокричал сапожник. — А теперь мне придется жить с тем, что мой внук рожден во грехе и продан сумасшедшей старухе-гугенотке! Черт возьми! Теперь к этому мальцу я ни за что не подойду, пока буду жив!

Затем наступила тишина. Никто не видел, как гордый Огюстен Лубе бесшумно плакал, прижавшись лбом к оконной раме.

Когда Анжелина вернулась домой, Анри уже спал. Розетта покормила его и уложила в кровать. Молодая женщина долго смотрела на сына, а потом прошла в кухню.

— Отец знает всю правду о моем сыне. Он отрекся от меня, но не впал в безумную ярость, как я предполагала. И все же это был настоящий кошмар, — устало произнесла Анжелина. — Бедная Жермена! Вероятно, она проклинает меня.

— Черт! — выдохнула Розетта.

На этот раз Анжелина не стала делать Розетте замечание. Молодая женщина выглядела подавленной, казалось, она оглохла и ослепла. Тем не менее ей удалось вкратце рассказать Розетте о той ужасной сцене, правда, при этом она дрожала всем телом.

— Ваш папа еще сменит гнев на милость. Сейчас он рассердился, но вот увидите: он все обдумает и успокоится.

— Ты не знаешь его. Даже если у него возникнет желание простить меня, он запретит себе это делать. Он одержим своими принципами, чувством долга. Теперь я спрашиваю себя, нужно ли было во всем признаваться. Не лучше ли было поступить по-другому, сделать так, чтобы он чаще виделся с Анри, чтобы он гулял и играл с ним?

— Ваш папа так и делал, когда он пришел сюда, а вы были в Монжуа. Он даже обещал малышу принести тростниковую дудочку.

— Господи, я все испортила!

— Нет. В этом виновата другая женщина, Эвлалия Сютра, кормилица. Она могла бы попридержать свой язычок! Если я ее встречу, то вцеплюсь ей в волосы, этой змее! Она породила сомнения у мсье Огюстена. В любом случае дело дрянь!

— Ты права, Розетта. Как бы я ни поступила, что бы ни сказала, зло уже свершилось. Подумать только! Ведь это я помогала Эвлалии родить ее третьего малыша и, несомненно, уберегла ее от послеродовой горячки со смертельным исходом! Какая же она неблагодарная! Как бы мне хотелось, чтобы мадемуазель Жерсанда была рядом! Стоило ей уехать, как случается трагедия. Гильем вернулся! Я предпочла бы, чтобы Анри сейчас находился на улице Нобль под присмотром Октавии.

Розетта скорчила недоуменную гримасу. Порой ей было трудно понять страхи Анжелины.

— Глупости, мадемуазель! Как этот негодяй Гильем может догадаться, что малыш ваш? Да даже если он догадается, что из того?

Молодая женщина закрыла лицо руками. Она растерялась. Ее обуревали противоречивые чувства, невыносимая тревога.

— Глядя на вас, можно подумать, что вы до сих пор его любите, этого парня, и готовы высказать ему прямо в глаза, что он вам сделал красивого малыша, — добавила Розетта.

— Возможно! Но, главное, я хочу, ни от кого не скрываясь, воспитывать своего ребенка, хочу, чтобы у него были отец и дед!

— Господь с вами, мадемуазель Энджи! Э, вы должны смириться. Никогда не будет так, как вы хотите.

Анжелина рассеянно кивнула. Вдруг она услышала цокот копыт, доносившийся с улицы. Через несколько секунд в ворота постучали.

— Открой, прошу тебя!

— А если это Гильем? Что я ему скажу?

— Не волнуйся. Он не осмелится прийти сюда.

Розетта подбежала к воротам и быстро вернулась в дом в сопровождении мужчины лет тридцати с красным лицом и светлыми волосами.

Анжелина мгновенно встала и сделала несколько шагов ему навстречу.

— Мадемуазель Лубе? — воскликнул мужчина. — Слава Богу, вы дома! Моя жена… Умоляю вас, пойдемте… На улице стоит моя лошадь. Я довезу вас! Мы живем на хуторе Роз, там, на той стороне реки, напротив города…

— Сейчас иду, мсье! Мне нужно взять мой саквояж и халат. Но будет лучше, если я последую за вами в экипаже. Розетта, запрягай Бланку!

— Нет, у нас нет времени! — простонал мужчина. — Моя жена, она так страдает! Я боюсь, что найду ее мертвой!

— Хорошо…

Анжелина схватила все необходимое и, не тратя время на споры, выбежала из дома. Лицо этого обезумевшего мужа было ей незнакомо, но она ничуть не удивилась. Семьи, переезжавшие из соседних департаментов, часто селились на берегах Сала, поскольку владельцы двух бумажных фабрик нанимали рабочих круглый год.

— Дайте руку! — крикнул незнакомец, вскочив на спину крепкой каурой лошади с пышной гривой. — Лошадь не оседлана, но на спине лежит попона, прикрепленная ремнями.

У молодой женщины создалось впечатление, что она взлетела в воздух, настолько сильным был мужчина. Ей пришлось ухватиться за него, ведь она не привыкла садиться на лошадь, не опираясь на стремя.

— Держитесь крепче! — посоветовал мужчина.

Он тут же пустил лошадь галопом по плитам мостовой. Анжелина испугалась и закрыла глаза, когда они проносились под аркой. Но на улице Нобль она вновь открыла их.

— Помедленнее! — умоляюще воскликнула Анжелина, горько сожалея, что не поехала в своей коляске. — Мы разобьемся, и вашу супругу спасать будет некому.

— Не бойтесь! — громко ответил мужчина.

Безумная скачка продолжалась. Они стремительно миновали площадь с фонтаном, потом улицу Нёв, одну из самых крутых в городе.

— Господи, остановитесь! — в ужасе закричала Анжелина.

Она держалась за мужчину, обхватив его руками за талию. Еще никогда никто из местных жителей не решался мчаться галопом по скользким мощеным улицам, спускавшимся к реке.

— Вам нечего бояться! — заверил ее мужчина, когда они добрались до моста.

С душевным трепетом Анжелина взирала на серебристые скалы, поднимавшиеся из воды. Она вновь, будто наяву, видела тело своей матери, лежавшее там, все изувеченное, лишь вздрогнувшее при последнем вздохе. «Пресвятая Дева, защити меня! — молча умоляла Анжелина. Я не могу сегодня умереть, ведь я не поцеловала своего сына, не простилась с теми, кого люблю! Нет, я не хочу умирать…»

Эти жуткие мгновения произвели на Анжелину неожиданный эффект. Вдруг молодой женщине показалось смешным все, что не угрожало ее жизни. Отец отрекся от нее, но ей наверняка удастся вымолить у него прощение. Гильем? Как она могла дрожать перед ним? Он всего лишь бабник и трус. И Анжелина дала себе слово, что пойдет на назначенное свидание, чтобы унизить его. Наконец она решила, что совершенно не важно, как зовут ее ребенка: Анри де Беснак или Анри Лезаж. Главное, чтобы он был здоров, окружен заботой, чтобы она могла его ласкать и слышать, как он лопочет.

Скачка продолжалась. Миновав мост, они свернули на каменистую дорогу, которая вела в Сен-Жирон. Анжелина, еще полностью не пришедшая в себя, вздохнула с облегчением. «А ведь лошадь могла бы упасть и сломать себе хребет! Да и мы тоже сильно рисковали!» — думала она, сердясь на незнакомого мужчину.

— Простите, мадемуазель! — крикнул он, слегка повернувшись к Анжелине.

Все так же галопом они помчались до дороге, вдоль которой стояли изгороди и рос кустарник. Вскоре показались крыши, а затем и стены домов. Мужчина резко остановил лошадь перед одним из домов, из трубы которого устремлялся к голубому небу столб белого дыма.

— Это здесь! — сказал он, соскакивая с лошади. — Идемте! Мы пригласили матрону[13] с хутора Сантерай, но она захотела разрезать плоть моей жены и вытащить ребенка щипцами. Моя сестра сказала, что от этого Сидони умрет. Я сначала решил, что спасать надо ребенка. Теперь я уже и сам не знаю…

Мужчина сделал это признание на пороге, держа Анжелину за руку. Она оборвала его:

— Чуть позже! Сейчас дорога каждая секунда.

Едва повитуха переступила через порог, как оказалась под прицелом глаз, глядевших на нее с тревогой. Она поприветствовала собравшихся кивком. В комнате находились матрона, заваривавшая чай с недовольным видом, пожилая пара, явно молча молившаяся, а также женщина в белом чепце, обрамлявшем нежное лицо, распухшее от слез. Что касается роженицы, то она лежала на столе, покрытом простыней, и кусала скрученную тряпку, стараясь сдерживать стоны. Анжелину поразила ее молодость. Окруженная ореолом ярко-рыжих волос, роженица казалась девочкой, слишком рано повзрослевшей. Расстегнутая рубашка открывала маленькую грудь, выпиравшие ребра и круглый живот.

— Мадам, я должна вас осмотреть, — вполголоса сказала Анжелина. — И вам лучше свободно дышать, а не держать эту тряпку во рту. Мсье, помогите мне. Возьмите эту простыню, накройте вашу жену и поддерживайте ее за плечи.

Анжелина надела халат и открыла саквояж, который поставила на сундук. Природное достоинство и уверенность, которая была присуща ей во время родов, произвели на всех благоприятное впечатление, кроме одного человека — матроны. В платье сомнительной чистоты и засаленном переднике, разъяренная матрона принялась ворчать:

— Можно подумать, я не знаю, что надо делать! О, святая Маргарита[14]! Ребенок непременно умрет, да и мать тоже… Отец ясно мне сказал, что надо спасать ребенка! Что она может сделать лучше, чем я, эта повитуха?

— Мы это скоро узнаем, — сухо отозвалась Анжелина, наклоняясь между ног молодой женщины, которая стала громко кричать от боли, как только вынула тряпку изо рта. — Мадам, прошу вас, успокойтесь! Я знаю, что вы страдаете, но попытайтесь спокойно дышать, расслабиться. Все ваши мышцы напряжены, я это чувствую.

Осмотр надо было производить под простыней, щадя чувства роженицы. Анжелина быстро поставила диагноз. Сразу же успокоившись, она принялась размышлять. Она уже сталкивалась с подобным случаем в больнице Тулузы, где училась под руководством мадам Бертен, главной повитухи, и доктора Коста, акушера. Верная заветам своей матери, Анжелина спокойно принялась рассказывать о сложившейся ситуации:

— Мадам, послушайте меня! У вашего ребенка поперечное предлежание, и поэтому ему трудно выйти. Похоже, это крепкий малыш. Я могу заставить его перевернуться, делая массаж. Тогда, возможно, он повернется головкой вниз. Затем я сделаю надрез, и тогда, я в этом уверена, он быстро появится на свет. Во время учебы мне часто приходилось делать подобную манипуляцию. Не бойтесь! Дышите!

Впервые молодая пациентка смотрела на Анжелину, забыв о стонах и криках. Похоже, она была заворожена красотой повитухи и даже смогла улыбнуться.

— Значит, я не умру? — пролепетала она. — Вы спасете меня? И моего ребенка тоже?

— С Божьей и вашей помощью, думаю, да, — ласково сказала Анжелина. — Мадам, я знаю, что вам приходится терпеть адские муки. Но если вы еще немного потерпите и будете следовать всем моим советам, мы с вами справимся.

Все присутствующие в комнате хранили молчание. Даже матрона перестала ворчать и пристально следила за каждым жестом повитухи, столь уверенной в себе и своих знаниях.

Будущий отец застыл, поддерживая свою юную супругу за плечи. Он тоже следил за тем, как Анжелина делает массаж. На первый взгляд ее движения казались простыми. Повитуха была напряжена и не спускала глаз с живота пациентки. Потом Анжелина приступила ко второму осмотру, более продолжительному, все так же скрываясь под простыней. Своими маленькими ловкими руками она пыталась повернуть ребенка головкой к уже достаточно раскрывшейся шейке матки.

— А теперь тужьтесь, — велела она роженице. — Подойдите сюда, мадам, пусть она обопрется о вас.

Анжелина обращалась к даме в строгом чепце, стоявшей около очага. Та сразу же повиновалась.

— Хорошо, очень хорошо! — воскликнула Анжелина через несколько минут. — Тужьтесь, еще тужьтесь, не переводите дыхания! Браво, мадам, браво!

Ребенок выскочил из своей телесной тюрьмы с победоносным криком. Счастливая повитуха осторожно взяла его в руки.

— Мальчик! — объявила она. — Великолепный мальчик.

Вообще-то новорожденный был меньше других младенцев. Он, вероятно, весил около трех килограммов, однако активно размахивал ручками и ножками и издавал пронзительные крики. Восхищенный отец не сводил глаз с сына.

— Слава Богу! Слава Богу! — шептал он. — Мадемуазель Лубе, как нам вас отблагодарить? Если бы не вы…

— Да, спасибо, спасибо! — задыхаясь, говорила молодая мать. — Вы небесный ангел, да!

— Нет, просто дипломированная повитуха, которой посчастливилось работать с компетентными врачами. Но не будем говорить обо мне. Я должна обрезать пуповину и проследить за последом.

Анжелина почувствовала, что возвращается к жизни. Ремесло всегда придавало ей новых, благодатных сил, умиротворяло ее. Как только она убеждалась, что ребенок здоров, а состояние матери вполне удовлетворительное, ею овладевало чувство эйфории. И тогда Анжелина от всего сердца начинала благодарить Господа и Пресвятую Деву.

— Этой столь мужественной молодой даме надо дать куриного бульона, — посоветовала Анжелина.

Вокруг роженицы началась суматоха. Жизнь этой семьи, все члены которой еще недавно опасались худшего, возвращалась в свое обычное русло.

Повитуха поставила таз с теплой водой и взяла чистые простыни, чтобы омыть мать и ребенка. И снова все восхищались каждым ее движением.

— Теперь настало время познакомиться! — воскликнул отец со счастливой улыбкой на губах. — Жан-Рене Саденак, мадемуазель, и моя дражайшая супруга Сидони. Мои родители Поль и Мари Саденак, моя сестра Бертранда, готовящаяся поступить в монастырь кармелиток.

Матрона, нахмурившись, сидела в углу у очага. Анжелина бросила на нее укоризненный взгляд, но не осмелилась попросить уйти.

— Снимаю перед вами шляпу, мадемуазель Лубе, — наконец проворчала матрона. — Мне говорили, что надо спасать малыша, да… Мадам Рикар, соседка, даже пошла за мсье кюре…

— Да, правда, — подтвердил Жан-Рене Саденак. — Именно мадам Рикар посоветовала мне отправиться в Сен-Лизье и попросить вас о помощи. Несмотря на вашу молодость, вы в этом крае пользуетесь огромным уважением. Вполне заслуженным уважением…

Анжелина поблагодарила мужчину застенчивой улыбкой. Она была обязана держаться скромно и не задавать лишних вопросов, готовых сорваться с губ. «Я наверняка старше Сидони Саденак, — говорила она себе. — Боже мой! Ей вряд ли больше пятнадцати лет! Откуда эти люди? Что они здесь делают?»

— Мадемуазель, не согласитесь ли выпить вина, разбавленного свежей водой? — предложила сестра Жана-Рене.

— Чуть позже. Сейчас надо перенести пациентку на удобную кровать. Ей надо немного отдохнуть, прежде чем она даст ребенку грудь.

Старая мадам Саденак тут же открыла дверь, ведущую в комнату, залитую солнцем. Из окна открывался радующий глаз вид на поле еще не созревшей пшеницы, среди которой росли маки.

— Моя сноха может ходить? — взволнованно спросила она.

— Нет, ее перенесет ваш сын. Она не тяжелая, — ответила Анжелина.

Ей нечасто приходилось видеть столь опрятное жилище. Мебель была начищена до блеска, на колпаке небольшого камина стояла ваза с полевыми цветами. Постельного белья было много, и все оно пахло лавандой.

— Вы давно здесь живете? — осмелилась тихо спросить Анжелина у мадам Саденак, взбивавшей перину.

— Мы приехали сюда в марте. Мой сын работает мастером на бумажной фабрике Булье. Мы сами из Жера. Как мы вам благодарны, мадемуазель! Для нас было бы великим горем потерять Сидони!

— Я так счастлива, что смогла спасти вашу невестку и вашего внука. Но я за это дорого заплатила: никогда прежде я не испытывала такого сильного страха. Мсье Саденак мчался сломя голову по крутым улицам города.

— О! Он прекрасный всадник! Он не подвергал вас никакой опасности!

Но Анжелина все еще сомневалась в этом. Шум голосов заставил ее обернуться. В соседнюю комнату вошел кюре Сатерая в сопровождении крепкой женщины лет сорока с каштановыми волосами. И мгновенно раздался ее хриплый голос:

— Так она приехала, эта мадемуазель Лубе? Да, я правильно сделала, что рассказала вам о ней, о повитухе из Сен-Лизье, которую я видела этой зимой за работой… Она помогла появиться на свет близнецам моей племянницы… Могу вам сказать, что ее мать, мадам Адриена, которую приглашали к нам, входила в дом, словно ангел. Какова мать, такова и дочь.

Эти слова взволновали Анжелину до слез. «Дорогая мама! Прости меня, если в раю ты узнала о моих грехах. И в случае, если твое имя будет в чести еще много лет благодаря мне, я не буду так печалиться, мне будет не так стыдно».

В доме царила суматоха. Матрона ушла, получив причитающуюся ей плату: серебряную монету за приход и оказание первой помощи. Священник поздравил родителей новорожденного и попросил назначить день крещения. Они договорились на завтра. Наконец Жан-Рене Саденак смог уложить свою супругу в постель.

— Тебя вернули мне, моя дорогая! — прошептал он ей на ухо.

После этого он вышел, сияя от счастья. Анжелина вновь внимательно посмотрела на лицо Сидони. Она была заинтригована столь юным видом девушки.

— Мне пятнадцать лет, — призналась молодая мать. — Вы так странно на меня смотрите, и я прочитала ваши мысли.

— Пятнадцать лет!

— Да, а Жану-Рене — тридцать два. Мы поженились девять месяцев и три недели назад. Это я попросила пожертвовать мною ради нашего ребенка, поскольку хотела, чтобы это маленькое существо, плод нашей любви, остался в живых и вырос. Но вы перехитрили судьбу.

— Что касается родов, я не верю в судьбу, — сказала Анжелина, пораженная откровенностью молодой матери. — Чем больше мы будем знать обустройстве человеческого тела, тем больше появится у нас возможностей победить смерть. Я также следую заповедям моей матери Адриены, которая практиковала в городе и его окрестностях. Она делала такой массаж, который вам помог.

В комнату на цыпочках вошла Бертранда Саденак. На руках у нее лежал запеленатый младенец в светло-голубом чепчике.

— Как вас зовут, мадемуазель Лубе? — спросила Сидони. — Мне хотелось бы отблагодарить вас. Если у меня когда-нибудь будет дочь, я назову ее в вашу честь.

— Анжелина.

— Как жаль… Для мальчика не подберешь похожего имени. Жан-Рене предоставил мне право выбрать имя. Я назову его Селестеном. Это имя будет напоминать мне об ангеле[15], спасшем меня.

— Селестен… Очень милое имя! — согласилась Анжелина. — А теперь полюбуйтесь вашим сыном. Мне кажется, он похож на вас… А этот рыжий пушок, как у нас обеих…

— Я более рыжая, чем вы, — заметила молодая мать.

И она лукаво улыбнулась. Черты лица Сидони смягчились, когда золовка протянула ей ребенка.

— Мое дитя! — прошептала Сидони. — Чудо! Я думала, что уже не увижу, как сегодня зайдет солнце, что не смогу поцеловать это чудесное маленькое существо. Да будет благословен Господь… И вы, Анжелина!

— Я приеду завтра, чтобы осмотреть вас и проведать Селестена, — сказала Анжелина. — На этот раз в своей коляске. Ваш муж так беспокоился о вас, что буквально забросил меня на свою лошадь. Весь путь я об этом жалела. Мне было так страшно!

— Мне очень жаль, правда! Но он не подвергал вас никакой опасности. Его лошадь никогда не оступается.

Сидони и Анжелина еще какое-то время разговаривали в присутствии Бертранды Саденак. Потом та вышла, чтобы принести белое вино, разбавленное свежей водой. Когда же в комнату вошел Жан-Рене, обсудивший все вопросы с кюре, Анжелина встала, собираясь проститься с семейством Саденак.

— Мадемуазель, не покидайте нас так скоро! — запротестовал Жан-Рене. — Я отвезу вас, и на этот раз мы поедем шагом, обещаю. И возьмите вот это. Мне хотелось бы дать вам больше, ведь в это воскресенье вы сделали мне самый лучший подарок, какой я когда-либо мог получить.

Мужчина протянул Анжелине туго набитый кожаный кошелек.

— Это слишком много! — тихо произнесла Анжелина.

— Прошу вас! Эти деньги понадобятся вам! — настаивал мужчина.

— Спасибо, мсье. Я потрачу их на благие цели.

В кухне Анжелина простилась с Мари и Полем Саденаками, которые оживленно разговаривали с соседкой. Мадам Рикар вскочила со стула и встала перед молодой женщиной.

— Вы узнаете меня, мадемуазель Лубе? — спросила она.

— Да, разумеется. Это было в феврале, в Ториньяне, я принимала роды у вашей племянницы. Как чувствуют себя близнецы?

— Очаровательные пупсы. И такие обжоры! Пришлось нанимать кормилицу. У матери не хватает молока на двоих. Что касается вашей матери, то пусть она покоится с миром. Вы достойная продолжательница ее дела!

— Спасибо, мадам! — прошептала Анжелина, готовая расплакаться. — Я дала себе слово, что сделаю все возможное, чтобы быть достойной ее.

И Анжелина быстро вышла, слишком взволнованная после упоминания славной Адриены. «Дорогая мама! Как мне тебя не хватает! Как бы мне хотелось, чтобы ты увидела моего малыша Анри и полюбила его!» — думала Анжелина, едва сдерживая слезы.

В таком состоянии ее нашел Жан-Рене Саденак — бледной, растерянной. И вместе с этим он увидел, какая она красавица, почувствовал ее силу и одновременно слабость.

— Вы странная женщина, — заметил он. — Порой вы полны решимости, порой даже кажетесь высокомерной, особенно когда занимаетесь своим ремеслом. Но сейчас вы похожи на ребенка, которого терзают ужасные муки.

— Вы тоже неординарный человек, — сказала Анжелина с меланхолической улыбкой на губах. — И в вашем обществе, как и в обществе вашей супруги, приятно находиться. К тому же вы прекрасно воспитаны…

— И все же хуже, чем вы, — возразил он.

Анжелина внимательнее посмотрела на Жана-Рене. У него были волнистые каштановые волосы, тонкие усы, серо-зеленые глаза, орлиный нос и узкие губы. Он был высоким и мускулистым. Ему было присуще природное обаяние.

— Садитесь на лошадь, мадемуазель! — воскликнул он, показывая на животное, привязанное к кольцу, которое было вделано в стену.

— Но я могу вернуться пешком! — запротестовала Анжелина. — Для меня это не составит труда, я быстро доберусь до дома.

И она грациозным кивком указала в сторону города, залитого солнцем. Город возвышался за холмом, у подножия которого находился хутор. Крыши домов переливались всеми оттенками желтого и охрового цвета, а над ними возвышались башни бывшего Дворца епископов. Можно было без труда различить кружево деревянных балконов, ленты из серого камня, обрамлявшие укрепления, и зелень садов, отвоевавших место у скалистого склона.

— Я непременно отвезу вас, — настаивал Жан-Рене, широко улыбаясь. — Ведь я запретил вам брать коляску. Садитесь же!

Поездка в Сен-Лизье прошла спокойно. Молодую женщину немного смущало, что она сидела рядом с таким видным мужчиной, который чем-то напоминал ей Луиджи. Но она вынуждена была держаться за него, стараясь не выставлять напоказ свои ступни. Ехать верхом в платье было неудобно. К тому же это было неприлично для молодой особы. «Я об этом даже не подумала, — говорила себе Анжелина. — Господи, если меня увидят на лошади, да еще вцепившейся в мужчину, что обо мне подумают? Вот сплетницы обрадуются!»

Всю дорогу Анжелина одергивала юбку, чтобы не были видны ее ноги, затянутые в бежевые шелковые чулки. Лошадь шла размеренным шагом. Анжелина все больше смущалась. Крепкое мужское тело, и в такой близости, пробудило в Анжелине давно забытое томление. Ей хотелось прижаться щекой к спине Жан-Рене, чтобы это прикосновение успокоило ее. По всему было видно, что Жан-Рене человек надежный и умеет любить.

«Как хорошо быть женой такого мужчины! Внимательного, страстного, умного, преданного! Надеюсь, что Сидони будет счастлива с ним многие годы. Она без колебаний полюбила его в свои пятнадцать лет. И она в нем не ошиблась: он не предал ее, не бросил!»

Погрузившись в воспоминания, Анжелина покраснела и закрыла глаза. Она вновь увидела Гильема, лежащего на ней, впивавшегося губами в ее губы или покрывавшего поцелуями ее груди. Молодой женщине даже казалось, что она слышит слова, которые он шептал ей на ухо, слова любовника, снедаемого страстью. Он твердил, что она красивая, самая красивая, что он обожает ее.

Живот Анжелины напрягся, когда она вспомнила о главном моменте, о том самом моменте, когда он проникал в нее, а она тянулась к нему, такая покорная, изнемогающая, задыхающаяся от чувственного бреда. И его член, горячий, торжествующий, ласкал ее половые органы. В объятиях Гильема она теряла волю, смиренно выполняла все его требования. Он ощупывал пальцами и опытным языком каждую частичку ее юного тела, доставляя ей несказанное удовольствие, и ее женское естество содрогалось, когда его заполняло множество искорок.

Ей нравилось, когда он терял голову, когда его взгляд затуманивался, дыхание становилось прерывистым, что предвещало пик наслаждения.

— Мадемуазель Лубе, можно я поднимусь по этой улице галопом? По той, что ведет к колокольне? — спросил Жан-Рене Саденак.

Анжелина вздрогнула. Они уже выехали на площадь с фонтаном, около которого двое детей играли в серсо, подталкивая деревянный обруч палочкой. Лошадь резко взяла в сторону, чтобы не наехать на них, и Анжелине пришлось крепче обхватить Жана-Рене за талию.

— Нет, дальше я пойду пешком, — заявила Анжелина, обеспокоенная тем, что станут говорить о ней люди, если увидят в таком положении.

После тягостной сцены с отцом, свидетельницей которой была слишком болтливая Жермена, Анжелина хотела демонстрировать всем примерное, может, даже чересчур примерное поведение. «Папа, несомненно, велит своей жене держать язык за зубами, но разве можно быть уверенной, что она послушает его? Теперь моя мачеха презирает меня», — говорила себе Анжелина.

Жан-Рене Саденак, не слезая с лошади, помог ей спуститься на землю. Анжелина повесила свой саквояж на плечо и, отойдя на пару шагов от лошади, сказала:

— До завтра, мсье. Я приеду навестить вашу супругу.

— Но мы не увидимся, мадемуазель. Я работаю с шести утра и до самого вечера. Впрочем, я доверяю вам и знаю, что застану Сидони и сына в добром здравии.

Он одарил Анжелину задорной улыбкой и развернул лошадь. Анжелина быстро пошла в сторону тенистой улицы Нобль.

«Сегодня вечером я пойду на свидание с Гильемом, — думала она. — Я хочу услышать, что он хотел мне сказать, только и всего!»

Лес Сен-Лизье, тем же вечером

Гильем уже был там. Он стоял в тени старой полуразрушенной риги, ставшей свидетельницей их страстных свиданий. Увидев Гильема в свете фонаря, Анжелина чуть не бросилась прочь. Она испугалась при одной только мысли, что они одни. Ей также не давали покоя воспоминания об их такой недолгой любовной связи. Не выходя из своего укрытия, Гильем знаком велел ей поторопиться. На нем, высоком и хорошо сложенном, был длинный плащ из коричневого драпа. Лошадь, привязанная внутри здания, нервно била копытом.

— Я боялся, что ты не придешь, — сказал Гильем, когда Анжелина подошла ближе. — Взошла луна. Нам надо быть осторожными — нас не должны заметить.

— Боишься лишиться репутации примерного мужа и хорошего отца? — тут же набросилась на него Анжелина. — У меня мало времени, да и тебе надо возвращаться в мануарий.

— Анжелина, — прошептал Гильем, обнимая ее за плечи. — Поставь же свой фонарь. Сегодня утром, после мессы, нам не удалось поговорить откровенно.

— В самом деле, — с иронией откликнулась Анжелина. — Чего ты от меня хочешь, Гильем? Полагаю, нам не о чем говорить. Ты женат, у тебя есть сын, а скоро появится второй ребенок.

— У меня не было выбора, маленькая чертовка, — оборвал Анжелину Гильем. — Но я ни на минуту не забывал о тебе.

Молодая женщина застыла, готовая сопротивляться. Непосильное бремя горя, которое причинил ей этот человек, породило яростную ненависть и всколыхнуло все ее обиды.

— Лжец! Подлый лжец! — крикнула она ему в лицо. — Ты бросил меня, хотя обещал вернуться и жениться на мне. Если бы не почтальон, я никогда не узнала бы, что ты отправился на острова, вступив в столь желанный союз с девушкой твоего круга. Можешь себе представить, что я пережила? Как страдала? И ни одного письма, ни одного привета от тебя! Если бы ты послал мне весточку, хотя бы для того, чтобы попросить прощения!..

Анжелина предпочла умолчать о своей стычке с Эжени Лезаж, матерью своего любовника, поскольку их ссора трагическим образом привела к смерти этой дамы, у которой было больное сердце. Тем не менее именно так Анжелина узнала о свадьбе Гильема.

Он обнял Анжелину и прижал к себе, хотя и не пытался поцеловать. Молодая женщина не знала, что делать. Она так долго мечтала о возвращении Гильема! В ее мечтах Гильем так же обнимал ее — как самое драгоценное сокровище.

— Поверь мне, Анжелина, я рассказал родителям о своих чувствах к тебе. Я хотел объявить о помолвке и жениться на тебе, только на тебе одной, — произнес он на одном дыхании. — Но едва я назвал твое имя, как моя мать словно обезумела. Она кричала, что ты никогда не войдешь в нашу семью, она осыпала тебя жуткими оскорблениями. Чуть позже мой отец поведал мне, что по вине твоей матери, Адриены, умерла моя сестра. Я ничего не знал об этой печальной истории. В то время я учился в пансионе.

— Мама не виновата. Она даже спасла жизнь твоей матери, ведь та носила в своем чреве уже мертвого и к тому же очень крупного младенца.

— Ты знаешь?

— Разумеется! Мой отец рассказал мне об этом после похорон твоей матери. Я также узнала, что Лезажи презирают Лубе, следовательно, у меня мало шансов увидеться с тобой снова. К чему ворошить прошлое, Гильем? Слишком поздно.

— Любить никогда не бывает поздно, Анжелина! — резким тоном возразил Гильем. — Поставь себя на мое место. У моей матери было слабое здоровье, и я считал своим долгом щадить ее. Отец предложил мне заключить этот выгодный брак, брак по расчету. Я согласился, чтобы обрести спокойствие и уехать далеко, поскольку должен был отказаться от тебя. Но вчера, увидев город на горном склоне, тенистые деревья за дворцом, я задрожал от сладостного предвкушения, поскольку понял, что вновь обрету тебя. А ты стала еще красивее, моя дорогая малышка! К тому же ты не вышла замуж, и это согревает мое сердце. Я был уверен, что ты ждешь меня. Я это знал.

Анжелина, рассердившись, высвободилась из его объятий.

— Какой же ты тщеславный, Гильем! — воскликнула она. — Я ждала тебя? Нет, я устала тебя ждать. Ты взял меня девственницей, ты приобщил меня к разврату, усыпив мой стыд лестью и дешевыми комплиментами! Но хуже всего то, что в день своего отъезда ты дал мне денег! Я плакала от стыда и горечи, когда поняла, что ты в некотором роде заплатил мне за услуги. Возможно, ты рассчитываешь начать все сначала, спать со мной на земле, пользоваться мною вволю и возвращаться к своей милой Леоноре. Я ни за что не стану снова твоей любовницей! Ни за что! Мое ремесло требует, чтобы я была добродетельной, и я старалась быть таковой, но только не из-за верности трусу и хаму.

Возмущенная, дрожавшая от негодования, Анжелина взяла фонарь и собралась уже уйти.

— Нет, останься! — попросил он ее. — Анжелина, ты не могла до такой степени измениться!

— Нет, могла! Ты покинул восемнадцатилетнюю девушку, которая верила твоим обещаниям. Но такой девушки больше не существует. Я даже уверена, что сейчас ты пытаешься меня соблазнить из-за гордыни, из-за своей порочности.

Гильем бросился к Анжелине и закрыл ей рот страстным поцелуем, крепко обнимая одной рукой. На Анжелине была шелковая шаль и хлопчатобумажная блузка, поэтому Гильем мог другой рукой ласкать ей грудь.

— Моя красавица, моя дорогая! — шептал он. — Только ты одна можешь меня удовлетворить, свести с ума.

Анжелина вновь почувствовала его теплые сладострастные губы, скользившие теперь по ее затылку и шее. У Анжелины закружилась голова, в ее памяти всплыли воспоминания, связывающие ее с Гильемом, воспоминания об инстинктивном ответе ее тела на ласки любовника. Гильем почувствовал, что она готова сдаться, и удвоил свои усилия.

— Анжелина, я по-прежнему тебя люблю! Ты моя! Ты преследовала меня в моих снах!

После этих слов Гильем издал жалобный стон и упал на колени. Ловким движением он поднял верхнюю и нижнюю юбки и прижался лбом к низу живота Анжелины. Анжелина выронила фонарь. Стекло разбилось, пламя погасло.

— Нет, нет! Остановись! — простонала она.

Гильем разорвал ее батистовые панталоны — его била лихорадочная дрожь, и он был не в состоянии по-другому снять их. И тут же с животной жадностью он припал губами к ее интимному цветку, от которого, по его словам, исходил запах теплого меда. Анжелина опустила руки на голову Гильема, пытаясь оттолкнуть его. Но он упорствовал в своем стремлении.

Потрясенная Анжелина стонала, уступая мужчине, который ласкал ее женскую плоть. Вдруг она, задыхающаяся, напряглась, а низ ее живота задрожал от непроизвольных спазмов. Гильем пил из этого потаенного источника, сраженный пьянящим наслаждением. Он не спешил выбираться из-под ее юбок. И тут Анжелина пришла в себя. Она осознала, что сейчас произошло.

— Боже мой! Уходи! — пролепетала она.

Гильем не спеша поднялся. Было слишком темно, и они не могли видеть выражения лиц друг друга.

— Ну? Только посмей мне сказать, что ты больше меня не любишь! — прошептал он.

— Мне сказать нечего, — вздохнула она. — Уходи! Это больше никогда не должно повториться. Оставайся в мануарии вместе со своей женой, которой ты, похоже, изменяешь.

— Сжалься! Ни слова больше о Леоноре! — оборвал он ее. — Она подарила мне сына. Я питаю к ней глубокое почтение. Но ты, ты… Мы должны встречаться, Анжелина.

Гильем попытался обнять ее за талию, но она, растерянная, отстранилась.

— Гильем, прошу тебя! Я больше не попаду в твои сети. Ты надеялся, что я брошусь тебе на шею, что я буду умолять тебя любить меня и дальше?

— Тем не менее ты прибежала на свидание, — язвительным тоном отметил Гильем. — И, как и прежде, не очень-то сопротивлялась.

— Грязный подонок! — выкрикнула Анжелина, давая ему пощечину. — Признаю, я проявила слабость, мне нет оправдания. Но это послужит мне хорошим уроком. Я буду бегать от тебя, как от чумы, поскольку способна позволить овладеть собой в риге.

— Анжелина, прости меня! — воскликнул Гильем. — Я думал, что можно все начать сначала. Послушай, я признаю свою вину. Да, я должен был тебе написать, но считал это бесполезным. Если бы я это сделал, ты прочла бы слова, полные любви и сожаления. Меня нес поток новой жизни… Это путешествие на корабле, освоение островов, управление плантацией… А ребенок — это был дар небес! Если бы ты знала, до чего он красив, мой Бастьен!

Это были роковые слова, поразившие молодую женщину в самое сердце.

— Твой Бастьен! — с трудом выговорила она.

Анжелина сжала зубы, сдерживаясь, чтобы не бросить Гильему в лицо, что у него есть еще один сын, старший, первенец.

— Разумеется он красивый, — задыхаясь, выговорила она. — Забудь обо мне и возвращайся к своей семье. Наша жизнь такая хрупкая! Она висит на волоске. Не надо все портить, пытаясь увидеться со мной. Мы вели напрасный разговор и зря дали волю своим чувствам. Это грех. И мне стыдно за себя.

— Прощальный поцелуй?

— Только не это!

Анжелина бросилась прочь. Луна освещала подлесок своими голубоватыми лучами. Воздух был пропитан едва уловимым ароматом свежей земли и более стойким запахом, принесенным с соседних лугов, на которых цвели высокие травы.

«Прощай, прощай, Гильем! — повторяла Анжелина, бежавшая по тропинке, которая вела на улицу Мобек через скалистую насыпь, поросшую мхом. — Я храню самый дорогой из всех твоих подарков — моего ненаглядного малыша Анри, моего сына, нашего сына».

Глава 5

Песня Анжелины

Испания, Барселона, суббота, 11 июня 1881 года

Луиджи уже отчаялся получить деньги, которые попросил у своего единственного друга, отца Северина. Он начал сомневаться, что Долорес отправила его письмо.

В то хмурое утро Луиджи играл на гитаре, стараясь вспомнить французские напевы. Без денег, на которые так рассчитывал, он упорно отказывался переезжать в домик в горах, достоинства которого на все лады расхваливала его любовница. В большом каталонском городе становилось все жарче, несмотря на ветер, иногда дувший со Средиземного моря.

Нога Луиджи почти восстановилась. Теперь он мог ходить, опираясь на палку, что ему было совсем не по душе. И поэтому он редко покидал маленькую комнату наверху, из окна которой так долго любовался собором, что мог воспроизвести в воображении каждую архитектурную деталь.

Белые голуби часто садились на подоконник всегда открытого окна. Луиджи кормил их хлебными крошками или кусочками анисового пирога, который ему не нравился.

— Что же это за мелодия? — тихо спрашивал он самого себя. — Я слышал ее в той деревне, в Бьере, в день Святого Иоанна летнего.

Черные глаза Луиджи, в которых играли золотистые искорки, когда он пребывал в хорошем настроении, пристально смотрели в одну точку на стене напротив. Вопреки его воле перед ним возникло лицо Анжелины, такое, каким он часто видел его перед мысленным взором, лицо молодой женщины удивительной красоты, с тонкими, правильными чертами, с околдовывающими глазами. «С глазами цвета весны или осени, — думал Луиджи. — Во время нашей первой встречи я сказал ей, что она украла цвет у апрельских фиалок, у октябрьских бессмертников, у майской сирени. Что за удивительное создание эта Анжелина! Наивная, веселая, но одновременно сильная и строгая. Лучше забыть о ней. Она наверняка вышла замуж. Разве найдется мужчина, который не захочет связать свою судьбу с такой чаровницей? А что я? Я принц ветров и больших дорог».

Луиджи иронично усмехнулся. За прошедшие месяцы его веселость и задор улетучились, уступив место горькой меланхолии.

— Меня пронзила отравленная стрела, — напевал он. — Любовь попала в плен, по ту сторону Пиренеев… Такая прекрасная любовь, нет, прекрасный предмет любви!

Эти слова эхом отдавались в его душе. Он вспомнил песню, которую слышал июньским вечером в Бьере.

Эти красивые горы, такие высокие…

Мешают мне видеть, где моя любовь!

— Да, конечно! Люди пели эту песню на местном диалекте, таком близком к испанскому! Se canto!

Луиджи мысленно перенесся в долину Масса, чувствуя себя свободным бродягой, полным неясных мечтаний. Он начал петь. Его голос звучал твердо и в то же время проникновенно. Но когда в комнату ворвалась Долорес в желтом платье и черной шали, он замолчал.

— Querido mio, к тебе гость! Madre de dios, вставай и приведи себя в порядок! Тебя ждет священник!

— Священник! — воскликнул Луиджи, стремительно вставая. — Как он выглядит, querida[16]? Он старый, лысый, сгорбленный? Нет, до чего же я глупый! Мой дорогой друг отец Северин никогда бы не пустился в путь!

— Он не старый. Это молодой светловолосый священник, красивый юноша, — кокетливо сказала любовница Луиджи.

Луиджи дрожащей рукой пригладил свои черные волосы и поправил рубашку.

— Позови его, быстро! — тихо произнес он. — Я уверен, что он приехал по просьбе отца Северина. Какое чудо, Долорес! Мы теперь сможем спокойно жить в твоей деревне. Но, прошу тебя, оставь нас одних.

Долорес поцеловала Луиджи и танцующей походкой вышла за дверь. Почти тут же в комнату вошел священник. На нем был запыленный коричневый плащ и веревочные сандалии. На груди висел самшитовый крест.

— Луиджи? — спросил он немного удивленно.

— Да, брат мой, к вашим услугам. Прошу прощения за свой наряд, который немного смутил вас, я это вижу. Господи! Я много недель провалялся на этой кровати из-за травмы. У меня очень болела нога. Садитесь на стул.

Брат Захария, который был не священником, а послушником в аббатстве Комбелонг в Арьеже, обвел недоумевающим взглядом комнату. Он увидел гитару, лежавшую на кровати на смятых простынях, столик, на котором стоял графин с красным вином и валялась апельсиновая кожура, одежду, небрежно брошенную на сундук и даже упавшую на пол, и жестом показал, что предпочитает стоять.

— Вы приехали от отца Северина? — радостно спросил Луиджи.

— Да, наш настоятель просил меня выполнить сердечную миссию, как он изволил выразиться. Я должен вручить вам вот это и узнать о состоянии вашего здоровья.

Монах вынул из сумы пухлый черный кожаный кошелек и письмо, запечатанное красной восковой печатью.

— Спасибо! Благодарю вас! — воскликнул Луиджи, тихо смеясь от радости.

— А теперь я оставляю вас, мсье, — сказал брат Захария равнодушным тоном.

— Но куда вы пойдете? Барселона — большой город. Мы можем вас приютить. Когда вы возвращаетесь в аббатство?

Сбитый с толку живостью и радушием Луиджи, брат Захария с трудом сохранял олимпийское спокойствие.

— Я признателен вам за гостеприимство, но мне есть где переночевать. Вообще-то я не скоро вернусь в Комбелонг. Я держу путь в Сантьяго-де-Компостела, что позволило мне оказать услугу отцу Северину.

После этого краткого объяснения брат Захария вышел из комнаты. Тут же появилась Долорес, сгорающая от любопытства.

— Ну, Луиджи? Ты получил деньги?

— Да! Боже, я благословляю весь мир и в особенности отца Северина! Я знал, что он поможет мне. Этот человек заслуживает место в раю, если, конечно, рай существует.

— ¡Madre de dios! Замолчи! ¡Querido mió!

С горящими глазами Луиджи взвесил в руке кожаный кошелек. Он уже мысленно покупал новую одежду, подержанную скрипку, золотые серьги…

Пылкая испанка прижалась к нему и прошептала:

— Ты купишь мне кольцо, как обещал?

— Я всегда исполняю свои обещания, Долорес, — ответил Луиджи, жадно целуя ее. — Завтра мы пойдем гулять на Las Ramblas[17]. Ты наденешь свое самое красивое платье, красночерное. Там магазины тянутся до старого порта. У тебя будет кольцо. Но теперь я хочу прочитать письмо отца Северина. Принеси мне чего-нибудь поесть, я вдруг проголодался.

— Да, querido. Лангустины с рисом хочешь?

Луиджи рассеянно кивнул, держа в руках запечатанный конверт. Едва он дотронулся до толстой бумаги, как его охватило странное волнение. Вдруг он увидел себя там, в тенистой долине, возле древних стен, под благожелательным покровительством старого священника.

Волею невероятного случая Луиджи в Арьеже встретил священника, который заботился о нем в сиротском приюте в Лионе. «Я украл карпа из водоема аббатства, но меня застал за этим занятием один из монахов. Меня отвели к настоятелю. Это был он, отец Северин, — вспоминал Луиджи. — Он сразу же меня узнал, несмотря на мое одеяние бродячего трубадура».

Пальцы Луиджи дрожали, когда он разворачивал листок, исписанный изящным почерком. На секунду Луиджи закрыл глаза, словно эти строчки могли ранить его, лишить сил. Глубоко вздохнув, он начал читать:

Мое дорогое дитя!

Я испытал несказанное облегчение, получив, наконец, от тебя весточку после стольких месяцев терзаний и горьких раздумий о твоей судьбе. Почему ты отказался взять деньги, которые я предлагал тебе в тот вечер, когда ты покидал наше аббатство? Я от чистого сердца посылаю тебе такую же сумму в надежде, что ты разумно потратишь деньги и, главное, согласишься вернуться на родину своих предков, под божественное покровительство, в котором никогда не стоит сомневаться.

Спешу сообщить, что тебя больше не обвиняют в тех чудовищных преступлениях, из-за которых тебе пришлось бежать в Испанию. Истинный преступник был арестован в декабре. Терзаемый угрызениями совести, он покончил с собой в тюрьме. Речь идет о неком Блезе Сегене, шорнике из Сен-Жирона.

Разумеется, тебя могли бы еще судить за твое бегство из больницы Сен-Лизье, тем более что ты покалечил своего стражника. Однако я, невзирая на ревматизм, оседлал мула и нанес визит бригадиру полиции, чтобы заступиться за тебя. Кто, оказавшись в твоем положении, не попытался бы избежать незаслуженного наказания? А ведь тебя ждала гильотина! Ни один невиновный человек не согласится умереть за преступления, которых он не совершал. Поборник справедливости, этот славный человек встал на мою сторону. Теперь тюрьма тебе не грозит.

Я старею и с нетерпением жду часа, когда Господь призовет меня к себе. У меня есть только одно желание: увидеть тебя в последний раз, чтобы упокоиться с миром. О, если бы мне удалось заронить семя рассудительности в твою столь буйную голову! Мне хотелось бы, чтобы ты наконец прочно где-нибудь обосновался, начал вести честную жизнь простого человека.

Дитя мое! Пусть Господь хранит тебя, когда ты будешь бродить по весьма извилистым дорогам. Пусть он подарит мне радость благословить тебя, тебя, кто был лишен родительской ласки, тебя, которого я считаю своим сыном.

Отец Северин

Потрясенный Луиджи прижал письмо к сердцу. На его глазах выступили слезы, что случалось крайне редко. Дрожа всем телом, он все же перечитал письмо, смакуя каждое слово. Перед ним предстали знакомые до боли образы: горные тропинки, по сторонам которых рос вереск или горечавка, серебристые ручьи, бежавшие по темным скользким скалам, дома с черепичными крышами, сырой подлесок и множество цветов, напоенных влагой, ярких луговых цветов. Он прошел через столько долин, преодолел столько холмов… А как часто он, беззаботный, срывал фиалки или первоцветы… Фиалки…

— Значит, и она тоже знает, — прошептал Луиджи. — Если отец Северин в своем аббатстве, окруженном завесой тишины, узнал, что я невиновен, значит, об этом знает и Анжелина. Черт возьми! Какая новость!

Пританцовывая, Луиджи схватил гитару и с воодушевлением сыграл короткую пылкую мелодию. Потом он запел, аккомпанируя себе:

Под моим окошком всю ночь

Распевает птичка. Она поет для моей любимой!

Да, она поет. Пусть она поет. Но поет она не для меня.

Она поет для моей любимой, которая так далеко от меня…

Слова всплывали в его памяти, четкие, навязчивые. По ту сторону Пиренеев он увидит свою любимую, красавицу Анжелину. Но Долорес положила конец ностальгическим воспоминаниям. Она влетела в комнату с тарелкой в руках.

— ¡Quedrido mió! — воскликнула она. — Ты доволен? Тогда я тоже довольна. Устраивайся на кровати поудобнее и ешь…

Луиджи посмотрел на жареных лангустинов и рис, политый соусом, отсутствующим взглядом. Он охотно уехал бы сейчас же, даже не попрощавшись со своей любовницей.

— Поставь на стол, Долорес, — ласково сказал он. — Сначала я должен поговорить с тобой серьезно кое о чем, очень серьезно.

Веселье Долорес мгновенно улетучилось. Ее лицо исказилось от беспокойства.

— Мне очень жаль, но я не могу тебе лгать. Долорес, ты приютила меня, ты ухаживала за мной, кормила, любила… Я благодарен тебе всей душой. Но я должен уйти. Я не поеду в деревню. Отец Северин призывает меня к себе. Я поступил бы подло, если бы не полетел на всех крыльях к нему. Нет, он не прикован к постели, он не при смерти. Но все же он призывает меня к себе как сына, которого у него никогда не было. Надеюсь, ты меня простишь.

Луиджи замолчал, готовый к тому, что его любовница начнет метать гром и молнии. Долорес долго недоверчиво смотрела на него, а потом принялась по-испански изрыгать проклятия. Она говорила о старом священнике, мужском непостоянстве и о том, что она питала слабость к неисправимому бродяге. Наконец, мертвенно-бледная, она разрыдалась.

— Querido mio, я знала, что ты бросишь меня! Я это чувствовала сердцем. Скажи, ты вернешься? Луиджи, querido, ты должен вернуться!

Луиджи мог бы пообещать, что скоро вернется, убаюкать Долорес нежными, но лживыми словами. Однако он этого не сделал, он не мог обмануть ее.

— Нет, Долорес! Если я уеду, то навсегда. Послушай, ты подарила мне счастье, ты была великодушна ко мне, и я хочу быть с тобой честным, искренним. Я жажду свободы, мне просто необходимо бродить по белу свету и спать под звездным небом. Я мечтаю увидеть Париж, берега Атлантического океана. Я хочу навестить отца Северина, святого человека. Я твой должник. Ты купишь кольцо, которое так хочешь. Выбери красивое кольцо. Когда ты будешь надевать его, то вспомнишь обо мне.

— Я буду долго о тебе помнить, — отозвалась Долорес, немного успокоившись.

Луиджи погладил ее по щеке. Он счел необходимым умолчать о чувствах, которые питал к другой женщине, к этой жемчужине изо льда и пламени, жившей там, за горами.

— Я уеду завтра утром, — добавил Луиджи. — У нас есть еще целый день и целая ночь!

Вместо ответа Долорес поставила тарелку на краешек кровати и протянула к нему руки.

Сен-Лизье, воскресенье, 12 июня 1881 года

Жерсанда де Беснак вернулась. Увидев старую даму в кресле около мраморного камина, Анжелина обрадовалась и одновременно испытала огромное облегчение. Она вдруг почувствовала себя в полной безопасности.

— Мадемуазель, вы стали мне как мать, — призналась Анжелина. — Все дни, проведенные без вас, я чувствовала себя потерянной, почти брошенной, хотя была счастлива, что Анри рядом со мной.

— Энджи, дорогая! — старая дама вздохнула. — Мне тоже тебя не хватало. Люшон — прекрасный, оживленный город. И хотя мне было там весело, я думала о тебе с утра до вечера, да и об этом маленьком мальчике, который так скрашивает мои дни.

Они держались за руки, обе взволнованные, радуясь, что вновь видят друг друга.

— А мне было не по себе, — вмешалась в разговор Октавия, размашисто смахивавшая метелкой пыль с большого стола. — Бить баклуши, считать ворон — это не по мне. Я только и делала, что перебирала воспоминания о своей юности, а ночами плакала в подушку.

Анжелина сочувственно улыбнулась служанке. Она знала о ее трагическом прошлом. Эпидемия холеры свела в могилу мужа и двухлетнюю дочку Октавии, там, в Севеннах.

— Моя бедная Октавия! — ласково произнесла молодая женщина. — Знаешь, Анри часто вспоминал о тебе. И о вас, мадемуазель, тоже. Как он обрадуется!

Розетта должна была привести ребенка к обеду. Для этого была причина: Анжелина не хотела при нем рассказывать Жерсанде о том, что произошло, пока ее не было. Присутствие же Октавии Анжелину не смущало — у нее не было тайн от служанки.

— Боже мой, ну и дела! — воскликнула Октавия, узнав о возвращении Гильема Лезажа и о разрыве отношений между Анжелиной и ее отцом.

— Боже мой! — подхватила старая дама. — Какая неприятность, Энджи! Какая муха тебя укусила? Зачем надо было выкладывать правду этому злосчастному Огюстену? Жермена не будет держать язык за зубами.

— Нет, будет! — воскликнула молодая женщина. — Она любит моего отца. Она будет молчать из опасения ранить его еще сильнее или потерять, поскольку при его ершистом характере он вполне может бросить ее и уйти куда глаза глядят…

— Святые небеса! До чего же мужчины бывают непреклонны! — вздохнула Жерсанда. — У него есть только ты, а он отрекся от своей единственной дочери. Ты должна была послать мне телеграмму. Я немедленно приехала бы. А этот Гильем! Он думал, что ты ждешь его, что тут же упадешь в его объятия. Это мы должны презирать мужской род. Впрочем, лорд Брунел тоже меня разочаровал.

— Как? — удивилась Анжелина.

— Не хочу об этом говорить, по крайней мере сейчас. Меня очень беспокоит то, о чем ты мне рассказала, малышка. А если нам уехать? По сути, здесь нас больше ничто не удерживает. Твой отец заявил, что больше не хочет тебя видеть и слышать. А вот Гильем будет все время вертеться около тебя, словно голодный волк, почуявший запах свежей плоти. У меня достаточно денег, чтобы купить дом в другом городе. Этот же я продам. Энджи, ты везде сможешь заниматься своим ремеслом. Кроме того, мы будем жить все вместе: Розетта, ты, Октавия, Анри и я. Что ты скажешь, если мы переедем в Фуа или, например, в Тулузу? Сен-Годан тоже показался мне приятным городком. И Тарб. Да и По неплохой город.

Анжелину ошеломило предложение Жерсанды. У нее никогда и в мыслях не было покидать свой дом, тем более свой прекрасный родной город, раскинувшийся вокруг старых укреплений.

— Нет, это немыслимо, — прошептала она. — Возможно, отец простит меня когда-нибудь. И не надо забывать о Луиджи, вашем сыне!

— Луиджи! Не называй его так! Он Жозеф, мой сын Жозеф, — сказала старая дама недовольным тоном. — Скажи, каким чудесным ветром его занесет в Сен-Лизье? Он думает, что его по-прежнему обвиняют в совершении чудовищных преступлений. Даже если он осмелится появиться в наших краях, хотя бы для того, чтобы тебя увидеть, ты не сможешь находиться везде одновременно. Он может бродить в районе Бьера, Масса, Тулузы… Энджи, ты мне сотни раз повторяла, что у нас нет никаких шансов встретить его, если только случай не будет к нам благосклонен. Честно говоря, малышка, я думаю, что никогда больше не увижу своего сына, которого когда-то бросила. Это для меня самая страшная кара.

— Полно, полно, мадемуазель, — проворчала Октавия. — Надо верить в Божественное Провидение. Вы не на пороге смерти, вам еще жить и жить. Предложение лорда Брунела показалось мне заманчивым…

— О чем идет речь? — спросила заинтригованная Анжелина.

— Малькольм посоветовал мне дать объявление в несколько французских газет, в котором сообщалось бы, что он невиновен и что его разыскивает один член его семьи, — объяснила Жерсанда. — Но я на это не рассчитываю. Я не могу представить его читающим газеты, его, которого ты описала мне как бродягу, акробата, скитающегося по горам и долинам.

Молодая женщина нахмурилась. В ее мечтах больше не возникал образ этого странного человека с чарующим взглядом. У нее появилось столько других забот! И ее терзали совершенно иные муки. Мысль о том, что Гильем находится в мануарии Лезажей, недалеко от города, ввергала Анжелину в странное состояние. Она испытывала одновременно негодование, эйфорию и нежность. Тело Анжелины еще помнило умелые ласки ее любовника, ласки, которые он ей навязал… или подарил, смотря как посмотреть на происшедшую сцену. И ей было тяжело расстаться с Анри, вновь доверив его старой даме и Октавии. Ребенок уже привык к дому на улице Мобек, к смеху Розетты, к нежности Анжелины. Особенно он привязался к большой белой овчарке, и это порождало проблемы. «У мадемуазель нет места для Спасителя, к тому же я не хочу с ним расставаться», — размышляла Анжелина.

— Энджи, о чем ты задумалась? — заволновалась ее благодетельница. — Ты действительно не хочешь, чтобы мы уехали? Но нам необязательно ехать далеко. Расстояния в тридцать километров вполне достаточно. Важно, чтобы ты не стала предметом сплетен, чтобы Гильем Лезаж не смог причинить тебе зло.

— Почему бы не Фуа? — бросила Октавия, идя в кухню.

Славная служанка скучала в Люшоне, и теперь она ликовала, вновь вернувшись к своим кастрюлям.

— Дайте мне время подумать. Я допускаю, что, возможно, это хорошее решение. Но при доме должен быть сад для Спасителя и конюшня. Я не смогу обойтись без Бланки и коляски.

— Разумеется! — прервала Анжелину Жерсанда де Беснак. — Нам нужен большой дом из нескольких комнат, с внутренним двором и садом. Кто знает, может, в другом месте ты найдешь мужа, достойного тебя, твоей красоты и твоего ума.

Анжелина, почувствовав легкое раздражение, подумала, что ее подруга вновь собирается выдать ее замуж.

— У меня нет никакого желания выходить замуж по расчету, мадемуазель. Я не хочу следовать примеру Гильема. Сдается мне, что вы с удовольствием выдали бы меня за вашего сына Жозефа.

— Да. Если бы ваши судьбы слились воедино, я была бы безмерно счастлива. Но я вовсе не глупая и не обольщаюсь понапрасну. Я прекрасно осознаю, что этот мужчина, хотя и плоть от моей плоти, для меня незнакомец, чужак. Конечно, я испытала трепет, когда в Бьере случайно столкнулась с ним. Боже, как он похож на своего отца! Но хватит ненужных воспоминаний! Малышка, надо защитить Анри от злых языков и от его производителя.

— О, что за ужасное слово! — простонала Анжелина.

Они обе замолчали. Жерсанда обводила взглядом просторную гостиную, которую так любила, с окнами, выходившими на горы, с бледно-зелеными деревянными панелями, с паркетным полом. Анжелина же смотрела на свои миниатюрные, но такие умелые руки. Они не только дарили жизнь, но и ловко шили, делая мелкие стежки на тончайших тканях.

— Несколько дней назад Розетте пришла в голову одна мысль, — нарушила молчание Анжелина. — Она посоветовала мне переоборудовать мастерскую отца под диспансер. Но я сразу не захотела это обсуждать. Однако, должна признаться, эта идея пришлась мне по вкусу.

— Диспансер? Боже, какая глупость! Ты не врач и не медсестра.

— Я то же самое сказала Розетте.

Октавия, вошедшая в комнату с хрустальной вазой, в которой лежали свежие фрукты, подлила масла в огонь:

— А у этой Розетты с головой все в порядке, — заявила она. — Такое заведение принесло бы пользу нашему городу. Иногда по вечерам вы могли бы консультировать будущих матерей и осматривать младенцев.

Анжелина резко поднялась. Подойдя к окну, она меланхолично взглянула на еще заснеженные вершины Пиренеев, возвышавшиеся на юге.

— Нет, мадемуазель права. Это глупость. В Фуа я действительно могла бы заработать этим немного денег, но не здесь, не в нашем городе. К тому же я просто повитуха. Вот и все.

Они разговаривали еще около часа, но уже без Октавии, которая ушла в кухню готовить обед. В полдень пришла Розетта вместе с Анри и овчаркой.

— О, мой прекрасный малыш! — воскликнула служанка, едва они вошли в вестибюль. — Иди ко мне! Дай я тебя поцелую! Как мне тебя не хватало!

Подхватив ребенка на руки, Октавия принялась его целовать. Анри немного оробел, но вскоре уже радостно смеялся. Потом ребенка провели к Жерсанде. Старая дама растрогалась до слез.

— Мой херувим, мой малыш! Ты прекрасно выглядишь. Ты рад меня видеть? — тихо спросила она. — Рад видеть свою мать, которую ты так сильно любишь?

У Анжелины сжалось сердце, когда она посмотрела на растерянное лицо сына, не знавшего, что и ответить. «Бедному малышу всего лишь два с половиной года. И он никак не поймет, где оказался, — думала она. — Он три недели прожил со мной и Розеттой. В его возрасте это очень долго. Я никогда не задумывалась, как ему живется у двух пожилых женщин, которые могли бы быть его бабушками. Конечно, детей, у которых нет ни отца, ни матери, воспитывают бабушки и дедушки. Но с Анри все обстоит иначе».

Жерсанда взяла малыша на колени и погладила его по голове. Похоже, старая дама осталась недовольна.

— Надо немедленно тебя искупать и переодеть в красивый костюмчик, — сказала она со вздохом. — От тебя пахнет псиной. Энджи, Розетта, почему на нем эти брюки из грубой ткани и простая рубашка без рукавов?

— Да потому, что так ему удобнее играть во дворе, черт возьми! — ответила Розетта. — Знаете, мадемуазель, малыш всегда ложился рядом с собакой. Эти двое стали неразлучными друзьями. А Спаситель залезал на кровать Анри, когда тот спал после обеда.

Анжелина с извиняющейся улыбкой принялась объяснять:

— Мы не хотели его огорчать. Сначала он растерялся на новом месте, где не было вас. В первый вечер он так горько плакал! Мы с Розеттой многое ему разрешали.

— Допустим. Тем не менее он носит мою фамилию, и я пророчу ему блестящее будущее. Ему предстоит учиться в духовном пансионате, и благодаря мне и своим наставникам он будет безукоризненно воспитан, — строго сказала Жерсанда.

— Но ему нет и трех лет! — заметила Анжелина. — Моя дорогая мадемуазель! При всей моей любви и глубоком уважении к вам, я полагаю, что имею право участвовать в решении судьбы этого ребенка. В моем доме он просто расцвел. Я весь день напролет слышала, как он смеется. Какая разница, чистый он или грязный, пахнет от него псиной или одеколоном. Он мог делать все то, что положено мальчикам его возраста. Он бегал по лугам, срывал цветы, а я прогуливала его в коляске. Боже мой! Он хлопал в ладоши, так он был счастлив.

— Да, он и Бланку любит! Клянусь вам, он был счастлив с нами, — подхватила Розетта, почувствовавшая, как напряглась старая дама.

— Не сомневаюсь, — уступила Жерсанда. — Прекратим этот разговор. Простите меня за резкость. Я очень устала. К тому же у меня тяжело на душе, ведь я узнала такие плохие новости. Октавия! Обед готов?

— Да, конечно! Розетта, помоги мне! — крикнула служанка из кухни.

Обед проходил в более спокойной атмосфере. Жерсанда де Беснак ненавидела чувство голода. Насытившись, она становилась благодушной. Но только не в этот раз. Ее вновь вывел из себя Анри, который вцепился в ошейник овчарки, когда пришло время ложиться спать после обеда.

— Спаситель, он пойдет со мной! — пролепетал он.

— Нет, малыш! Эта собака спала в твоей постели, когда ты жил у крестной. Здесь же этого не будет! — сухо сказала хозяйка дома. — И прекрати капризничать, хорошо?

Октавия, Розетта и Анжелина испуганно переглянулись. Старая дама редко бывала столь сурова со своим маленьким протеже. Анри скривился, поджал губы, а потом заплакал.

— Энджи! Энджи! — заныл он, бросаясь к Анжелине, чтобы та взяла его на руки.

— Вот результат этого прискорбного фиаско! — недовольным тоном воскликнула Жерсанда, вставая с кресла. — Боже всемогущий! У меня больше нет сил!

С этими словами старая дама накинула шелковую шаль на плечи и неуверенной походкой направилась в свою комнату. Розетта присвистнула от удивления, в то время как Анжелина успокаивала сына. Удрученная служанка села, даже не подумав убрать со стола.

— Мадемуазель явно не в своей тарелке, — тихо сказала Октавия. — В таком состоянии я давно ее не видела.

— И виновен в этом лорд Брунел? — едва слышно предположила молодая женщина.

— Разумеется! — призналась Октавия. — Пойдемте в кухню, там мы сможем спокойно поговорить. Я хотела тебя, Анжелина, предупредить, что сегодня все пойдет кувырком, но у меня не было возможности. Мы буквально бежали из Люшона. Я паковала чемоданы, пока милорд был в банях. Я наняла фиакр. Мы примчались на вокзал и уехали в восемь часов вечера. Приехав домой, мы сразу легли спать. Сегодня утром Розетта увидела меня через окно гостиной. Так вы узнали, что мы вернулись.

— И я сразу же прибежала. — Анжелина вздохнула. — Скажи, что же произошло?

— Лорд Малькольм Брунел знает мадемуазель всю жизнь. Его родители приезжали на юг Франции за трюфелями и изысканным вином. Там они подружились с родителями мадемуазель. По его словам, мадемуазель Жерсанда и лорд Малькольм танцевали во время их первой встречи в замке семейства де Беснак. Но в то время я еще не состояла на службе у этой семьи. Они часто виделись, когда наступало лето. Мадемуазель охотно вышла бы замуж за этого англичанина, такого красивого в молодости. Но однажды он ей написал, что женился. О том, что было дальше, тебе известно, Анжелина. Мадемуазель бежала с бродячим артистом. Как ни странно, они с лордом Брунелом остались друзьями — по переписке.

Октавия перевела дыхание. Прижавшись к матери, Анри заснул, убаюканный монотонным голосом служанки.

— Так вот, мы приехали в Люшон. Все эти бесконечные прогулки в коляске по окрестностям города, обеды в лучших ресторанах, разговоры… У меня, мои дорогие, была небольшая комнатка в гостинице, где я отдыхала. Они же, мадемуазель и лорд, вечно куда-нибудь выезжали. Они слушали музыку в парке Кенконс, где около павильонов играл оркестр, любовались потрясающим водопадом в конце пыльной аллеи. Я говорила себе: все это подозрительно, дело пахнет помолвкой. Энджи, если бы ты видела мадемуазель! Она расцвела, она смеялась, она покупала безделушки, карамель…

— Боже, об этом можно только мечтать! — воскликнула восхищенная Розетта. — А вот мне в Люшоне не было так весело…

— Если ты богата, девочка моя, у тебя не возникает никаких проблем, — назидательным тоном произнесла Октавия. — Однако деньги не делают человека счастливым. Но вот как закончилась история мадемуазель. Вчера в полдень наш мсье Малькольм пригласил ее на обед. Разумеется, меня там не было. Но когда она вошла в мою комнату, я увидела, что она вся в слезах, бледная и держится рукой за сердце. Да, лорд Брунел говорил о свадьбе. Но, увы! Он имел в виду хорошенькую лондонку пятидесяти двух лет, вдову, леди — не знаю… Думаю, мадемуазель надеялась выйти за него замуж, и теперь она пребывает в печали. А печаль означает у нее резкую смену настроения, нервные припадки, приступы гнева.

Анжелине стало жаль Жерсанду, и она покачала головой.

— Он спрашивал у нее совета? — предположила она. — Он что, слепой или идиот, этот мужчина? Мадемуазель словно помолодела. Ей было так весело! Он должен был бы понять, что она ждала от него предложения руки и сердца.

— А я не такая уж глупая! — с усмешкой сказала Розетта. — Что я вам говорила, мадемуазель Энджи? В воздухе пахло любовью, но только с одной стороны. Черт!

— Розетта! Не смей больше произносить таких слов!

— Правильно! — поддержала Анжелину Октавия. — Надо думать о воспитании малыша.

Ребенок дремал, засунув большой палец в рот. Его нога касалась спины Спасителя, стоявшего рядом с Анжелиной.

— Я отнесу Анри в его кроватку, — сказала Анжелина. — И заодно загляну к Жерсанде. Я волнуюсь за нее.

Октавия скорчила ироничную гримасу и добавила:

— Возможно, она расскажет тебе больше, чем я. Но сомневаюсь. Мадемуазель всегда была очень гордой. Впрочем, она сама страдает от этого.

— Или от любви, — возразила Розетта, довольная, что не ошиблась в своих предположениях. — А теперь, Октавия, я вымою посуду. Я просто должна быть полезной.

Анжелина оставила их. Осторожно неся свой драгоценный груз, она на цыпочках вошла в комнату мальчика. Там было свежо и темно. Уложив малыша, она услышала приглушенные рыдания. Сердце Анжелины сжалось. Она быстро прошла в соседнюю комнату с белыми стенами и строгой мебелью. Жерсанда де Беснак плакала навзрыд, уткнувшись лицом в подушку. Бежевый тюлевый полог закрывал кровать, но он был таким тонким, что сквозь него все было видно.

— Мадемуазель, дорогая мадемуазель! Прошу вас, успокойтесь! — прошептала Анжелина, садясь на краешек кровати.

— Это ты, Энджи? Боже! Я не должна называть тебя так, поскольку это имя придумал тот извращенец. Но оно такое нежное, его так легко произносить! Энджи, дорогая! Мне так грустно!

Старая дама повернулась к Анжелине лицом. Ее щеки порозовели, нос покраснел от слез.

— Полагаю, Октавия рассказала тебе о моих злоключениях. Иначе ты не пришла бы ко мне и не смотрела бы на меня с такой жалостью.

— С сочувствием, — поправила молодая женщина. — А это не одно и то же. Послушайте, Жерсанда, вы действительно хотели выйти замуж за этого человека? Но тогда вы уехали бы в Англию. А как же мы?

— Надо же! Ты теперь зовешь меня Жерсандой. В таком случае дело плохо. Энджи, я проявила позорную доверчивость, за что подверглась ужасному унижению, получила своего рода моральную пощечину. Малькольм был таким предупредительным, таким любезным! В Люшоне я была на седьмом небе от счастья. Я открывала для себя радости, знакомые влюбленным парам, которые переживают удивительные моменты, когда им с самого раннего утра не терпится увидеть друг друга. Но это была только иллюзия. Вчера вечером лорд Брунел медоточивым тоном заговорил со мной о свадьбе. Я думала, что мое сердце выскочит из груди.

— И что же он вам сказал?

— Он начал так: «Моя дражайшая Жерсанда, я хочу вам кое в чем признаться. Я не предполагал, что ваше общество доставит мне столько удовольствия. И теперь я решил пересмотреть свои взгляды на свою холостяцкую жизнь. Я хотел остаться верным памяти моей покойной жены. Полагаю, это было слишком большой жертвой с моей стороны». И ля-ляля! И ля-ля-ля! — сквозь слезы возмущалась Жерсанда.

— Признаю, подобные слова могли привести вас в смятение!

— Конечно! А потом он попросил у меня совета. «Что вы думаете, мой старинный друг, если я женюсь на одной из самых очаровательных женщин, которых я по воле Господа встретил на своем пути? Умная, воспитанная, с прекрасными светлыми глазами…» Я задрожала от волнения, затряслась всем телом, Энджи. Увы! Нож гильотины упал, когда он заявил: «Речь идет о леди Беатрикс. Она моложе меня лет на двадцать и тоже вдова». Боже мой! Если бы меня пронзили кинжалом, я бы не так страдала.

Анжелина затаила дыхание, пораженная этим явным преувеличением.

— Вы были до такой степени влюблены? — ласково спросила она.

— Не знаю. Мне льстило, что за мной ухаживали, осыпали ласками. Он обнимал меня, гладил мои руки. Но это было лишь проявлением дружеских чувств.

— Он вас уже разочаровывал в прошлом, не так ли?

— О! Вечно эта Октавия! Старая сорока, вот кто она!

— Не стоит на нее сердиться, мадемуазель. И я повторяю свой вопрос. Как бы вы поступили по отношению к Анри и ко мне, если бы Малькольм Брунел предложил вам стать его женой?

— Я бы отказалась, разумеется, — резко ответила Жерсанда. — Насколько я поняла, милорд решил осчастливить леди Беатрикс, молодую женщину, если сравнивать с ним. Но меня подобные вещи вовсе не интересуют. Тем не менее это не мешает мне чувствовать себя оскорбленной, униженной и пребывать в плохом настроении. Прости меня, сегодня утром я была просто невыносимой. По сути, Анри был бы более счастлив, если бы его воспитывали ты и Розетта. Ну конечно! Ты ведь его крестная, ты позаботишься о его воспитании, поскольку мне недолго осталось.

Молодая женщина сжала руки своей подруги. Несмотря на несколько ссор в прошлые месяцы, они по-прежнему были связаны более прочными узами, чем близкие родственники.

— Сжальтесь надо мной! Не говорите о смерти! Мадемуазель, у меня нет никого, кроме вас. Мой отец на долгие годы замкнется в своем гневе, вооруженный безумными теориями о чести и достоинстве. Гильем создал семью. Что станет со мной без вас, без Октавии? Если это придаст вам сил, то я готова покинуть Сен-Лизье и последовать за вами в другой город. Действительно, это лучшее решение. Анри вырастет в окружении нас четверых. Хочу быть откровенной: у меня сердце разрывается при мысли, что он должен жить в вашем доме. Я предпочла бы, чтобы он остался на улице Мобек. К тому же он не хочет расставаться со Спасителем! И овчарка привязалась к нему.

— Ты отведешь сына к себе после того, как он проснется, — решила старая дама. — Я буду притворяться больной недели две. А если понадобится, то и дольше. Мне нужно время, чтобы оправиться после своих злоключений. Лорду Брунелу я больше не напишу ни строчки. Еще один похотливый тип, развеселившейся при одной мысли о брачной ночи! Мне жаль Беатрикс. Она будет сжимать в объятиях мешок с костями.

Анжелина рассмеялась. Жерсанда последовала ее примеру, но под сурдинку[18].

— Ты права. Лучше смеяться, чем плакать, — проговорила Жерсанда, правда, меланхолично. — Я думала, что в моем возрасте еще можно любить и быть любимой. Мне ведь скоро семьдесят два года. Нет, это самообман. К тому же лорд Брунел богаче меня. В этой игре я не могла использовать свое состояние как козырь. Малышка, поставь свечи в соборе, чтобы Жозеф вернулся в наши края. Видишь, об этом просит тебя гугенотка, как называет меня твой отец. Мне так хотелось бы не беспокоиться за его судьбу, получить возможность приласкать его и сделать своим наследником. Но и Анри я не обделю.

— Это-то и не дает мне покоя, мадемуазель. Если Луиджи… Простите, если Жозеф вернется и узнает о своем истинном происхождении, он сочтет меня интриганкой, порочной девицей, позарившейся на его имущество!

— Замолчи! Не говори глупостей! Жозеф покорится твоим прекрасным глазам. Я смогу его в достаточной мере обеспечить. А теперь, мое прелестное дитя, я хочу вздремнуть. Когда проснусь, я буду мыслить более трезво. Нам надо найти дом, достойный нас. Как это здорово! Мы будем выбирать его вместе, обе такие элегантные, придирчивые!

Анжелина поцеловала старую даму в лоб и вышла. И только оказавшись в коридоре, она осознала, какое решение только что приняла. «Уехать отсюда! Боже, я не хочу! Но разве у меня есть выбор? Зачем привязываться к стенам, к какому-то месту, ведь потом я смогу все дни проводить с Анри и, главное, я больше никогда не увижу Гильема! А свой дом я смогу сдавать. Это будет приносить мне небольшой доход. Однажды я вернусь… Но это будет не скоро, очень не скоро».

Анжелина вошла в кухню, где Розетта и Октавия оживленно обсуждали грядущий переезд.

— Мадемуазель, ведь это же здорово — жить вместе, под одной крышей! — ликовала Розетта. — А почему бы нам не уехать в Сен-Годан? Так я буду чаще видеться с сестрой. Валентина будет рада, мои братья тоже.

— Посмотрим, Розетта. Я приняла предложение мадемуазель, но мы еще не знаем, где будет находиться наш новый дом. У меня хорошая новость: Анри проведет с нами еще несколько дней.

Октавия недовольно поморщилась, а потом подала гостям горячий кофе.

— Вы все-таки должны приходить к нам иногда обедать вместе с малышом, — умоляюще сказала она.

— Хорошо, — отозвалась Анжелина. — Кто откажется от вкусных блюд, которые ты готовишь? К тому же я считаю, что Анри нуждается в нас четверых. Не бойся, все будет хорошо.

Розетта радостно улыбнулась. Она не сомневалась, что обрела вторую семью. Будущее казалось ей таким же безоблачным, как весеннее небо, простиравшееся над башнями старого Дворца епископов.

Сен-Лизье, пятница, 8 июля 1881 года

Было около полуночи. Лежа в темноте, Анжелина никак не могла уснуть. Последние три дня стояла жара, и ночь не приносила желанной прохлады. Октавия говорила, что это к сильной грозе. Розетта была согласна с ней. Она утверждала, что городские ласточки летали низко, а это было верным признаком скорой грозы, по словам девушки.

«Пусть разразится гроза! — думала молодая женщина, укрытая одной простыней. — Она принесет с собой свежесть».

Нервничавшая без видимой причины, Анжелина решила встать. Анри спал в своей железной кроватке под охраной огромной овчарки, казавшейся еще более внушительной на фоне темного деревянного пола. Жерсанда де Беснак заявила, что ей нездоровится, и Анжелина с несказанной радостью занималась своим малышом.

— Оставайся здесь, Спаситель, — прошептала она. — Оберегай моего сына.

Выйдя на лестничную площадку, Анжелина прислушалась. Из соседней комнаты до нее не долетало ни единого звука. Розетта всегда засыпала очень быстро, едва ее голова касалась подушки. Анжелина спустилась по лестнице и пошла по узкому коридору между отсыревшей стеной и фахверковой перегородкой, отделявшей просторную кухню от коридора.

— Надо еще раз посмотреть мой журнал, — тихо сказала Анжелина.

Вести дневник было одной из священных обязанностей повитухи, по крайней мере так считала Анжелина. Она купила толстую тетрадь в серой обложке, корешок которой был укреплен черной тканью, решив записывать в нее имена и фамилии пациенток и делать краткие комментарии о том, как проходили роды. Страницы были разлинованы, а три вертикальные черты делили их на колонки. Получив диплом, Анжелина Лубе прилежно вела этот свой журнал. Любое замечание о пациентке и младенце могло помочь ей принять правильное решение в другом случае.

Задумавшись, Анжелина зажгла свечу и, поставив подсвечник на стол, направилась к стенному шкафу, сделанному около камина. В этом закутке лежали ее тетрадь, кое-какие инструменты, стояли флаконы со спиртом, а также чернильница и письменный прибор.

Розовая ночная рубашка, легкая и просторная, буквально летала вокруг Анжелины в ритме ее шагов.

«Как приятно! Внизу гораздо прохладнее, — подумала Анжелина. — И одиночество пойдет мне только на пользу».

С Розеттой, а теперь и с Анри, дом стал оживленным. Маленький мальчик, свободный в своих передвижениях, чего никогда не было в доме у Жерсанды де Беснак, резвился вволю. А Розетта, выполняя свои привычные обязанности, всегда что-нибудь насвистывала или пела, а иногда даже танцевала во дворе.

Анжелине на прошедшей неделе пришлось отсутствовать всю ночь и провести один долгий день, помогая появиться на свет двум малышам — одному в Ториньяне, на берегу Сала, второму в Сен-Жироне, на улице Сен-Валье. Каждый раз, возвращаясь домой, она с радостью встречала своего сына и Розетту, которые выбегали ей навстречу вместе с овчаркой. Все трое светились от счастья.

— Так, посмотрим, — прошептала Анжелина, открывая свой заветный журнал.

Обмакнув перо в чернильницу, она вывела четким почерком:

Сидони Саденак, пятнадцать лет. У ребенка было поперечное предлежание. Он без труда перевернулся благодаря массажу, называемому массажем Адриены Лубе.

Эти слова вызвали у Анжелины улыбку. Она навестила юную роженицу. Мать и ребенок чувствовали себя прекрасно. Затем повитуха перечитала строки, относящиеся к визиту к Мессенам, в Гажан.

Ребенок родился мертвым, поскольку беременность длилась десять месяцев.

«Господи, какое горе! Как подумаю, что они могли бы усыновить красивого мальчика, родившегося в Монжуа…»

Анжелина задумчиво смотрела на черный очаг, в котором давно потухли угли. Перед ней возникло смутное видение: немного высокомерное лицо Гильема.

«Гильем послушался меня. Он не ищет встреч со мной. Тем лучше!»

Тем не менее, вопреки собственной воле, Анжелина вновь увидела сцену, происшедшую в дубраве, около старой риги. Она стояла с задранными юбками, а ее бывший любовник, опустившись на колени, жадно целовал ее потаенный цветок. Щеки Анжелины зарделись. Она вновь погрузилась в чтение, перелистывая страницы дневника.

Фаншона Бертран, жена почтальона. Девятнадцать лет. Роды прошли легко и быстро. Младенец Луиза чувствует себя превосходно.

Перед глазами Анжелины мелькали и другие имена, например некой Фелисите, которая три дня назад родила великолепного пупса весом в четыре килограмма.

«Гильем! Если ты постучишь в ворота этой летней ночью, у меня не хватит сил сопротивляться тебе, — с ужасом подумала Анжелина, закрыв рот рукой, чтобы не сделать это признание вслух. — Сады благоухают, город утопает в кустах роз самых разнообразных расцветок… Под стенами укреплений растут мята и тмин. С равнины доносится запах луговых трав. Мне хотелось бы лечь на траву, совершенно голой, и почувствовать на себе тяжесть твоего тела. Ты вновь подарил бы мне ни с чем не сравнимое удовольствие, столь потрясающее, что я впадаю в экстаз. Ты говорил, что по-прежнему меня любишь, хотя женат и имеешь семью. Но я… Я уже ничего не знаю!»

Анжелине было стыдно признаться, что она не устояла перед чарами мужчины, уступила его настойчивому желанию. Именно в этот момент ей показалось, что она слышит музыку, звучащую далеко, неясную. Несомненно, музыка доносилась с улицы. Удивленная и заинтригованная, Анжелина подошла к двери, которую оставляла на ночь открытой. И сразу же ее окутал тонкий аромат желтых роз, росших во дворе. На темном небе, усыпанном звездами, за верхушкой сливы виднелся месяц.

— Но кто играет? — тихо спросила саму себя Анжелина.

Ее сердце учащенно забилось. Она узнала мелодию, мелодию песни, напоминавшую ей о ее прекрасном родном крае. Эту песню, «Se canto», напевали все старожилы на праздниках. Что касается инструмента, то это была скрипка. У Анжелины не осталось никаких сомнений. Она робко вышла во двор и принялась разглядывать темные стены, окружавшие его.

— Луиджи? — выдохнула она. — Луиджи, это вы?

Анжелина дошла до ворот и повернула ключ в замочной скважине. Что она увидит, открыв калитку? Ей казалось невозможным, чтобы перед ее глазами предстал силуэт бродячего акробата. И все же у Анжелины появилось предчувствие, что он вернулся.

— Луиджи? — пробормотала Анжелина, выйдя на улицу.

Слова песни не выходили из головы Анжелины. Перед ее глазами мелькали различные образы, печальные и радостные.

Горы, опуститесь,

Равнины, поднимитесь,

Чтобы я смог увидеть,

Где моя любовь…

Анжелина внимательно смотрела по сторонам, но не замечала никакого движения. Никого не было, даже бродячей кошки. А скрипка продолжала нежно напевать. По ее струнам кто-то осторожно водил смычком, словно влюбленным в струны.

«Это Луиджи, да, это он!» — подумала Анжелина.

Ошеломленная, охваченная странным чувством, будто видит сон наяву, она застыла на месте. Зачарованная, Анжелина даже не догадывалась, что невыразимо счастливый Луиджи любуется ею, сидя на крыше конюшни. Ночь была светлой, и он жадно вглядывался в силуэт Анжелины с длинными распущенными волосами. На ней была простая ночная сорочка, которая только подчеркивала ее столь привлекательные формы. Когда Анжелина вышла во двор, он почувствовал нечто напоминающее детскую радость.

«Так это правда! Значит, она существует, моя Виолетта! — подумал он. — Она не богиня и не дьяволица, она обыкновенная хрупкая красавица, мгновенно порождающая желание».

Луиджи пошел по дороге, идущей вдоль берега Средиземного моря, в Коллиуре сел на поезд и приехал в Фуа. Здесь, опьяненный вновь обретенной свободой, имея при себе немного денег, акробат бродил по деревням и хуторам, раскинувшимся на веселых опушках лесов, в которых росли сосны и гигантские грабы. На деньги отца Северина он купил дешевую скрипку. Одет он был как всегда, то есть в просторную белую рубашку, потертый черный кожаный жилет и красные холщовые брюки. Красный платок, повязанный на голове, защищал его от жаркого солнца и скрывал черные кудри.

Луиджи не терял надежды, что молодая женщина заметит его, посмотрит в нужную сторону, привлеченная звуками музыки. Но звуки отражались от высоких стен домов, стоящих напротив, и Анжелина упорно вглядывалась в темноту улицы. Ей даже в голову не пришло посмотреть наверх. Наконец Луиджи это понял. Впрочем, несмотря на всю свою решимость, он испытывал страх, к которому примешивалась неведомая ему ранее робость. «Как подойти к ней? Что сказать? — спрашивал себя Луиджи. — И какой прием она окажет цыгану? Да, сыну ветра, но также и сыну никчемности. Я мог бы довольствоваться тем, что просто побродил бы по городу, подошел бы к воротам ее дома. Но надо же такому случиться! Она зажгла свечу, когда все честные люди спят. К счастью, она не заметила меня, сидящего на крыше».

Луиджи узнал адрес повитухи, расспросив старика, сидевшего недалеко от моста через Сала. Дожидаясь ночи, благоприятствующей его тайным передвижениям, он сидел под мостом и грыз сухарь, устремив взгляд на бурные воды реки. Но Луиджи не удалось остаться незамеченным. Он привлек к себе внимание любопытной Жермены Лубе, вдовы Марти, как ее по-прежнему называли в городе, покупавшей у булочника хлеб, и столкнулся с Сатурненом, старым звонарем, жившим недалеко от колокольни.

Луиджи, ничего не знавший о своем настоящем происхождении и о том, что на самом деле его зовут Жозеф де Беснак, без всякой опаски прошел под окнами дома своей матери и спрятался в темном переулке как раз напротив конюшни Лубе.

«Я приду в другой раз, — решил он, откладывая в сторону смычок и скрипку. — Черт! Я теряюсь в присутствии этой барышни, которую, по сути, совсем не знаю».

Луиджи стал осторожно слезать с крыши, но тут Анжелина, встревоженная тем, что музыка смолкла и стал слышен какой-то шорох, посмотрела на крышу. Она увидела светлое пятно — просторную рубашку бродяги — и отблеск его серьги.

— Боже! Луиджи, спускайтесь же! — воскликнула она.

Но Луиджи уже исчез. Обезумевшая, не верящая в свою удачу, Анжелина поняла, что у музыканта есть только один путь для бегства — улочка за задней стеной здания. Она уже собиралась броситься туда, как во дворе раздался звонкий лай. Овчарка устремилась в открытые ворота. За ней бежала Розетта, держа на руках плачущего Анри.

— Мадемуазель Энджи! Что вы тут делаете? Меня разбудила собака, так громко она рычала. И тут же расплакался малыш.

Разрываясь между материнским инстинктом и желанием поговорить с неуловимым Луиджи, Анжелина не знала, как поступить. Ей удалось схватить Спасителя за ошейник в тот самый момент, когда он уже собирался выскочить на улицу, весь взъерошенный, скаливший зубы.

— Успокойся, моя собака! — велела овчарке Анжелина. — Розетта, прошу тебя, возвращайся в дом и уведи этого разъяренного зверя. Он, несомненно, увидел на крыше кошку. Я слышала, как она мяукала, и вышла посмотреть.

— Это вы другим будете рассказывать! — Розетта усмехнулась. — Что-то не припомню, чтобы вы выскакивали почти голой на улицу из-за кошки. А я-то думала, что вас зовут принимать роды, черт побери!

Разочарованная Анжелина наконец осознала, насколько легкомысленным был ее наряд. Она первой пошла в дом, держа овчарку за ошейник и удивляясь, что солгала Розетте, своей верной наперснице. «Я побежала к этому мужчине, совершенно потеряв рассудок. Я предпочла умолчать о нем в надежде, что останусь с ним наедине. Он уедет, и я его никогда больше не увижу!»

Но Анжелина тут же взяла себя в руки. Если Луиджи, скрывавшийся почти год, вдруг объявился, то это явно не было случайностью. К тому же он ведь залез на крышу конюшни, откуда мог видеть двор и дом.

«Он приехал ради меня, он нашел улицу Мобек, мой старый дом. Значит, он пока не уедет отсюда, — убеждала себя Анжелина, испытывая беспокойство и одновременно радуясь. — Я должна с ним поговорить. Мадемуазель Жерсанда будет счастлива, да и он тоже. Разве он не искал своих родных?»

Розетта пристально следила за малейшими изменениями выражения лица Анжелины, уверенная, что та скрывает от нее нечто важное. Анри, успокоившись, зевал и тер ручками глаза.

— Уложи его, Розетта. Нет, лучше возьми к себе в постель. Я сейчас вернусь. Мне надо переодеться. И держи собаку, а то она разбудит соседей.

— А вы? Куда это вы намылились? — лукаво прошептала служанка.

— Луиджи… — откликнулась Анжелина. — Прости, глупо было тебе лгать. Представляешь, этот страстный безумец скрывался на крыше, словно кошка.

Обрадовавшаяся Розетта вприпрыжку бросилась к лестнице с энергией, свойственной восемнадцатилетним. Она морщилась от беззвучного смеха. Анжелина прошла в свою комнату, сняла рубашку и надела темно-синее платье с короткими рукавами и глубоким вырезом. Затем она, дрожа всем телом, надела трусики и нижнюю юбку.

«Он ждет меня на улице, — думала Анжелина, чувствуя, что от волнения у нее пересохло во рту. — Господи! Сделай так, чтобы он там был, чтобы я смогла сообщить ему добрые вести! У него есть мать, и эта мать живет всего в нескольких сотнях метров отсюда!»

Розетта догнала Анжелину на лестничной площадке. Она тоже дрожала от волнения.

— Бегите! Анри уснул, и я не отойду от него ни на шаг. Добрый Боженька услышал мои молитвы и послал вам вашего любовника. Как я рада, мадемуазель Энджи! Пусть он даже не настоящий любовник, зато отпрыск мадемуазель Жерсанды!

Анжелина нежно обняла Розетту и поцеловала ее в лоб.

— Уже бегу, сестренка. Господи, я вся дрожу! Как странно! У меня такое чувство, что я хорошо его знаю. И в то же время я говорю себе, что он для меня чужой. В последний раз, когда наши взгляды встретились… Боже! Он был ранен, истекал кровью, а разъяренная толпа кидала в него камни! И это все из-за меня!

— Я знаю, мадемуазель. Вы часто рассказывали мне об этом.

— А вдруг Луиджи вернулся, чтобы отомстить? Розетта, я такая наивная! Зачем ему осыпать меня цветами, если я обвинила его в самых чудовищных преступлениях? Я никуда не пойду. Возможно, следует закрыть на ключ ворота и входную дверь.

— Мадемуазель Анжелина, — прошептала Розетта, — таким красивым девушкам, как вы, прощают все. Ваш Гильем не смог вас забыть. И мсье Луиджи тоже.

Анжелина придерживалась иного мнения. Гильем Лезаж пользовался ее благосклонностью на протяжении многих месяцев, и ее тело помнило его ласки. Акробата отделяла от нее стена, сотканная из жестоких сцен, окруженная атмосферой недоверия. Вдруг одно соображение успокоило ее.

— Розетта, он играл на скрипке мелодию «Se canto» — мою любимую песню, которую напевала моя мать, убаюкивая меня в колыбели. Ту самую, которую я так часто пела Анри. Если бы Луиджи хотел причинить мне зло, он не стал бы играть эту мелодию!

Вместо ответа Розетта подтолкнула Анжелину к лестнице.

— Бегите! Быстрее! Быстрее! — прошептала она.

Анжелина выскочила на улицу. Ее сердце бешено колотилось. Она бросилась в темный проулок, однако не заметила никакого силуэта. Узкий проход вел к довольно ветхому павильону, стоявшему на входе в заброшенный сад.

— Луиджи! — тихо позвала Анжелина. — Прошу вас, отзовитесь! Где вы?

Анжелина вошла в сад. Ее ноги в сандалиях ступали по цветущей мяте, сладостный и такой знакомый запах которой смутил молодую женщину, поскольку это был запах теплой летней ночи.

— Луиджи, нам надо поговорить! Я не знаю, где вы прячетесь, но это очень важно.

Едва слышный хруст около кустов сирени заставил молодую женщину вздрогнуть. Нервным жестом она поднесла руку к груди. Вдруг Анжелине показалось, что она уловила движение около тех же кустов.

— Вы, разумеется, здесь, — ласково произнесла Анжелина. — Вы по-прежнему не можете вести себя как обычные люди, как те, кто стучит в дверь, а не лезет на крышу, чтобы сыграть на скрипке. Луиджи, вы правильно поступили, вернувшись в наши края, ведь вы невиновны. Преступника арестовали. И, поскольку мне выдалась такая возможность, я хочу от всей души и от всего сердца попросить у вас прощения. Я так корю себя за свою глупость, за свою слепоту! Простите меня!

Анжелина не осмеливалась ни пошевелиться, ни подойти к кустам сирени. С равнины доносился шум реки, бежавшей среди скал, а также далекое эхо, доносившее грохот телеги, мчавшейся во весь опор.

— Луиджи, я должна вам кое-что вернуть! — в отчаянии добавила Анжелина. — Выйдите из своего укрытия!

Глаза Анжелины давно привыкли к темноте, и ее все больше охватывало разочарование. Поблизости не было ни одной живой души. И тогда она решительным шагом направилась к кустам сирени. Ее щеку царапнула плеть ежевики, другая плеть больно оцарапала запястье.

«Какая же я глупая! — подумала она. — Я говорила в пустоту. А ведь я надеялась услышать ответ».

Оскорбленная в лучших чувствах, Анжелина резко развернулась и пошла прочь. Но на углу небольшого домика кто-то выскочил из-за кустов и преградил ей дорогу.

— Я здесь, Виолетта! Я все слышал. Ваше искреннее раскаяние растрогало меня до слез, — торжественным тоном произнес Луиджи.

Анжелина едва сдержала испуганный крик, настолько неожиданно прозвучало это имя — Виолетта, — которое мгновенно оживило воспоминания об их первой встрече. Луиджи назвал Анжелину так, несмотря на все ее возражения.

«Я садилась на свою бедную ослицу, на старую Мину. Я возвращалась в Сен-Жирон, страдая из-за вынужденной разлуки с сыном. А этот чертов акробат последовал за мной, смеясь и подтрунивая… Виолетта… это из-за цвета моих глаз».

— Ну что, у вас язык отсох за несколько секунд? — Луиджи вложил в этот вопрос всю свою иронию.

— Нет, нет! Просто меня немного пугает ваша манера неожиданно появляться и исчезать.

— Тогда что же вы можете мне дать? О, я догадался! Поцелуй! Восхитительный поцелуй!

Анжелина смотрела на Луиджи, удивляясь тому, что он почти не изменился. Его темные глаза сверкали, словно вобрав весь излучающийся откуда-либо свет, в данном случае свет луны.

— Луиджи, прошу вас, будьте серьезны! Держите, это принадлежит вам. Я нашла это на ярмарочной площади в Бьере среди обломков вашей скрипки. Боже! Какая страшная несправедливость! И все по моей вине!

Анжелина протянула Луиджи золотой медальон, который тридцать три года назад Жерсанда де Беснак прикрепила к шапочке своего сына и который музыкант свято хранил, поскольку это была единственная ниточка, связывающая его с утраченной семьей.

— Медальон! — взволнованно воскликнул Луиджи. — Спасибо, прекрасная дама! Спасибо! Вы вернули меня к жизни!

Глава 6

Жозеф де Беснак

Сен-Лизье, в ту же ночь

Анжелина мысленно повторила слова, произнесенные Луиджи: «Спасибо, прекрасная дама! Спасибо! Вы вернули меня к жизни!»

Это придало ей сил. Если этот медальон так много значил для вечного бродяги, значит, встреча с его матерью, Жерсандой де Беснак, пройдет успешно.

— Я уж думал, что больше никогда не буду держать этот кусочек металла в своих руках. — Луиджи вздохнул. — Очень любезно было с вашей стороны позаботиться о нем, а тем более отдать его мне.

— Я не воровка, — невпопад брякнула Анжелина. — Послушайте, я хотела сказать вовсе не это… Я хранила его в надежде вернуть его вам.

Луиджи, немного отстранившись, прижался спиной к стене. Этим вечером ему пришлось много выступать, и щиколотка вновь разболелась. Кроме того, сильные эмоции лишали его сил. Ноги у него стали будто ватные.

— Все это как-то неожиданно, — признался Луиджи. — Вновь видеть вас, дорогая Виолетта, вновь обрести мой талисман, этот медальон. Да, он служил мне талисманом, представьте себе. Действительно, в этих краях со мной происходят удивительные вещи. Выдержит ли мое сердце?

— Конечно, — ответила Анжелина, улыбаясь.

Улыбка молодой женщины потрясла Луиджи. Как она изменилась!

— Я хранил воспоминания о неукротимой девушке, готовой чинить скорый суд над злодеями и преследовать их. А сейчас передо мной нежная молодая женщина, чей голос наполняет меня радостью.

Акробат вновь спрятал свои чувства за цветистыми словами. Присутствие Анжелины делало его уязвимым. Растерявшийся, он готов был бежать прочь. Все это время Анжелина жадно рассматривала его. Он был ниже ростом, чем в ее воспоминаниях. Он похудел, но правильные черты лица теперь казались Анжелине более привлекательными.

— Какое романтичное свидание при бледном свете луны! — заметил Луиджи. — Прекрасная дама, а не поговорить ли нам в более подходящем месте? К тому же я устал, очень устал.

— Меня вполне устраивает этот сад, — прервала Луиджи молодая женщина. — Аромат мяты и роз чарует меня. Но если вы устали, давайте сядем. Смотрите, вон там доска. Она вполне может послужить скамьей, ведь она прочно опирается на два камня.

Анжелина поражалась тому, что ей было так хорошо. Луиджи больше не пугал ее, возможно, из-за того, что теперь она знала о его кровном родстве с Жерсандой де Беснак. «Да, мое отношение к нему изменилось, несомненно, поэтому, — думала она. — Он стал мне родным. Я так рада, что он вернулся!» Она попыталась разобраться в своих сумбурных ощущениях, но безуспешно. Она была одновременно радостно взволнованной, нетерпеливой, немного встревоженной и осмотрительной, что побуждало ее вести разговор, не касаясь главного.

— Будьте со мной откровенны, — сказала Анжелина, когда они сели рядом. — Простите ли вы меня за то, что я причинила вам столько зла прошлым летом? Я была напугана из-за смерти моей подруги Люсьены и молоденькой служанки из таверны Бьера. Разумеется, я должна была все как следует обдумать. Вы совсем не похожи на извращенца, но кто знает, под какой личиной скрывается убийца? Я так нуждаюсь в вашем прощении! Моя роковая ошибка не давала мне покоя в течение многих месяцев. Я волновалась за вас, поскольку вы, тяжело раненный, сбежали из больницы.

— Я тронут вашей запоздалой заботой, — спокойно произнес Луиджи. — Давайте поторгуемся, Виолетта. Я обменяю свое прощение на поцелуй. Я вовсе не похотливый тип, но видеть вас так близко, любоваться вашими очаровательными губками и не припасть к ним — это делает меня просто больным.

— Боже! Вы слишком торопитесь! — запротестовала Анжелина.

— Перестаньте взывать к Богу. Он часто остается глух к человеческим мольбам, хотя, признаюсь вам, присматривал за мной при посредничестве славного священника.

— Вы неверующий? У вас нет ни стыда ни совести!

— Это зависит от обстоятельств, — признался он. — Ну, так что насчет поцелуя, который отпустит вам все ваши грехи?

— Ни в коем случае! — отрезала вдруг испугавшаяся Анжелина, которую не оставляла мысль о том, что ей предстояло сообщить Луиджи. — Поцелуй всегда имеет последствия. Ну, разве только в щечку.

— Идет, — нежно произнес Луиджи.

Анжелина поспешно поцеловала Луиджи, смущенная запахом его кожи и волос.

— Мы в расчете? — немного кокетливо спросила она.

— Буду пока довольствоваться этим. Так что такого важного вы хотели мне сообщить? Сейчас подходящий момент. Нет назойливых свидетелей, нет ничего, кроме луны, звезд и ароматов этого сада.

— Да, я думаю, момент подходящий. Вы должны внимательно меня выслушать, поскольку я затрудняюсь объяснить вам…

— Подождите! — воскликнул Луиджи, перебивая Анжелину. — Мне кажется невероятным, что мы вот так сидим вместе, дружески разговариваем. Вам не давали покоя угрызения совести. Меня же обуревала ненависть к вам, к вашей красоте, к вашим фиолетовым глазам. Увы! Я убеждал себя, что бесполезно искать встречи с вами. Я был готов сожительствовать с некой Долорес, которая приютила меня в Барселоне. Но судьба распорядилась иначе. Судьба, но с моей помощью. Еще один вопрос. У вас по-прежнему живет эта большая белая собака?

— Спаситель? Да. И он не оценил вашей ночной серенады.

— А этот ребенок, который плакал на руках девушки… Он и она — это ваши родственники?

Попавшая в затруднительное положение Анжелина осознавала, что Луиджи ничего не знает о ее жизни. Ей показалось уместным кое-что объяснить.

— Дом принадлежит мне. Я унаследовала его от матери. В конце осени я получила диплом акушерки и теперь практикую в своем родном городе. Чаще всего меня называют повитухой. Девушка — это Розетта, моя служанка, но она мне и сердечная подруга, и сестренка. Я в прямом смысле подобрала ее, когда она просила милостыню на паперти. Но о трагической судьбе этой девушки я расскажу вам в другой раз. Луиджи, этот медальон…

— А ребенок? — настаивал Луиджи. — Это ее ребенок?

Анжелине показалось, что она стоит на краю бездонной пропасти, пропасти лжи, ловушки, в которую уже бросалась несколько раз очертя голову, что приносило ей только неприятности.

— Нет, это не ее ребенок, — тихо ответила она. — Это мой крестник. Я расскажу вам о нем, но позднее. Подождем до следующего воскресенья.

Луиджи молча смотрел на небо. Кое-что в высшей степени заинтриговало его. Он встречался с Анжелиной раз пять или шесть, причем каждый раз в напряженной обстановке. Они либо ссорились, либо обменивались колкостями. Но теперь молодая женщина была другой. «Ее поведение коренным образом отличается от того, что я сохранил в своих воспоминаниях. Я чувствую, что она доверяет мне, что питает ко мне удивительную нежность. Почему?» — думал он. Впрочем, она по-прежнему была красивой, очаровывала Луиджи.

— Как странно! — произнес он наконец. — Поскольку вы обещаете рассказать мне так много, я склонен думать, что мы будем часто встречаться или, по крайней мере, в течение продолжительного времени, чтобы я смог выслушать все ваши истории.

— Да, мы будем встречаться. А теперь я должна вам рассказать вот о чем. Луиджи, на обратной стороне медальона, который был прикреплен к бархатной обшивке футляра для вашей скрипки, выгравированы инициалы.

— Знаю. Но я не прорицатель, и эти буквы, переплетающиеся между собой, ничего мне не говорят.

Анжелина заколебалась. Она не хотела, чтобы Луиджи слишком сильно волновался, но все же продолжила:

— Это, несомненно, инициалы одного из ваших родителей!

— Полагаю, да… Виолетта, сжальтесь надо мной! Оставим эту тему! Скажите лучше, что сделало вас такой нежной и любезной? Это требует вознаграждения. Я умираю от желания подарить вам поцелуй. В худшем случае в щеку или в другое место.

Луиджи подвинулся к Анжелине. Она, не видя его лица, догадалась, что он смотрит на нее с мольбой, и чуть не уступила.

— Не сейчас! Будьте серьезны! — Она вздохнула.

Анжелина машинально взяла Луиджи за руку и сжала ее. Ошеломленный, он наслаждался этим ее неожиданным порывом.

— Как бы вам это сказать? Луиджи, заклинаю вас, не подвергайте мои последующие слова сомнению.

В этот момент произошло событие, вполне обычное для повседневной жизни повитухи. На улицу Мобек въехала повозка и остановилась перед воротами дома Анжелины. Она прислушалась, раскрыв рот от неожиданности.

— Черт! Это приехали за мной! — воскликнула Анжелина.

— В такой час? — удивился Луиджи.

— Дети появляются на свет в любое время суток. Увы, я должна идти. Как они удивятся, увидев, что я бегу по улице!

— Кто «они»?

— Те, кто сейчас барабанит в ворота, — ответила Анжелина, вставая. — Луиджи, прошу вас, не уезжайте из города. Потерпите немного. Теперь я должна запрячь кобылу в коляску. Вы можете расположиться в конюшне. Там есть пустое стойло с чистой соломой. Обещайте, что будете там, что не исчезнете, когда я вернусь.

Все больше и больше удивляясь, Луиджи не отрывал от молодой женщины страстного взора.

— Какой мужчина не уступит подобной просьбе? Если понадобится, я буду ждать вас сто лет.

Анжелина ушла, благословляя этот сад, раскинувшийся буквально в двух шагах от ее дома, куда легко долетали уличные шумы.

— Иду! Я уже здесь! — крикнула Анжелина, глядя на черный фаэтон, запряженный серыми лошадьми.

Мужчина, стучавший в ворота, обернулся. Это был Гильем Лезаж.

— Гильем!

— Слава Богу, ты здесь! — воскликнул он с таким облегчением, что было очевидно: его совершенно не интересует, откуда она появилась.

— Что случилось? — спросила Анжелина.

Гильем был слишком хорошо воспитан, чтобы поднять среди ночи такой шум без веской на то причины.

— Леонора! Прошу тебя, поехали! Она так мучается, она потеряла столько крови… Мой отец послал за доктором, но я доверяю только тебе. Поедем, прошу тебя!

Перед Гильемом тотчас предстала повитуха, собранная, ответственная, спокойная.

— Сейчас возьму саквояж и чистый халат, — сказала Анжелина. — На каком месяце беременности твоя жена? Когда я ее видела, она, скорее всего, была на пятом или на шестом месяце.

— Начинается восьмой месяц, если верить доктору, у которого мы были на прошлой неделе.

— Ну что ж, это немного успокаивает меня. Я соберусь быстро. Следи за лошадьми, они явно нервничают.

— Только побыстрее, прошу тебя!

Это было сродни молитве, которую Анжелина хорошо знала, крик души мужей в такие моменты: «Быстрее, прошу вас!» Гильем ничем не отличался от мужчин, которые просили Анжелину оказать столь важную услугу, всецело полагаясь на ее знания и опыт.

— Мадемуазель Энджи, — взволнованно заговорила Розетта, когда молодая женщина вошла в кухню. — Я встала, услышав шум на улице. Так вы нашли Луиджи?

— Да, но сейчас я должна ехать с Гильемом. Велика вероятность того, что его жена родит сегодня ночью.

— Что?! — возмущенно воскликнула Розетта. — Так это он устроил весь этот бедлам?

— Розетта! Не задавай мне больше вопросов! У меня нет времени тебе отвечать. Не удивляйся, если увидишь в конюшне странного типа. Я сказала Луиджи, что он может там переночевать.

— Ну, вы даете! А почему вы не предложили ему лечь в углу двора на охапке сена? В конце концов, мы вполне могли бы найти ему местечко и в доме, этому мсье де Беснаку.

— Замолчи! Он еще ничего не знает! — поспешно сказала Анжелина, которая уже к этому моменту собрала все, что ей было необходимо. — До свидания, Розетта. Занимайся Анри, если к утру я не вернусь домой.

— Хорошо. Я буду все делать как обычно. Пойду еще подрыхну.

— Посплю! Надо говорить «посплю»! — поправила ее Анжелина и побежала к Гильему.

Как и все мужья, снедаемые беспокойством, Гильем пустил лошадей в галоп. Сидя на заднем сиденье экипажа, Анжелина смотрела, как перед ее глазами мелькают тополя, растущие по берегам Сала.

«Сейчас я приеду в мануарий Лезажей, о чем я так мечтала в то время, когда была влюблена в этого человека. Сколько раз я любовалась этим маленьким замком на вершине холма! Боже, до чего я была доверчивой!»

Бешеный галоп, которым ее бывший любовник заставил мчаться лошадей, не способствовал разговору. Молодая женщина готовилась осматривать Леонору, как любую другую свою пациентку, надеясь, что новой трагедии не произойдет.

«Когда-то эти люди обвинили маму в смерти их дочурки. Наверняка Оноре Лезаж не одобрит моего приезда. Ну что ж, я не боюсь этого господина, который относится ко мне с таким презрением».

Анжелина чувствовала себя сильной, способной противостоять всему миру, и собственная решимость приводила ее в замешательство. «Это благодаря Луиджи. Мне удалось попросить у него прощения, и он простил меня. Господи, как мне было хорошо с ним!»

Фаэтон резко остановился. Анжелина увидела, что они находятся около каменного крыльца дома, почти все окна которого были освещены. К фаэтону бросился слуга, чтобы позаботиться о взмыленных лошадях.

— Быстрее! Я боюсь худшего! — бормотал Гильем, помогая Анжелине выйти.

Анжелина посмотрела Гильему прямо в глаза и спросила:

— Твой отец знает? Ты сказал, что привезешь меня?

— Да, разумеется. Сначала он отказывался, но потом смирился. На кону жизни моей супруги и нашего ребенка. Не время вспоминать старые обиды.

Схватив Анжелину за руку, он потащил ее в вестибюль, не прибавив больше ни слова. Они стали подниматься по большой каменной лестнице, устланной красным ковром, который был закреплен медными поперечинами. Анжелина мимоходом заметила кричащую роскошь интерьеров, типичный для Второй империи декор, позолоту, тяжелые драпри и инкрустированную мебель.

— Гильем, у твоей жены отошли воды? — спросила Анжелина, когда они шли по коридору, в который выходило множество дверей.

— Нет. Боли начались внезапно, без всякой причины, — ответил Гильем. — Это здесь. Клеманс, моя невестка, не отходит от Леоноры. Две служанки тоже.

Гильем толкнул створку двери, инкрустированную слоновой костью и украшенную позолотой.

Анжелина, надевая халат, смотрела на огромную кровать под балдахином. На ней лежала Леонора, бледная, с полузакрытыми глазами. Служанки в черных платьях и белых передниках стояли поодаль. На лицах обеих женщин застыл ужас. Клеманс, жена старшего брата Гильема, сидела на стуле. Перебирая четки, она тихо молилась.

— Мадам, — обратилась повитуха к роженице, — вы можете говорить? Я сделаю все, что в моих силах, чтобы вам помочь.

Леонора открыла глаза и встретилась с сочувственным взглядом Анжелины Лубе, взглядом с отблесками драгоценного камня. Она застонала.

— Гильем, — проговорила она, протягивая руку к мужу, — я не хочу, чтобы эта девица находилась здесь! Где доктор? Твой отец обещал мне, что приедет доктор.

Несмотря на слабость и регулярные схватки, Леонора Лезаж, похоже, была полна решимости выгнать незваную гостью из своей комнаты.

— Гильем, вели ей уйти. О! Боже, как мне больно! Как мне плохо!

Леонора мотала своей белокурой головкой из стороны в сторону, а ее тело извивалось под простынями.

— Послушай, дорогая! Не веди себя как ребенок, — резко оборвал ее Гильем. — Мадемуазель Лубе пользуется прекрасной репутацией. Я непременно хочу, чтобы она тебя осмотрела и поставила свой диагноз. Доктор скоро приедет. Лучше выслушать два мнения, проконсультироваться с двумя компетентными людьми.

Анжелина терпеливо ждала. Она не имела обыкновения заниматься будущей матерью, если та не соглашалась. Подобные случаи уже были в ее практике. Некоторые пациентки без всяких оснований отказывались от ее помощи, полагаясь на опыт матери, бабушки или соседки, якобы способных правильно принять роды.

— Схватки становятся все более частыми, — сказала вдруг ровным голосом Клеманс Лезаж. — Увы! Думаю, что ребенок начал выходить. Совсем недавно крики Леоноры были просто душераздирающими.

— У нее все еще идет кровь? — спросила повитуха, ибо это был очень важный момент.

— Нет. Кровотечение прекратилось, — ответила молодая женщина с ничем не примечательным лицом и тонкими губами, каштановые волосы которой были тщательно уложены над ушами.

— Мне надоела эта комедия! — взорвался Гильем. — Вы обе, выйдите отсюда!

Гильем обращался к служанкам, которые мгновенно исполнили его приказание. Властным жестом он сдернул простыню и одеяло, под которыми на боку лежала его жена. Ее длинная ночная рубашка из розового батиста была пропитана кровью.

— Мадам, позвольте все же мне вас осмотреть, — мягко сказала Анжелина. — Позвольте ради вашего ребенка, маленького невинного существа, который доставит вам столько радости, если выживет. Как прошли ваши первые роды?

Леонора злобно посмотрела на Анжелину и ничего не сказала.

— Тогда не возникло никаких проблем, — ответил вместо нее Гильем. — До срока оставалось примерно три недели, и ребенок весил три килограмма. Но мы нашли хорошую кормилицу, и он быстро стал набирать вес.

По-прежнему ожидая согласия Леоноры, Анжелина стояла около кровати. Сложившееся положение тяготило ее. Она думала, что эта молодая мать, капризная с виду, вероятно, наслушалась сплетен о ней или о ее матери Адриене Лубе. «Оноре Лезаж осмелился ударить маму и подать на нее жалобу, — вспоминала она. — Гильем не придает значения этому давнему делу, но я готова спорить, что его жена считает меня опасным созданием, неспособным… Или же есть другая причина!»

В конце концов Клеманс сочла необходимым вмешаться. Положив четки на прикроватный столик, она встала и склонилась над Леонорой.

— Леонора, будьте разумны! Я живу в этом краю вот уже три года и уверяю вас, что здесь мадемуазель Лубе любят и уважают за ее знания и талант акушерки. Вовсе не по-христиански жертвовать ребенком из-за глупых предрассудков.

Неожиданно для всех Леонора залилась слезами и едва слышно прошептала «да».

— Приступайте, — добавила она, закрыв глаза и переворачиваясь на спину.

Это слово было обращено к Анжелине, которая не стала терять времени. Клеманс явно была настроена помогать ей. Она молча протянула Анжелине большую чистую простыню, чтобы та приступила к осмотру, памятуя о стыдливости Леоноры. Гильем отошел от них и встал у окна.

— Ребенок скоро выйдет, — сообщила повитуха. — Мужайтесь, мадам. Он идет ягодицами, и одна ножка уже высвободилась. Сейчас вам надо тужиться.

— Нет, нет! Мне больно, мне очень больно! — простонала пациентка. — И еще слишком рано. Он не должен выйти.

— Природа решила по-другому, мадам, — вздохнула Анжелина. — Успокойтесь, у него есть шанс. Он достаточно хорошо сформировался, чтобы сосать вашу грудь.

Женщина в ужасе закричала:

— Что? Кормить ребенка! Да никогда!

Ее муж нахмурился. Сделав властный жест в сторону двери, словно охватывая весь край, Гильем внятно произнес:

— Мы найдем кормилицу. Леонора, дорогая, а теперь следуй советам Анжелины! Я пойду поставлю отца в известность и распоряжусь на кухне.

— Да, мне нужен кипяток, холодная вода и чистое белье, — сказала молодая повитуха. — Пеленки готовы?

— Сейчас я этим займусь, — откликнулась Клеманс Лезаж. — На комоде есть мыло и холодная вода.

Леонора смирилась с тем, что ей предстояло вот-вот родить. У нее не было выбора, но интонация, с какой Гильем произнес имя повитухи, болью отозвалась в ее сердце. Эта красивая девица с фиолетовыми глазами была ее соперницей. Леонора знала об этом с момента помолвки, поскольку будущая свекровь была несдержана на язык. За два месяца до своей внезапной смерти Эжени Лезаж выплюнула скопившийся яд, рассказав, как помешала младшему сыну сделать чудовищную глупость.

— Этот простофиля хотел жениться на дьяволице, на рыжей простолюдинке! — доверительно сообщила она. — Ее мать, Адриену, все считали ведьмой. К тому же она убила моего ребенка в моем же чреве, я в этом не сомневаюсь.

Суеверная Леонора верила всему, что ей говорили. Ее детство прошло на острове Реюньон, где почти все местные жители были язычниками. Там она часто слышала рассказы о колдовстве и порче.

— Мадам, — сказала Анжелина, — расслабьтесь, иначе у нас ничего не получится. Следите за тем, что происходит с вашим телом, и помогите вашему ребенку.

Такие неуместные слова возмутили пациентку, которая рожала своего сына Бастьена, крича во весь голос и извиваясь.

— Расслабиться? — выдохнула она. — Какая же вы дура! Я не могу, мне больно!

Анжелина была возмущена до глубины души. Ей захотелось ударить эту несносную молодую женщину, посмевшую ее оскорбить.

Но, к великому удивлению повитухи, на ее защиту встала Клеманс Лезаж:

— Леонора, вам должно быть стыдно! Воспитанные люди так себя не ведут. Мадемуазель Лубе в тысячу раз умнее вас. Если вы и впредь будете с ней так обращаться, я расскажу Гильему о том, что произошло вчера!

— Нет, прошу вас!

— Послушайте! Это не имеет никакого значения, — сказала Анжелина, тщательно моя руки. — Допустим, что такое поведение вызвано болью, страданиями. Когда я училась в больнице Святого Иакова в Тулузе, на меня напала одна пациентка. Она оцарапала мне руку и укусила до крови за большой палец. Роды — это тяжелое испытание, и у темпераментных женщин, бывает, сдают нервы. Мадам Лезаж, сейчас я советую вам глубоко дышать. Мне надо вновь вас осмотреть. Я должна нащупать вторую ножку ребенка, чтобы избежать риска перелома в момент, когда он будет выходить. Мне очень жаль, но это причинит вам сильную боль. И как только я велю вам тужиться, вы тут же должны сделать это.

Леонора кивнула. Клеманс терла ей виски носовым платком, пропитанным одеколоном.

— Что произошло вчера? — спросила повитуха. — Если это имеет отношение к родам, вам стоит рассказать о случившемся мне. Я должна это знать. Все, что я услышу, не выйдет за пределы этой комнаты, поскольку я всегда храню в тайне секреты своих пациенток.

Анжелина ждала ответа, втирая масло зверобоя в стенки влагалища роженицы. Это масло ей два раза в год готовил старый брат Эд, больничный монастыря. Оно расслабляло плоть и немного снимало боль.

— Жена моего деверя упала с приставной лестницы прямо на ягодицы, — в конце концов призналась Клеманс, в то время как Леонора молчала. — К счастью, я оказалась недалеко и помогла ей встать. У нее сразу же началось кровотечение, но не это главное. Гильем ждал второго ребенка как Мессию, поэтому Леонора упросила меня не говорить ему, что занималась подобной акробатикой. К тому же все это так глупо!

— Достаточно, — оборвала ее Анжелина. — Так или иначе, многие женщины взбираются на приставные лестницы… Мне необязательно знать, почему она это сделала. Ясно одно: такие падения могут спровоцировать преждевременные роды.

— Не говорите ничего Гильему, умоляю вас! — простонала Леонора.

— Я ничего ему не скажу. Пока мы разговаривали, мне удалось высвободить ножку ребенка. Теперь тужьтесь! Мадам Клеманс, нам требуется помощь. Кто-нибудь должен поддержать ее сзади. Ей надо на кого-нибудь опереться.

— Сейчас позвоню! — воскликнула Клеманс.

В комнату мгновенно вбежали обе служанки и принялись выполнять указания Анжелины. Через какое-то время вошел Гильем в сопровождении мужчины в черном рединготе, который, сняв шляпу, представился:

— Доктор Рюффье. Ну, что тут у нас?

Даже не сняв сюртук, доктор подошел к кровати. Он приподнял простыню, под которой священнодействовала Анжелина.

— Господи! Ягодицы! Позвольте мне, мадемуазель!

— Не вижу для этого никакой причины, — заявила Анжелина, поддерживая обеими руками тельце младенца. — Мадам Лезаж, мужайтесь, все скоро закончится. Тужьтесь как следует, и вы увидите вашего сына, поскольку у вас мальчик.

Гильем вскрикнул от радости. Но его супруга, с красным от напряжения лицом, вопила во все горло, такой болезненной была последняя схватка, принесшая ей освобождение.

— Вот! — объявила Анжелина, наклоняя новорожденного вперед, чтобы он выплюнул слизь, закупоривавшую его не полностью сформировавшиеся легкие.

Раздался слабый писк. Радостный Гильем снял рубашку и завернул в нее младенца. Увидев обнаженный торс своего бывшего любовника, Анжелина смутилась. А это торжественное действо, которое он совершил, соблюдая старинный обычай края, и вовсе расстроило ее.

— Сын! Слава Богу! — произнес Гильем голосом, сдавленным от волнения. — Я обещал Бастьену, что у него будет братик. Поздравляю тебя, Леонора, моя дорогая! Ты преподнесла мне чудесный подарок.

С этими словами Гильем отдал ребенка Анжелине, потом нагнулся и поцеловал жену, еще не пришедшую в себя после стольких мучений.

— Ты во всем можешь доверять мадемуазель Лубе, — прошептал он. — Это моя бесценная подружка детства.

Смущенная Анжелина отвернулась. Кровь бросилась ей в лицо. Внутренне она вся дрожала, стоя рядом с Гильемом, от которого исходила мужская сила. «Я столько раз прижималась к этой груди, столько раз ласкала ее! — вспоминала она. — А эти руки, мускулистые, загорелые, — как часто они страстно сжимали меня, а я дрожала, испытывая неописуемое счастье. Но он весь соткан из лжи, главное его желание — властвовать. И вот доказательство тому: на следующий день после своего возвращения он заявил, что любит меня. Но я воочию убедилась, что он любит свою жену!»

Однако сейчас было не время для таких мыслей. Анжелина обрезала пуповину и внимательно осмотрела младенца под недоуменным взглядом доктора Рюффье.

— У него есть шанс выжить? — наконец спросил он. — Мне он кажется чересчур тщедушным.

— Я считаю его вполне жизнеспособным, мсье, — ответила Анжелина. — Он хорошо дышит и с удовольствием сосет большой палец. Значит, он возьмет грудь и станет быстро набирать вес. Сейчас важно держать его в тепле и хорошо кормить.

— Я до сих пор не встречал вас, мадемуазель, — сказал доктор. — Впрочем, у вас уже есть имя. Это похвально, учитывая, что прошло всего несколько месяцев после того, как вы получили диплом благодаря доктору Косту.

Отравленная стрела достигла своей цели. Уязвленная Анжелина выпрямилась, держа на руках младенца, запеленатого в рубашку Гильема.

— Что вы хотите этим сказать, мсье? — сухо спросила она.

— Полагаю, вы прекрасно меня поняли. — Доктор ухмыльнулся. — Ладно, поскольку меня зря побеспокоили среда ночи, я ухожу. Мсье, мадам, мои поздравления. Мадемуазель Лубе, передайте от меня привет своему покровителю, вашему драгоценному Филиппу Косту. Я обосновался в Сен-Жироне, но еще не так давно работал в больнице Тарба. Там о вас все помнят.

Анжелина, ошеломленная столь явной враждебностью этого мужчины лет сорока, с черными усами и узким разрезом глаз, молчала, представляя, как два врача ведут разговоры на интимные темы, обсуждая, в частности, ее.

— Я очень рада этому, — наконец сказала она. — Что касается меня, то я постараюсь побыстрее забыть о вас, поскольку вы крайне невоспитанный и неприятный человек, мсье Рюффье. И даже если бы я получила диплом незаслуженно, как вы утверждаете, я не осмелилась бы, в отличие от вас, подходить к рожающей женщине с грязными ногтями и в пыльном рединготе. Но, возможно, вы не знаете, сколько несчастных матерей умерло от послеродовой горячки из-за несоблюдения элементарных правил гигиены так называемыми докторами!

Доктор, остолбенев, нахмурил брови. Тем не менее он больше ничего не сказал и поспешил выйти из комнаты.

— Хорошо сказано! — воскликнула Клеманс. — Не правда ли, дорогой деверь?

Гильем, который был отнюдь не в восторге от всего этого, буркнул «да». Он гладил Леонору по голове, растрогавшись, поскольку она беззвучно плакала.

— Тебе надо отдохнуть, дорогая. — Он вздохнул. — Марго обещала найти кормилицу к завтрашнему утру. Ты можешь положиться на нее, нашу кухарку, ведь она служит у нас лет двадцать.

Анжелина, еще не пришедшая в себя после неприятного инцидента, пеленала младенца. Она находила его некрасивым. У младенца были слишком крупные и резкие черты для такого крошечного личика. Весил он не более двух килограммов.

«Ты гордишься своими детьми, Гильем, — думала Анжелина. — Но у тебя есть еще один сын, Анри — наш сын, старший из твоих детей, красивый мальчик, умный, чувствительный. Если бы ты женился на мне, был бы ты со мной столь же нежен, столь же ласков после рождения нашего малыша? Несомненно…»

Погрустнев, Анжелина передала ребенка Клеманс, которая наблюдала за служанками, приводившими комнату в порядок.

— Благодарю вас, мадемуазель Лубе, — громко сказала невестка Гильема. — Если бы не вы, этот невинный младенец умер бы.

— Я считаю себя обязанной прийти не только завтра, но и в последующие дни, чтобы определить, каково самочувствие матери и ребенка, — ответила Анжелина. — Если вы предпочитаете, чтобы это сделал доктор, пусть так и будет, мне все равно.

— Приходи, конечно, — сразу же отозвался Гильем. — Раз у доктора грязь под ногтями, он не будет осматривать мою жену.

Анжелина торопилась уйти. Для нее было пыткой видеть обнимающихся супругов, которые что-то шептали друг другу и обменивались улыбками. К тому же ее ждал Луиджи. Он был для нее путеводной звездой в ночи, надеждой на лучшее будущее, ведь ей так хотелось, чтобы все плохое осталось в прошлом.

— Я провожу тебя, — сказал Гильем.

— Проводишь ее? — возмутилась Леонора. — Пусть кучер ее отвезет. Не покидай меня, Гильем, прошу тебя! И оденься!

— Я ненадолго, — сказал Гильем, надевая чистую рубашку, которую принесла ему горничная. — А ты отдыхай. Я должен рассчитаться с мадемуазель Лубе и сказать отцу, чтобы он поднялся и полюбовался нашим маленьким Эженом. Я решил назвать его в честь своей матери, Эжени, — объяснил он, обращаясь к Анжелине.

Анжелина сняла белый халат и косынку. При свете люстры с хрустальными подвесками ее темно-рыжие волосы засверкали, словно золотой венец, обрамлявший лицо с нежной, почти прозрачной кожей. Ее глаза еще больше, чем прежде, напоминали аметисты. «Дьявольская красота! — подумала Леонора. — Боже, зачем мы уехали с островов?» Измученная, рассерженная, она спряталась под простынями с вышитыми вензелями Лезажей. В коридоре Анжелина сурово посмотрела на Гильема.

— Меня вполне устроит кучер. Тебе лучше остаться с женой.

— Об этом не может быть и речи! Я так тебе признателен!

Анжелина не стала настаивать на своем. В конце концов, это не имело никакого значения. Они молча спустились по лестнице. В холле Анжелина отметила, что высокие двустворчатые дубовые двери закрыты. Она без труда представила себе ряд комнат: гостиную, столовую, библиотеку. Однажды Гильем описал ей расположение комнат первого этажа.

— Мне очень жаль. Похоже, мой отец решил не здороваться с тобой и не благодарить, — прошептал бывший любовник Анжелины. — Что ты хочешь? Он живет с обидой в душе, что не улучшает его характер. После смерти матери он еще больше ожесточился. Только Клеманс иногда удается вызвать у него улыбку.

— У тебя очаровательная и очень милая невестка, — подхватила Анжелина. — А где твой старший брат? Кажется, его зовут Поль?

— Там, в гостиной, вместе с отцом. Мне очень жаль, Анжелина, но в этом доме ты нежеланная гостья. Впрочем, только не для меня.

— Мне все равно, — тихо отозвалась Анжелина. — Я делаю свое дело. Если меня просят оказать услугу, я иду, чего бы мне это ни стоило. Как сегодня ночью. Мне даже удалось отнестись к твоей жене как к обычной пациентке… правда, менее воспитанной, чем большинство других…

Последние слова вырвались невольно. Гильем тут же встревожился.

— Леонора проявила к тебе неуважение?

— Было немного. Ничего серьезного. Я привыкла к нервным срывам пациенток. Не будем больше говорить об этом.

Вскоре они оказались перед воротами конюшни. Анжелина восторгалась теплым воздухом, пропитанным ароматами невидимых цветов. Она догадалась, что в саду росли разные редкие растения. Кучер, будучи человеком предусмотрительным, не стал распрягать лошадей, а только дал им сена в центральном проходе конюшни.

— Мне это не нравится, Макэр! — рассердился Гильем. — Когда я вернусь, для тебя же будет лучше, если я не найду на полу ни одной соломинки! Быстро выведи лошадей!

В конюшне были еще одни ворота, сделанные в задней стене. Это позволяло экипажам въезжать и выезжать, не разворачиваясь.

Сконфуженный Макэр забрался на козлы и причмокнул, натягивая вожжи. Лошади тут же пошли.

— Такой экипаж мне бы не помешал, — заметила Анжелина. — Но я не жалуюсь на свой. Бланка слушается меня, а моя коляска такая легкая в управлении, что у меня никогда не возникает трудностей с этим.

— Как, ты купила лошадь и коляску? — удивился Гильем. — Боже, какой я глупец! Это же твой знаменитый доктор из Тулузы! Кост, не так ли?

Анжелина не удостоила Гильема ответом. Он сразу же схватил ее за руку.

— Какую роль играет этот доктор в твоей жизни? Он твой любовник? Скажи мне, Анжелина. Я имею право знать.

— У тебя нет никаких прав на меня, никаких. Что касается Филиппа Коста, то прошлым летом мы были с ним помолвлены, но я разорвала помолвку. У меня не было желания ни зависеть от него, ни отказаться от своего ремесла ради того, чтобы блистать в обществе. Одним словом, я дорожу своей свободой.

Повозка выехала в парадный двор. Молодая женщина быстро пошла к фаэтону. Гильем взобрался на место кучера, потом подал Анжелине руку.

— Садись рядом со мной, так мы сможем немного поговорить, — сказал он требовательным тоном.

Анжелина повиновалась. Она понимала, что им следует как можно скорее расставить все по своим местам. Едва они выехали на дорогу, как Гильем вновь принялся расспрашивать Анжелину, на этот раз тоном инквизитора.

— Помолвлены! Ты спала с ним, с этим Костом? Если он помог тебе получить диплом, то наверняка в обмен на твою благосклонность. И какую благосклонность! Ты же красавица! Да какому мужчине не захочется достать луну с неба, чтобы заполучить тебя?

— Не смей меня оскорблять! — холодно произнесла Анжелина. — Да, в прошлом я ни в чем тебе не отказывала. Но мне есть оправдание. Я любила тебя всем своим естеством, всей душой. Я действительно думала, что ты станешь моим мужем, что мы будем вместе до конца наших дней. Эта любовь жила в моем сердце более года после твоего отъезда. Я так верила в тебя, в твои высокопарные речи, в твои обещания… Если бы ты знал, Гильем! В сочельник я убрала весь дом, уверенная, что ты придешь и даже попросишь у папы моей руки. Наивная девочка — вот какой я была. Девочка, на что-то надеющаяся. С тех пор я многое поняла.

— Прости меня, Анжелина! Я мало думал о твоих переживаниях. Я был так далеко от Франции, там совершенно другой климат и отличный от нашего образ жизни. К тому же я был женат!

— Женат на прелестной девице, которую ты, похоже, обожаешь. Благопристойный союз, одним словом.

— Если ты делишь повседневную жизнь с женщиной и спишь рядом с ней, то неизбежно проникаешься к ней нежными чувствами, — Гильем вздохнул. — Когда родился Бастьен, я был безмерно благодарен ей. Леонора так страдала! Мужчинам не суждено узнать, что испытывают женщины, даруя жизнь. Уверяю тебя, это произвело на меня неизгладимое впечатление. И хотя я веду себя как властный и решительный супруг, я восхищаюсь Леонорой, осыпаю ее подарками, окружаю заботой и нежностью. Но любить ее так, как я любил тебя… как до сих пор люблю… До этого еще далеко…

Анжелина охотно заткнула бы уши, только бы ничего не слышать. Она взглянула на четко очерченный профиль Гильема. Он, безусловно, был красивым мужчиной, который ей всегда нравился.

— Замолчи! — воскликнула она. — Если бы ты вернулся холостяком и говорил эти слова, возможно, ты и соблазнил бы меня во второй раз. Но ты должен понимать, что теперь это невозможно.

Гильем переложил вожжи в одну руку, а другой принялся гладить Анжелину по бедру.

— Я докажу тебе обратное, — уверенно заявил он. — Впрочем, я полагаю, что уже доказал это тебе.

— Замолчи, — повторила Анжелина. Щеки ее пылали.

— Не замолчу, поскольку уверен, что ты до сих пор любишь меня. Я боялся, что ты вышла замуж, но ты свободна и жаждешь таковой оставаться. Мне все равно, спала ты с доктором Костом или нет. Как говорится, плоть слаба… Пройдут недели, прежде чем Леонора поправится. И мы воспользуемся этим временем…

— Послушай меня, Гильем. Ты говоришь и действуешь, даже не спрашивая меня, хочу ли я этого. Ты самым бессовестным образом бросил меня, ты вернулся женатым, отцом семейства и хочешь, чтобы я согласилась на преступную связь под тем предлогом, что твоя жена только что родила. Поторопи лошадей, я достаточно тебя слушала!

Анжелина резко отбросила руку Гильема. Фаэтон катил вдоль Сала. Было очень темно из-за столетних тополей. Им вдоволь хватало воды, и они, росшие вдоль берега реки, достигли поистине гигантских размеров.

Гильем остановил лошадей и, обняв свою пассажирку, принялся целовать ее в шею и виски. Анжелина неистово отбивалась.

— Оставь меня! Я не хочу, нет, нет…

— Анжелина, моя любовь, мой цветочек, ты не можешь мне отказать! Я люблю тебя и думаю только о тебе с того самого момента, как вернулся. Да и раньше твой образ преследовал меня. Мечты, то, о чем я грезил там, на островах… Ты, обнаженная, лежащая подо мной, как в лесу. Ты помнишь о той ложбине, где ты дарила мне радость, покорная всем моим капризам и такая нежная? Анжелина…

Гильем ласкал груди Анжелины. Но когда он попытался задрать ей юбки, разъяренная Анжелина ударила его по лицу.

— Я вернусь домой пешком! — выкрикнула она, пытаясь спрыгнуть на землю.

— Прошу тебя, останься! — пробормотал он, сжимая ее еще сильнее. — Если ты опасаешься за свою репутацию, мы будем соблюдать осторожность. Послушай, это не займет много времени… На берегу реки трава такая мягкая, правда?

Казалось, Гильем бредил, что делало его глухим и слепым. В яростном крике он жадно припал к ее губам. Задыхаясь, молодая женщина отпрянула назад. Лицо ее исказилось, когда она почувствовала во рту твердый и настойчивый язык своего бывшего любовника. Охваченная паникой, она ударила его по спине. Лошади начали ржать и фыркать. Сгорая от неистового желания, Гильем не обращал на них внимания. Едва он оторвался от ее губ, чтобы перевести дыхание, как Анжелина закричала во весь голос:

— Оставь меня, сволочь!

Анжелине сами собой пришли на ум слова из лексикона Розетты, настолько она была напугана и разгневана. На ее крик эхом отозвался вкрадчивый голос:

— Почему бы вам не отпустить молодую даму, раз она вас об этом просит? Это совет. Но я могу и рассердиться. Я ненавижу, когда насилуют женщин.

Луиджи одним махом ловко вскочил в фаэтон и приставил кинжал к спине Гильема, который в ужасе отпрянул в сторону.

— Откуда взялся этот придурок? — проворчал Гильем, поскольку, несмотря на темноту, сумел разглядеть эпатажный наряд акробата.

— Боженька сотворил, как и всех, — ответил Луиджи. — И лучше быть придурком, чем последним негодяем, ибо я готов держать пари, мсье, что вы являетесь мужем той несчастной, которой мадемуазель помогала при родах. И каким мужем! Верным, любезным, в отличие от этих буржуа, которые посещают бордели.

— Я вам не позволю!.. — рявкнул Гильем.

Анжелина, высвободившись из его объятий, не теряла времени даром. Схватив свой саквояж, она спустилась на землю. В нескольких шагах от фаэтона стояла Бланка. Кобыла, привязанная к дереву, нервно фыркала.

— Мне очень жаль, но я не нуждаюсь в вашем разрешении, чтобы говорить правду, — заявил Луиджи, пряча кинжал. — Всего наилучшего, мсье.

С этими словами Луиджи выпрыгнул из фаэтона. Дрожавшая всем телом молодая женщина бросилась к нему.

— Но кто это? Черт возьми, Анжелина, ты не можешь уехать с цыганом! — прокричал Гильем.

— Могу. Я полностью доверяю ему. Имею честь представить тебе Жозефа де Беснака, человека чести, которой у тебя никогда не было.

Произнеся это тайное имя, Анжелина немного смутилась и поспешила укрыться за Бланкой, которая была взнуздана не полностью, наспех. Луиджи недоуменно посмотрел на молодую женщину.

«Каким чудом Луиджи оказался здесь?» — подумала Анжелина, поражаясь тому, что он сумел вытащить ее из такой передряги.

— Еще увидимся! — угрожающе произнес Гильем, разворачивая фаэтон.

Он пустил своих лошадей с места галопом. Анжелина, испытывая огромное облегчение, расплакалась.

— Спасибо! Благодарю вас от всего сердца! — пробормотала она. — Но как вы оказались на этой дороге?

Луиджи подошел ближе своей танцующей походкой. Погладив кобылу по шее, он тихо объяснил:

— Я скучал в вашей конюшне. Но Провидение послало мне приветливую, милую, очаровательную девушку, которая принесла мне хлеба и вина. Ну и болтушка же эта ваша Розетта! От нее я узнал, что вас вызвали в мануарий Лезажей. А поскольку я страдаю бессонницей, решил подождать вас на перекрестке дорог. Розетта объяснила мне, как туда добраться. Смотрите, занимается день! На своем веку я видел много рассветов, но этот я никогда не забуду, поскольку со мной его встретили вы.

Анжелина повернула голову и увидела, что на востоке серое небо уже порозовело. Почти сразу же птицы начали свой веселый концерт, радуясь окончанию ночи.

— Анжелина, а что вы недавно сказали этому грубияну? — спросил акробат. — Вы можете повторить имя, которым меня наградили?

— Жозеф де Беснак! — с трудом выговорила Анжелина, так сухо стало у нее во рту.

— Но откуда вы знаете, что при крещении меня назвали Жозефом? Во всем мире только один человек знает об этом — отец Северин, который и воспитал меня. Вы встречались с ним?

— Нет, но вы ошибаетесь, полагая, что только он один знает, как вас на самом деле зовут.

Анжелина все еще дрожала и плакала, и поэтому ей было трудно говорить. Жалея молодую женщину, Луиджи по-братски погладил ее по плечу.

— Вы слишком устали. Вам надо поспать. Я уж не говорю о том, как с вами обошелся этот фат. Когда я увидел, что вы попали в его когти, я благословил небеса за то, что смогу вас вызволить.

Анжелина прижалась лбом к теплому боку кобылы. Теперь она просто обязана была все рассказать. Зачем было откладывать на будущее решающий момент признаний?

— Вас зовут Жозеф де Беснак, и ваша мать живет на улице Нобль, в ста метрах от колокольни. Это Жерсанда де Беснак, очаровательная дама, дворянка родом из Севенн.

— Да она бредит, моя Виолетта! — пошутил Луиджи. — Ладно! Позвольте мне помочь вам взобраться на эту славную лошадь, которая прекрасно вымуштрована. Я сяду сзади. Вскоре мы будем в безопасности, укроемся в вашем скромном жилище.

— Луиджи, прошу вас! Я говорю правду! Почему вы не хотите меня выслушать? По стечению обстоятельств ваша мать стала моей благодетельницей в день моего первого причастия. Этот медальон, который вам так дорог, она узнала его. У нее есть только одно желание: увидеть вас, вновь обрести вас. Боже! Я не могу вам рассказать обо всем, но вы должны мне верить.

— Хорошо! Вы мне обо всем расскажете после того, как поспите несколько часов, — уступил он. — Сейчас я отвезу вас в отчий дом.

Луиджи помог Анжелине взобраться на спину кобылы, сам проворно забрался на нее и взял в руки поводья.

— Но… Но вы совсем не взволнованы, — растерянно пробормотала Анжелина. — Вы должны быть счастливы, потрясены! Вы должны задать мне множество вопросов! Луиджи, в первый же день нашего знакомства вы признались мне, что многие годы ищете своих родных.

— Мне нужны доказательства, — сухо ответил Луиджи. — Я не хочу разочаровываться. К тому же при таком стечении обстоятельств этот разговор представляется мне не вполне уместным. Ладно, в путь.

Кобыла, не привыкшая нести двух седоков, не торопилась. В конце концов ее размеренный шаг убаюкал Анжелину. Склонив голову на плечо Луиджи, она заснула до того, как они приехали на улицу Мобек.

«Мне еще предстоит многое узнать о тебе, моя прекрасная Виолетта, — думал молодой человек, которого делало счастливым уже одно ее присутствие. — Беснак ли я, как ты утверждаешь, или вечный сирота, не важно. Главное, я хочу сжимать тебя в своих объятиях всю свою жизнь».

Сен-Лизье, через восемь часов, суббота, 9 июля 1881 года

Анжелина удивилась, проснувшись в своей комнате. Сквозь задернутую льняную занавеску сочился солнечный свет. Проведя руками по груди, Анжелина убедилась, что на ней ночная рубашка. Ей показалось, что дом погружен в тишину.

— Но который сейчас час? — спросила она саму себя, сладко потягиваясь.

События минувшей ночи мелькали в ее памяти, как хаотичное нагромождение образов и звуков: мелодия скрипки, разговор с Луиджи в саду, стремительный приезд Гильема, роды Леоноры, попытка бывшего любовника соблазнить ее и вновь Луиджи, которому она раскрыла тайну его происхождения.

— Боже! — прошептала Анжелина. — Октавия наверняка скажет, что в эту ночь сам дьявол дергал за веревочки.

Молодая женщина собиралась уже вставать, когда в дверь постучали.

— Розетта? — спросила Анжелина.

— Да, мадемуазель. Можно войти?

— Входи!

Розетта в цветастой кофточке и белом чепце стремительно вошла в комнату. Ее каштановые волосы были аккуратно заплетены в косу.

— Знаете, я не решалась шуметь, потому что вы должны были поспать. Но полдень уже миновал.

— Полдень миновал? — удивилась Анжелина. — А Анри? Что он делает?

— Не волнуйтесь. Он играет внизу в кубики. Спаситель следит за ним.

— А Луиджи? Судя по его словам, вы познакомились.

— Конечно, мадемуазель Энджи. Чертовски красивый парень, этот ваш цыган. Э, не сердитесь на меня за то, что вчера я рассказала ему, куда вы уехали. Ему на месте не сиделось. Он поел и выпил, а потом ему захотелось прогуляться верхом. Я все поняла. Ему не терпелось увидеться с вами.

Развеселившаяся Анжелина села на кровати. Но она не помнила, как оказалась в своей комнате, и это ее немного смущало.

— Розетта, как я добралась до кровати?

— Мсье Луиджи принес вас на руках, а я сделала все остальное, когда вы уже лежали. Я вас раздела, как могла. Вот!

— Спасибо, сестренка. Так измучилась!

— Черт возьми! Да вы никогда не высыпаетесь!

В душе Анжелины воцарился мир. Она потянулась всем телом, а потом решила умыться, надеть самое красивое платье и нанести визит мадемуазель Жерсанде. «Я осторожно сообщу ей хорошую новость. Возможно, Луиджи лучше прийти чуть позже».

— Ты приготовила обед, Розетта? — весело спросила Анжелина. — Я проголодалась.

— Да, мадемуазель! Картошку с салом, как вы любите!

— А Луиджи, где он спал? Ты права, я поступила нехорошо, предложив ему переночевать в конюшне. Мы освободим твою комнату, а ты переберешься ко мне. Видишь, внешность обманчива. Но я никогда не забуду этот урок. Цыган Луиджи или нет, но он — великодушный, справедливый и почтительный человек.

Смущенная Розетта присела на кровать. Взглянув на Анжелину, она убежденно произнесла.

— Мне хочется в это верить, мадемуазель Анжелина. Я уже давно не сужу о людях по их внешности. Только есть одна проблема. Мсье Луиджи ушел.

— Что?

— Сегодня утром, почти сразу же после того, как принес вас сюда.

— Но он сказал, куда направляется? Он отлучился ненадолго, правда? Розетта, он сказал тебе хоть что-нибудь?

Розетта беспомощно развела руками и ответила:

— Да, он сказал мне «до свидания» и поблагодарил за то, что я мило улыбалась ему.

Анжелина в отчаянии вскочила и принялась ходить по комнате, от камина к шкафу и от кровати к сундуку, в котором хранились ее вещи.

— Боже, это немыслимо! — наконец, воскликнула она. — Мы должны были поговорить, это так важно. Он вернется вечером. Он должен вернуться! Теперь я не осмелюсь сообщить мадемуазель Жерсанде, что ее сын в городе, поскольку он способен сбежать. Посмотри, что делает Анри, Розетта, а я тем временем оденусь.

— Хорошо, мадемуазель Энджи.

— Боже! Не называй меня так!

— А мне так нравится! — Розетта усмехнулась. — Даже мсье Луиджи нашел очаровательным это имя.

Девушка рассмеялась и выбежала из комнаты. Раздосадованная Анжелина стала умываться холодной водой. Намылив лицо, шею и руки, она затем тщательно их ополоснула и насухо вытерла полотенцем. Ей никак не удавалось справиться с волнением. «Я была так счастлива, узнав, что он вернулся! — думала она. — Я надеялась увидеть его днем и поговорить с ним».

Внезапно погрустнев, она села на табурет и стала расплетать растрепавшиеся косы. И вдруг она осознала: одиночество ее тяготит. Вероятно, супружеская жизнь очень приятна, хорошо вместе преодолевать все невзгоды и трудности. Луиджи помог ей. Без его помощи она вряд ли избавилась бы от Гильема.

«Гильема, которого я больше не люблю. Я поняла это, — думала Анжелина. — Он тщеславный, лицемерный, самоуверенный эгоист, который считает, что ему все позволено! Я напишу в мануарий, чтобы Лезажи знали: ноги моей у них никогда больше не будет. Пусть зовут доктора Рюффеля! Он прекрасно вписывается в их кричащую обстановку».

Но постепенно Анжелина успокоилась. Луиджи не мог покинуть город после ее признаний.

«Он захочет познакомиться со своей матерью. Не надо бояться. Он вернется. И все же я предупрежу Жерсанду. Ее потерянный сын здесь, где-то рядом, в лесах, на берегу реки или в каком-нибудь доме».

Анжелина улыбнулась.

«Мой принц ветров и нищеты. По сути, Луиджи такой же капризный, такой же непредсказуемый и такой же преданный, как и моя дорогая мадемуазель. Он вернется к вечеру, на склоне дня, в тот тихий час, когда садится солнце».

Погрузившись в мечты, Анжелина долго сидела, положив руки на колени. Ее золотистые волосы волнами спадали на плечи, закрывая их.

— Возможно, именно он станет моим супругом. Человек, которого я буду любить и который будет любить меня, — прошептала Анжелина. — Как бы мне хотелось, чтобы это был он!

Аббатство Комбелонг, Арьеж, в тот же день

Отец Северин и Луиджи прогуливались в саду аббатства, огороженном стенами, которые оплели виноград и клематисы. На грядках, огороженных низеньким ивовым заборчиком, росли лекарственные травы, которые братья использовали при изготовлении настоек, бальзамов и отваров. Старый священник с удовольствием показывал растения своему протеже, неожиданный приезд которого доставил ему столько радости.

— Шалфей, незаменимый при лечении многих болезней; иссоп, его родственник; куртина полыни в желтых цветочках; тмин, главное средство при переохлаждении; мята; петрушка; чесночный лук…

— Какое из ваших растений излечивает от сомнений, от страха перед любовной болезнью, мой дорогой отец? — спросил акробат.

— Чувство страха может притупить зверобой, но у меня нет средств от сердечных переживаний, дитя мое. Пойдем туда, присядем на скамью в тени самшита. Там прохладно. Да будет благословен Господь в этот чудесный летний день за посланную мне милость вновь видеть тебя живым и здоровым.

— Я не мог не откликнуться на ваше повеление, отец мой, — ласково ответил Луиджи. — Деньги, присланные мне вами, в первую очередь должны были пойти на дорогу в мои родные края.

— Это была просьба, а не приказ.

— Некоторые просьбы очень настойчивы, — заметил акробат.

Они обменялись заговорщическими улыбками, потом сели на каменную скамью, выбоины которой поросли зеленым мхом.

— Когда ты вернулся в Арьеж? — отеческим тоном спросил старый священник.

— Я сошел с поезда в Фуа три дня назад. Затем я отправился в горы. Мне по-прежнему нравится спать под открытым небом, у подножия граба. Ноги сами принесли меня в Сен-Лизье, где я увидел Анжелину Лубе. А ведь я, покидая Барселону, решил в первую очередь навестить вас.

Отец Северин задумчиво покачал головой, глядя на профиль Луиджи. Он часто любовался гармоничными чертами лица своего протеже.

— Ты по-прежнему думаешь об этой девушке?

— Я хотел ее забыть, но не смог. Вновь увидев ее, даже на расстоянии я почувствовал, что обречен обожать ее до конца своих дней. Я играл на скрипке, сидя на крыше ее конюшни, преисполненный далеко не похвальных намерений. Мне хотелось ее соблазнить, сбить с нее спесь, поскольку она была жестока ко мне, обошлась со мной несправедливо. Но когда она заговорила со мной, во мне все перевернулось. В ее интонациях, в ее взгляде было столько нежности, столько сочувствия ко мне. И она взяла меня за руку… Я не знал, что и думать.

— Ты должен вести себя как честный человек, Жозеф, — оборвал его священник. — Я запрещаю тебе соблазнять эту барышню. Если ты так сильно ее любишь, предложи ей стать твоей женой.

— Женой? Чтобы я надел костюм славного горожанина и работал, стремясь кормить детей, которых не хочу иметь? Чтобы я отказался от свободы? Честно говоря, я не думаю, что эта прелестная юная особа, хорошо воспитанная, живущая в собственном доме, имеющая диплом повитухи, согласится выйти замуж за какого-то акробата. Но сейчас меня волнует другое, отец Северин. Я очень нуждаюсь в вашем совете.

— Рассказывай, сын мой. Я помогу тебе, насколько это возможно.

Луиджи молча смотрел на сад, где поддерживался безукоризненный порядок. Солнце, стоявшее в зените, окрашивало своими золотистыми лучами листву и цветы. Небо цвета голубой лаванды было усеяно маленькими пушистыми облачками. Здесь, в стенах аббатства Комбелонг царила благословенная тишина.

— Анжелина знает, что меня зовут Жозеф, что уже удивительно. Но она к тому же утверждает, что я Жозеф де Беснак, сын аристократки родом из Севенн. Но самое невероятное — моя мать якобы живет в Сен-Лизье… Жерсанда де Беснак.

— Да будет благословен Господь, дитя мое! Инициалы этой дамы были выгравированы на оборотной стороне твоего медальона, той скромной безделушки, которую ты — увы! — потерял!

— Какой же я глупый! — воскликнул Луиджи, вынимая медальон из кармана. — Вчера вечером Анжелина отдала его мне. Сегодня утром я много раз смотрел на эти переплетенные между собой буквы, но мне и в голову не приходило ничего подобного. «Ж» и «Б», Жерсанда де Беснак… Да, разумеется! Значит, прекрасная дама из моих грез говорила правду. Черт возьми! Мне совершенно не нравится вся эта история! Я не намерен наносить визит той, которая, дав мне жизнь, без всяких угрызений совести отделалась от меня.

Потрясенный этим категоричным заявлением, старый священник перекрестился. Ему часто бывало трудно понять Луиджи, который был для него по-прежнему маленьким мальчиком, прилежным учеником и талантливым музыкантом.

— Ты наконец получишь ответы на вопросы, которые ты, Жозеф, все время задаешь себе, — начал отец Северин. — Если мадам де Беснак родом из Севенн, выходит, ее родной край находится не так далеко от Лиона, где тебя отдали в наш монастырь. Все эти годы странствований ты искал, судя по твоим словам, свою семью. Так почему же ты сейчас отказываешься от этого великого счастья?

Луиджи поднял белый камешек и стал подбрасывать его, каждый раз ловя натренированной рукой. Ему не хотелось расстраивать старого священника, которого он так любил.

— Мечтания имеют одно достоинство: они всегда остаются мечтаниями, в большинстве случаев безобидными, — начал он, продолжая жонглировать камешком. — Мои поиски позволяли мне менять города, деревни, хутора, вызывать жалость у прелестных девушек, всматриваться в лица, чтобы по форме носа, рта или бровей определить вероятное родство. Но столкнуться с настоящей матерью, слышать ее ложь или слова раскаяния? Нет, ни за что! Я не святой, мое сердце не выточено из безупречного алмаза. Отец Северин, я боюсь, что при встрече с этой дамой испытаю чувство, которое уже сейчас приводит меня в ужас.

— Но какое же чувство, Жозеф? — встревожился старый священник.

— Ненависть. Да, я боюсь возненавидеть родную мать…

Глава 7

Дом ангела

Аббатство Комбелонг, в тот же день

Горечь и неистовство, прозвучавшие в голосе Луиджи, когда он произносил слово «ненависть», ранили отца Северина в самое сердце. Этот святой человек всю свою жизнь посвятил Богу, и вера его была глубокой, всеобъемлющей. Он постоянно старался пробудить лучшие чувства у себе подобных, которым пришлось вынести суровые испытания или которые находились во власти порочных страстей. Он просто не мог слышать от Жозефа, своего подопечного, такие слова.

— Дитя мое, ты заблудился на тернистом пути, и это причиняет мне острую боль, — сказал отец Северин после нескольких минут молчаливых раздумий. — Зачем ненавидеть ту, которая породила тебя? Возможно, эта женщина действовала вовсе не в корыстных или эгоистических целях. Прежде чем судить или отрекаться от нее, ты должен ее выслушать, узнать ее историю. Поверь мне, презрение и гнев ни к чему хорошему не приведут. Ты должен научиться прощать тех, кто тебя обидел, ибо спасти тебя могут только любовь и доброта.

— Спасти меня? — удивился помрачневший акробат. — Но мне не угрожает опасность!

— О нет, угрожает! Ты разочаровываешь меня, Жозеф. Ты утверждаешь, что любишь эту молодую особу, Анжелину, но отнюдь не собираешься на ней жениться. Отсюда я делаю вывод, что ты хотел бы вступить с ней в греховную связь, которая замарает не только ее честь, но и твою. Что касается этой дамы, то она может раскрыть тайну твоего рождения. Из правды каждый может извлечь для себя выгоду. У тебя был отец. Жив он или умер? К тому же твоя мать не теряет надежды тебя увидеть. Зачем упускать шанс обрести семью? Думаю, ты боишься, мое бедное дитя, и этим разочаровываешь меня, поскольку я всегда считал тебя храбрым. Ведь тебе потребовалась отвага, чтобы покинуть наш монастырь, оплот спокойствия, и пуститься в путь, не имея ни су в кармане. Сколько лет тебе было? Пятнадцать или шестнадцать…

— Не имеет значения, — прервал священника Луиджи. — Я зарабатывал на жизнь, играя на скрипке. Я никогда не просил милостыню. Мне это позволило получить образование, поскольку встречи с моими братьями-мирянами оказались очень познавательными. Я смог познать все чувства — снисходительность, презрение, насмешливость, но также сострадание и милосердие. Но когда я видел, как мать ласкает своего ребенка, берет на колени, чтобы послушать его лепет, чтобы поцеловать его, я испытывал невероятные душевные страдания. В эти моменты, отец Северин, я чувствовал ненависть к той, которая бросила меня. Мне очень жаль, что я разочаровал вас.

Они долго молчали. Старый священник размышлял о непостижимых тайнах души. Жозеф де Беснак спрашивал себя, как отреагировала Анжелина, узнав, что он уехал из города.

«Опечалилась ли она, впала ли в ярость или испытала чувство досады? Будет лучше, если я никогда больше не увижу ее. Мне надо вернуться к Долорес, которая, по крайней мере, согласится жить супружеской жизнью, не заговаривая о свадьбе. Нет, я идиот! Я не могу опуститься до такого. Похоже, что и Анжелина не собирается выходить замуж. Она дорожит свободой, как и я. Но кто тот мужчина, тот грубиян, похваляющийся своей мужской силой? Он осмелился обнять ее! Он ласкал ее!»

— Жозеф, — тихо окликнул молодого человека священник, — какие мысли терзают тебя до такой степени, что ты сжал кулаки и нахмурился? Мне хотелось бы предложить тебе то, что на время убережет тебя от мирских превратностей. Оставайся в аббатстве, отдохни среди нас. Ты можешь сочинять музыку, играя на фисгармонии в часовне, помогать нам выращивать овощи или делать что-нибудь еще… Это поможет тебе понять, как надо вести себя по отношению к твоей матери и Анжелине. Я сомневаюсь, что ты будешь молиться с нами каждое утро, но, по крайней мере, ты окажешься в безопасности, у тебя будет еда и кров, да и я всегда буду в твоем распоряжении, когда тебе захочется поговорить. Доставь мне эту радость, Жозеф.

— Как отказать вам, мой дорогой отец! — Луиджи вздохнул. — Вы правы. Пребывание в аббатстве пойдет мне на пользу.

Они скрепили свое соглашение улыбками. Мимо скамьи проскакал черный дрозд с желтым клювом. С соседнего розового куста взмыл в воздух золотисто-зеленый жук.

«Здесь мне будет спокойно, — думал акробат. — Никто не станет разыскивать меня в Комбелонге. Даже ты, моя прекрасная Виолетта, главным образом ты».

Любовь, терзавшая сердце, тело и душу, пугала Луиджи, но он не знал, как от нее избавиться. Что касается откровений Анжелины, то они погрузили его в тягостное состояние. Он, мужчина в полном расцвете сил, не мог представить себе встречу с матерью. Он слишком долго мечтал об этой встрече и, несомненно, предпочел бы мечтать еще много лет.

Итак, на несколько дней Луиджи укрылся в этой зеленой долине, где ему покровительствовал отец Северин.

Сен-Лизье, улица Нобль, пятница, 15 июля 1881 года, через шесть дней

Анжелина села напротив Жерсанды де Беснак за инкрустированный круглый столик, на котором так часто стоял поднос с чаем или лежала колода карт хозяйки дома, любившей раскладывать пасьянсы. Вечерело. Косые лучи солнца золотили деревянные панели просторной комнаты, где все окна были открыты.

— Ну, малышка? — тихо спросила старая дама. — Он не вернулся?

— Нет, мадемуазель. И я очень опечалена. Если бы я знала, что Луиджи исчезнет, едва появившись здесь, я ни за что не рассказала бы вам о его столь коротком визите.

— Не говори так! Мы знаем, что он жив и что он решил вновь увидеться с тобой. Но ты допустила ошибку, моя дорогая малышка. Не стоило сразу открывать ему его настоящее имя и сообщать, что я живу в городе. Надо было немного подождать. Если он так стремительно исчез, то только потому, что не хотел встречаться со мной. Я в этом убеждена. Но я не сержусь на него. Какой ребенок согласится встретиться с матерью, бросившей его совсем маленьким?

Жерсанда вытерла слезы. Она много плакала с тех пор, как Анжелина, пребывавшая в состоянии эйфории, поведала ей о возвращении давно исчезнувшего акробата. Перед ее глазами постоянно возникала одна и та же сцена: Анжелина, входящая в гостиную в сопровождении Розетты, Октавии и маленького Анри. В ее ушах неотвязно звучали слова: «Мадемуазель, это чудо! Луиджи здесь, среди нас, в Сен-Лизье. Ваш сын!»

Но ее ожидания не оправдались. Надежда умерла, едва родившись. Луиджи не соизволил появиться. И теперь ее снедала печаль.

— Он не хочет встречаться с матерью, которая обрекла его на скитания, на жизнь бродячего акробата, — добавила она. В ее глазах плескалась боль. — Анжелина, мое старое сердце не выдержит такого испытания! Я не могу поверить, что Жозеф простит меня.

Смущенная Анжелина не знала, что на это сказать. Каждое утро, едва проснувшись, она ждала, что Луиджи вот-вот постучит в ворота или выйдет из конюшни. Но шли часы, летели дни, а Луиджи не появлялся. По вечерам вновь оживала надежда, и Анжелина прислушивалась к каждому шороху во дворе.

— Мадемуазель, прошу вас, вы должны верить. Я не знаю, где он прячется, но он не мог уйти далеко. Полно! Не плачьте! Дайте мне вашу руку!

На цыпочках вошла Октавия и сочувственным тоном предложила своей хозяйке выпить какое-нибудь успокоительное снадобье.

— Да, спасибо. Налей мне стаканчик орехового вина, — согласилась старая дама. — А ты, Энджи, будь любезна, расскажи мне обо всем еще раз.

Анжелина вновь терпеливо принялась рассказывать о возвращении Луиджи, не опуская никаких деталей. Ее благодетельница в душе упивалась услышанным, но лицо Жерсанды оставалось печальным.

— И он вправду спас тебя от притязаний Гильема Лезажа? Какой прекрасный поступок! Он смелый, отважный человек!

— Разумеется, дорогая мадемуазель! Я повторяю вам: он обладает притягательной силой. Он эксцентричный, манерный, но притягательный.

— Боже всемогущий! Как бы мне хотелось услышать его голос, увидеть руки, лицо, дотронуться до него хотя бы один раз, убедиться, что он действительно существует! — со стоном произнесла старая дама, внезапно побледнев.

Октавия с тревогой смотрела на свою хозяйку. Накануне служанка поделилась своими страхами с Анжелиной. Она считала, что в последние дни у Жерсанды де Беснак и без того было слишком много поводов для волнений. За любовным разочарованием последовало горькое осознание того, что сын был рядом, но остался по-прежнему недосягаемым.

— Поговорите о чем-нибудь другом, — предложила Октавия. — Не стоит напрасно портить себе кровь, мадемуазель. И ты, Анжелина, перемени тему! А вот у меня есть новости. Сегодня утром, покупая мясо на рынке, я узнала, что Дом ангела будет выставлен на продажу. За домом есть прекрасный сад, в котором растут магнолии. А сам-то дом большой!

— Дом ангела? — удивилась молодая женщина.

— Я так его называю с тех пор, как поселилась в этом городе, — объяснила Октавия. — Это дом напротив фонтана. На каменном фронтоне над дверью вырезан ангел.

— Сколько я себя помню, он всегда был закрыт.

Этот разговор немного отвлек Жерсанду от грустных мыслей. Ее голубые глаза оживились. Старая дама покачала головой.

— Моя славная Октавия, если мы переедем, то только для того, чтобы увезти Анри подальше от семьи Лезажей. И поэтому нам не стоит селиться на площади с фонтаном. Мне недавно сделали интересное предложение: прекрасный дом в Сен-Годане с садом и подсобным помещением со стеклянной крышей. Анжелина могла бы устроить там диспансер. Ах, как нас раньше занимали все эти планы! Но теперь… Если Луиджи вернется, он отправится на улицу Мобек и…

— И я буду там, — закончила за Жерсанду молодая женщина. — Еще ничего не решено, мадемуазель. Вы не купили другой дом, и мы не уедем отсюда до тех пор, пока Луиджи будет изображать из себя сына ветра, как он сам говорит. Но на следующей неделе мы можем на поезде отправиться в Сен-Годан, чтобы посмотреть на продаваемый дом. Мы пообедаем на террасе хорошего ресторана, что очень приятно в это время года.

— Конечно, — согласилась служанка. — А я в этот день посижу с Анри. Мне так не хватает нашего малыша! И оставьте мне собаку. Я обожаю твоего Спасителя, Анжелина! С таким зверем мы будем чувствовать себя защищенными. Что вы на это скажете, мадемуазель?

Жерсанда вытащила батистовый вышитый носовой платок и промокнула им глаза. Затем она слабо улыбнулась:

— Возможно, это поможет мне хоть ненадолго забыть обо всем, что тревожит меня. И мы обязательно возьмем с собой Розетту. Пусть она повидается с сестрой. Бедная малышка так беспокоится о сестре и братьях! Каждую неделю я даю ей немного денег, и в конце месяца она отправляет их Валентине. Какая нищета! А я тут жалуюсь, когда на земле есть столько несчастных людей!

Растроганная Анжелина воскликнула:

— Наконец-то вы стали прежней, мадемуазель! Лорд Брунел так изменил вас! Мужчины не должны в такой степени влиять на нас или толкать в том направлении, в каком им хочется. Как только вспомню, что мечтала выйти замуж за Гильема!.. Да я не смогла бы жить с таким лицемерным, таким властолюбивым существом!

— Увы! Боюсь, ты от него не избавилась, малышка, — вздохнув, откликнулась Жерсанда. — Ты принадлежала ему в прошлом, и он думает, что до сих пор сохранил на тебя все права. Но самое худшее произойдет тогда, когда он узнает, что у вас есть общий ребенок.

— Поверьте мне, он об этом никогда не узнает! — воскликнула Анжелина. — Но я обязана открыть Луиджи правду об Анри. Волею обстоятельств мой малыш станет его братом, поскольку вы его усыновили. Боже! Мы попали в безвыходную ситуацию. Меня это мучает так сильно, что я не могу спокойно спать. Подумайте сами! Что Луиджи подумает о нас? А потом, он тоже должен будет держать это в тайне.

Октавия, взволнованная словами Анжелины, села рядом с ней. Она сочла необходимым высказать свое мнение.

— Но он поймет, что вы обе действовали в интересах малыша!

— Будем надеяться. Господи, нам непременно надо уехать! — простонала старая дама. — С Жозефом, разумеется. Постепенно мы станем одной семьей. Так должно быть.

Разочарованная, Анжелина покачала головой. Ее сердце сжалось от дурных предчувствий. Она мечтала о любви, о крепком союзе, основанном на духовном единении и плотских радостях, но эти прекрасные надежды теперь казались ей несбыточными. «Нельзя идти наперекор судьбе, — думала она. — Моя бедная подруга уже представляет, что ее сын и я, связанные узами брака, будем рядом, но мне это кажется невероятным. Ничто не доказывает, что мы созданы друг для друга». Анжелина вспомнила о высокопарных словах акробата. Со временем эти слова поблекли и стали звучать фальшиво.

— Энджи, да что с тобой? — забеспокоилась Жерсанда. — Ты выглядишь удрученной.

— Да, мадемуазель, я удручена. Думаю, мы напрасно лелеем прекрасные надежды. Я вам не все рассказала о вашем сыне. Луиджи сообщил мне без всяких колебаний, что в Барселоне у него была связь с некой Долорес. Я не сомневаюсь, что он хочет меня соблазнить, но любит-то он меня не так сильно, как утверждает.

Жерсанда и Октавия буквально онемели. Неожиданно Анжелина поняла, что эти женщины, которые были намного старше ее, жили своими воспоминаниями, не имея второго шанса на любовь. Служанка овдовела совсем молодой, похоронив мужа и двухлетнюю дочь, жизни которых унесла холера. Живя как бы под сенью своей хозяйки, она считала недопустимым выйти замуж во второй раз. Что касается благодетельницы Анжелины, то уже не в юном возрасте у нее был короткий роман с отцом Луиджи. Но впоследствии она так и не встретила человека, с кем могла бы разделить радости и горести.

«Дорогая мадемуазель! Она действительно думала, что лорд Брунел ухаживает за ней. Какая наивность! Сродни моей, в общем-то, — думала Анжелина. — Это должно послужить мне уроком. Луиджи говорит красивые слова, но я уже попалась в ловушку, расставленную Гильемом».

— Посмотрим, что готовит нам будущее, — вслух сказала она. — Мне пора идти.

— Да, мы с Октавией будем обедать. Приведи завтра Анри. Дом такой грустный без него!

Анжелина пообещала и поспешила уйти. Она чувствовала себя разбитой, лишенной всех сладостных иллюзий. Поднимаясь по улице Нобль к колокольне, она даже не удосужилась посмотреть вокруг, как это делала, когда шла к Жерсанде, ища глазами мужской силуэт с черными волосами и со скрипкой в руках, который в любое мгновение мог появиться из улочки или из какой-нибудь двери. Но вот один мужчина остановил ее у дома старого звонаря. К своему великому удивлению, Анжелина узнала отца. В соломенной шляпе, прикрывавшей седые волосы, в рубашке и холщовых брюках, Огюстен Лубе явно ждал ее. Вид у него был унылый.

— Папа! — воскликнула Анжелина. — Боже, что случилось?

Сапожник растерянно посмотрел на дочь. Анжелина не видела отца с момента их ужасной ссоры, даже не встречала его в городе. Взволнованная, она с трудом сдерживалась, чтобы не разрыдаться.

— Я нуждаюсь в твоих услугах, — процедил сапожник сквозь зубы. — Это Жермена. Она заболела.

— Но я не доктор, папа, — осторожно произнесла Анжелина. — Ты меня пугаешь. Скажи мне, что случилось? Я могу запрячь Бланку и съездить за доктором Бюффардо.

— Разрази тебя гром! Ты отказываешься ее лечить? — проворчал Огюстен. — Пойми же ты, наконец, что Жермена не хочет доктора. По правде говоря, то, от чего она страдает, по твоей части. У нее идет кровь, и крови много.

— Хорошо, папа. Я приду как можно скорее. Но я должна взять саквояж и чистый халат. Возвращайся к жене. Я догоню тебя. Но когда я ее осмотрю, все же надо будет предупредить доктора.

Огюстен кивнул и перекрестился. Он был бледным, на лице его застыл благоговейный ужас. Анжелина не смогла удержаться и погладила отца по плечу.

— Я скоро. Ты тоже, не теряя времени, возвращайся к Жермене.

Огюстен пошел домой. Вдруг раздался чей-то звонкий голос. По улице мчалась Розетта. Анри сидел у нее на закорках, а овчарка бежала следом.

— Мадемуазель Энджи, вот ваши вещи! — кричала Розетта. — Я сказала вашему отцу, что он встретит вас на обратном пути. Похоже, его жена заболела.

— Знаю! Спасибо, Розетта. Я выиграю драгоценные минуты благодаря тебе. Послушай, навести мадемуазель Жерсанду, а то она совсем пала духом. Ей не хватает Анри. И подожди меня там. Так мне будет спокойнее.

— Куда ты идешь, крестная? — спросил Анри.

— Работать, мой малыш, — прошептала молодая женщина.

Стоявший неподалеку Огюстен Лубе наблюдал за этой сценой. Он в основном смотрел на малыша с круглыми щечками и невинной улыбкой. Но Анжелина уже пробежала мимо. Сапожник последовал за дочерью.

Жермена Лубе встретила повитуху душераздирающими стонами. Забыв обо всех своих обидах, она тут же протянула к ней руки:

— Анжелина, слава Богу, ты пришла! Я не знаю, что со мной, но думаю, что наступил мой смертный час.

— Не говорите так! Просто у вас климактерический возраст, а в этот период часто возникают болезненные и обильные кровотечения. Мы обе женщины и можем без стеснения говорить об этом.

Сапожник довел дочь до дверей супружеской спальни на втором этаже, но внутрь не вошел. Это была довольно просторная комната, обклеенная дешевыми обоями в цветочек. Посредине стояла большая кровать со стойками из потемневшего дерева, а по обеим ее сторонам — прикроватные столики. Напротив возвышался шкаф. Над кроватью висело распятие, украшенное самшитовой веточкой.

— Мне больно, — добавила Жермена. — Знаешь, раньше у меня никогда не было таких болей. Огюстен так разволновался, что хотел отвезти меня в больницу.

— А доктор? Почему вы не хотите, чтобы он пришел?

— Чтобы он разглядывал это место? Никогда!

— Но я тоже должна осмотреть вас, Жермена, — мягко сказала Анжелина. — Когда началось кровотечение?

— Черт возьми! Около полудня, после резкой боли, и до сих пор не прекращается.

Озадаченная и одновременно обеспокоенная молодая женщина откинула простыню и одеяло. Во время учебы в Тулузе и Тарбе она принимала роды, но ей ни разу не доводилось иметь дело с пациентками возраста ее мачехи. Заметив таз с водой на одном из столиков, Анжелина вынула из саквояжа мыло и тщательно вымыла руки.

— И часто у вас бывают недомогания подобного рода? — спросила Анжелина, уверенная, что столкнулась с проблемой, вызванной менопаузой.

Этим научным термином акушеры называли прекращение менструации и потерю способности к оплодотворению.

— Да нет, все уже давно прекратилось, — тихо сказала Жермена, смущенная, что ей приходится говорить на подобную тему. — Хотя у меня были приливы и недомогания. Я говорила себе, что это климакс. Черт возьми! Как это странно, что ты видишь меня в таком состоянии!

— Не волнуйтесь, это мое ремесло. Я к этому привыкла. Дышите ровно. Если хотите, закройте глаза.

Анжелина приступила к осмотру, моля небеса, чтобы этот случай не оказался серьезным. «Папа уже потерял маму. Он впадет в отчаяние, если снова случится несчастье», — думала Анжелина.

Анжелина почти закончила, как вдруг ее пациентка издала пронзительный крик и скорчилась от боли. Тело ее содрогалось. Жермена была дородной женщиной, и пружины скрипели под ее тяжестью.

— Боже, как мне было больно! — немного погодя сказала Жермена сквозь рыдания.

— Ничего удивительного, — заговорила повитуха, выпрямляясь. — Жермена, у вас произошел выкидыш. Судя по состоянию матки, вы находились на третьем или на четвертом месяце беременности.

— Господи, это невозможно! Увы! Я так и не смогла стать матерью. Альфонс, мой первый муж, часто упрекал меня в этом.

Анжелина ответила не сразу. Медицина постоянно развивалась, но оставалось еще много тайн, в частности, связанных с деторождением. Многие супружеские пары не могли иметь детей по неизвестным причинам. Чаще всего считалось, что бесплодна супруга. Более просвещенные доктора винили в этом мужа. Их правоту подтверждал случай с Жерменой, а также множество других аналогичных случаев.

— Возможно, в этом был виноват мсье Марти, — осторожно начала Анжелина. — Но когда я говорю «виноват», я его не обвиняю. Когда речь идет о бесплодии, виновных нет. Это естественная проблема, еще не разрешенная наукой. Так или иначе, моя дорогая Жермена, вы были беременны.

— Боже, какой стыд! — простонала Жермена, закрывая лицо руками. — В моем-то возрасте!

— Вы совсем не старая, — прошептала Анжелина. — Есть женщины, которые родили своего последнего ребенка именно в таком возрасте. Жермена, не плачьте. У вас скоро опять начнутся мучительные боли. Вам надо ровно дышать, успокоиться… Когда выйдет плод и кровотечение остановится, никакой опасности не будет. Но я все равно должна буду вас наблюдать, следить за тем, чтобы не было воспаления. А теперь скажите, где я могу взять чистое белье. В шкафу? Мне также потребуется горячая вода.

Между двумя горестными всхлипами Жермена кивнула. Она чувствовала себя униженной. Анжелине стало жаль ее, и она, наклонившись над кроватью, погладила Жермену по щеке.

— Вы не сделали ничего плохого. Так решила природа. Маленькое существо отправилось в путь, но ему не суждено было появиться на свет, именно в силу вашего возраста. Что вас так тревожит?

— Когда я была совсем юной, я хотела выйти замуж за Огюстена. Я уже тогда была влюблена в него. Но он даже не смотрел на меня. Затем он женился на Адриене, такой же красавице, как и ты. Думаю, твой отец сделал бы мне малышей. Я очень страдала, что у меня их нет. Как по-твоему, почему я просила тебя называть меня мамой? Ведь никто больше не назовет меня мамой! Никогда!

Жермена повернулась на бок и вновь залилась горючими слезами.

— Мне очень жаль, — вздохнула молодая женщина. — А теперь мы должны поработать вместе. И будет лучше, если я скажу отцу, что произошло.

— Огюстену? Бедный мой муженек! Он не поверит своим ушам.

Анжелина поспешно вышла из комнаты. Она спустилась по узкой лестнице на первый этаж. Сапожник вихрем выбежал из кухни. Он был еще бледнее, чем прежде.

— Ну? Это серьезно?

— Нет, папа. Успокойся. Как бы тебе это сказать…

Анжелина понимала, что вмешивается в личную жизнь супругов, и это смущало ее. Никогда прежде она не думала об этой стороне второго брака отца — о плотских отношениях.

— Сказать что? Разрази тебя гром! Говори! Я хочу знать, — проворчал Огюстен.

— У Жермены случился выкидыш. Она была примерно на четвертом месяце беременности. Это очень больно, но она поправится.

Только что бледное лицо Огюстена стало пунцовым. Потерев нос, он уставился на мыски своих ботинок.

— Черт возьми! — буркнул он.

— Мне очень жаль, папа.

— Ей жаль! Ей жаль! Заладила! Мы не в таком возрасте, чтобы нянчить детей. Если бы я мог предположить, что…

— Что это может произойти? — закончила за сапожника дочь. — Такое нечасто случается у первородящих женщин, но у природы свои законы.

— Избавь меня от своих медицинских словечек, — оборвал ее Огюстен. — Ты уверена, что Жермене ничего не угрожает?

— Она должна находиться под наблюдением, особенно если в последующие дни поднимется температура. Папа, я постаралась ее успокоить. А сейчас мне нужна горячая и холодная вода. Приготовь также суп и найди сладкое вино. Когда все закончится, Жермена очень ослабеет. Я поднимаюсь к ней!

— Подожди, — смягчившись, сказал сапожник, беря Анжелину за руку. — Спасибо, Анжелина. Не могла бы ты все это сохранить в тайне?

— Мне это представляется очевидным, — ответила Анжелина. — В моем ремесле главное — не распускать язык.

Сапожник посмотрел на дочь. Она держалась с достоинством, на ней был просторный белый халат и платок на голове. Анжелина вела с ним себя как повитуха, осознававшая свою значимость. Огюстен не мог запретить себе любоваться ею.

— Я тоже хочу поблагодарить тебя, папа, — добавила Анжелина, прежде чем подняться на второй этаж. — За то, что ты оказал мне доверие…

Только через два часа Жермена Лубе исторгла плод, зачатый благодаря крепким объятиям Огюстена. Он принес воду, но в комнату войти не осмелился. Наконец его позвала Анжелина.

— Утешь ее, папа, — прошептала она ему на ухо. — Она опечалена и к тому же очень ослабла.

С этими словами она спустилась по лестнице, неся в руках корзину, полную грязного белья, которую поставила туда, куда велела мачеха.

«Завтра я попрошу мадам Евдоксию и ее племянницу прийти за бельем, — сказала себе Анжелина. — Жермене еще целую неделю нельзя напрягаться». Евдоксия и ее племянница были прачками, жили они у дороги, ведущей в Сен-Жирон. За умеренную плату они стирали белье для зажиточных хозяек города и окрестностей.

Анжелина прошла в кухню, где ее отец зажег керосиновую лампу. Молодую женщину мучила жажда, и она съела несколько слив, лежавших на фарфоровом блюде.

«У меня мог бы быть братик или сестренка, — думала взволнованная Анжелина. — Боже мой! Как папа смутился, когда я сообщила ему эту новость».

Эти мысли вызвали у Анжелины улыбку, но ей в то же время хотелось плакать. Находясь у кровати пациентки, Анжелина не думала о своих горестях. Но сейчас они вновь напомнили о себе, причем еще настойчивее.

— А кто утешит меня? — прошептала Анжелина.

На дровяной печке томился овощной суп. Анжелина налила немного супа в тарелку, намереваясь отнести его Жермене, но тут в кухню вошел сапожник.

— Моя бедная жена уснула, — сообщил он. — Может, стоит ее разбудить, чтобы она поела?

— Нет, ей нужен отдых. Папа, я не могу остаться с ней на ночь. Ты должен понаблюдать за ней. Как можно чаще проверяй, не горячий ли у нее лоб, и давай ей пить. Если ты решишь, что у нее поднялась температура, немедленно зови меня. Увы, я не уверена, что матка полностью очистилась. Скажи ей, чтобы она не волновалась, если снова начнется кровотечение. Я приду в шесть утра, возможно, раньше.

Анжелина говорила быстро, что выдавало ее тревогу.

— Я буду ухаживать за ней, — сказал Огюстен. — Возвращайся на улицу Мобек, к твоему малышу. Твоему крестнику, не так ли?

— Папа! Сейчас не время ссориться.

— Черт бы тебя побрал! Послушай меня и не ерепенься. Пока ты была там, с Жерменой, я все обдумал. Тебе понадобилось много мужества, чтобы родить одной в пещере и отдать сына кормилице. Если бы Адриена была жива, она простила бы тебя за эти прегрешения, а малыш был бы законнорожденным, поскольку твоя мать и я сумели бы найти виновного и заставить его жениться на тебе. Без Адриены я ничего не стою, я довольствовался тем, что просто ворчал и слишком много пил. В тот вечер я понял, что ты хотела сделать как лучше. Но честь спасена. Ты крестная Анри, у ребенка есть фамилия и наследство. Ты принесла себя в жертву. Разрази меня гром! Возможно, из-за меня! Ведь ты не хотела, чтобы я стыдился своей дочери.

— Да, в основном ты прав, папа, поскольку у меня часто возникало искушение уехать как можно дальше отсюда с моим ребенком. Но причина кроется не только в тебе. Эту жертву, как я тебе уже говорила, я принесла, чтобы иметь возможность учиться, стать повитухой, унаследовать ремесло мамы. Я поклялась на ее могиле, что стану повитухой, достойной ее.

Огюстен покачал головой. Во время их совместной жизни с Адриеной он страдал из-за частых отлучек жены, а теперь вот Анжелина шла по этому же пути.

— Какое будущее ты себе уготовила, дочь моя? — горестно спросил сапожник. — Ты могла бы выйти замуж за доктора Коста. Я никогда не буду спокоен, думая, как ты добираешься к своим пациенткам ночью или на рассвете, в снег или в проливной дождь.

Тронутая такой заботой своего сурового отца, Анжелина подошла ближе к нему.

— Ты простил меня? — робко спросила она.

— Я христианин, — торжественным тоном произнес сапожник. — И не мне тебя судить. Знай, что если бы ты сообщила мне, что ждешь ребенка, я не выгнал бы тебя из дома, как ты думаешь. Ты была бы под моей защитой. Ведь, кроме тебя, у меня никого нет. Мы уехали бы отсюда, продали бы дом на улице Мобек, а Анри стал бы моим внуком.

Железный обруч, сжимавший сердце Анжелины, вдруг разомкнулся, и она бросилась в объятия Огюстена.

— Папа, как я тебя люблю!

Потрясенный отец обнял дочь. Это хрупкое тело, содрогавшееся от рыданий, было частичкой Адриены, их предков по обеим линиям, а в нем были частички их сыновей, умерших так рано.

— Ты моя кровинушка, мое продолжение, а твой сын… мне не терпится взять его на руки, — сдавленным голосом признался сапожник. — С сегодняшнего дня ты с Анри и Розеттой будешь каждое воскресенье приходить к нам обедать. Я сошью ему красивые ботиночки, нашему малышу, потому что та обувь, которую покупает эта гугенотка у торговца, совершенно ему не подходит. У меня глаз наметан, сама знаешь!

Анжелина слушала отца, прижавшись щекой к его льняной рубашке, пропитанной крепким запахом голландского табака, который он курил. Она испытывала несказанное облегчение. Отец простил ее, и это было настоящим чудом. Она немного отстранилась, чтобы посмотреть на отца и проникнуться добротой, светившейся в его глазах. Наконец она робко поцеловала отца в щеку. Огюстен улыбнулся и снова обнял дочь.

«Значит, мы сможем все вместе жить в Доме ангела, — подумала Анжелина. — Теперь не может быть и речи о том, чтобы уехать из Сен-Лизье. Благодарю тебя, Господи! Скоро я увижу Анри сидящим на коленях своего деда. Я должна сообщить эту хорошую новость мадемуазель Жерсанде».

Повернув на улицу Нобль, Анжелина заметила свет в гостиной дома Жерсанды. Вероятно, Октавия и Розетта ждали ее возвращения. Анжелина ускорила шаг, довольная, но все еще не верящая в свое счастье. Когда она уже собралась уходить, отец поцеловал ее в лоб, и этот нежный поцелуй скрепил их примирение.

«Только бы Жермена поскорее поправилась! Господи, я сделаю над собой усилие и отныне буду звать ее мамой», — дала себе слово Анжелина.

Служанка открыла Анжелине дверь, приложив палец к губам, показывая тем самым, что нужно вести себя тихо, поскольку мадемуазель, Анри и Розетта спали.

— Идем на кухню, — прошептала она. — Я приготовила липовый отвар. Розетта спит с Анри в свободной комнате. Мадемуазель легла первой. А мне, как ты знаешь, не так уж трудно изображать из себя ночную птицу. Садись, а я погашу лампу в гостиной.

Дрожавшая от волнения Анжелина села за стол, на котором стоял подсвечник с зажженной свечой. Теперь она строила самые невероятные планы.

«Если мадемуазель купит Дом ангела, я смогу открыть клинику на втором этаже. Учитывая количество окон, в доме наверняка много комнат. Я напишу Филиппу, и он даст мне совет. Не знаю, смогу ли я управлять небольшим частным предприятием… Нет, только не Филиппу. Нельзя возобновлять с ним отношения, даже переписываться. Мадам Бертен, повитуха из больницы в Тулузе, вот кто мне поможет».

Октавия застала Анжелину погруженной в мечты, отрешенно смотревшей в одну точку с милой улыбкой на розовых губах.

— И о чем мечтает моя красавица? Возможно, о Луиджи?

— Нет, это не касается любви, вовсе нет. Сейчас я похожа на Перетту с горшочком молока из басни Лафонтена. Я строю воздушные замки в своем воображении.

— Зато сегодня вечером эти двое много говорили, мадемуазель и твоя Розетта. В следующий вторник они едут в Сен-Годан семичасовым поездом, с тобой, разумеется. Девчонка чуть не сошла с ума от радости, потому что она увидит свою сестру и привезет ей подарки. И братьям, конечно. Мадемуазель такая щедрая! Она дала кашемировую шаль для Валентины и несколько коробок с засахаренными фруктами, которые купила в Люшоне с лордом Брунелом.

— Вторник — это слишком рано, — сказала молодая женщина. — К тому же эта поездка больше не имеет смысла. Я теперь не хочу покидать город. Октавия, папа простил меня. Он хочет ближе познакомиться с Анри и будет ждать нас каждое воскресенье на обед. Я не могу разбить ему сердце, уехав отсюда. Нам нет необходимости осматривать дом в Сен-Годане. Мне больше нравится Дом ангела. Наши окна будут выходить на площадь с фонтаном, а значит, внутри все будет залито солнечным светом, как зимой, так и летом.

— Розетта будет разочарована, бедняжка. Она так радовалась, что сможет увидеть сестру! — Служанка вздохнула, подавая отвар Анжелине, которая с удовольствием вдыхала аромат липы, подслащенной медом. — Эта поездка немного развлекла бы мадемуазель. Сейчас она меня очень беспокоит. Я тайком наблюдаю за ней. Она часто подносит руку к груди, а губы при этом у нее кривятся. Если ее сын не захочет встретиться с ней, она, того и гляди, заболеет.

Анжелина согласилась с этим. Ей не хотелось расстраивать своих близких.

— Если в понедельник вечером моя мачеха будет чувствовать себя лучше, мы поедем в Сен-Годан, — уступила она. — Я ни с кем не хочу спорить. Что касается Луиджи, то я полагаю, ему нужно время, чтобы все обдумать. Он вернется.

Сен-Годан, вторник, 19 июля 1881 года

В костюме персикового цвета и с шелковым зонтиком Жерсанда де Беснак горделиво шла по променаду, находившемуся в верхней части Сен-Годана. Платаны дарили тень и прохладу, чем воспользовались владельцы трех кафе, открыв летние террасы вдоль бельведера, с которого открывался великолепный вид на отроги Пиренеев. Анжелина и Розетта в элегантных платьях шагали по обе стороны от старой дамы.

— Ну, малышка, ты не пойдешь с нами смотреть дом? — обратилась Жерсанда к Розетте.

— Нет, я боюсь задержать вас, если пойду к сестре ближе к вечеру. К тому же я уверена, что сейчас мне удастся избежать встречи с отцом.

Ни за что на свете Розетта не согласилась бы называть его «мой отец». Это притяжательное местоимение казалось ей отвратительным.

— Хватит и того, что я пообедала в ресторане. Черт возьми! Ну и пиршество!

— И все же обед был слишком сытным, — заметила Анжелина. — Вечером мне вполне хватит одного бульона.

Они еще немного поговорили о вкусе фуа-гра с трюфелями, поданного на тонких поджаренных тартинках, и белых грибах, служивших гарниром кутке, лоснившейся от жира.

— Меня просто очаровал десерт, — призналась Жерсанда, которой эта эскапада за крепостные укрепления Сен-Лизье придала бодрости. — Шербет, настоящий абрикосовый шербет! Вы понимаете, дети мои, что для этого было необходимо перевезти сюда огромные глыбы льда, добытые на горных вершинах? И этот лед едет до Тулузы или Бордо. Поистине, человечество весьма изобретательно!

Анжелина рассеянно слушала, радуясь этому дню, не похожему на другие. Высказав несколько возражений, она в конце концов согласилась поехать в Сен-Годан. Жермену не лихорадило, и она, похоже, шла на поправку. Если возникнет необходимость в услугах повитухи, то пациенткам следует обращаться к матроне из Ториньяна, славной и весьма сведущей женщине лет шестидесяти, как говорилось в записке, прикрепленной к воротам дома на улице Мобек.

Но все же было облачко, омрачавшее этот светлый день: отсутствие Анри. Анжелина говорила себе, что мальчик наверняка по достоинству оценил бы абрикосовый шербет, что он мог бы прокатиться на ослике, который возил желающих по эспланаде.

«Но мой малыш еще спит. К тому же в такую жару ему лучше находиться дома с Октавией и собакой», — успокаивала себя она.

С задумчивым лицом, на которое падала тень от соломенной шляпки, одетая в сиреневое муслиновое платье, с полупрозрачным фиолетовым шарфом на обнаженных плечах, Анжелина притягивала к себе взгляды мужчин. Ее волосы, заплетенные в тяжелую косу, казалось, ловили каждый солнечный лучик.

— Вы похожи на принцессу, мадемуазель Энджи, — выпалила Розетта. — Жаль, что вы не всегда так одеваетесь…

Молодая женщина улыбнулась. Слова Розетты скорее позабавили ее, чем польстили ей. Она знала, что это платье ей идет, но при этом не испытывала ни малейшего чувства тщеславия. Ее любимой одеждой по-прежнему оставался чистый белый или серый халат и головной платок.

— Ты тоже очаровательно выглядишь, — ответила Анжелина.

И это было правдой. Розетта надела юбку, на белом фоне которой красовались васильки и маки, и голубую блузку. Из кокетства она не стала заплетать в косы свои темно-каштановые волосы, которые сейчас блестели на солнце и мягкими волнами ниспадали на спину. Но больше всего в Розетте привлекало ее радостное выражение лица, глаза, светившиеся детской веселостью. Все вызывало у нее интерес. И скамейки в железнодорожном вагоне, и бродячие торговцы, и посуда в ресторане, и скатерть, и салфетки.

Жерсанда была очарована этой способностью восхищаться, которую не утратила Розетта, несмотря на все жизненные тяготы, несмотря на то, что она совсем юной познала нищету — как духа, так и тела. Она любовалась девушкой, походка которой выдавала ее возбуждение и воодушевление.

— Малышка, где живет твоя сестра? — спросила Жерсанда. — Постарайся не опоздать на поезд, он отходит в семнадцать часов. Энджи, будет лучше, если мы встретимся на остановке фиакра, который затем отвезет нас на вокзал.

— Не волнуйтесь, мадемуазель Жерсанда. Я скачу, как козочка. И знаю, как добраться до квартала дубильщиков. Сейчас я спущусь по лестнице, а потом пойду вдоль реки. Надо же, нотариус, который будет показывать вам дом, думает, что заполучил покупателей! Ну и хохма!

— Это невежливо! — заметила Анжелина. — Мы объясним ему, что решили купить другой дом, но все же хотим осмотреть этот.

— Да, но все же есть у меня одна мысль, — откликнулась Жерсанда. — Разве можно знать наперед, как все сложится? У меня есть свободные деньги. Если недвижимость мне понравится, я могу ее приобрести, а потом сдать за хорошую цену.

— Недвижимость? — удивилась Розетта.

— Так говорят о земле, здании, ферме, малышка, — рассмеялась старая дама. — Ну, беги к своей сестре! Ты взяла сладости и шаль?

Вместо ответа Розетта помахала черной кожаной сумкой, в которой лежали подарки.

— Бегу! До скорого! Я буду ждать вас у остановки фиакра перед ратушей!

Анжелина удержала Розетту за руку, чтобы поцеловать в щеку.

— Только будь осторожна! — попросила она девушку.

— Обещаю. Я прочту алфавит Валентине. Она удивится, что я стала такой грамотной.

Розетта удалилась, быстро семеня ногами в холщовых туфельках. Она была одета в наряды Анжелины, перешитые по ее размеру.

— До чего же она милая! — Жерсанда вздохнула. — Наш солнечный лучик! Если у тебя нет времени учить ее читать, я займусь этим.

— Превосходная мысль! У вас талант воспитывать и обучать девушек. И живой пример тому — я, моя дорогая мадемуазель. Не будь вас, я не получила бы образования и не стала бы повитухой. Я стольким вам обязана!

— Замолчи! — ответила, смеясь, Жерсанда. — Ты училась на примере своей матери, а лучшей школы просто не существует. Но давай поторопимся, а то нотариус устанет нас ждать.

Они направились на поперечную улицу, расположенную недалеко от собора Святого Петра[19], тихо обсуждая Дом ангела, который оставался в центре их забот, поскольку его владелец жил в Оше и должен был приехать в Арьеж не раньше сентября, как утверждал мэр.

— Запасемся терпением, — сказала Жерсанда де Беснак. — Понимаешь, мое дорогое дитя, благодаря тебе, ставшей мне дочерью по сердцу, я вновь обрела надежду. Я уважаю твой выбор, поскольку ты чувствуешь себя достаточно сильной, чтобы противостоять Гильему Лезажу. А вот, наверное, и мэтр Геран!

Мужчина, одетый во все черное, с папкой в руках, ходил взад и вперед по тротуару на противоположной стороне улицы. Он расплылся в улыбке, когда Анжелина и старая дама с безукоризненной осанкой направились к нему, приветствуя его.

Все обстояло так, как и представляла себе Розетта, когда она только свернула в грязный тупик. Девушка приподняла юбку, чтобы не испачкать ее. В нос ей ударил отвратительный запах дубящихся кож. Розетта уже почти забыла эти узкие улицы, загроможденные отбросами, по обеим сторонам которых стояли приземистые хибары. К горлу Розетты подступила тошнота. Она чувствовала вину за то, что выбралась из этой нищеты, но в то же время и облегчение.

«Мои бедные братья живут здесь, а я сплю на чистых простынях, от которых исходит запах лаванды, — думала она. — Валентина никогда не ест досыта, а у меня каждый вечер есть суп».

На солнце сушились шкуры быков и коров — они висели на крюках, вбитых в кирпичные стены. Вокруг летали мириады жужжащих мух. Метров за сто до родного дома Розетта в нерешительности остановилась. Ей захотелось убежать, догнать Анжелину и старую даму. Теперь это был не ее мир. Она сумела отсюда вырваться, хотя ей пришлось просить милостыню, бродя от деревни к деревне, и воровать плоды в садах.

«Я была так счастлива в Сен-Лизье!» — думала Розетта.

Она вспоминала о своей повседневной жизни, ритм которой определяли растопка камина, приготовление кофе, стирка, готовка — все эти задачи, которые она выполняла, распевая веселые песенки.

— Я стала слишком трусливой, — прошептала Розетта. — По крайней мере, я должна отдать подарки и поцеловать сестру.

Перед глазами Розетты возникли худое миловидное лицо ее старшей сестры и вечно грустные мордашки братьев. Устыдившись собственной слабости, Розетта зашагала быстрее, преисполненная решимости подарить им час радости, устроить маленький праздник.

«Я расскажу им, как запрягаю кобылу. Моя Валентина! Я расчешу ей волосы, ведь я тайком прихватила ленты, чтобы вплести ей в косы. Малыши накинутся на сладости. Да, конечно!» — подбадривала себя Розетта.

В этот час весь квартал был погружен в тишину, так как и мужчины, и женщины работали до самого вечера. Розетта остановилась перед дверью, с которой давно уже слезла краска. Сделав глубокий вдох, она постучала.

— Валентина! Это я, твоя младшая сестренка! Открой же! В своем письме я сообщала, что приеду повидаться с тобой. Но это письмо писала мадемуазель Энджи. Это она ходит со мной на почту, чтобы подписывать бланки переводов. Титина!

Дрожа всем телом, Розетта постучала еще раз. Ее сердце бешено колотилось, в голову лезли самые разные мысли. «Они не могли переехать, раз она получает деньги. Черт! Может, отец, эта сволочь, заставил ее наняться на работу в дубильную мастерскую?»

Розетта напрасно повертела ручку. Нагнувшись, она заметила, что в замочную скважину с той стороны вставлен ключ.

— Значит, ты там! — крикнула Розетта. — Титина, просыпайся, открой! Я тороплюсь. Валентина!

Розетта заглянула в узкое окно, тоже закрытое, но из-за сероватой занавески не смогла ничего разглядеть. Солнце палило нещадно. Лоб и руки Розетты вспотели. Она еще раз постучала в дверь.

— Ну же! — кипятилась Розетта.

Она понимала, что сестра и братья не могли уйти далеко, например на берег реки, поскольку ключ находился в замочной скважине. Значит, в доме кто-то был. Разочарованная, разгневанная Розетта решила обогнуть несколько домов, чтобы попасть в узкий проход, тянувшийся за этими хибарами, построенными наспех. Из груды отходов выскочила крыса. Розетте пришлось несколько раз обходить сомнительные кучи, от которых жутко воняло.

— Черт возьми! — выругалась она и вспомнила: «Мы тоже выкидывали отбросы через заднюю дверь».

Но это был единственный путь, позволявший Розетте проникнуть в дом и узнать, здорова ли Валентина. Девушку обуревали мрачные мысли. Отец вполне мог сделать еще одного ребенка Валентине, а сестра, возможно, настолько слаба, что не в состоянии подойти к двери. «Почти три года назад мадемуазель Энджи спасла ее. Но теперь кто поможет Валентине, если роды окажутся трудными?» — волновалась Розетта.

Задняя дверь была приоткрыта. Дрожа от волнения, Розетта проскользнула в закуток, где хранились метла, ведро, в которое справляли нужду, лопата и зонтик. Она сразу же услышала характерное жужжание большой зеленой мухи, которая, вероятно, летала по соседней комнате. И потом, этот запах, стойкий, ужасный, еще более характерный, чем запах, исходивший от кож.

— Валентина! Моя Титина! — вполголоса позвала Розетта.

Розетта двинулась вперед, охваченная страшным предчувствием. Наконец стала видна кровать, на которой лежала сестра с пожелтевшим лицом в фиолетовых прожилках, с закрытыми глазами и открытым ртом. По ней ползали мухи, а большая муха летала под потолком. Простыня, на которой лежала Валентина, была испачкана уже засохшей кровью.

— Боже мой! Она мертва! — пролепетала Розетта.

Вероятно, Валентина умерла два-три дня назад. Не решаясь подойти ближе, Розетта взглянула на металлическую кровать, где обычно спали ее братья.

«Малышей, по всей видимости, нет дома, — подумала Розетта. — Моя бедная Титина умерла в одиночестве, как собака!»

Напуганная, потрясенная до глубины души, Розетта не слышала, что в соседней комнате кто-то хрипло дышит. Когда дверь резко открылась, она даже не смогла закричать, потеряв дар речи от ужаса. Перед ней возник шатающийся из стороны в сторону отец.

— Эй, ты кто такая? Да это Розетта, прикинувшаяся светской дамой! И откуда же ты взялась? — с недоброй ухмылкой произнес он.

Он был пьяным, совершенно пьяным. Глаза его бегали. Указывая пальцем на труп Валентины, он процедил сквозь зубы:

— Твоя сестра — лентяйка! Она не хочет вставать, разрази ее гром! С тех пор, как она вонзила себе иглу в брюхо, она все время дрыхнет.

— А мои братья? Где мои братья? — крикнула Розетта, охваченная неистовой яростью. — Что ты с ними сделал? Будешь говорить, грязная свинья?

— О! Только не в таком тоне, курочка! Мальчиков забрала социальная служба. Они считают, что им тут плохо жилось! Черт возьми, твоя сестра все время била баклуши.

Обезумев от горя и бессильного гнева. Розетта прижала сумку к груди. Она сейчас выйдет на улицу и поставит в известность жандармов. Валентина умерла по вине этого подлого, отвратительного человека, вернее, человеческого отродья, который причинил им столько страданий.

— Мерзавец! — выкрикнула Розетта. — Ты закончишь свои дни в тюрьме, обещаю!

Ее душили рыдания. Больше никогда не будет праздника, не будет радости, а ее сестра никогда не накинет эту красивую кашемировую шаль на свои плечи.

— Я ненавижу тебя! Ты не отец, ты негодяй! — кричала Розетта, ослепнув от слез.

И вдруг он одним прыжком подскочил к ней и вцепился в ее шею. От его несвежего, пьяного дыхания Розетту затошнило.

— Нет, ты только подумай! Я научу тебя уважать отца! Скажи на милость, где ты шлялась все это время? Ты посылала деньги сестре, поскольку стала шлюхой?

Узловатые пальцы усилили хватку. Он втолкнул Розетту в кухню.

Боясь, что отец ее задушит, Розетта подчинилась.

— Теперь, когда ты явилась домой, ты должна готовить для меня еду и зарабатывать деньги. Мастер из дубильной мастерской вышвырнул меня на улицу. Каков негодяй!

Мужчина с трудом подбирал и выговаривал слова, дышал со свистом. И в то же время он не отпускал дочь, у которой глаза едва не вылезли из орбит.

— Моя прекрасная курочка, — бормотал он. — Да ты пахнешь розами! Эй, Розетта!

— Оставь меня, грязная свинья! — стонала Розетта, стараясь собраться с духом.

Теперь она понимала, какая опасность грозит ей. Она бросила сумку на пол, чтобы иметь возможность защищаться. Но ее удары лишь еще больше разозлили отца. Весь красный, с остекленевшими глазами, он схватил Розетту за талию и резко бросил ее на пол.

— Ты у меня узнаешь, как это — уходить, не попрощавшись, маленькая шлюха!

Падение было таким неожиданным, что Розетта вскрикнула. Но еще громче она закричала, когда он навалился на нее всем телом.

— Нет, папа, нет! — умоляла Розетта, охваченная животным страхом. — Нет!

Одной рукой он сдавил Розетте горло так, что она начала задыхаться. Другой рукой он быстро задрал ей юбку. Розетта пыталась отбиваться, вырваться из его рук, но он обнажил свои желтые зубы, готовый в любой момент ее укусить, как он укусил Валентину в тот первый раз.

Погрузившись в этот жуткий кошмар, Розетта едва не потеряла сознание, но острая боль, пронзившая ее интимную плоть, вернула девушку к жизни. Отец лишил дочь девственности. Он дергался в ней, хрипя от наслаждения.

— Нет! Нет! — стонала Розетта.

Все произошло так быстро! Содрогнувшись в последний раз, он, смеясь, повалился на пол, удовлетворенный. Потрясенная Розетта поднялась на ноги. Увидев на столе стеклянную бутылку, она схватила ее и ударила ею пьяницу по голове.

— Получай, мерзавец! Сдохни же! Ты не заслуживаешь иного! Сдохни! Сдохни!

Бутылка раскололась на две части. Кровь текла по лбу мужчины, который больше не двигался. Розетта принялась бить его ногами, но в них не было прежней силы. Тогда она бросилась к двери, повернула ключ и выбежала на улицу.

Розетта бежала, не оглядываясь, и не остановилась до широкой крутой улицы, которая вела в верхнюю часть города. Здесь она, задыхающаяся, ошеломленная, укрылась в тени каменного портика.

«На кого я похожа?» — спрашивала себя Розетта, переживая из-за внешнего вида.

Неловкими движениями она одернула юбку, убедившись, что на ней нет следов того несчастья, что с ней приключилось. Кончиками пальцев она пригладила волосы и расправила складки на блузке. Розетту мучила жажда, и она решила напиться из ближайшего фонтана, а также вымыть руки и лицо. Она шла словно в бреду, и ее неотступно преследовало видение прозрачной чистой воды.

— Главное, чтобы никто ничего не заметил! Это самое главное! — повторяла Розетта.

Боль между ногами не шла ни в какое сравнение с чувством отвращения, к которому примешивался и страх. Ее отец преуспел. Он опозорил Розетту, вывалял ее в грязи. Он украл у нее то, чем она больше всего дорожила: ее девственную чистоту, непорочность. За несколько минут он низверг ее до уровня Валентины, которой пользовался как женой вот уже несколько лет.

— Боже мой! Главное, чтобы никто ничего не заметил! — твердила Розетта.

Она наконец добралась до бельведера. Все было на месте: платаны с их большими нежно-зелеными листьями, террасы кафе, ослики, привязанные к столбикам. Супружеские пары неторопливо прогуливались, дети играли в серсо. Утром, когда Розетта приехала сюда, небо, фасады, песок — все было расцвечено райскими красками.

— Если никто ничего не узнает, все будет по-прежнему, и я буду такой же, какой была утром, — сказала себе Розетта, гордо выпрямившись.

Наконец она смогла утолить жажду водой из фонтана, приведя в действие насос. Вода, лившаяся ей на щеки, нос и в рот, придала девушке храбрости.

— Свинья! Мерзавец! Как он все быстро сделал! Он поимел меня! — сокрушалась Розетта.

Раздался металлический, хотя и мелодичный звон колоколов собора Святого Петра. Они пробили четыре раза. Розетта села на скамью и вновь внимательно осмотрела свой наряд и обувь. Затем провела рукой по волосам и лицу.

Проходившая мимо женщина с корзиной в руках рассмеялась, глядя на Розетту.

— Вы выглядите безукоризненно! Кавалеру не на что будет жаловаться, — сказала она девушке.

Та в ответ улыбнулась. Она должна была улыбаться, так требовали правила приличия. Анжелина и Жерсанда ничего не узнают, если она будет улыбаться.

Через час Розетта встретилась с ними на остановке фиакра. Они уже наняли экипаж, кучер сидел на козлах.

— Ну, Розетта, тебе удалось сделать сюрприз сестре? — тут же спросила старая дама.

— Да, можно и так сказать, — радостно ответила Розетта. — Ваши сладости всем очень понравились.

— Но ты выглядишь не очень довольной, — встревожилась более проницательная Анжелина. — Как чувствует себя Валентина?

— Ну, ее кое-что заботит, но она не захотела обсуждать это в присутствии малышей.

— Господи, какое несчастье! — тихо посочувствовала Жерсанда, боясь, что их разговор может быть услышан. — Ты дала ей деньги?

— Да, я все им отдала, даже вашу кожаную сумку, мадемуазель Энджи. Но нам надо торопиться! Мы не должны опоздать на поезд.

Когда они расположились в купе, Анжелина стала внимательно вглядываться в сразу же осунувшееся лицо Розетты, которая была подозрительно молчаливой.

— Ты грустишь, сестренка, — прошептала она. — Ты уверена, что с Валентиной все в порядке?

— Разумеется! — солгала девушка. — Да, я грушу. Меня охватило странное чувство, когда я увидела Титину и братьев после двух с половиной лет разлуки. Они живут в грязи, а мне так хорошо у вас. У меня есть кров, еда. Я такая вся чистая. К тому же я думаю, что вы меня любите. Теперь я знаю, что больше никогда не вернусь туда. По сути, они не такие уж несчастные. Даже отец, как мне показалось, набрался ума-разума. Я больше никогда не уеду из нашего города, честное слово!

К горлу Розетты подкатил комок, и она замолчала. Растроганная Жерсанда погладила девушку по плечу. Анжелина, понимая меланхолические чувства своей протеже, ласково взяла ее за руку.

— Не бойся! Мы не бросим тебя, — сказала она. — По крайней мере до того момента, как ты выйдешь замуж.

Эти слова пронзили сердце Розетты. Она, закрыв глаза, сделала вид, что зевает. «Нельзя, чтобы они поняли! — думала изможденная Розетта. — Впрочем, они ничего не поняли!»

Успокоившись, она стала беззвучно молиться за душу Валентины, обезображенное смертью лицо которой будет преследовать ее многие дни, месяцы, годы.

Глава 8

Блудный сын

Сен-Лизье, суббота, 23 июля 1881 года

Анжелина мыла инструменты — иглы, скальпель и хирургическое зеркало, свое недавнее приобретение. Она заказала его у фармацевта из Сен-Жирона вместо того, что сломал Жан Мессен, фермер. Принимая меры предосторожности, она стерилизовала свои инструменты в кипящей воде, а когда они остывали, добавляла туда спирт.

В доме на улице Мобек, в ее маленьком жилище, как любила говорить Анжелина, было тихо. Розетта заправляла кровати на втором этаже. «Обычно она, работая, напевает, — думала молодая женщина. — Бедняжка, она, вероятно, вспоминает о сестре и братьях. Я должна была убедить ее не навещать их, но она так радовалась предстоящему визиту! И Анри нет. А ведь Розетта так часто учила его новым считалочкам!»

Ребенок вновь вспоминал свои привычки под строгим надзором Октавии и Жерсанды, которая согласилась взять овчарку. Огромная белая собака так привязалась к малышу, что даже отказывалась следовать за своей хозяйкой.

— Тем хуже для меня, если ты предпочитаешь изображать из себя няньку, — пошутила Анжелина, гладя собаку.

На следующий день после их поездки в Сен-Годан услуги повитухи понадобились одной семье из деревни Лор. Там молодая двадцатилетняя женщина рожала первенца. Анжелина провела у ее изголовья полдня и целую ночь. Венцом ее усилий явилось появление на свет здорового мальчика весом в три килограмма двести пятьдесят граммов. Отец, гордый своим отпрыском, расщедрился. Он отблагодарил повитуху, подарив ей медную кастрюлю, три мешка белой муки и связку лука. Розетта решила испечь из этой муки хлеб и булочки для предстоящего воскресного обеда у Огюстена Лубе.

Хлопоча по хозяйству, Анжелина думала обо всем сразу. «Жермена вскоре сможет встать с кровати. Удалось избежать воспаления. Господи, как я смутилась, когда пришла навестить ее вчера вечером! Она спросила меня, как избежать зачатия ребенка, а я смогла посоветовать только воздержание».

На губах Анжелины заиграла лукавая улыбка, едва она представила себе, как будет разочарован ее отец, лишенный возможности выполнять до конца свой супружеский долг. Будучи рьяным католиком, сапожник наверняка откажется прерывать акт до семяизвержения, если только кюре, с которым он, вероятно, посоветуется по поводу столь деликатной проблемы, не убедит его поступать подобным образом.

«Наконец у мадемуазель Жерсанды вновь хорошее настроение. Сейчас она с оптимизмом смотрит в будущее и полна энергии. Гильем наверняка получил мое письмо, в котором я посоветовала ему обратиться к доктору Рюффье. Леонора молода, хорошо питается. Она скоро поправится».

Анжелина убедилась, что действительно больше не испытывает никаких чувств к своему бывшему любовнику, даже ревности к его белокурой супруге с отвратительным характером. И у нее было слишком много дел, чтобы сожалеть об исчезновении Луиджи. Он жив и здоров, свободен. Теперь оставалось только ждать. Насколько знала его Анжелина, он должен был в одно прекрасное утро появиться как черт из табакерки.

— Мадемуазель, — окликнула Анжелину Розетта, бесшумно спустившаяся по лестнице. — Надо же, из окна вашей комнаты я увидела всадника перед воротами. Смотрите, вот он входит, этот мсье, даже не постучав!

— Разве ты не заперла ворота на ключ?

— Нет, забыла, — лаконично ответила Розетта.

— Боже, это Гильем! Я так и знала! — воскликнула Анжелина, выглянув во двор. — Честное слово, он ведет себя так, будто он у себя дома!

В брюках для верховой езды, белой рубашке и канотье, гость постучал в дверь кончиком хлыста и, не дожидаясь ответа, переступил через порог. По всему было видно, что он рад оказаться в отчем доме Анжелины.

— Мне очень жаль, что я врываюсь вот так, барышни, — начал он, — но в такую жару я не собирался ждать на улице.

— А на островах тебя не научили быть вежливым? — раздраженно воскликнула Анжелина. — Что тебе надо?

Гильем на две секунды поднял глаза вверх, словно гнев хозяйки дома удивил и шокировал его. Наконец он заметил инструменты, разложенные на белоснежной салфетке, в которую Анжелина собиралась их завернуть.

— Прикажи своей служанке выйти. Я не привык говорить в присутствии прислуги, — сказал Гильем.

— Розетта — моя подруга, но не только, она мне как сестра. Но, конечно, она выйдет — только для того, чтобы не слышать твои глупости.

Напустив на себя равнодушный вид, девушка направилась к двери.

— Я займусь вашей кобылой, мадемуазель Энджи, — без всякого воодушевления сказала Розетта. — Вы можете поговорить с мсье. Мне на него плевать!

Анжелина проводила Розетту взглядом, явно огорченная тем, что девушка такая угрюмая. Гильем сказал:

— Ну и странные же у тебя подруги! Где ты ее подобрала? Ты должна потребовать, чтобы она выбирала выражения!

— Есть люди, которые выражаются весьма витиевато, однако душа у них подлая, — сухо заметила Анжелина. — Розетта в тысячу раз лучше их.

Гильем пожал плечами и вновь с любопытством огляделся. Несмотря на простую обстановку, в комнате царила гармония, вероятно, благодаря бело-розовым стенам, букетам цветов и старой мебели, покрывшейся за много лет налетом патины.

— Твоя супруга поправляется после родов? — спросила молодая женщина. — Как чувствует себя ребенок?

— Леонора еще не встает с кровати, разумеется. Что касается малыша Эжена, мы отдали его кормилице. Ее нам порекомендовал доктор Рюффье. Кстати, когда он вновь пришел, под ногтями у него не было грязи. Я проверил.

Эти слова вызвали у Анжелины улыбку. Гильем, пожиравший ее глазами, вздрогнул.

— Какая ты красивая! — прошептал он. — Знаешь, я купил дагерротип. Из Реюньона я привез клише. Надо показать их тебе. Я хотел бы тебя сфотографировать. Тогда я смогу вдоволь тобой любоваться.

С этими словами Гильем сел за стол и снял канотье. У Анжелины появилось тягостное чувство, что этот мужчина собирается часто навещать ее под любым предлогом, словно они были близкими друзьями.

— Гильем, ты не должен больше приходить ко мне. Сейчас соседи могут предположить, что ты приезжаешь ко мне, чтобы посоветоваться по поводу своей жены, поскольку все говорят о твоем возвращении и прибавлении в вашем семействе. Но я должна заботиться о своей репутации.

— Репутация! А кто позволил залезть к себе под юбку в темноте? Красавица Анжелина Лубе. Подойди ко мне! Ты такая миленькая в этом белом платье!

Анжелина отпрянула и схватила кочергу.

Гильем расхохотался.

— Мне плевать на последствия! Если ты до меня дотронешься, я ударю тебя по лицу! — угрожающе произнесла Анжелина.

— Хорошо, хорошо… Успокойся, моя маленькая, ты ведешь себя как сумасшедшая. — Гильем вздохнул. — Представь себе я приехал, чтобы принести тебе извинения за то утро и заплатить за твои услуги.

— Ты приехал просить извинения, но ведешь себя как хам. Разве ты не собираешься начать все сначала? — с иронией в голосе спросила Анжелина.

— Разве я виноват, что, как только увижу тебя, теряю голову?

— В таком случае избегай встреч со мной и не приходи сюда словно к себе домой!

Холодный тон Анжелины отрезвил Гильема. Он вытащил из кармана кожаный кошелек и отсчитал три серебряные монеты.

— Этого хватит? — спросил он, кладя монеты на стол.

Анжелина поставила на место свое импровизированное оружие, но до денег не дотронулась.

— Спасибо! Не стоит платить мне так много. Ты больше не купишь меня, Гильем!

— Глупая гусыня! — рявкнул он, вставая. — Я мог бы удовлетворить тебя во всем, осыпать подарками. Но, признаю, ты не из тех женщин, которые жаждут золота и драгоценностей. Так почему бы не взять то, что дается бесплатно, моя дорогая? Помнишь, в те славные времена мы дарили друг другу радости? Ты в конце концов засохнешь, если не станешь встречаться с мужчиной.

Анжелина усмехнулась, хотя слова Гильема ранили ее.

— Если только, конечно, ты не встречаешься с этим чудаком, который осмелился направить на меня свой шутовской кинжал, — предположил Гильем. — Скажи, ведь эту твою старуху-гугенотку зовут Жерсанда де Беснак? Неужели это ее сын, этот Жозеф, имя которого ты произнесла так, словно вместо него гордишься этой фамильной приставкой?

Анжелина уловила в голосе Гильема нотку раздражения. Богатые и влиятельные Лезажи завидовали аристократам с более впечатляющими фамилиями.

— Да, речь идет о ее единственном сыне.

— И она не стыдится своего отпрыска? Этим утром он кривлялся на рынке в Сен-Жироне вместе с дрессировщиком медведей. Единственное, с чем я согласен, так это с тем, что он хороший скрипач.

Новость поразила Анжелину в самое сердце. Она была раздосадована, ведь акробат не соизволил появиться на улице Мобек, и вместе с тем она испытала облегчение, поскольку это означало, что он мог прийти в любой момент.

— Можно быть дворянином и вместе с тем артистом, — заявила Анжелина.

Золотисто-зеленые глаза Гильема потемнели. Он подошел к молодой женщине и смерил ее взглядом.

— Ты стала его любовницей? Давай, признавайся! Ты всегда была доступной. Иначе почему бы он в то утро дожидался твоего возвращения?

Разъяренная Анжелина изо всех сил ударила Гильема по щеке. Он, остолбенев, провел рукой по лицу.

— За эту пощечину ты мне дорого заплатишь, — прошептал он. — Я превращу твою жизнь в ад, маленькая грязная дрянь!

— Ты уже испортил мне молодость, — выпалила Анжелина. — Так давай, продолжай, не стесняйся! Как я теперь выйду замуж? Мужчины такие гордые, что хотят непременно жениться на девственнице, чтобы удовлетворить свои инстинкты самца, или, на худой конец, на богатой вдове, поскольку деньги компенсируют потерю невинности! Как ты думаешь, почему Филипп Кост отказался жениться на мне? Потому что я имела глупость рассказать ему о своей необыкновенной любви к тебе, о полной самоотдаче, о жертве, на которую я пошла, убаюканная твоими лживыми клятвами.

Слова Анжелины привели Гильема в изумление. Как закоренелый эгоист, он ни на минуту не задумывался о последствиях их интимной связи. Наконец-то испытывая угрызения совести, он смягчился:

— Конечно же я предпочитаю, чтобы ты была свободной. Я очень страдал бы, зная, что ты лежишь в постели с другим. — Гильем вздохнул. — Анжелина, зачем нам ссориться? Я уже говорил и вновь повторяю, что по-прежнему люблю тебя. Согласись стать моей любовницей. Я больше не могу без тебя. Твой образ преследует меня. Я лишился сна!

— Ну что ж, я знаю, как решить эту проблему. Возвращайся на далекие острова с Леонорой и детьми. Я не уступлю тебе. Ни за что!

Анжелина отступила, уклоняясь от рук, готовых обнять ее за талию, затем быстро обогнула стол и побежала в конюшню к Розетте. Девушка чистила Бланку машинальными движениями. На ее глазах стояли слезы.

— Сестренка, что с тобой? — удивилась Анжелина.

— Не знаю, мадемуазель Энджи. Я только и думаю, что о Валентине и братьях. Мне их так не хватает! Но это пройдет.

— Мне очень жаль, Розетта. Увы, я ничего не могу сделать для них. Скажи честно, ведь тебе хотелось бы, чтобы я приютила твоих братьев? Но сделать это у меня нет никакой возможности. Однако, думаю, мадемуазель Жерсанда не откажется нам помочь.

Анжелина замолчала, увидев, что по двору широким шагом идет Гильем. Они обе услышали, как открылась, потом захлопнулась калитка. Лошадь заржала, а вскоре раздался цокот копыт по мостовой.

— Уф! Уехал! — прошептала Анжелина.

— Он докучал вам, мадемуазель?

— И да и нет. Скажем, он говорил мне неприятные слова. Но я достаточно взрослая, чтобы суметь защитить себя. А вот ты, Розетта, ты очень беспокоишь меня.

— Нет причин для беспокойства, уверяю вас.

Розетта, вытерев глаза, широко улыбнулась.

— Все, кончено. Я больше не хнычу. Что касается моих братьев, то не стоит портить из-за них кровь. Они ходят в школу, да. Мне это сказала Валентина. В конце концов, глупо терзать себя по пустякам. Я приготовлю тесто для булочек. К утру оно поднимется. Сегодня вечером я хорошенько протоплю печь. Вашему папе понравится наше угощение.

Анжелина прижала Розетту к себе и поцеловала. Ее сердце было переполнено нежностью к этой мужественной, трудолюбивой и преданной девушке.

— Знаешь, Гильем утверждает, что сегодня утром видел Луиджи на рыночной площади в Сен-Жироне, — прошептала она на ухо Розетте. — На этот раз я ничего не скажу мадемуазель. Вполне вероятно, что он скоро приедет в Сен-Лизье.

— Разумеется. Надо уговорить его навестить мадемуазель Жерсанду. Ну, за работу! Хватить ныть!

Розетта мягко высвободилась из объятий своей хозяйки. Она чувствовала себя недостойной ее нежности. По этой же причине она запретила себе накануне ласкать Анри. Розетта теперь казалась себе грязной и внутри, и снаружи, грязной и порочной. И она ничего не могла с этим поделать. Пока Анжелины не было дома, она вымылась, сожгла в камине свои панталоны, разорванные между штанинами и немного испачканные кровью. Розетта вновь и вновь переживала те короткие минуты, когда отец повалил ее на пол и изнасиловал грубо и умело. В воспоминаниях Розетты это произошло так быстро и было так жестоко, что она порой сомневалась, что все это случилось на самом деле.

— Я должна убедить себя, что это был всего лишь кошмар, — говорила себе Розетта. — То же самое касается Валентины. Мне нужно поверить в то, что она жива.

Но этот кошмар происходил наяву. Одно не давало Розетте покоя: она не знала, оставила ли она всего лишь без чувств или мертвым то чудовище, насквозь пропитанное алкоголем, которое осквернило ее. Она надеялась, что убила его. Однако это казалось ей маловероятным. «У подонков крепкая башка, — думала Розетта. — Но скорее всего он сдохнет, ведь он был в стельку пьяным».

Самым сложным было обманывать саму себя. И ночью и днем перед глазами Розетты возникали жуткие образы. Ей казалось, что она даже чувствует запах разлагающегося тела, наполнявший лачугу. Розетта не могла ни распевать свои любимые песенки, ни смеяться. Ей с трудом удавалось выдавливать из себя улыбку. Она не могла рассказать Анжелине о том, что произошло в Сен-Годане. Розетта словно подчинялась защитному инстинкту, запрещавшему ей произносить позорящие ее слова, поскольку они, произнесенные вслух, придали бы ужасающий смысл трагедии, которую она пыталась похоронить в своей душе и в своем сердце.

«Мне надо сделать над собой усилие, — решила Розетта, идя впереди Анжелины в дом. — Иначе все поймут, что там произошла свара. Возможно, когда найдут Валентину, жандармы упекут отца в тюрьму, если он, конечно, еще жив».

Девушка нашла способ избавиться от печальных мыслей, замесив светло-желтое тесто, от которого так приятно пахло. Этой работе она отдалась полностью. Она месила и раскатывала мягкое, податливое тесто, с силой била по нему кулаками, изливая свой невысказанный гнев.

«Вот тебе! Получай! Получай! Еще один удар в твою мерзкую харю!» — с ненавистью думала Розетта, представляя, что бьет отца.

Анжелина не видела этой сцены. Она поднялась в свою комнату, чтобы освежиться и переодеться. Из всех своих нарядов она выбрала розовую шелковую блузку без рукавов и хлопчатобумажную бежевую юбку. Потом она заплела свои огненные волосы в косу и уложила ее на затылке. Ей хотелось быть достойной комплиментов Луиджи, если он снова заберется на крышу конюшни, чтобы поиграть на скрипке, хотя Анжелина и понимала, что все эти комплименты ни к чему его не обязывали.

«По крайней мере, он за мной ухаживает, что уже приятно, — думала она. — На этот раз я добровольно или силой отведу его на улицу Нобль к мадемуазель Жерсанде».

Анжелина очень удивилась бы, узнав, что в это самое время Луиджи лежал в заброшенном саду недалеко от ее дома. Под тенистыми кустами сирени он любовался игрой солнечных лучиков, бегавших по листьям, с наслаждением жуя стебелек мяты.

В расстегнутой белой рубашке, которая открывала грудь, поросшую легким коричневым пушком, он лежал, подложив руки под голову вместо подушки. Его черные глаза были на удивление печальными.

«Виолетта, прекрасная Анжелина! Дома ли ты? Если да, то чем занимаешься в этот час? — спрашивал себя Луиджи. — Думаешь ли ты обо мне? Что ты думаешь обо мне?»

Сдержав вздох, он вытянул ноги, ставшие сильными за много лет скитаний.

— Когда колокола пробьют пять часов, я пойду к женщине, которая произвела меня на свет, — вполголоса произнес он.

Луиджи без особого труда узнал адрес Жерсанды де Беснак. Первый же зевака, которого он встретил на площади с фонтаном, указал ему на окна довольно причудливого дома с фахверковыми стенами, возвышающегося над каменными аркадами рынка. Странный вид Луиджи привлек внимание хозяйки таверны, Мадлены Серена, которая прогуливала свою внучку Луизу, лежавшую в коляске.

— Какой странный тип! — сказала себе мадам Серена, подозрительно поглядывая на Луиджи.

Но в руках этого странного типа был футляр для скрипки, и Мадлена Серена чуть не предложила ему сыграть вечером для клиентов кафе. К тому же он был красивым мужчиной, несмотря на слишком длинные волосы и серьгу в ухе.

— Цыган! — решил старый брат Эд, шедший в собор.

Огюстен Лубе тоже заметил Луиджи, когда прогуливался в тени деревьев на ярмарочной площади.

— Иностранец, — проворчал он. — Итальянец или каталонец. Но что он делает в нашем городе? Завтра я предупрежу Анжелину, чтобы она, запирая ворота, два раза поворачивала ключ.

Но обо всем этом Луиджи не знал. А если бы узнал, то позабавился бы. Он привык вызывать интерес, нравиться или не нравиться, и поэтому ему не было никакого дела до того, что думают о нем люди. Сейчас же он готовился к встрече с матерью.

«Что я ей скажу? Презрительное «мадам» или плаксивое «мама»? Оба обращения будут неуместными и к тому же пошлыми. Я изумленно посмотрю на нее и брошу в лицо: «Так это вы меня бросили!» Потом я замолчу, сложив руки на груди с видом оскорбленного достоинства».

Луиджи выпрямился. Его снедало нетерпение, но в то же время ему было немного страшно. Зазвонили колокола. Их суровый звон возвещал жителям города о том, что уже пять часов вечера.

— Нет! Не может быть! Черт! — выругался Луиджи. — Мужайся, мой друг! Мужайся, сын ветра!

Одним движением Луиджи вскочил на ноги. Тряхнув своими черными кудрями, в которых застряли несколько соломинок, он поправил кожаный жилет и стянул завязки, служившие застежкой его белой рубашки.

— Пошли!

Луиджи не хотел встречаться с Анжелиной и поэтому, соблюдая осторожность, вышел на улочку, перпендикулярную улице Мобек. Анжелина могла быть дома или в любой момент выйти на улицу, и тогда они столкнулись бы лицом к лицу. Он также надеялся, что не застанет Анжелину на улице Нобль, поскольку, если молодая женщина будет присутствовать при его встрече с матерью, ему придется ломать комедию, быть учтивым, что вовсе не входило в его планы.

— Никого, — сказал Луиджи, оглядевшись. — Мужайся, это всего лишь неприятный момент, который надо пережить. Как говорил отец Северин, я выясню, как мне следует относиться к этой женщине. Не стоит бежать от правды.

Вскоре Луиджи увидел окна жилища Жерсанды. Высокие городские дома, стоявшие на этой крутой улице, производили впечатление вереницы грозных скал, несмотря на обилие розовых кустов, источавших тонкий аромат. Сердце было готово выпрыгнуть из груди Луиджи. У него раз десять возникало желание повернуть назад. И только мягкие увещевания старого священника, который воспитал его, заставляли Луиджи продолжить путь.

Луиджи прошел через первую дверь, выходившую к торговым рядам, и поднялся по широкой каменной лестнице. Тут он на единственной лестничной площадке с мозаичным окном увидел вторую, добротную деревянную дверь, укрепленную гвоздями.

— Боже! Что я здесь делаю? — спросил он себя, все больше нервничая.

Но его кулак уже энергично стучал в дверь. Вскоре раздался сначала глухой, а затем звонкий лай.

— Успокойся, Спаситель, — сказал певучий голос. — Кто это? Энджи? Нет же! Какая я глупая! Собака не стала бы так лаять. Кто там?

Акробат мог еще убежать, перепрыгивая через несколько ступенек, выскочить на улицу и устремиться в поля. Но он сделал глубокий вдох и громко ответил:

— Так называемый Жозеф де Беснак.

Мгновенно воцарилась жуткая тишина. Луиджи казалось, что он слышит торопливые шаги, рычанье собаки и отголоски далекого разговора.

«Своим смиренным признанием я посеял панику», — подумал Луиджи, испытывавший искушение избежать встречи с матерью.

— Сейчас открою, мсье, — крикнула женщина. — Только запру собаку. Подождите минутку!

В это время Жерсанда, почти обезумевшая от волнения и тревоги, смотрела на свое отражение в большом зеркале, стоявшем на камине в гостиной. Она накинула шелковую шаль на плечи и поправила седую прядь, спадавшую на лоб.

— Боже мой! И Анжелины нет! — причитала Жерсанда. — Жозеф… Мое дитя, мой сын, он хочет встретиться со мной! Как я выгляжу? Боже мой!

Анри понял, что обстановка вдруг стала напряженной.

Октавия размахивала руками, не в состоянии заставить Спасителя слушаться ее. Огромная собака отказывалась идти в кухню. Малыш бросил книжку с картинками, которую рассматривал, и подбежал к Спасителю.

— Оставь Спасителя со мной! — заверещал он. — Ты злая, Октавия! Оставь его со мной!

Служанка в отчаянии потащила в кухню и ребенка, и собаку. Быстро захлопнув дверь, она устремилась к входной двери и открыла Луиджи.

— Входите, мсье, — пробормотала она. Щеки ее раскраснелись, чепец сбился. — Простите, что заставила вас ждать.

— Ничего страшного, мадам. Я ждал тридцать три года, так что еще несколько минут… — Он оборвал фразу.

Луиджи колебался. Была ли его матерью эта высокая дородная женщина? Возраст у нее был подходящий, но фартук и все ее повадки никак не сочетались с помпезным именем его родительницы.

— Вы Жерсанда де Беснак, мадам? — тем не менее спросил он.

— Нет! Нет, что вы! — скороговоркой выпалила Октавия. — Идемте, мадемуазель в гостиной. Я провожу вас.

Луиджи напустил на себя суровый, холодный, осуждающий вид, но в глубине души он испытывал жуткий страх. Такой же страх испытывала и Жерсанда де Беснак. Она стояла около столика, скрестив руки на груди. Ее ноги вдруг сделались ватными.

Старая дама не так представляла встречу с сыном. Для полной картины не хватало Анжелины, поскольку молодая женщина немного знала Жозефа и могла бы сыграть роль посредницы. Что касается Анри, то Жерсанда предпочла бы, чтобы в данный момент он находился на улице Мобек с Розеттой.

— Мадемуазель, пришел мсье ваш сын, — заикаясь, проговорила Октавия, которая сразу же после этих слов поспешила в кухню к Анри и Спасителю.

Настал торжественный момент. Жерсанда и Жозеф стояли друг против друга в золотистых лучах вечернего солнца, жадно вглядываясь в лицо своего визави.

«Какая она хрупкая! — думал Луиджи. — Можно сказать, прозрачная. Вероятно, в молодости она была прелестной женщиной. Я совсем не похож на нее».

«Боже всемогущий! Я словно вижу Вильяма, его отца, — говорила себе потрясенная Жерсанда. — Такие же волосы цвета черного дерева, смуглый цвет лица, огненный взгляд… Но Жозеф гораздо красивее. Такой же соблазнительный, но гораздо красивее. Да он и выше отца…»

— Присядем, дитя мое, — голосом умирающей сказала Жерсанда.

— Прошу вас, не надо слащавости, — резко оборвал он ее. — Я уже вышел из возраста, когда ко мне можно было относиться как к ребенку. К тому же у меня нет никаких доказательств нашего родства.

Уязвленная столь холодным тоном, Жерсанда вздрогнула. Она села в кресло, говоря извиняющимся тоном:

— Мне нужно сесть. Я не очень хорошо себя чувствую, мсье.

Луиджи стало немного стыдно, поскольку перед ним была пожилая женщина, к тому же явно не очень здоровая.

— Как вам угодно! — произнес он. — Я предпочитаю стоять. Перейдем к тому, что касается нас обоих, мадам. Я пришел сюда, чтобы получить объяснения по поводу медальона, который якобы подтверждает, что я — сын, а вы — мать. Я допускаю, что на оборотной стороне безделушки выгравированы ваши инициалы, но, возможно, они и не ваши…

Дрожавшая всем телом Жерсанда осознала, что она не ошиблась. Этот человек был зол на нее, и он никогда не простит ее за то, что она его бросила.

— Я сама прикрепила мой крестильный медальон к твоему чепчику, — сказала Жерсанда, сдерживая рыдания. Она склонила голову набок, словно агонизирующее животное. — Мои пальцы дрожали, я заливалась горючими слезами. Я хотела, чтобы у тебя что-нибудь осталось на память обо мне. Умоляю тебя, Жозеф, не суди меня строго. Ведь ты ничего не знаешь о моем прошлом. Меня вынудили поступить так низко. У меня просто не было выбора.

Внезапно разволновавшийся Луиджи сел на стул, стоявший в двух шагах от кресла старой дамы.

— Если у вас действительно не было выбора, то я вас слушаю.

Жерсанда растерянно рассматривала натертый паркет. Надо ли было опять врать, воспользоваться сказкой, которую она так часто рассказывала на протяжении стольких лет, что в конце концов чуть сама в нее не поверила, по крайней мере в ту ее часть, которая касалась исчезновения ребенка? Октавия верила в эту сказку, Анжелина тоже. Наделенная актерским талантом, Жерсанда сумела войти в роль матери, потерявшей ребенка в огне пожара, вспыхнувшего в яслях сиротского приюта Лиона. Но все это было ложью.

Должна ли она раскрыть страшную тайну, преследовавшую ее по ночам, главному заинтересованному лицу и главной жертве своего эгоизма?

— Ты ничего не знаешь о моем прошлом, — начала Жерсанда, с трудом шевеля пересохшими губами. — Но самое главное, что ты должен знать, — это то, как ты появился на свет, поскольку ты дитя огромной взаимной любви. Твой отец стал называть себя Вильямом — в честь английского писателя Шекспира. Он был бродячим актером. Это ради него я ушла из семьи, из семьи богатых протестантов. У моих родителей были обширные владения в Лозере, а я отвергла всех претендентов на мою руку, которые вполне их устраивали, но не нравились мне. Мне было за тридцать, когда я убежала с Вильямом.

— Пока эта история мне подходит, — искренне признался «Луиджи.

Теперь он казался спокойным, саркастическая улыбка играла на его губах. Но внутри у него все дрожало от любопытства. К его горлу подступил комок. Он старался не смотреть на Жерсанду, чтобы не смягчиться.

— Увы! Продолжение не столь замечательно. Мы колесили по дорогам Франции с нашей маленькой труппой, но после суровой зимы твой отец заболел. Он умер от чахотки у меня на руках до твоего рождения. У меня не было ни су, а руководитель труппы не позволял мне играть. Акушерка, помогавшая мне при родах, предложила отдать тебя в монастырь.

Октавия прервала исповедь своей хозяйки, появившись на пороге гостиной. Одной рукой она прижимала к себе Анри, обнимавшего ее за шею, а другой сжимала поводок, который был привязан к ошейнику собаки.

— Мадемуазель, я ухожу! — сказала Октавия. — Малыш хочет гулять. Без нас вам будет спокойнее.

— Хорошо, хорошо, — пробормотала Жерсанда.

Луиджи узнал ребенка. Этого мальчика он видел во дворе дома Анжелины. Но он ничуть не удивился, решив, что молодая женщина и старая аристократка очень дружны.

Жерсанда вновь заколебалась. Она могла поведать сыну мелодраматичную, но абсолютно вымышленную историю, чтобы он смог простить ее. Но это означало в очередной раз предать Жозефа, дать ему ложное представление о родной матери.

«Жизнь моя подходит к концу, и я должна обнажить всю черноту своей души, не скрывать свое самодовольство, свое легкомыслие, — думала Жерсанда. — Передо мной сидит единственное существо на земле, которое заслуживает правды. Разумеется, он меня возненавидит, и это послужит мне наказанием. Пришло время платить, Жерсанда де Беснак, да, самое время платить!»

— Я слушаю вас, — настойчиво произнес Луиджи. — Вы стали жить в нищете и положили меня у ворот монастыря. Как это просто! Вы кладете ребенка в ящик, устланный соломой, звоните в колокольчик, а славные монашки берут на себя уход за младенцем. Только не забудьте, что есть матери, способные работать, чтобы прокормить свое потомство, пусть даже служанками.

Эта резкая отповедь сбила Жерсанду с толку, она растерялась. У нее болело сердце, ее бросало то в жар, то в холод, а кровь неистово пульсировала в левом виске.

— Не будешь ли ты — о, прошу прощения! — не будете ли вы так любезны, мсье, встать и дать мне чего-нибудь укрепляющего? Там, на буфете, есть бутылка и стаканы. Мне очень жаль, но я боюсь приступа.

— Давайте без церемоний! — сказал он. — Зовите меня Луиджи. Я не мсье и не Жозеф. Я больше не ваш маленький Жозеф… Ладно, посмотрим, чем вам помочь.

Несмотря на то что он был очень раздражен, Луиджи встал и принес вино и два стакана.

— Выпьем вместе, мадам! — с иронией предложил он. — Мне тоже не по себе.

Жерсанда залпом выпила напиток, который придал ей сил. Решив не прибегать больше к уверткам, она приступила к самой страшной части своих признаний:

— То, что ты услышишь, вызовет у тебя отвращение, Луиджи. Октавия, которая вот уже на протяжении многих лет составляет мне компанию, не знает об этом. Анжелина тоже. Вот… Об этом трудно говорить. Я отказалась отдать тебя. Я оставила тебя. Хозяйка таверны, у которой мы с твоим отцом снимали комнату, наняла меня, и я стала работать служанкой. Она выделила мне комнатушку, куда редко проникали свежий воздух и солнечные лучи. Но ты был со мной, мое самое драгоценное сокровище. Я кормила тебя грудью, а когда шла работать, укладывала тебя в большую ивовую корзину. Я должна добавить, что написала родителям и рассказала о своей печальной участи. Но они не захотели мне помочь. Колеся с актерами по дорогам, я привыкла к холоду, голоду и бедности, важнее всего этого была моя любовь к Вильяму. Но, работая служанкой, я очень бедствовала. И через год я не выдержала. Я заворачивала тебя в лохмотья, и ты много раз падал, пытаясь выбраться из этой чертовой корзины. Каждую ночь, когда ты спал, прижавшись ко мне, я думала, как дам тебе воспитание, достойное твоего положения и ума твоего отца. Я упрекала себя за то, что обрекаю тебя на жалкое существование, лишаю удовольствий, которые мне довелось познать, мне, единственной наследнице богатой семьи.

Старая дама замолчала, переводя дыхание. Она была такой бледной, что акробат забеспокоился.

— Все, что вы рассказываете, вызывает жалость, склоняет к снисходительности, — начал Луиджи более приветливым тоном. — Ну, давайте, заканчивайте!

— Я, совершенно отчаявшись, написала матери еще одно письмо. Она мне ответила, предложив сделку. Я могла вернуться в отчий дом и пользоваться всем своим состоянием при условии, что расстанусь с моим ребенком, которого мать считала байстрюком. И я пожертвовала тобой, Жозеф!

Жерсанда на мгновение умолкла, а потом, выпучив глаза, закричала во весь голос:

— Да, я пожертвовала тобой ради своего тщеславия, ради жажды роскоши и удобства! Я поддалась этому отвратительному шантажу! Я отдала тебя послушнику монастыря в Лионе. Сердце мое было разбито, я сгорала от стыда, меня терзали угрызения совести. Тебе исполнился год и один месяц. Ты не понимал, что происходит. Я попрощалась с тобой, помахав себе твоей ручкой… О Господи! Я испытывала адские муки, сидя в дилижансе, который вез меня в Манд. Там я жила затворницей в мануарии де Беснаков. После смерти родителей я отправилась на твои поиски, но ты сбежал.

Луиджи, опустив голову, осмысливал все, что услышал.

— Браво! — наконец буркнул он. — У вас хватило мужества поведать мне о своей низости, о своем безмерном эгоизме. Я не сомневаюсь в правдивости ваших слов.

— В какой-то мере, мое бедное дитя, я удовлетворена. Приобщившись к искусству комедии благодаря твоему отцу, который давал мне небольшие роли, я рассказала трагическую сказку Октавии и Анжелине.

— Какую?

— Я утверждала, что бросила тебя сразу же после того, как ты родился, и отвела благородную роль своей семье. Будто бы они простили меня и предложили вернуться вместе с тобой в мануарий. И тогда я будто бы бросилась за тобой, двухмесячным младенцем, в монастырь, но ты погиб в огне пожара. Я состыковала детали так, будто надеялась найти тебя, поскольку якобы был один ребенок, которого вынесли из огня, — ты, разумеется.

Жерсанда больше не могла вымолвить ни слова. Она разрыдалась, закрыв лицо руками.

— Но у меня были свои причины надеяться увидеть тебя когда-нибудь, поскольку я знала, что ты жив. По крайней мере, ты был жив в свои шестнадцать лет, то есть когда я приехала в монастырь после смерти своих родителей. Я освободилась от их гнета, от их шантажа. Я хотела забрать тебя. Но ты исчез.

Одна важная деталь заинтересовала акробата. Он, словно инквизитор, наставил указательный палец на мать:

— Кто обо всем рассказал вам, когда вы приехали в монастырь? — спросил он.

— Брат Марк, полагаю. Но почему вы об этом спрашиваете?

— А! Я не помню его. Вероятно, он был послушником.

Очень жаль, мадам, что вы не встретили тогда отца Северина, святого человека, заменившего мне отца. Он преподавал мне литературу, обучил меня латыни, греческому языку, музыке, но и прямоте тоже. Ну да ладно. Разве вам интересно, каким было мое детство? Тем не менее, поскольку милосердный священнослужитель сообщил вам о моем исчезновении, значит, у меня есть все основания полагать, что вы действительно искали меня через пятнадцать лет после того, как вырвали из своего сердца, из вашей богатой семьи…

— Клянусь, я искала тебя, Луиджи! — воскликнула Жерсанда.

— Но это ничего не меняет. Было слишком поздно, мадам, доказывать мне свою материнскую любовь. Вы были правы в одном: вы мне отвратительны. Мои мечты были такими прекрасными, и я зря хранил этот медальон. Знайте, я пришел сегодня к вам только потому, что хотел узнать историю своего происхождения. Возможно, основываясь на ней, я сложу грустную песню, которую буду распевать на ярмарках. Прощайте, мадам! Я тороплюсь вдохнуть чистый горный воздух и рассчитываю никогда больше вас не видеть.

Луиджи встал и взял футляр для скрипки, который стоял у его ног. Охваченная паникой, старая дама протянула к нему руки и крикнула:

— Нет, не уходи! Не уходи так скоро! Ты мой наследник. Ты должен принять деньги и имущество, которые тебе принадлежат, а также титулы. Луиджи, позволь мне сделать это для тебя, живущего в нищете, бродя из города в город.

— Чтобы я согласился на наследство, от которого исходит зловоние? Нет, я не претендую ни на один су. Вы получили это состояние, принеся меня в жертву, — вы сами так сказали. Зачем оно мне? Я жил благодаря своим талантам и доброте женщин, никогда не опускаясь до подлости. И я буду продолжать так жить.

— Боже мой! — простонала Жерсанда. — Сжалься надо мной! Сжалься! Все эти годы мне было так стыдно! Я тысячи раз просила у тебя прощения.

— Увы, я этого не слышал. Хватить стонать! Не прощаюсь с вами, мадам де Беснак, или мадемуазель… Встретимся в аду.

Несмотря на презрительное выражение лица и грубые слова, душу Луиджи терзали жуткие страдания. Он вышел размашистым шагом, не обернувшись. Но благодаря стечению обстоятельств, к каковым была в определенной степени причастна Октавия, едва он спустился по лестнице, как лицом к лицу столкнулся с Анжелиной. За ней шла Октавия вместе с Анри и овчаркой.

— Луиджи! — воскликнула молодая женщина. — Почему вы уходите? А мадемуазель, как она себя чувствует?

— Это последнее, что меня заботит, — ответил Луиджи.

Акробат попытался убежать, но Анжелина схватила его за руку. Луиджи не хотел вести себя с ней грубо и поэтому остановился.

— Прекрасная дама, выполните мою просьбу. Позвольте мне убежать от человеческой подлости, — обратился он к Анжелине. — Я не стану силой разжимать ваши прелестные пальчики, но прошу вас отпустить меня.

Анжелина заметила, что лицо Луиджи осунулось, а дыхание стало учащенным. Он был очень бледным, взор его блуждал.

— Почему вы поступаете так, как лучше только вам? — упрекнула она его. — Неужели было так трудно зайти за мной на улицу Мобек, чтобы мы вместе навестили мадемуазель Жерсанду?

Октавия не стала задерживаться на пороге. Вместе с ребенком и собакой она прошла в дом, но почти тут же выбежала, зовя на помощь:

— Господи, Энджи! Скорее, мадемуазель плохо! Боже мой, несчастная мадемуазель!

Молодая женщина отпустила Луиджи и, бегом поднявшись по лестнице, устремилась в гостиную. Жерсанда лежала неподвижно, уткнувшись лицом в пол.

— Мадемуазель! О нет, нет! — простонала Анжелина, переворачивая Жерсанду на спину. — Октавия, принеси водку, я дам ей капельку. Боже, до чего же она бледная! Но я нащупала пульс…

Испуганный Анри заплакал. Обезумев от ужаса, Октавия никак не могла найти бутылку. В гостиную осторожно заглянул Луиджи. Еще не пришедший в себя после бурного разговора с матерью, он испугался, подумав, что старая дама умерла по его вине.

— Мадемуазель, прошу вас, очнитесь! — умоляла Анжелина, похлопывая свою благодетельницу по бледным щекам.

Вдруг она заметила Луиджи и тут же накинулась на него:

— Что вы ей сказали? Разумеется, вы не способны ее простить, вы — такой гордый, ограниченный, эгоистичный, как все мужчины! В последние дни она была лишь тенью самой себя, потому что вы не хотели познакомиться с ней!

— Я не должна была уходить! — причитала Октавия. — Но я хотела предупредить тебя, Энджи. Я считала, что поступаю правильно.

Молодая женщина кивнула в знак согласия и попыталась приподнять Жерсанду.

— Позвольте, я вам помогу, — сказал Луиджи, наклоняясь над неподвижно лежащей старой дамой. — Куда ее отнести?

— В спальню. Анри испугался, бедный малыш! Надо позвать доктора. Я боюсь, что у нее сердечный приступ. Ведь у нее такое слабое сердце!

Держа мать на руках, акробат пристально вглядывался в ее лицо. Он внимательно изучал тонкий профиль, линию волос, родинки. Когда-то давно эта женщина любила бродячего актера, ради которого все бросила. От этого Вильяма, который навсегда останется для Луиджи незнакомцем, Жерсанда де Беснак, несомненно, прелестная мятежница, зачала его. «Моя кровь, моя плоть! Моя мать», — думал Луиджи.

Дрожа всем телом, Анжелина откинула одеяло и простыню.

— Положите ее сюда! Теперь приподнимите верхнюю часть тела, я подложу подушки. Боже мой, почему она не приходит в себя? Похоже, она в обмороке. Еще и Розетты нет! Она быстро бы сбегала за доктором Бюффардо.

— Скажите, где он живет, и я позову его, — предложил Луиджи.

— Нет, я запрещаю вам покидать этот дом! Вы можете убежать, исчезнуть на годили два. Это не решение проблемы. Я не знаю, что произошло между мадемуазель и вами, но вскоре узнаю. Вы сами обо всем мне расскажете.

Луиджи наконец заметил, что, несмотря на гнев, Анжелина плакала, снедаемая тревогой и отчаянием.

— Успокойтесь, — тихо сказал он. — Уксус! Нужен уксус! Это очень действенное средство.

Не дожидаясь ответа, Луиджи пошел в кухню. Октавия, вся в слезах, успокаивала Анри. Собака тихо рычала, лежа у ног служанки.

— Замолчи, зверюга! — рявкнул Луиджи. — Мадам, где вы держите уксус?

— Там, в угловом стенном шкафу, — пробормотала Октавия.

— Спасибо.

И хотя Луиджи быстро ходил по дому, он успевал подмечать все детали. Гармоничность обстановки понравилась ему. Все было в пастельных тонах — бледно-зеленых или нежно-розовых, мебель была старинной и изысканной, на окнах висели тяжелые бархатные шторы. По дороге в кухню он бросил взгляд в соседнюю комнату, где увидел большой стенной шкаф, в котором стояли книги в кожаных переплетах и букеты роз.

«У этой женщины есть вкус, — отметил про себя Луиджи. — Здесь ничто не напоминает о буржуа, кичащемся своим капиталом. Нет, можно подумать, что я нахожусь в старинном волшебном замке».

Поэт и бродяга, Луиджи скрепя сердце допустил, что мог бы жить в таком доме. Но Анжелине он счел необходимым заявить прямо противоположное.

— Ужасная обстановка! — сухо бросил он ей в лицо. — Я надеялся увидеть больше позолоты и мрамора, у аристократки-то!

— Замолчите! — оборвала его Анжелина. — В конце концов, какое это имеет значение? Лучше скажите, как вы используете уксус? Я нащупала у нее пульс. Он очень слабый.

— Раз уж мне запрещено покидать дом, пошлите Октавию за доктором. Что касается уксуса, то смотрите.

Луиджи налил немного уксуса себе на ладонь и, ни секунды не колеблясь, принялся растирать щеки, лоб и шею Жерсанды. Потом он смочил в уксусе уголок простыни и поднес его к носу старой дамы.

— Слава Богу! Она реагирует! Она моргнула! — обрадовалась молодая женщина.

— Удивительно, что повитуха не знает о целебных свойствах уксуса! — Луиджи ухмыльнулся. — Я прошел лучшую школу, чем вы.

— Мне все равно. Мадемуазель, прошу вас! Это я, ваша Энджи. Скажите что-нибудь!

С бесконечной нежностью Анжелина гладила свою благодетельницу по лицу. Жерсанда приоткрыла глаза и тяжело вздохнула.

— Малышка, я думала, что умру. Мой сын… Он ушел, и на этот раз он не вернется, — с горечью вымолвила она. — Я не смогла его поцеловать!

Луиджи отошел в сторону, чтобы Жерсанда не видела его. Ему хотелось послушать, что она скажет еще, но он вовсе не горел желанием попадаться на глаза старой даме.

— Мое дорогое дитя, у меня осталась только ты! — продолжала Жерсанда. — Знаешь, я понесла суровое наказание. Когда Жозеф уходил, я хотела его задержать. Но у меня закружилась голова. Вся мебель в гостиной так и поплыла у меня перед глазами. У меня заболело сердце, и я упала… Что было потом, я не помню. Анжелина, какой он красивый, мой Жозеф! И он так складно говорит! Он такой же красноречивый, как и его отец.

— Мадемуазель, дышите глубже! — посоветовала Анжелина. — Вы дрожите, у вас жар, и потом…

Анжелина кивнула в сторону Луиджи, чтобы предупредить старую даму о его присутствии, но Жерсанда продолжала, охваченная каким-то странным возбуждением:

— Я должна поговорить с тобой, малышка, чтобы ты могла сказать ему, если он вдруг вернется, как сильно я его люблю. Он смотрел на меня с пренебрежением, высокомерный, непоколебимый, как высший суд. О, как он похож на своего отца! Мой сын, мой единственный ребенок! И я его потеряла.

Анжелина, опасавшаяся нового приступа, встала и, взяв Луиджи за руку, подвела его к кровати Жерсанды.

— Ваш сын здесь, мадемуазель. Мы очень переживали за вас. Теперь вам надо отдохнуть. Я попрошу Октавию сходить за доктором. Может, вы хотите чаю или очень сладкого кофе?

Жерсанда с обожанием посмотрела на Луиджи, но потом отвернулась и заплакала. Ей было до того стыдно, что она хотела, чтобы ее немедленно поглотил потусторонний мир.

— Оставьте меня, — умоляющим тоном прошептала она. — Я ничего не хочу. Ни доктора, ни чаю, ни кофе. Уходите! Сжальтесь надо мной!

Луиджи поспешил выполнить просьбу старой дамы. Теперь у него возникло множество вопросов. Он хотел все знать о том, как так вышло, что Анжелину с его матерью связывает дружба, о маленьком мальчике, крестнике молодой женщины, и о многом другом. Он чувствовал, что оказался в центре драмы, страстная интрига которой завораживала его.

Анжелина нехотя вышла из комнаты, пообещав скоро вернуться. Как только Анжелина и Луиджи оказались в прихожей, они обменялись взглядами, в которых читалось взаимное недоверие.

— Дорогая мадемуазель Лубе, не позволите ли вы мне укрыться в вашей конюшне на улице Мобек? Кобыла весьма любезна со мной, чего не скажешь о ее хозяйке. Клянусь, я не исчезну, поскольку это доставит вам огорчение. К тому же разве можно разочаровывать первую красавицу города, которая столь вежливо попросила меня остаться?

Эти слова Луиджи произнес, придав своему лицу патетическое выражение, что вызвало у Анжелины слабую улыбку.

— Так не разочаровывайте меня! — Она вздохнула. — Я действительно буду огорчена, если завтра утром вас не окажется у меня дома.

— Завтра утром? Не раньше?

— Или сегодня вечером. Все будет зависеть от диагноза врача и состояния здоровья мадемуазель. Если возникнет необходимость, я переночую у нее. Вы должны знать: я очень люблю Жерсанду. Для меня она как вторая мать. И не дразните Розетту — у нее свои заботы.

— Я никого не собираюсь дразнить, — сказал Луиджи. — Будьте уверены, Анжелина, я дождусь вас.

Он вышел, кивнув на прощание. Молодая женщина отправилась в кухню, где взяла Анри на руки.

— Мой прекрасный малыш, мой дорогой, ты испугался! Но все будет хорошо, — шептала Анжелина, осыпая Анри поцелуями.

— Бобо мама?

— Мама заболела. Сейчас она отдыхает, мое сокровище. Октавия, прошу тебя, сходи за доктором.

— Уже бегу, Энджи. Я рада, что мадемуазель пришла в себя. Я слышала, как она разговаривала с тобой. И плакала.

— Она потрясена до глубины души. Боюсь, ее сердце не выдержит.

— Господи! Пресвятая Дева! — ужаснулась служанка. — Мне надо торопиться!

И славная Октавия выбежала на улицу в домашних туфлях, не сняв даже передника. Анжелина продолжала ласкать сына. Овчарка смотрела на них своими темными глазами.

— Пойдем, Спаситель! Посмотрим, как там мадемуазель.

Анжелина с Анри на руках осторожно вошла в комнату. Спаситель следовал за ней. Жерсанда тихо плакала.

— Поцелуй маму, — прошептала Анжелина, обращаясь к ребенку.

Анри взобрался на кровать и сел рядом с той, кого привык считать своей матерью. Он немного растерялся и неумело провел своими пальчиками по волосам и щеке Жерсанды. Спаситель тоже не остался в стороне и заскулил, словно щенок.

— Дорогая мадемуазель, вы пугаете тех, кто вас любит, — начала Анжелина. — Полно! Повернитесь и улыбнитесь нам! В конце концов Луиджи простит вас, я в этом уверена.

Старая дама с трудом приподнялась, опираясь на локоть. Ее волосы растрепались, выражение лица говорило о неизмеримом горе, нос распух от слез. А ведь она всегда была такой элегантной, так тщательно следила за своей внешностью!

— Нет, он не сможет! Да и ты не простишь меня, малышка, потому что я солгала тебе. У меня больше нет сил. Мне хотелось бы заснуть, чтобы никогда не проснуться.

— Не говорите глупости, особенно в присутствии Анри! После того как доктор осмотрит вас, мы все вместе поужинаем в вашей комнате.

— Я струсила и солгала тебе, Энджи, — повторила Жерсанда.

— Замолчите! Вы обо всем расскажете мне позже. Я уверена, что все не так уж страшно. Более того, я никогда не буду судить вас, поскольку вы не осудили меня, когда я поступила плохо.

Убаюканная нежным голосом молодой женщины, Жерсанда легла на спину и обняла Анри, сосавшего большой палец.

— Да благословит тебя Господь, Анжелина, — вздохнула она. — Возможно, только ты сможешь заставить Луиджи сменить гнев на милость. Да, только ты.

В это время Луиджи входил во двор дома на улице Мобек в свойственной ему, акробату, манере. Конечно, он мог бы постучать в ворота, но, обуреваемый мрачными мыслями, нервный, он предпочел сделать крюк по заброшенному саду и взобраться на отвесную стену по руинам старинных укреплений. А потом он просто спрыгнул со стены.

Это был довольно опасный трюк, ведь его тело стало словно каменным после непривычных переживаний. Дело осложнялось еще и тем, что в руках он нес скрипку.

— Вот я и у Виолетты, — громко сказал Луиджи, довольный своим маленьким подвигом.

— Вы не очень-то хорошо поступили, испугав меня, — раздался в ответ женский голос.

Розетта развешивала белье. Она видела, что Луиджи появился с той стороны, откуда еще никто не появлялся.

— Там пустота, — добавила девушка.

— Пустота? Нет, прелестная барышня. Эти укрепления сооружены на прочных скалах и на твердой земле.

Розетта равнодушно кивнула, а потом подняла корзину с мокрыми вещами.

— Все равно для меня там пустота, овраг, утес, а внизу — река. — Она вздохнула. — Но чего вы тут рыщете? Октавия пришла за мадемуазель Энджи из-за вас! Она сказала, что вы разговариваете с мадемуазель Жерсандой.

— Сколько же в этом городе мадемуазелей! — воскликнул Луиджи. — Могу ли я вам помочь?

Девушка хмуро посмотрела на акробата.

— И что вы предлагаете?

— Развесить белье… И высушить слезы на ваших прелестных щечках.

— Эту блузку вы можете повесить вон там. Все остальное вас не касается. И я имею полное право хлюпать носом.

Обычно Розетта старалась выбирать выражения, но сейчас для этого у нее не было ни сил, ни желания.

Она думала, что ей удалось подняться на несколько ступенек, вырваться из нищеты, избавиться от пороков, но отец одним махом снова втоптал ее в грязь. Отныне она чувствовала себя брошенной на землю, к помоям и ко всяким мерзостям.

— Почему вы не остались на улице Нобль? — полюбопытствовала Розетта.

— Мне там больше нечего делать. Я пришел сюда с разрешения Анжелины. Более того, мне запрещено покидать этот двор. Я устроюсь в конюшне. Там есть пустое стойло. Мне вполне достаточно охапки свежей соломы, воды и общества Бланки. Мне не хотелось бы докучать вам, мадемуазель.

И Луиджи приветливо улыбнулся Розетте, вешая блузку на веревку. Розетта интуитивно почувствовала, что этот мужчина очень добрый.

— Я еще никогда не встречала типов, похожих на вас, — призналась Розетта.

— Спасибо. Это самый лучший комплимент, который я когда-либо слышал. Что касается вас, то вы, Розетта, просто очаровательны, если, конечно, я могу называть вас по имени…

— Ну разумеется!

— Договорились! Розетта, в моей памяти вы навсегда останетесь певчей птичкой, зябликом или жаворонком, такой веселой, что просто становишься счастливым в вашем присутствии. Правда, мы виделись совсем недолго в тот вечер, когда я неделю назад ночевал у вас в конюшне. Вы напевали, когда шли по двору, чтобы принести мне воды. Даже когда я покинул вас, чтобы отнести Анжелину в ее спальню, вы пели, причем нечто очень забавное… Да, там речь шла о лошади и седле! Вспомнил! У меня болит нога, натирает седло, натирает седло, у меня болит нога, натирает седло спину моей лошади.

— Эту песенку поют в моем родном краю на Рождество, — объяснила Розетта. — Я родилась в Провансе. Да, я очень любила эту песенку. Петь ее меня научила Валентина, когда мы были еще маленькими. Валентина — это моя старшая сестра.

Розетта замолчала. Взяв бельевую корзину, она направилась к дому. Луиджи не отважился последовать за ней. Он сел под сливой и вынул из футляра скрипку. Вскоре он подобрал мелодию к провансальской балладе, ритм которой ему пришелся по душе. Задумавшись, он начал напевать.

— Играйте что-нибудь другое, черт возьми! — прокричала Розетта, появившаяся на пороге. — Сегодня вечером эта мелодия выворачивает мне душу. У меня нет настроения ее слушать.

Ошеломленный Луиджи перестал играть. Он наделся спокойно поговорить с Розеттой, чья веселость и лукавство так понравились ему. Но и здесь его ждало разочарование.

— Эй, чертовка! — воскликнул он. — Ваше плохое настроение пробуждает у меня желание скрыться в полях. Это не понравится Анжелине!

— Послушайте, мсье Луиджи! Мы с вами вместе свиней не пасли! У меня такое настроение, какое есть. И это не ваше дело, почему оно такое. Я здесь всего лишь служанка и могу напоить и накормить вас, но не больше.

С этими словами Розетта отвернулась и расплакалась. Луиджи встал и осторожно подошел к девушке.

— Простите меня, — сказал он со вздохом. — Я обошелся с вами не очень вежливо. Встреча с матерью тяжело далась мне. Многие годы я мечтал об этом моменте, но он оставил у меня привкус горечи, теперь у меня на душе нет покоя.

— Не надо жаловаться! По крайней мере, она жива, ваша мама. А вот моя… Я все отдала бы, чтобы она не умерла! — Розетта разрыдалась. — Черт! Еще немного, и мои булочки сгорели бы.

Розетта бросилась к небольшой чугунной печке, стоявшей около камина, и открыла заслонку. По комнате поплыл восхитительный запах.

— Можно войти? — спросил Луиджи.

— Конечно. Мадемуазель Энджи не будет против. Вы вежливый, и это хорошо. А ведь есть и такие, кто считает, что им все позволено. Мсье Лезаж, например.

Как только у Розетты появилась возможность излить снедавший ее гнев на человека, которого она презирала всей душой, она тут же успокоилась.

— Сегодня этот негодяй вновь приходил к мадемуазель Энджи, — сообщила Розетта. — Дайте мне вон ту тряпку, чтобы я не обожглась, беря противень.

Розетта улыбнулась, глядя на две большие булки с золотистой корочкой. От их запаха в пустом желудке Луиджи заурчало.

— Полагаю, эти деликатесы предназначены для воскресного обеда. Очень жаль! — посетовал он.

— Не портите себе кровь! Я дам вам кусок сливового пирога и стакан сидра, — успокоила его Розетта. — Я-то знаю, как себя чувствуешь, когда сводит живот. Если бы не мадемуазель Анжелина, я по-прежнему побиралась бы, жила случайными подачками. Она самая лучшая женщина на свете.

Заинтригованный Луиджи сел за стол. Наблюдая за действиями Розетты, он явно любовался ею.

— А что вы думаете о Жерсанде де Беснак? — спросил он.

— Вы хотите, чтобы я разоткровенничалась с вами. Но я вовсе не простофиля! И ничего лишнего я вам не скажу.

Розетта сновала по кухне, от камина к шкафу и от раковины к буфету. Шмыгнув носом, она в конце концов решила высказать все, что думала.

— Мадемуазель Жерсанда — достойная дама. И очень щедрая. Она не считает деньги, она бросает их на ветер. Да, она любит тратить деньги. Знаете, сколько раз она совала мне в карман фартука серебряные монетки, чтобы я могла отослать немного денег сестре? А однажды, когда мы — мадемуазель, Анжелина и я — ездили в Сен-Годан, я обедала в ресторане. Да, мсье! Не в харчевне и не в таверне, а в прекрасном месте с серебряными приборами и красными скатертями. Я попробовала абрикосовый шербет… А еще мадемуазель Жерсанда иногда меня целует, а потом у нее на глазах выступают слезы…

Луиджи покачал головой. Он наверняка проникся бы симпатией к старой даме, столь очаровательной и достойной, если бы она не была его матерью, сознательно бросившей своего сына.

— Розетта, вы знаете мою историю? — после непродолжительного молчания спросил Луиджи.

— Да. Мадемуазель Анжелина часто мне рассказывала ее. Я ее наперсница, и даже младшая сестренка, как она говорит. Я все о вас знаю. Я даже знаю, что у вас есть родинка в самом низу спины.

Щеки Розетты зарделись. Она рассмеялась, хотя из ее глаз продолжали литься слезы.

— Ой, простите меня. На меня все так давит! У меня нервы на пределе. Не сердитесь на нее, на вашу маму, она ведь так раскаивается! С тех пор как я поселилась в городке, я часто бываю на улице Нобль. И уверяю вас, мадемуазель Жерсанда все время ждала вашего возвращения. Вот так! Но ешьте же!

Розетта уже поставила перед Луиджи тарелку с куском пирога и стакан сидра. От всего сердца поблагодарив девушку, Луиджи попробовал пирог.

— О! Какое яство! — воскликнул он. — Я польщен!

Розетта тоже села. Опершись локтями о стол, она смотрела на Луиджи, но не видела его, полностью погрузившись в свое горе. Луиджи внимательно посмотрел на нее. Его растрогала эта миловидная девушка с темными волосами, заплетенными в косы, курносым носом, блестящими карими глазами.

— У меня есть еще вопросы, — сказал он, сжимая стакан. — Увы! Если я задам их вам, вы обвините меня в грязных намерениях. Но поймите меня, барышня, я всего-навсего акробат, свободный в своих действиях и желаниях, к тому же один-одинешенек на всем белом свете. У меня никогда не было семьи. И вдруг у меня появляется мать, которая начинает тыкать мне в лицо свое богатство, словно морковку в морду осла. А Анжелина, с которой у нас общие злоключения, запрещает мне уезжать. Я чувствую себя немного растерянным.

— Вы вовсе не один-одинешенек! Вот так! Но, по сути, вы рассуждаете здраво. Потому что жизнь порой проделывает с нами странные штучки. Вы всем довольны, вы не знаете горестей, и тут вам на голову сваливается черепица. И все. Вы больше не можете смеяться, вы перестаете чувствовать себя сильным. Но, в конце концов, мсье Луиджи, на что вы жалуетесь? Вы были бедным, никто вас не любил. А сейчас вы разбогатели, да еще нашли маму!

— Если рассуждать так, как рассуждаете вы, то я должен радоваться, — помрачнев, согласился Луиджи. — Но утро вечера мудренее. Возможно, завтра я приму какое-нибудь решение. А Анри, этот маленький мальчик, крестник Анжелины, чей он сын?

Не ожидавшая этого вопроса Розетта так и подпрыгнула. Немного подумав, она осторожно ответила:

— Об этом вам лучше спросить Анжелину. Не мое это дело. И вообще я ничего не буду говорить о малыше. Но я его очень люблю. Он такой миленький! С каждым днем он говорит все лучше и лучше. А какой он хитрый! Можно сказать, я его няня.

— Хорошо. Буду довольствоваться этими сведениями. Перейдем к мсье Лезажу, этому негодяю. Кто он?

— Не прикидывайтесь дурачком! Вы угрожали ему ножом. Мадемуазель Энджи рассказала мне.

— А! Теперь я понимаю, о каком ужасном типе вы говорите, — ответил Луиджи. — Ну, не буду больше докучать вам, Розетта. Вообще-то я немного беспокоюсь за вас, ведь вы такая грустная.

Розетта встала. Ей хотелось продолжить разговор, ведь присутствие Луиджи помогало ей забыть о своем горе.

— Я вовсе не грустная, — возразила она. — Я живу под крылом ангела…

Очарованный этими столь поэтичными словами, Луиджи молчал. Заходящее солнце заливало комнату оранжевым светом. И тут он понял, что он никуда не убежит, что поживет какое-то время вместе с Розеттой, Анжелиной и Жерсандой де Беснак, ведь каждая из них была для него загадкой. Все они были такими разными, каждая со своими секретами и мечтами, спрятанными в глубине сердца.

— Мое дорогое дитя, — сказал Луиджи, не спеша направляясь к выходу, — я обдумаю ваши слова на свежем воздухе.

Он взял скрипку и сыграл печальную мелодию, грядя на огненный шар, заливавший своим светом горизонт над туманной долиной. Розетта слушала мелодию, забившись в угол около потухшего очага. Музыка бередила ей душу, ранила в самое сердце.

И девушка беззвучно расплакалась.

Глава 9

Любовная греза

Сен-Лизье, в тот же вечер

Анжелина вернулась домой с наступлением ночи. Она нашла Луиджи под сливой. Он лежал, исписывая графитовым карандашом тетрадь нотами. Рядом стояла свеча. При малейшем порыве ветра пламя колыхалось. Молодая женщина заметила, что в кухне нет огня.

— Где Розетта? — спросила она.

— Пошла спать, — проворчал он. — Послушайте! Из-за вас я потерял мысль.

Анжелина устала и к тому же была расстроена. Без всяких церемоний она села на сухую траву в метре от Луиджи.

— Луиджи, вы ужинали?

— Да, некоторое время назад. После куска пирога и стакана сидра Розетта подала мне рагу, картошку и сало. Роскошный ужин! Эта таверна мне нравится. Пожалуй, я возьму здесь пансион.

— Вас, судя по всему, даже не волнует состояние здоровья мадемуазель Жерсанды! — возмутилась Анжелина. — Кто угодно поинтересовался бы этим!

— Я не кто угодно, а ее сын. Ну, и как чувствует себя эта дама?

— Доктор нашел, что она очень слаба и взволнована. Ее сердце бьется нерегулярно. Он прописал ей шафранно-опийную настойку, хотя я возражала. Сейчас, разумеется, она спит.

— Сон часто восстанавливает силы, — ответил Луиджи, убирая в сумку тетрадь и карандаш. — Она оправится после всех этих переживаний.

— Какой вы холодный, безжалостный! — сказала потрясенная Анжелина. — В вашем голосе не слышно ни капли сочувствия, в ваших глазах нет ни искорки беспокойства. Я так разочарована…

Рассеянно кивнув, Луиджи произнес:

— Жерсанда де Беснак для меня — посторонняя женщина. Я никогда раньше не видел ее. В ее обществе я провел час, вернее, около часа. Я не могу сочувствовать или беспокоиться о ней.

— Но она ваша мать! — воскликнула Анжелина.

— Скажем так: женщина, родившая меня. Я предпочитаю такую формулировку. А теперь выслушайте меня внимательно, Анжелина. Я вернулся сюда вовсе не потому, что надеялся найти свою семью. Один друг, мой единственный друг на всем белом свете, ответил на мое письмо, которое я написал ему из Барселоны. Буду с вами честен: я просил у него денег. И он, великодушный человек, прислал мне кругленькую сумму, сообщив при этом, что меня больше не обвиняют в тех чудовищных преступлениях, в которых даже вы подозревали меня, если не сказать больше. Этот человек живет в Арьеже. Он настоятель аббатства Комбелонг, что расположено в нескольких километрах отсюда. Можете себе представить, как я обрадовался, узнав, что меня больше не считают беглым преступником. Я мог бы остаток своих дней провести в объятиях Долорес, но отец Северин просил, чтобы я навестил его в последний раз. Разве я мог отказать ему? Он очень пожилой человек, а я люблю его всей душой.

Ошеломленная молодая женщина смотрела на Луиджи так, словно видела его впервые. Ей казалось, что он наконец раскрыл свою душу, сбросил маску беззаботного и речистого акробата. Он говорил прямо, бесхитростно. И это выбивало ее из колеи.

— Значит, вы вернулись не ради меня? — разочарованно спросила она.

— Ну почему же? Я не лгал вам, Анжелина, я действительно все это время думал о вас. Я должен был вас увидеть, убедиться, что вы действительно существуете, вы, с вашими медно-золотистыми волосами и фиолетовыми глазами. Я надеялся соблазнить вас. Это была прелестная любовная греза, растаявшая по воле судьбы.

— Боже мой! Зачем же так драматизировать? — удивилась Анжелина.

— Позвольте мне закончить. Я рассчитывал, что своим обаянием сумею завоевать прелестное, хотя и холодное, отстраненное создание. Но я столкнулся с сестрой милосердия, преисполненной нежности ко мне, которая смотрит на меня так, словно я с Луны свалился. Я был не просто доволен, я был счастлив, признаюсь вам. Но в тот момент, когда я вырвал вас из когтей негодяя, когда надеялся получить поцелуй в качестве награды, вы сообщили мне нечто невероятное. Моя мать живет в этом городке и ждет меня! Я все как следует обдумал. Ваша любезность, ваша признательность были адресованы Жозефу де Беснаку, блудному сыну, по которому скучала старая эгоистка.

— Я не позволю вам оскорблять мадемуазель! — воскликнула Анжелина.

— Да перестаньте называть ее «мадемуазель»! Это вызывает неприятие. Зовите ее мамой, поскольку она стала для вас второй матерью. Вообще-то это многое меняет и могло бы изменить наши отношения.

Анжелина понимала, что Луиджи прав. Она боялась думать об этом, но Луиджи все расставил по своим местам.

— Честно говоря, я не был готов к этому театральному трюку, — с горечью добавил он.

— Я хотела сделать вас счастливым, поскорее сообщив, что ваша мать жива, что она здесь, рядом! Когда я вам отдала медальон, вы были потрясены. Я заранее радовалась вашей встрече с Жерсандой. Но, судя по всему, все пошло не так. Вы не смогли ее простить. Но, Луиджи, она страдала, что была вынуждена расстаться с вами! Мне известна эта история. Господи, если бы вы знали, как она дрожала, вновь переживая трагические сцены, которые преследовали ее всю жизнь! Объятые пламенем ясли больницы, ее двухмесячный малыш, погибший в огне… Она отправилась на ваши поиски, она любила вас. А сестра, та самая, которая утверждала, будто один младенец пропал, заронила в душу вашей матери сомнение, и Жерсанда жила с надеждой увидеть вас, прежде чем умрет…

— Боже, какая патетика! — прошептал акробат, закрыв глаза. — Из вас получился бы превосходный адвокат. Но признайтесь: меня приговорили к ужасной участи, меня, сироту, не знавшего, что такое отчий дом, не знавшего любви, но главное — любви матери, способной броситься на разъяренного хищника, чтобы спасти своего ребенка, способной на все, лишь бы прижать его к своей груди. Анжелина, если бы у вас был ребенок, смогли бы вы отдать его незнакомым людям сразу же после того, как он появился на свет? Нет, я в этом уверен. Я, как и Розетта, думаю, что вы вся соткана только из достоинств, поэтому родители и выбрали для вас такое имя — Анжелина.

Смутившись, молодая женщина встала. Она поужинала с Октавией, но все же прошла в кухню, чтобы взять несколько желтых слив. Луиджи ждал ее возвращения, гладя рукой лакированную деку своей скрипки.

— Иногда возникают обстоятельства, когда мать думает в первую очередь о благе своего ребенка, — каким-то неестественным голосом начала Анжелина. — Жерсанда хотела уберечь вас от нищеты, в которой жила. Возможно, я поступила бы точно так же, поскольку я отнюдь не ангел. Я такая же, как все, и вам следует об этом знать! Почему мы обязательно должны служить примером для других, быть достойными, мужественными? Все хотят иметь крышу над головой, очаг, еду. Обычные люди не способны на героические поступки. Надо находиться у изголовья кровати рожающей женщины, чтобы осознать, какие страдания она испытывает, одиночество многих из них, горечь, когда ты протягиваешь им нежеланного ребенка. Хотите, я приведу вам пример? Не так давно, в конце весны, меня вызвали в Монжуа, соседнюю деревню. Едва прелестный мальчик появился на свет, как его бабушка сообщила мне, что я должна отвезти его монашкам в Сен-Жирон. В доме царила нищета, жуткая нищета. Муж умер зимой, не оставив семье ни су. На повитуху возложена тяжелая обязанность отдавать брошенных детей религиозным конгрегациям. Как у меня тогда болело сердце!

Анжелина замолчала. Взволнованный Луиджи взял руку Анжелины, поднес ее к своим губам и почтительно поцеловал.

— Словом, у повитухи и священника есть что-то общее.

— Да. Наше ремесло требует образцового поведения, чаще всего отказа от личной жизни, исключительного такта в обращении с пациентками и снисходительности к человеческим слабостям, той самой снисходительности, которой вам так не хватает.

Как ни странно, но Луиджи ничего не сказал об ужасном признании, которое сделала ему Жерсанда де Беснак. Несомненно, если бы Анжелина знала правду о старой даме, она менее сурово отнеслась бы к нему. Она, как и он, была бы поражена, узнав ту чудовищную ложь, которую сочинила мадемуазель, ее вторая мать. Луиджи умолчал об этом также из чувства стыдливости, поскольку считал, что эта отвратительная история касалась только их двоих и никого больше. Таким образом, это было первое, что связывало их как родных людей.

— Пусть так. Я кажусь вам слишком категоричным, но, повторяю, я не был готов к этому разговору. И уж тем более я не был готов примерить костюм аристократа. Жозеф де Беснак! Я испытал такой шок, услышав, как вы меня представили! Я, сын ветра, принц дорог, считал, что меня бросила цыганская семья. Боже! Да мы портим этот чудесный летний вечер нашим спором. Так что я вам говорил? Ночь источает свои ароматы, множество звезд сверкает на небе, теплая трава такая мягкая, а я, сидя около бесподобной красавицы, даже не заигрываю с ней. Анжелина, что я должен сделать?

— Сложить оружие и проявить немного сострадания к мадемуазель Жерсанде, которая на самом деле очень добрая. Я вовсе не пытаюсь уговаривать вас. Я просто хочу, чтобы вы поняли, до какой степени мне не хватает родной матери. А вы только что обрели свою мать. Забудьте про вашу гордыню. Не будьте таким озлобленным.

— Розетта произнесла передо мной примерно такую же речь, правда, на свой манер. Но эта девушка кажется мне такой грустной! А ведь я считал ее веселой, восхищался ее песенками, которые она беззаботно напевала. Сейчас мне больно смотреть на нее.

Анжелина вытащила заколки, чтобы унять головную боль. Роскошная коса упала на спину молодой женщины. Свеча догорала, но ее золотистый свет еще бросал отблески на безупречный овал лица и печальные фиолетовые глаза Анжелины. Луиджи охватила почти болезненная радость.

— Черт возьми! А ведь вы дьявольски красивы! — воскликнул он.

— Спасибо, — вздохнула Анжелина. — И не тревожьтесь за Розетту. Мы с Жерсандой возили ее в Сен-Годан. Там, после двух лет разлуки, она навестила старшую сестру и младших братьев. С тех пор она и грустит. Мы с ней уже об этом говорили. Она корит себя за то, что ей улыбнулась удача, что она здесь живет в довольстве. Но это пройдет. Я знаю ее. Она хочет во что бы то ни стало быть счастливой и получить образование.

— Анжелина, будьте со мной откровенны. Я умею молчать, когда в этом возникает необходимость. Анри, этот мальчик, которого я увидел на улице Нобль, ваш крестник… Он сын Розетты? Сейчас много развелось негодяев, которые пользуются наивностью девчонок, брошенных на произвол судьбы. Вы приютили их, возможно, сразу после родов. Это делает вам честь, да и Жерсанде де Беснак тоже. Иначе почему Розетта отказалась сказать мне, чей на самом деле этот ребенок?

Настал роковой для молодой женщины момент. Она могла бы прервать разговор, пообещав, что все объяснит чуть позже. Но она решилась, зная, что, возможно, ей придется испытать разочарование, но все же надеялась, что Луиджи не отречется от нее. «Я, как и Луиджи, мечтала о любви, — молнией пронеслось в голове Анжелины. — Но это была безнадежная мечта. Зачем вновь лукавить? И как я могу солгать ему, поскольку речь идет о его приемном брате, о мальчике, который носит его фамилию, об Анри де Беснаке?»

Анжелина задула оплавившуюся свечу. Их с Луиджи окружили синеватые сумерки. Где-то стрекотали сверчки, исполнявшие незатейливую ночную песню, столь привычную, что на них никто не обращал внимания.

— Как тихо, не правда ли? — спросила Анжелина дрожавшим от нервного напряжения голосом. — Желтая роза, которую посадила мама, дарит нам свой аромат. Мята и тмин благоухают. Вы правы, столь чудесные вечера должны быть посвящены пустякам, танцам и веселью. Наши с вами встречи очень странные. Они совсем не такие, какими я их представляла. А вы сейчас такой серьезный, такой благоразумный!

— Ну надо же, теперь вы упрекаете меня за то, что я не паясничаю!

— Нет. Просто я увидела вас другим, да и вы должны знать, какая я на самом деле. Луиджи, я верю, что вы справедливый человек. И если я исповедуюсь перед вами, вы не предадите меня, я в этом не сомневаюсь. Малыш Анри — мой сын.

Луиджи был до того потрясен, что в течение нескольких минут не мог вымолвить ни слова. Наконец он переспросил прерывающимся от изумления голосом:

— Что? Ваш сын? Как это возможно?

Молодая женщина поспешно добавила:

— Умоляю вас, выслушайте меня! Если вы прервете меня, я не решусь рассказать все до конца. Дайте мне закончить. Потом у вас будет полное право меня судить… Все началось более трех лет назад, в июльский вечер, когда на площади с фонтаном был устроен бал…

Анжелина умолчала о подробностях своего страстного романа с Гильемом Лезажем. Они просто любили друг друга, вот и все. Порой Анжелине было трудно говорить, и тогда она изящными движениями своих тонких рук передавала смысл слов, застревавших у нее в горле. Луиджи узнал, что она в одиночестве рожала в пещере Кер, куда прибежала белая овчарка — славный Спаситель. Потом последовала вереница имен: Жанна и Эвлалия Сютра, дядюшка Жан Бонзон, его супруга Албани, Филипп Кост, Блез Сеген.

Колокола пробили полночь, когда Анжелина принялась рассказывать о своем примирении с отцом, Огюстеном Лубе. Луиджи сухо спросил:

— Это все? Действительно все? Вы ничего не опустили? Ничего не скрыли?

— Нет. Вы презираете меня? — встревожилась Анжелина, поняв по прерывистому дыханию Луиджи, что он глубоко разочарован.

Луиджи убрал скрипку в футляр. Потянувшись, он медленно встал, поскольку все его тело затекло от долгого сидения.

— Не без этого, — беззлобно ответил он. — Но, главное, я понял, что связывает вас с моей матерью. Вы сообщницы, хитрые и эгоистичные. Больше мне не за что вас осуждать, Анжелина. Я не святой, я тоже грешил, совершал ошибки, лгал, клялся в любви, хотя мое сердце оставалось равнодушным. О боже! Как бы мне хотелось вновь оказаться в Барселоне, около Долорес! Около простой, прямодушной женщины, которая спала со мной потому, что я ей нравился! И только поэтому она предложила мне поселиться вместе с ней в деревне, окруженной апельсиновой рощей.

Задрожав от страха, готовая расплакаться, Анжелина воскликнула:

— Вы собираетесь уехать!

— Не сейчас. Я был бы последним глупцом, если бы позволил столь завидному наследству ускользнуть от меня. Я последую примеру своей матери и буду играть в эгоистов и рвачей, тем более что я должен считаться с моим юным братом Анри. А теперь я пойду в конюшню, я очень устал и хочу спать. Завтра я переберусь на улицу Нобль. Мои мечты разбиты на осколки и растоптаны вашими прелестными ножками. Но я внезапно возвысился. Моя дорогая, вас приветствует Жозеф де Беснак! Не ищите больше акробата Луиджи. Он улетел с последними звуками музыки.

Он, фиглярничая, поклонился и ушел. Уязвленная его высокомерием, Анжелина с трудом сдерживала рыдания. «Между нами невозможны ни любовь, ни дружба», — говорила она себе.

Анжелина встала, намериваясь скрыться в своей комнате и выплакаться, но внезапно ее охватила ярость. Не думая ни о чем, она бросилась к конюшне и схватила Луиджи в тот момент, когда он уже собирался войти туда.

— По сути вы такой же, как все мужчины! — гневно выкрикнула Анжелина. — Я уверена, что вас неприятно поразил только один момент из моего рассказа: вам было противно услышать о моей интимной связи с Гильемом Лезажем и о том, что доктор Кост принудил меня к физической близости. Я больше не та чистая и непорочная Виолетта, которую вы собирались соблазнить. Вы сами так сказали: соблазнить! Не было и намека на любовь, обязательства, помолвку. Мне очень жаль, если мои слова шокируют вас, но скоро будет вот уже пять лет, как я познакомилась с интимной жизнью своих современников. Я знаю, как высоко эти господа ценят девственность, ту самую девственность, которой стыдятся, когда речь заходит о них самих, если они достигают определенного возраста.

На темно-синем небе взошел месяц. Его молочный свет превратил Анжелину в какое-то фантастическое существо с белым лицом, горящими глазами и дрожащими губами.

— Да, свобода — это удел мужчин, — продолжала она. — Они получают удовольствие и исчезают, не думая о последствиях. Чем вы лучше Гильема? Кто поведает вам о том, что чувствует Долорес после вашего отъезда? Возможно, она беременна, и из-за вашего легкомыслия эта несчастная женщина будет вынуждена одна воспитывать ребенка. Вы собирались сделать то же самое со мной, завоевать меня, а потом бросить!

Луиджи слушал Анжелину, озадаченный ее неистовством, сквозь которое пробивалась горечь и унижение.

— Замолчите! — воскликнул он.

— Нет, я не замолчу! Я открыла вам свою душу! Я нашла в себе мужество рассказать вам о своем прошлом, а вы поворачиваетесь ко мне спиной, презираете меня.

— Черт возьми, я имею на это право! Год назад вы выдали меня жандармам, меня чуть не растерзала толпа разгневанных крестьян. Теперь я вернулся, и вы обхаживаете меня, потому что я сын вашей благодетельницы. К тому же вы сообщаете мне о том, как сумели провернуть махинацию с этим невинным ребенком, Анри.

Не помня себя от гнева и печали, Анжелина схватила Луиджи за плечи и прошептала, глядя ему в глаза:

— Это не махинация! Просто одинокие женщины попытались дать лучшую жизнь маленькому мальчику. Без согласия Жерсанды мой сын был бы байстрюком!

Анжелина стояла так близко к Луиджи, что он, охваченный настойчивым желанием, инстинктивно наклонился к ней, чтобы заставить ее замолчать. Крепко обняв молодую женщину, он припал к ее теплым губам. Это был грозовой поцелуй, насыщенный электричеством, от которого Анжелина не сумела уклониться. И она ответила на него с такой же страстью, жаждущая ласк, по которым так соскучилось ее молодое тело. Анжелину захлестнула волна нежности, растревожив все ее существо. Никогда прежде она не ощущала ничего подобного. Луиджи тоже поддался пьянящему чувству. Он был настолько потрясен, испытав совершенно новые, особенные ощущения, что едва не плакал.

Они отстранились друг от друга, словно их ударила молния, растерянные, оглушенные тем, что им только что довелось пережить.

— Простите меня, — сказал Луиджи. — Прежде я никогда не целовал женщину против ее воли. Разумеется, я ничем не лучше Лезажа!

— Ничего страшного, — сказала Анжелина, притворяясь равнодушной. — Спокойной ночи!

Анжелина пошла к дому. Наконец она очутилась в своей темной комнате. Она задыхалась, переполненная сильными эмоциями. Не раздеваясь, Анжелина легла на кровать.

«Почему так случилось, что этот мужчина приходится Жерсанде сыном? — возмущалась она. — Почему, Господи? Нас разделает столько препятствий!»

И хотя Анжелина была измучена, заснула она с трудом. На рассвете ее разбудила Розетта:

— Мадемуазель Энджи, недавно к нам в ворота постучала дама. У ее дочери не так давно начались схватки. Вам стоит поторопиться. Эти люди живут у дороги, ведущей в Кастильон, не доезжая до городка Мули. Дом с желтыми ставнями и горшками с геранью на подоконниках. Судя по всему, они люди зажиточные, у них водятся денежки. Там есть матрона, но муж, зная, какова ваша репутация, хочет, чтобы вы приехали.

— Сейчас соберусь, — ответила Анжелина, вставая. — Розетта, свари мне кофе, очень крепкий кофе. И подойди ближе. Дай я тебя поцелую. В последнее время ты часто бываешь грустной.

Розетта позволила Анжелине приласкать себя. Прижавшись щекой к щеке молодой женщины, она по-детски доверчиво улыбнулась.

— Да, я не такая веселая, как прежде. Но сегодня я чувствую себя лучше. Ах, родные! Они доставляют столько хлопот!

— И кому ты это говоришь? Мне хотелось бы, чтобы ты навестила мадемуазель Жерсанду, ведь я не смогу к ней забежать. Надеюсь, что Луиджи не станет ее мучить. Он собирается поселиться на улице Нобль. Представляешь, сегодня ночью я рассказала ему всю правду об Анри, Гильеме и даже о докторе Косте. Для меня это было тяжелым испытанием, но сейчас я себя чувствую так, словно освободилась от невыносимого бремени.

— Ну и ну! — буркнула Розетта. — Когда вы начинаете говорить, то никак не можете остановиться! Ладно! Сейчас нагрею воду. Чтобы вышло быстрее, я разожгу спиртовку, поскольку вчера я оплошала и огонь в камине потух.

Анжелина кивнула в знак согласия. Она надела серое платье, чистые чулки и заплела волосы в косы. Когда она спустилась на первый этаж, Розетта энергично вертела ручку кофемолки.

— Я запрягу Бланку.

— Хорошо, мадемуазель. Посмотрите, я сложила ваш халат и вытащила саквояж. Кофе скоро будет готов.

Охваченная нетерпением и одновременно страхом, молодая женщина вошла в конюшню. Кобыла приветствовала ее дружеским ржанием. Луиджи спал, свернувшись калачиком, в соседнем стойле на решетке для сена. Сложенный жилет служил ему подушкой.

«Как ему удалось туда забраться? — удивилась Анжелина. — А, он взял старое одеяло, которым я прикрываю ноги, когда идет дождь», — отметила она.

Анжелину неудержимо влекло к Луиджи. Она бесшумно подошла ближе и принялась рассматривать спящего акробата. Глядя на него, такого беззащитного, она почувствовала, что ее переполняет нежность, и это заставило ее сердце биться сильнее. Она любовалась чертами его лица, ставшего во сне еще более гармоничным, впилась взглядом в его соблазнительные красные губы. Расстегнутая рубаха не скрывала мускулистое тело со смуглой кожей.

«Моя любовная греза! — думала Анжелина. — Останешься ли ты грезой или я смогу полюбить тебя такого, какой ты есть?»

Анжелину обжигали воспоминания о вчерашнем страстном поцелуе. Молодой женщине пришлось сделать над собой усилие, чтобы не погладить спящего Луиджи по волосам, спадавшим ему на лоб. Она принялась взнуздывать кобылу. Бланка, всегда готовая размять ноги на просторе, стала бить копытом по полу.

— Бланка, стой спокойно! — проворчала Анжелина.

Вскоре она вывела кобылу во двор, где в небольшом сарае стояла коляска, и ловко запрягла Бланку. Тут к ней подбежала Розетта с саквояжем в руках и холщовым мешком, перекинутым через плечо.

— Идите пить кофе, мадемуазель Энджи. Я положила в него много сахара. А я пока отнесу ваши вещи в коляску и постерегу Бланку.

Они обменялись заговорщическими взглядами. Для них обеих был привычен такой стремительный отъезд, и они хорошо понимали друг друга. Розетта распахнула ворота настежь, потом взяла кобылу под уздцы.

Через пять минут Анжелина выехала на улицу Нобль. Ей пришлось немного натянуть вожжи, поскольку спуск был слишком крутым. Анжелина думала о воскресном обеде у отца. «Возможно, я вернусь в полдень, но разве можно быть в этом уверенной? Думаю, если что, Розетта предупредит папу, а мы съедим булочки вечером и обязательно вместе с ним».

Анжелина прогнала мысли о Луиджи из своей головы, равно как и их спор и страстный поцелуй. Для ремесла повитухи ей требовалась прочная основа, и такой основой служили доброта Огюстена, смех ее малыша, бесценные моменты, проведенные в обществе Жерсанды, Октавии и Розетты. «Мсье Жозеф де Беснак должен найти свое место среди нас. Иначе он уедет в Барселону, к своей Долорес».

Через полчаса Анжелина уже подъезжала к дому с желтыми ставнями. Она пустила Бланку широкой рысью по песчаной дороге, идущей вдоль Сала, немного обмелевшей в это время года. Едва Анжелина остановила кобылу, как из окна второго этажа до нее донеслись хриплые крики и стоны.

Темноволосый коренастый мужчина лет сорока выбежал на улицу и схватил кобылу под уздцы.

— Вы мадемуазель Лубе?

— Да. Я приехала так быстро, как только смогла.

— Поднимайтесь, прошу вас! Моя супруга совсем обезумела, такие у нее боли!

Перед глазами Анжелины предстала знакомая картина: комната, в которой собрался настоящий женский ареопаг — мать роженицы, бабушка, несомненно, сестра, кузина, тетушка или же соседка, все преисполненные самых добрых намерений. Они повернули к Анжелине встревоженные лица и в ответ на ее краткое приветствие облегченно вздохнули.

— Мадемуазель, схватки начались около четырех часов утра, — объяснила одна из женщин. — И они с каждой минутой становятся все болезненнее. Несчастная Эмма совсем рассудок потеряла.

— Я должна ее осмотреть. Прошу вас, посторонитесь.

Мельком Анжелина отметила, что для появления ребенка все было подготовлено: таз с горячей водой, чистые пеленки и распашонки. Все это находилось на массивном, потемневшем от времени деревянном комоде. Под окном стояли кувшины с холодной водой, а также два ведра, закрытые крышками, чтобы можно было справить нужду. Будущая мать корчилась под простыней, вздымающейся на ее огромном бесформенном животе. Она кричала и стонала, и это было похоже на крики и стоны умирающего.

— Мадам, я повитуха, — обратилась к ней Анжелина. — Я не смогу вам помочь, если вы не успокоитесь.

Женщина лет тридцати с вьющимися светло-каштановыми волосами испуганно посмотрела на Анжелину.

— Мне страшно, — пробормотала она. — Возможно, я умру. Мама сказала, что у меня всюду будут разрывы.

— Вы успокоитесь, если будете просто разговаривать со мной, — сказала Анжелина. — Могу ли я вас осмотреть?

— Да, конечно…

Соблюдая условности, присущие времени, Анжелина набросила себе на голову простыню и склонилась к промежности пациентки. Сначала она прощупала живот и при помощи деревянного рожка послушала, как бьется сердце ребенка. Затем она пальпировала шейку матки.

— Действительно, ждать осталось недолго, — сказала Анжелина, выпрямляясь. — Но я думаю, мадам, что вы родите двоих малышей!

Все женщины вскрикнули от неожиданности.

— Господь всемогущий! — простонала старая седая женщина. — Да разве такое возможно?

Смуглая девчушка буквально скатилась вниз по лестнице, чтобы сообщить новость отцу. Сосредоточившись на выполнении своей работы, Анжелина принялась мыть руки с мылом. Она предпочла скрыть, что один из младенцев должен был выйти ягодицами вперед.

— Дамы, мне потребуется ваша помощь! — обратилась к женщинам Анжелина. — Я сейчас вам скажу, как встать, чтобы мы сумели добиться хороших результатов.

И она расставила женщин по местам. Одни должны были держать ноги пациентки, другие — поддерживать ее сзади.

— Хорошо! А вы, мадам, теперь должны тужиться и при этом ровно дышать. Но если я попрошу вас не тужиться, вы должны незамедлительно выполнить мою просьбу. Тогда у вас не будет разрывов, чего вы так боитесь.

Вопреки своей воле Эмма кричала во все горло, однако тужилась. Лицо ее было искажено от боли, глаза едва не вылезали из орбит, лоб покрылся потом. Анжелина отбросила простыню, мешавшую ей, и опустилась на колени, радуясь тому, что изножие кровати не имело ни деревянной, ни железной спинки.

— Хорошо, мадам! Браво! Вы такая мужественная! Еще немного! Еще! Ребенок выходит!

Своими ловкими руками повитуха обхватила маленькое розовое тельце, едва увидев крошечные ягодицы.

— Мальчик! — воскликнула она в унисон с писком новорожденного.

Анжелина положила ребенка перед собой и перерезала пуповину. Мать, запрокинув голову, задыхалась.

— Отдохните немного, мадам. Как только вы почувствуете, что снова начались схватки, вы тут же будете тужиться.

— О нет! Нет! — вопила женщина.

И тут произошло нечто необычное — в комнату ворвался отец. Он услышал плач малыша и, потеряв терпение, взбежал на второй этаж. Мужчины редко присутствовали при родах, и мать Эммы попыталась остановить его. Но он принялся гневно возражать:

— Я имею право быть здесь! Если моей супруге суждено умереть, я хочу попрощаться с ней. Ведь она умрет, правда?

— Да нет же! — заверила его Анжелина. — Она преподнесет вам прекрасный подарок, мсье: двух малышей.

Через пять минут родился второй мальчик — точная копия своего брата-близнеца.

— Благодарю тебя, Господи! — прошептала самая старая из женщин и перекрестилась. — Благодарю тебя, Пресвятая Дева!

Атмосфера в комнате сразу разрядилась. Все принялись обсуждать рождение близнецов. Женщины радостно суетились вокруг повитухи, которая, перерезав пуповину, протирала промежность своей пациентки пеленкой, пропитанной водой с добавлением спирта.

— Мадам, вы можете собой гордиться, — тихо сказала Анжелина. — У вас два прелестных мальчика.

— Благодаря вам! — Женщина облегченно вздохнула. — Как только я услышала ваш голос, сразу же попыталась успокоиться. В последние дни у меня болело все тело — ноги, спина, живот. Я была уверена, что умру, что ребенок слишком крупный. Но я даже не чувствовала ваших рук!

— Однако первый вышел ягодицами вперед, — сказала одна из женщин. — Надо же, теперь понятно, почему ты была такой толстой. Похоже, вес у них нормальный, к тому же их двое!

Отец любовался своими сыновьями. Никого не стесняясь, он плакал от радости.

— Да благословит вас Господь! — повторял он.

Колокола на соседней колокольне пробили десять ударов. Анжелина удивилась. Ей казалось, что она пробыла здесь гораздо меньше времени. Она снова принялась за свою привычную работу, осмотрела малышей и стала ждать, когда отойдет плацента.

«Они развивались в одном пузыре, — рассуждала Анжелина. — Порой рождаются два совершенно не похожих друг на друга ребенка, а иногда даже мальчик и девочка».

Анжелина дала себе слово, что обязательно занесет в свой дневник все детали рождения близнецов. Когда она выполнила все свои обязанности, мужчина предложил ей спуститься вниз и выпить стаканчик вина.

— Это бланкет, знаменитое вино! Я получаю его из Ода. Оно действительно великолепно, мадемуазель. Я дам вам бутылочку.

Мать Эммы, ставшая бабушкой, заплатила Анжелине за услуги два луидора.

— Нет, это слишком много, — запротестовала повитуха. — Вполне достаточно двух серебряных франков.

— Да будет вам! Берите, — сказал отец. — Вы получите также лисички. Вчера я собрал их килограмма четыре в нашем лесу. А еще я вам дам черники. Нынешним летом она уродилась такой сладкой!

Анжелина искренне поблагодарила его, тронутая такой сердечностью и щедростью. Когда она подъезжала к укреплениям Сен-Лизье, колокола собора отбивали полдень. Заканчивалась воскресная месса.

«Я не опоздаю к папе на обед. И мы славно попируем!» — думала молодая женщина.

Улица Нобль, в тот же день, воскресенье, 24 июля 1881 года, в тот же час

Поздним утром Октавия услышала, как кто-то постучал в дверь. Овчарка насторожилась, но, потянув носом, тут же успокоилась. Служанка спросила, что за гость к ним пожаловал, и, услышав, что пришел Жозеф де Беснак, остолбенела, не зная, как ей поступить, радоваться или тревожиться.

— Входите, мсье. Мадемуазель еще спит, — тем не менее радушно сказала она. — Она так устала…

— Пусть спит. Здравствуй, славная Октавия! — воскликнул Луиджи, насмешливо улыбаясь. — Кажется, именно так надо обращаться к служанке? Мне еще предстоит научиться этому искусству, ведь я не привык считать себе подобных рабами.

Октавия лишилась дара речи и не знала, что делать. Она дорого заплатила бы за то, чтобы не оставаться наедине с этим странным человеком.

— Я вовсе не рабыня, — робко возразила она.

— У меня сложилось иное впечатление. Хорошо! Не покажете ли мне мои апартаменты? — добавил Луиджи, входя в вестибюль. — Я ведь старший сын. Надеюсь, все готово к моему приходу.

Желчный тон привел Октавию еще в большее замешательство. Перед появлением Луиджи она чистила картофель, не забывая следить за малышом Анри.

— Я могу провести вас в комнату, которую мадемуазель предоставляет в распоряжение своих редких гостей, — пробормотала она. — Последним гостем был лорд, да, лорд Брунел. Но вам придется довольствоваться только одной комнатой! И вы окажете мне любезность, если подождете, у меня же не десять рук.

Служанка вернулась в кухню. Луиджи отметил, что эта женщина вновь произвела на него сильное впечатление. Это забавляло молодого человека. Он пошел следом, напустив на себя высокомерный вид. Ломать комедию было для Луиджи единственным способом скрыть свою досаду, притупить более или менее осознанную жажду мести. А ведь Октавия не сделала ему ничего плохого! Впрочем, Луиджи, поборник справедливости, не был способен на подлость.

— Не торопитесь. По сути, я никуда не спешу. Давайте поговорим немного об этом ребенке. Такой маленький, такой милый с виду, он уже успел украсть у меня часть моего наследства.

— Откуда вы знаете? — удивилась наивная Октавия.

— Я мог бы сказать, что наделен даром предвидения, однако все на самом деле гораздо проще: вчера вечером Анжелина во всем мне призналась. По крайней мере, мне известно обо всех тех низостях, которые творились в стенах этого дома.

— Скажете тоже! Низостях! Вы преувеличиваете, мсье Жозеф! В то время, когда было принято решение об усыновлении, мадемуазель Жерсанда уже отчаялась найти своего сына, то есть вас. Да и Анжелина долго колебалась. Эта сделка была ей как нож в сердце.

Луиджи иронично усмехнулся. Он наблюдал за Анри, который сидел в небольшом плетеном кресле и вертел в руках шарик из бодрюша[20]. Лежавший рядом Спаситель дремал. Маленький мальчик был похож на Анжелину, но из-за золотисто-зеленых глаз и светло-каштановых волос сходство было неполным. Растроганный миловидностью малыша, Луиджи погладил его по щеке.

— О, не приставайте к нему! — воскликнула Октавия. — В кои-то веки он сидит спокойно. Скоро за ним придет Розетта. Сегодня они обедают у мсье Лубе, отца Энджи.

— Я не способен обидеть невинного крошку, — возразил Луиджи. — Но почему вы так зовете Анжелину? Разумеется, это очаровательное имя, но необычное.

— Лорд Брунел утверждал, что в Лондоне Анжелину звали бы Энджи. Это имя нам очень понравилось, мадемуазель и мне. Розетта тоже стала так ее звать. Больше ничего хорошего этот лорд не оставил нам!

Дородная Октавия приподняла крышку котелка, откуда тут же пошел ароматный запах белого вина, тмина и рыбы.

— Пахнет вкусно! — воскликнул Луиджи. — Когда будет подан обед?

Он вновь перешел на властный тон, не имеющий ничего общего с естественным. Но Октавия не заблуждалась на этот счет, ее невозможно было обмануть. Вздохнув, она принялась отчитывать Луиджи:

— Не утруждайте себя, не стоит важничать! Для вашего сведения скажу, что мадемуазель обедает в час дня, в гостиной.

— Вот уж не знал, что слуги позволяют себе разговаривать со своими хозяевами в подобном тоне! — Луиджи усмехнулся.

— До соответствующего распоряжения вы не мой хозяин, — раздраженно отозвалась Октавия.

В дверь постучали. Луиджи бросился открывать, уверенный, что пришла Розетта. Увидев Луиджи, девушка робко улыбнулась.

— Здравствуйте, мсье, — тихо сказала она. — Сегодня утром я не нашла вас в конюшне. А ведь я вам сварила вкусный кофе.

— Я ушел на рассвете, решил прогуляться по лесу, подышать свежим воздухом. Анжелина разбудила меня, выводя кобылу, но я притворился спящим.

— Да, ее вызвали в Мули. Он готов, малыш? Я должна отвести его к мсье Огюстену.

Розетта направилась в кухню. Октавия покачала головой.

— Ты никогда не опаздываешь, малышка. Ну, бегите, пока он не испачкался. Я слышала, как ты разговаривала с мсье Жозефом. Анжелина не пойдет к отцу? Тебе будет не по себе одной с этими людьми.

— Ба! Всегда можно поговорить о погоде. Я поступаю так, как мы договорились. Ты идешь, Анри?

Малыш подбежал к Розетте, которая часто брала его на руки, чтобы поцеловать. Но на этот раз она этого не сделала. Более того, когда Анри ухватился за ее юбку, она принялась отчитывать его.

— Нет, сегодня я не понесу тебя. Дай мне руку, ты уже большой мальчик.

— Нет, на лучки! — настаивал малыш, готовый расплакаться.

— Да возьми его наконец! — воскликнула Октавия. — Моя бедная Розетта, ты приучила его к ручкам, а теперь вдруг заартачилась!

Спаситель, стряхнув с себя оцепенение, счел необходимым залаять. Он разволновался, услышав, что его протеже начал плакать.

— И все же он пойдет сам! — заявила Розетта, нервно поглядывая по сторонам. — Я вовсе не заартачилась, просто у меня болит спина. Это Анри стал слишком тяжелым!

— Да что ты мелешь? — насмешливо сказала служанка. — Это Анри-то тяжелый? И незачем орать! Ты разбудишь мадемуазель. Анри, ты слышишь, похоже, у Розетты болит спина. Тебе придется идти пешком, мой бедный малыш.

Луиджи, присутствовавший при этой сцене, от души веселился. Он уже предвкушал, как теперь заживет, всегда сытый, в тепле. А эти небольшие стычки трех женщин будут развлекать его.

— Какой капризный ребенок! — воскликнул он, изображая негодование. — Меня воспитывали в строгости, приучали к дисциплине. Я не знал, что такое бархат и шелка. Из него вырастет мерзкий тип.

Никто не заметил появления Жерсанды. В голубом атласном пеньюаре, в ситцевом чепце, она неуверенной походкой шла по вестибюлю.

Старая женщина оперлась о дверной косяк. Увидев Луиджи, она мгновенно разволновалась и с трудом сдержала стон, готовый вырваться из груди. Ее сердце вновь бешено забилось, она стала задыхаться.

— Что происходит? — спросила Жерсанда, отдышавшись.

— Мадемуазель! Боже мой! Вам не стоило вставать, ведь доктор запретил! — запричитала Октавия.

— Меня разбудил плач малыша. Здравствуй, Жозеф. Здравствуй, Розетта. Ну, мое сокровище, в чем дело? — спросила Жерсанда, подходя к ребенку.

— Озетта — она злая, — всхлипывая, сказал Анри.

— Нет, Розетта всегда заботится о тебе. Ты должен ее слушаться. Знаешь что? Собака хочет размять лапы. Погуляй с ней на площади. Поторопись. И будь вежливым с мсье и мадам Лубе. Если будешь хорошо себя вести, завтра получишь ячменный сахар.

— Да, мама, — согласился обрадовавшийся Анри.

Жерсанда не забыла о воскресном обеде у сапожника. Смущенная, что вышла в наряде, который считала не слишком приличным, она поспешила уйти в свою комнату. Луиджи, не проронивший ни слова, бросил на Жерсанду недоуменный взгляд. У него пропало желание паясничать, поскольку ему было противно мучить старую женщину, к тому же, по всей видимости, больную.

— До скорого! Я буду держать Спасителя на поводке! — крикнула Розетта, которой удалось схватить Анри за руку.

Октавия и Луиджи остались одни. Служанка задумалась.

— Розетта не в духе, — доверительно сказала она. — Болит спина! В ее-то возрасте! Ладно. Я покажу вам вашу комнату, поскольку я уже освободилась. Затем я подам вам матлот из угрей.

— Секунду, моя славная Октавия! — воскликнул Луиджи. — Я хотел бы сказать два слова моей дорогой матушке.

— Хм! Если эти два слова приведут ее в такое же состояние, в каком она пребывала вчера вечером, то будет лучше, если вы оставите ее в покое. И я предпочитаю сообщить мадемуазель, что вы хотите с ней поговорить. Так к даме не входят, нет… Но… Вам следует научиться хорошим манерам, мсье Жозеф.

Столь властный тон немного охладил пыл Луиджи. Он решил, что лучше промолчать. Все происходило не так, как он рассчитывал. Он попытался раздразнить служанку, но та дала ему отпор. Жерсанда де Беснак вызывала у него жалость, и он напрасно пытался разбудить в себе ненависть к ней. Что касается Анжелины, его прекрасной Виолетты, он мечтал вновь увидеть ее, хотя и был глубоко разочарован из-за ее бурного прошлого.

«Два любовника, сын! — думал он, ходя по гостиной. — На мой взгляд, многовато. Но она такая красивая! А этот поцелуй! Черт возьми, этот поцелуй! После подобного поцелуя можно и умереть».

Внимание Луиджи привлекла небольшая картина в позолоченной раме. Это был портрет белокурой девушки с лицом Пресвятой Девы и ангельским взглядом.

— Черт возьми, кто это? — спросил он вполголоса.

Октавия, заставшая эту сцену, протянула руку в сторону картины.

— Это мадемуазель, когда ей было двадцать лет. В то время я уже знала ее, поскольку работала служанкой на ферме, расположенной недалеко от владений ее родителей. И могу вас заверить, что в жизни она была гораздо красивее. У нее была прозрачная кожа, она была такой изящной!

Смущенный акробат нахмурил брови и стал пристальнее вглядываться в портрет.

— Действительно, я мог бы догадаться, — отметил он.

— Она была миниатюрной, но сильной, как парень. И доказательством этого служит то, что она сумела вытащить меня из петли, когда я пыталась повеситься. Ей, мадемуазель, я обязана жизнью, хотя в тот момент я считала, что моя жизнь ничего не стоит.

— Почему?

— Я потеряла мужа и двухлетнюю дочку. Их унесла эпидемия холеры. Когда кладут в землю тех, кого любишь, мсье Жозеф, тебя пронзает такая сильная боль, что ты хочешь последовать за ними. Вот! Мадемуазель ждет вас.

Луиджи сдержал слова сочувствия, готовые сорваться с языка. Он осторожно вошел в комнату своей матери. Причесанная и напудренная, она сидела на кровати, откинувшись на две большие подушки. В ее голубых глазах блестели слезы. И Луиджи прочитал в них невыносимую тоску.

— Жозеф, теперь я выгляжу чуть лучше, не так ли? Как мило, что ты вернулся! Октавия сообщила мне, что ты собираешься обосноваться здесь. Знаешь, я так рада! Я хочу, чтобы здесь ты чувствовал себя как дома. Скажи мне, что тебе хотелось бы переставить, изменить. Если тебе нужны деньги, я могу немедленно дать их тебе. Они лежат в шкатулке, там, в шкафу.

Старая дама смотрела на Луиджи с таким отчаянием, что он, смутившись, отвернулся. Казалось, она хотела вобрать в себя его черты, жесты, даже дыхание.

— Мадам, я хотел бы прояснить кое-какие детали, — сказал Луиджи. — У меня уже возникли небольшие проблемы. Хотя я считаю себя способным играть роль какого-нибудь там Жозефа де Беснака, я требую, чтобы меня называли Луиджи. Раньше у меня был довольно глупый план прикинуться аристократом, но теперь я решил от него отказаться.

— Что ты хочешь этим сказать? — взволнованно спросила Жерсанда слабым голосом.

— Я собирался с сегодняшнего дня бросать на ветер ваши деньги, тратить ваше состояние на наряды, постричься, приобрести золотые часы, заколки для галстуков, но теперь меня это все не забавляет. Вчера вечером я сообщил Анжелине, что Луиджи исчез. Но с тех пор мне не по себе, поскольку я жил с этим другим «я» двадцать лет. Выбор был трудным, но я предпочитаю оставаться Луиджи — цыганом, не имеющим ни стыда ни совести. Итак, я не желаю больше слышать это имя — Жозеф. И я ни за что не стану делать вид, что я не тот, кем являюсь на самом деле.

Жерсанда поспешно согласилась с Луиджи, хотя и не понимала, почему это было так важно для него.

— И не надо строить иллюзий. Я буду жить у вас, но только потому, что не хочу подпортить репутацию повитухи Лубе и прелестной Розетты. Одинокий мужчина, да еще странно одетый, который наслаждается обществом двух молодых женщин… Да это вызовет скандал! Пусть Анжелина не может служить образцом добродетели, но зачем выводить из заблуждения порядочных горожан? Она потеряет своих пациенток, а те лишатся первоклассных услуг. Я не собираюсь взваливать на себя такую ответственность!

Старая дама вздрогнула, услышав, в чем Луиджи обвиняет Анжелину.

— Какие же сплетни позволяют тебе ставить под сомнение добродетель этой молодой женщины?

— Это не сплетни, а ее собственное признание. Я удостоился откровенной исповеди, и это было сделано по всем правилам. Это было потрясающе! Я возомнил себя кюре и отпустил ей все грехи.

— А она? Надеюсь, ты не открыл ей всей правды обо мне? Сейчас она, должно быть, меня проклинает.

— Нет, я сохранил в тайне ваш отвратительный поступок, мадам. Успокойтесь! Я не собираюсь сеять смуту, поскольку и сам заинтересован, чтобы ваше окружение сохраняло о вас хорошее мнение. Так продолжим наш маскарад! Будем примеривать образы потерянного и вновь обретенного сына и матери, которую все считают жертвой злого рока. В таком случае все будут думать, что когда-то вы меня хоть немного любили… Но на самом деле ваша страсть к роскоши оказалась сильнее материнской любви. Говоря откровенно, мне с этим трудно смириться. Потребуется чудо, чтобы я когда-нибудь начал испытывать к вам хотя бы каплю уважения.

Мертвенно-бледная Жерсанда прижала одну руку к груди, а другой вытерла носовым платком виски.

— Я не могу упрекать тебя, Луиджи, — сказала она. — И все же ты сделаешь мне прекрасный подарок, поселившись в моем доме. По крайней мере, я буду знать, что ты здесь, я буду видеть тебя, слышать твой голос, твои шаги. Прости, у меня больше нет сил. Мне надо немного отдохнуть. Скажи Октавии, что я не голодна. И даже если ты в этом не заинтересован, знай, что отныне этот дом принадлежит тебе, равно как и мои капиталы, и владения в Лозере, и прекрасный городской дом в Пюи-ан-Велэ. Как только я почувствую себя лучше, мы пойдем к нотариусу и оформим все документально. Теперь, прошу тебя, возьми деньги из шкатулки. Купи себе лошадь, коляску или фаэтон и… скрипку.

— Пианино. Здесь найдется место для пианино? — спросил Луиджи с просветлевшим от радости лицом.

Сейчас он был похож на довольного ребенка. Жерсанда на мгновение закрыла глаза. По ее щекам текли слезы. Она на секунду увидела сына таким, каким он был в детстве, если бы в столь раннем возрасте он мог бы восхищаться.

— Тебе было очень плохо в монастыре? — задыхаясь, спросила Жерсанда.

— Нет, учиться музыке было для меня истинным счастьем. Я стал страдать гораздо позже, когда отправился завоевывать мир. Но удача улыбнулась мне. Я встречал милых, нежных особ, которые дарили мне ласку и примирили меня с женским полом. Но оставим эту тему. Вы устали. Вам надо беречь себя, пока вы не оформите на меня наследство у нотариуса.

С этими ядовитыми словами Луиджи вышел из комнаты. Старая дама, содрогаясь от рыданий, шептала:

— Он не взял деньги из шкатулки, мой малыш, мой ребенок! Мой Жозеф… Как мне хотелось бы ласкать тебя, баловать!

У Жермены и Огюстена Лубе, в тот же день

Анжелина, держа Анри на коленях, стала есть булочку. Ее отец откупорил бутылку игристого вина. Сначала он налил вина своей супруге. По такому случаю Жермена встала с постели. Хотя она чувствовала себя уставшей и была бледной, хорошее настроение и отменный аппетит предвещали скорое выздоровление.

— Давайте выпьем за нашу семью, — предложила она. — Какой чудный получился обед благодаря тебе, Анжелина, и тебе, Розетта. Я никогда не ела таких вкусных булочек.

— Спасибо, мадам. Мне нравится печь.

— И ты положила черники столько, сколько нужно, — похвалил Розетту сапожник. — Я славно поел.

Огюстен Лубе улыбался. Розетта еще никогда не видела сапожника таким веселым, и это пробудило у нее тягостные воспоминания. С самого начала она с тяжелым сердцем поглядывала на Огюстена Лубе, особенно когда он покровительственно смотрел на Анжелину. Он тепло называл ее «моя дочь». Точно так же он вел себя с малышом Анри. «Пусть мсье Лубе суровый человек, пусть он хотел отречься от своей дочери, тем не менее он сильно ее любит и никогда не причинит ей зла, — думала Розетта. — И малышу тоже. Он не хотел его знать, он стыдился его, но сейчас он так ласков с ним. Как бы мне хотелось иметь такого отца!»

Обед превратился для Розетты в настоящую пытку. У нее пропал аппетит, и она жалела, что все так получилось. А ведь она с таким нетерпением ждала этот воскресный обед… Булочки казались ей пресными и безвкусными, игристое вино тоже. До нее словно сквозь туман доносились смех, разговоры, лепет Анри. Ей было стыдно, она чувствовала себя дрянной девчонкой.

«Из-за меня малыш заплакал, а он такой милый! — думала Розетта. — Но если бы я взяла его на руки, я осквернила бы его. Я больше не хочу, чтобы он меня целовал. Нет!»

Анжелина была так счастлива, что почти не смотрела на Розетту. При других обстоятельствах она заметила бы, что ее подруге нехорошо, но она буквально упивалась этими мгновениями нежданного счастья. Она даже не мечтала, что однажды, сидя за столом с отцом, будет смотреть, как он обнимает Анри. Такой поворот событий придавал ей оптимизма. Она даже подумала, что Гильем теперь не будет ее мучить и что Луиджи к ним привыкнет. Когда она вспоминала, как целовалась с Луиджи вчера, ее пробирала восхитительная дрожь.

— А черника? — вдруг вспомнила Жермена. — Я сварила бы варенье, но это долго… К тому же я не умею. Не надо разбазаривать ягоды. Какой он щедрый, этот мсье!

— Разрази меня гром! Он должен быть щедрым! — Огюстен усмехнулся. — Два сына сразу!

Не вдаваясь в интимные подробности, Анжелина, едва приехав, рассказала о появлении в Мули на свет близнецов, восторгаясь, что столь необычные роды прошли так быстро.

— Мы сварим варенье, и я принесу вам горшочек, — пообещала она. — Правда, Розетта? Розетта!

— Да, мадемуазель. Простите, я задумалась. Последнее время я какая-то рассеянная.

Огюстен назидательно поднял вверх указательный палец и серьезно сказал:

— Не надо быть рассеянной, малышка. Некоторые оплошности могут нам дорого стоить. Кстати, запирайтесь на ключ и возьмите к себе овчарку. Я видел странного типа, акробата. Он нес футляр для скрипки. Возможно, эти люди понимают толк в музыке, но они способны украсть кошелек или лошадь. И еще, Анжелина, я советую тебе оставить Бланку в нашей конюшне, тем более что ты приехала сюда прямо из Мули. Разрази меня гром! Ты можешь пойти на улицу Мобек, я не стану тебя ругать.

Сапожник расхохотался. Но тут заговорила Анжелина:

— Папа, не стоит бояться этого человека. Я ждала окончания обеда, чтобы поговорить о нем. Речь идет о Жозефе де Беснаке, который называет себя Луиджи. Он сын мадемуазель Жерсанды.

— Луиджи? — воскликнул сапожник. — Разрази меня гром! Луиджи… Это тот самый, которого ты обвиняла в преступлениях, совершенных Блезом Сегеном? Значит, он не умер? В газетах писали, что спустя какое-то время после побега он, вероятно, умер в лесу. Надо же! Я хорошо помню, что ты по уши увязла в этой истории. Но скажи мне, он не гугенот? Его престарелая мамаша должна сгорать со стыда, видя, что ее безбожный отпрыск ходит в таком наряде.

— Нет, он не гугенот, — прервала отца молодая женщина. — И он никому не причинит вреда в нашем городе. Этот человек одевается не так, как другие, но это не значит, что он вор. Он талантливый музыкант, артист!

— Артист! Какое высокопарное слово! — усмехнулся сапожник, уловивший интонации Анжелины.

Огюстен Лубе не был глупцом и умел распознавать некоторые знаки. «Как она его защищает! — подумал он. — Не удивлюсь, если он ей нравится, этот Луиджи. Черт возьми! Если она выйдет за него замуж, то обеспечит себе безбедную жизнь. Все пойдет своим чередом, учитывая, что малыш носит ту же фамилию. Анжелина де Беснак! Что ты на это скажешь, Адриена? Наша малышка будет богачкой до конца своих дней!»

— Увы, первая встреча с Жерсандой прошла не слишком удачно, — произнесла в этот момент Анжелина. — Луиджи не может ей простить, что она бросила его через два месяца после его рождения.

— Поверь мне, позже он найдет оправдание для своей матери, прельщенный богатым наследством, — сказала Жермена.

Они продолжили обсуждать возвращение Жозефа де Беснака. Анри в сопровождении овчарки ушел играть во двор. Розетта последовала за ними. Внимание девушки привлекла беседка из виноградных лоз. Розетта сорвала кисть еще незрелого винограда и попробовала его. Между листьями летали осы.

— Анри, смотри, как бы они тебя не ужалили, — сказала малышу Розетта, которую вывели из оцепенения кислые ягоды. — Ты видишь этих маленьких жужжащих насекомых? Они могут тебя ужалить, и тебе будет очень больно.

Ребенок еще дулся на Розетту. Это было в его характере. Едва Анри исполнилось два года и восемь месяцев, как он, сын Гильема, стал более капризным и обидчивым.

— Ты плохая, Озетта, — заявил Анри.

— А ты даже не умеешь выговаривать букву «р». Надо говорить Розетта, а не Озетта, крестная, а не клестная, — рассердилась Розетта, внезапно ощутив желание отругать ребенка. — Разве я зову тебя «Ани»?

Уязвленный мальчик бросился к Розетте и слегка шлепнул ее по руке, как это часто делала Октавия, когда он ее не слушался.

Встретив сопротивление малыша, который, гордо подняв голову, гневно смотрел на нее, Розетта пришла в ярость.

— Да, я плохая! — воскликнула она, давая Анри пощечину. — Получай! Это послужит тебе хорошим уроком!

Анри тут же заревел от страха, широко открыв рот и закрыв глаза. Анжелина, видевшая эту сцену из окна, выбежала во двор. Возмущенная, она накинулась на Розетту:

— Как ты посмела его ударить? Ты что, лишилась рассудка? Такого маленького ребенка! Ты надоела ему со своими разговорами о букве «р»! Он еще ничего не понимает!

Анжелина схватила сына на руки и приласкала его. Малыш заплакал еще громче, прижавшись к ее груди. Его лицо стало пунцовым.

— Мне очень жаль, мадемуазель Энджи, — прошептала Розетта. — Но вы же сами видели, он шлепнул меня по руке. Мои братья никогда не осмеливались так вести себя со мной!

— Его шлепок не причинил тебе боли, — продолжала возмущаться Анжелина. — Возвращайся на улицу Мобек, я привезу Анри в коляске. Анри, малыш мой, ты будешь рад прогуляться в экипаже. Мы сделаем большой круг, поедем вдоль леса, а ты вместе со мной будешь держать вожжи.

Анжелина успокаивала сына все новыми заманчивыми обещаниями, и он постепенно затих, перестал плакать. Жермена и Огюстен не вмешивались, хотя они оба в глубине души считали, что Розетта поступила правильно.

Розетта, словно ничего не видя вокруг, вошла в кухню, чтобы попрощаться с ними:

— До свидания, мадам, до свидания, мсье.

На душе у нее было тяжело. Она едва сдерживала рыдания и запаниковала, охваченная ужасом. У Розетты создалось впечатление, что все рушится, что у ее ног разверзлась пропасть. Пройдя через ярмарочную площадь, она свернула на крутую дорогу, ведущую в Сен-Жирон, а затем пошла по широкому лугу, примыкавшему к реке.

— Я больше никому не причиню зла, — шептала она. — Никогда и никому…

Глава 10

Розетта

Сен-Лизье, улица Нобль, в тот же день, три часа спустя

Анжелина пришла к Жерсанде де Беснак в семь часов вечера. Небо начало покрываться облаками, а на горы, видневшиеся на горизонте, опустился серый туман. Октавия, стоя около раковины, вытирала посуду и ставила на стол чистые тарелки и стаканы.

— Я привела Анри, — сообщила молодая женщина. — Сегодня его надо уложить пораньше. Он устал и, самое главное, не спал после обеда. Сейчас я его искупаю.

— Я делзал вожжи Бланки! — крикнул Анри.

— Да, мой малыш, ты теперь настоящий кучер, — радостно отозвалась служанка.

— Возвращаясь от отца, я поехала вдоль дубравы, а затем вдоль укреплений. Добравшись до улицы Мобек, я расседлала кобылу, и вот мы здесь. Как чувствует себя мадемуазель? Луиджи уже обосновался в доме?

Октавия заметила, что Анжелина нервничает, но объяснила ее нервозность надвигающейся грозой.

— Я сама искупаю Анри. А ты лучше навести мадемуазель. Я помогла ей одеться, и она села в свое любимое кресло в гостиной. Что касается твоего Луиджи, то он просто бесноватый! Конечно, он поселился у нас. Но если он будет продолжать в том же духе, я сойду с ума. Представь себе, обед я должна подавать ему на круглый стол, тот, что около окна. Сегодня я приготовила салат из лука-порея и матлот из угрей. Знаешь, матлот мне удался! Он пробует, требует соли, затем белого вина и говорит, что все это невкусно. Потом мсье требует кофе со свежими сливками, но по воскресеньям я не делаю сливки!

— Мне очень жаль тебя, моя бедная Октавия. Я полагаю, что он нарочно ведет себя так вызывающе.

— Разумеется. Я тоже не считаю его плохим парнем. Хорошо хоть, что ему нравятся его «апартаменты», как он говорит. Просторная комната на третьем этаже с видом на горы, которую так любил лорд Брунел… Мсье играет на скрипке.

Анжелина кивнула. Едва войдя в дом, она услышала звуки музыки. Поцеловав Анри, она направилась в гостиную, где Жерсанда раскладывала пасьянс на круглом столике.

— Мадемуазель, я так рада видеть вас здесь, за вашим любимым занятием… Какое прелестное платье! Я что-то его не припомню.

— Этот наряд я собиралась надеть на твою свадьбу с доктором Костом. Платье из шелка с жемчужной манишкой и вышитыми цветами… Чудо! Но теперь меня не интересуют все эти вещи, все эти наряды, драгоценности. Боже мой! Если бы ты знала, каким жестоким был сегодня утром Луиджи! Он посоветовал мне держаться до тех пор, пока мы не сходим к нотариусу и не оформим его наследство. Я долго плакала.

— Он действительно переигрывает! — возмутилась молодая женщина. — Ничто не оправдывает такое его поведение!

— Неважно, малышка. Мой сын вернулся и поселился в этом доме. Как только я подумаю, какой он красивый, как хорошо ему здесь, так сразу становлюсь больной от счастья. Пусть Луиджи решил мучить меня, но хочу заметить, что он сразу сделал выбор и поселился у меня, у своей матери. Я должна быть мужественной и доказать Луиджи, что люблю его всей душой, всем сердцем. Со временем он простит меня.

— Конечно он простит вас, будьте уверены.

Анжелина продолжала стоять, что смущало Жерсанду. Старой даме хотелось поговорить с Анжелиной за чаем, что стало уже традицией.

— Присядь, прошу тебя, — сказала Жерсанда. — Энджи, зачем ты рассказала Луиджи всю правду о себе?

— А разве я могла поступить иначе? Ему надо было объяснить историю усыновления Анри, то, как мы пришли к подобному решению. Теперь он презирает меня и стрижет нас всех под одну гребенку.

— Мы заставим его изменить свое мнение о нас, — заявила немного повеселевшая Жерсанда. — Боже мой, как я проголодалась! Позвони Октавии, пусть она принесет нам чай и печенье.

— Я скажу ей об этом перед уходом. Простите меня, мадемуазель, но я должна вернуться. Мне надо поговорить с Розеттой. В доме отца я отругала ее, потому что она дала Анри пощечину. Никак не пойму, почему она стала такой раздражительной. Когда она грустит, я вхожу в ее положение и ни в чем не упрекаю. Но если она и впредь будет срывать свое раздражение на моем ребенке, я этого не потерплю.

— Послушай меня, Энджи. Анри сейчас в том возрасте, когда все дети начинают капризничать. Порой он даже становится невыносимым, если мы не идем у него на поводу.

— Нет, тут дело в другом. Розетта набросилась на него без серьезного повода. В конце концов, ему только три года! Он беззащитный ребенок!

— Господи, что за суета! — простонала старая дама. — Иди и скорее возвращайся ужинать вместе с Розеттой. Возможно, Луиджи по достоинству оценит ваше общество, раз мое ему не нравится. Кстати, отныне его надо звать Луиджи, а не Жозеф.

— А! — Молодая женщина усмехнулась. — До чего же мсье привередливый! Вчера вечером он утверждал, что стал Жозефом де Беснак. Заметьте, мадемуазель, если мой маленький Анри капризный, то ваш сын еще капризнее. А ведь ему больше тридцати лет!

Произнеся эту гневную тираду, Анжелина повернулась к старой даме спиной и вышла из гостиной. Благодетельница Анжелины лишилась дара речи от изумления.

Розетта слушала звон колоколов Сен-Лизье. Колокола собора словно отзывались на басы колоколов колокольни. В соседних деревнях тоже били колокола. Было шесть часов вечера.

Этот веселый концерт убаюкивал Розетту. Сидя на склоне холма, она любовалась вершинами Пиренеев, неровная линия которых словно разрезала темно-лиловое небо. Чуть дальше, с севера, со стороны бескрайней равнины плыли черные тучи, рассекаемые серебристыми молниями.

«Гроза обойдет нас стороной. — Розетта вздохнула. — Очень жаль!»

У Розетты возникло желание броситься в Сала, но река сильно обмелела. Возможно, зимой, когда течение становилось бурным, девушка поддалась бы искушению. Но сейчас ее обуревали сомнения. «Я не могу причинить такое горе мадемуазель Энджи. Если мое тело найдут на скалах, как тело ее несчастной матери, мадам Адриены Лубе, она будет слишком сильно страдать, моя хозяйка», — думала Розетта, жуя соломинку.

После побега Розетта вновь стала называть Анжелину своей хозяйкой, поскольку та повела себя с ней именно как хозяйка.

«Разумеется, я больше ей не сестренка! Не надо было бить малыша. Где это видано: служанка бьет сына своей хозяйки!» Розетта уже сожалела о своем поступке. Тяжело вздохнув, она расправила подол юбки. Серая с розовыми цветочками юбка из легкой ткани разорвалась в двух местах, когда Розетта пробиралась сквозь заросли ежевики на вершине холма.

— Ну и плевать, — сказала Розетта вполголоса. — Я больше никогда не буду такой кокетливой… Она растоптана, моя молодость!

И Розетта сорвала с головы белый ситцевый чепец, чтобы вытереть пот, стекавший со лба.

— Будет лучше, если я пойду ко всем чертям. О, если бы я знала, где сейчас мой братишка Реми, я забрала бы его, и мы вдвоем, только с ним вдвоем, отправились бы бродить по дорогам.

Реми был старшим из братьев Розетты. Когда Реми исполнилось восемь лет, его отдали в подпаски, хотя у него не было даже сабо. Мальчик часто болел, плохо питался, всегда ходил в рваной одежде. Велика была вероятность, что он не выживет в суровом горном климате.

— Честное слово, надо всей нашей семьей висит проклятье! — вдруг выкрикнула Розетта.

Лицо ее стало суровым, губы задрожали. Она растерянно смотрела на крыши Сен-Лизье, на зубчатую башню монастыря. Розетта считала, что могла бы стать счастливой в этом городе, научиться читать, спала бы, не опасаясь, что в ее кровать залезет отец, как залез он в кровать Валентины, когда у той едва начала расти грудь.

— Он поимел меня, это дерьмо! — Розетта выругалась. — Теперь из-за него я больше не могу вернуться к мадемуазель Энджи. Нет никаких сомнений, что она разлюбила меня и с позором выгонит из дома.

Проклиная судьбу, девушка покачала головой. Еще несколько часов назад смерть казалась ей избавлением, но теперь ей не хватало смелости покончить с собой.

— Черт возьми! У меня нет веревки, и я не могу повеситься, — насмешливо произнесла вслух Розетта. — Единственное, что я могу сделать, — это уйти отсюда.

Розетта встала, поправила юбку и пошла по узкой тропинке, вьющейся вдоль пастбища. На нее смотрели овцы, лежавшие в тени дуба. Девушка шла быстро и разговаривала сама с собой:

— Я наймусь работать на ферму или на завод в Тулузе. Мадемуазель Энджи не будет за меня стыдно, и она больше не станет плакать из-за меня. А как она рассердилась! Она никогда не говорила со мной таким тоном, никогда… Так мне и надо! Зачем было трогать ее малыша?

Загрохотал гром, молния пронзила небо. Тут же раздался второй раскат грома, глухой, внушающий ужас. Гроза приближалась. Вскоре с неба стали падать крупные теплые капли, сначала редкие, потом все более частые.

Розетта восприняла грозу как благословение. Она, радостно размахивая руками, принялась бегать по полю. Когда она была маленькой девочкой, взрослые говорили ей, что она при грозе не должна ни бегать, ни размахивать руками, поскольку в нее может попасть молния.

Но сейчас Розетту это ничуть не беспокоило. Она словно бросала вызов разбушевавшейся стихии в надежде, что та вырвет ее из мира живых.

Сен-Лизье, в тот же день

Анжелина бежала под проливным дождем по улице Нобль. Она искала Розетту в доме, на чердаке, в мастерской сапожника, в конюшне — одним словом, везде. Она даже сбегала на соседнюю улочку и, перегибаясь через крутые уступы скалы, звала девушку, полагая, что та спряталась в заброшенном саду.

Теперь, обезумев от волнения, Анжелина упрекала себя за то, что обошлась так грубо с Розеттой, которую любила как сестру. «Господи, сделай так, чтобы она оказалась у мадемуазель! Пусть я сразу же увижу ее, едва войду в дом… Нет, пусть я услышу ее голос, пусть она будет в кухне с Октавией! Так надо!»

Но чуда не произошло. Служанка с изумлением открыла дверь.

— Да ты вся промокла! О чем ты думаешь? Почему ты не надела плащ и не взяла зонтик? А где Розетта? Мадемуазель сказала мне, что вы придете вдвоем.

— Господи! Так Розетта не у вас? Октавия, она ушла из-за меня.

— Ушла, ушла… И куда? Куда она может пойти? Да она пошла погулять, ее застигла гроза и малышка где-нибудь спряталась.

— Возможно, — прошептала молодая женщина.

Появился Луиджи. Он бесшумно спустился по внутренней лестнице со второго этажа. На нем была просторная белая рубашка с широкими рукавами, волосы он собрал в хвост на затылке. Луиджи приветствовал Анжелину кивком, хотя был очень рад ее видеть.

— Похоже, вы чем-то взволнованы, — сказал он.

Смущенная Анжелина кивнула, растерянно глядя по сторонам.

— Это из-за Розетты. Я не знаю, где она. Приехав домой от отца, я поставила Бланку в конюшню, а в дом не заглянула, уверенная, что Розетта там. Но ее нет!

— О, пустяки! — воскликнул Луиджи. — Прелестная девушка ее возраста имеет право на свободу, особенно по воскресеньям.

— Вы плохо ее знаете! — вспылила Анжелина. — Розетта никогда не уходит, не предупредив меня. Просто я отчитала ее, обошлась с ней грубо сегодня.

Смутившись еще больше, Анжелина рассказала о том, что произошло в доме ее отца. На эту исповедь ее толкнула бессознательная тревога, ей казалось, что искреннее признание поможет противостоять судьбе.

— Не стоит нервничать, Энджи, — проворчала Октавия. — Сегодня у Розетты было плохое настроение. Послушай, в полдень она даже отказалась брать малыша на руки. Кроме того, не надо потакать ей, нельзя, чтобы она думала, что может своевольничать. Если бы не ты, она до сих пор просила бы милостыню. Ты правильно сделала, что отругала ее. Нет, дать малышу пощечину! Где это видано!

Луиджи пожал плечами, а потом сурово произнес:

— У вашего малыша, судя по всему, скверный характер. Если уж нельзя наказывать капризного сорванца… Впрочем, теперь ясно, в кого пошел этот парнишка!

— Что вы хотите этим сказать? — возмутилась Анжелина. — Мне кажется, что я терпеливая и совсем нетребовательная.

— О! Он же не родился от Святого Духа, ваш дорогой Анри. У него есть отец, как и у всех остальных.

Измученная Анжелина не удостоила Луиджи ответом и направилась в гостиную. До Жерсанды доносились обрывки разговора, и она спросила молодую женщину, едва та вошла в комнату:

— Если я правильно поняла, ты ищешь Розетту? Не волнуйся. Она вернется до наступления ночи. Она обиделась и поэтому решила немного пройтись. Она уже не ребенок! Мы часто обращаемся с ней как с девочкой, но в таком возрасте ты уже родила своего малыша.

— Да, вы правы. И я поехала в Бьер на ослице через ущелья Пейремаля, пользующиеся дурной славой. Моего отца это всегда беспокоило, а у меня вызывало смех. Я ошибалась… Мадемуазель, я так волнуюсь! Розетта загрустила после того, как навестила свою сестру. А я таким резким тоном отправила ее на улицу Мобек! Я обошлась с ней как со служанкой, о чем очень жалею. Для меня она член семьи.

Стоя на пороге гостиной, Луиджи прислушивался к разговору. Потом он с беззаботным видом сделал шаг вперед. В его глазах сверкали ироничные искорки.

— Это вам свойственно, Анжелина. Вы часто бываете несправедливой, втаптываете людей в грязь. Уж я-то знаю!

— А, это вы! Этот разговор вас не касается. К тому же я принесла вам извинения, причем самые искренние. Как долго еще вы собираетесь попрекать меня моими прошлыми ошибками?

— Все, что происходит под этой крышей, касается меня. Я у себя дома, в отличие от вас.

Жерсанда пристально смотрела на разложенный пасьянс. Она не осмеливалась возражать, боясь противоречить своему вновь обретенному сыну.

— В таком случае я ухожу! — воскликнула Анжелина. — Я подожду Розетту на улице Мобек! Я хотела найти поддержку, немного успокоиться, но я ошиблась адресом.

— Энджи, не волнуйся ты так, — умоляюще сказала старая дама.

Но уязвленная Анжелина уже бежала к выходу. Вскоре хлопнула входная дверь.

— Э! Да своими криками вы разбудите малыша! — проворчала Октавия. — Правда, это сокровище спит без задних ног.

Луиджи был разочарован. Он считал Анжелину более стойкой. Хотя нет, его расстроил ее внезапный уход. Уже само присутствие Анжелины доставляло ему удовольствие, хотя они и продолжали обмениваться колкостями.

— Ну и характер! Жаль, что мой приемный брат был зачат двумя столь страстными людьми. Не надо хмурить брови, мадам. Я видел Гильема Лезажа в деле. Можно было подумать, что он проглотит Анжелину живьем. Впрочем, некоторые женщины любят грубиянов.

— Только не она, — возразила Жерсанда. — К тому же ты сам принадлежишь к их числу.

— Я запрещаю вам судить меня. Я всегда уважал женщин и никогда ничего не навязывал им.

Луиджи замолчал, подумав, что только что солгал. Накануне он властно поцеловал Анжелину, не дав ей никакой возможности уклониться. «Но это ей понравилось, — мысленно оправдывал он себя. — Держу пари, она сгорала от желания».

Разочарованный, он развернул субботнюю газету «Пти Журналь», на которую Жерсанда де Беснак подписывалась с момента своего приезда в Сен-Лизье. Он пробежал глазами крупные заголовки, потом сложил газету. Мать наблюдала за Луиджи, удивляясь тому, что ощущала себя счастливой, видя сына сидящим в гостиной. Несмотря на холодное отношение к ней, он был здесь, рядом. Сейчас Октавия подаст им ужин. Какое чудо! Жерсанда никогда не проявляла такого интереса к любому другому человеку, только к сыну.

— Луиджи, завтра мы займемся покупкой пианино. Мы можем поставить его здесь, в гостиной.

— Нет, в моей комнате. Я не хочу, чтобы меня беспокоили ваша служанка и этот ребенок.

Луиджи время от времени клал ногу на ногу, покусывая большой палец. Перспектива играть на музыкальном инструменте, о котором он с детства мечтал, прельщала его, но сейчас он беспокоился за Розетту. «Она может встретить негодяя, если отправится в деревню. Скоро наступит ночь. Надеюсь, что она вернется домой», — говорил он себе.

В гостиную молча вошла Октавия. Она взглянула на Жерсанду, потом на Луиджи.

— Мадемуазель, может, разжечь огонь, ведь идет проливной дождь?

— Да, конечно. Я люблю, когда в такое время горит огонь.

Луиджи хотел было встать, чтобы растопить камин, но тут же опомнился, решив, что он должен побороть свою услужливость.

— На вечер я приготовила зеленую фасоль. Думаю еще разогреть мясо под винным соусом, оставшееся с обеда. Мсье Луиджи, могу ли я взять газету, если вы ее прочитали?

— Берите, берите! — Он вздохнул. — Тем более что я не люблю читать газеты. У меня есть собственное мнение об этом мире, и мне плевать на мнение журналистов. Слишком часто человеческая низость заполняет колонки газет. Журналистам нужны сенсации, ужасы.

— А вот я получаю истинное наслаждение, читая романы-фельетоны, — сказала Октавия. — «Нана» Эмиля Золя[21]… Ранним утром, когда я одна в кухне, я читаю, чтобы отвлечься от разных мыслей.

— Этого романиста обвиняют в том, что он пишет всякие нелепости, — заметила Жерсанда. — Но я высоко ценю Золя.

— Что касается меня, то я предпочитаю философов Древней Греции, — заявил Луиджи. — Увы! Бродя по дорогам, я не имел возможности окунуться с головой в античную литературу, Но у вас прекрасная библиотека, мадам, и я рассчитываю наверстать упущенное.

Лицо старой дамы озарила улыбка. Она расценила эти слова как обещание. Ее сын не собирался покинуть ее украдкой.

— Все эти книги принадлежат тебе, — сказала Жерсанда с таким подобострастием, что молодой человек смутился.

Октавия смяла несколько газетных листов и, наклонившись, положила их в очаг, а сверху хворост. И вновь Луиджи едва удержался, чтобы не предложить ей свою помощь.

— И то правда, в газетах иногда пишут мерзкие вещи, — сказала служанка, выпрямляясь и держа газетный лист в руке. — Послушайте, мадемуазель: «Зловещая находка в квартале дубильщиков Сен-Годана. Привлеченные зловонием, пара рабочих обратилась к жандармам. Те нашли разложившийся труп женщины, умершей в трагическом одиночестве».

— В Сен-Годане! — воскликнула Жерсанда. — Боже мой, какой ужас! Мы были там во вторник. Более того, Розетта навещала сестру, которая живет в квартале дубильщиков. Возможно, она проходила недалеко от того места, где умирала эта несчастная.

— Ее старшая сестра Валентина? — уточнил Луиджи.

— Да, но откуда ты знаешь, как ее зовут? — удивилась ее мать.

— Я не раз говорил с Розеттой. Она хвалила вас за вашу щедрость, говорила об обеде в прекрасном ресторане, который произвел на нее огромное впечатление. Эта девушка обладает удивительным даром. Она растрогала меня своим южным акцентом, своим лукавством, своей хрупкостью. И она очень милая.

Ошеломленная Жерсанда была вынуждена согласиться с ним. Она продолжала мечтать о браке между своим сыном и Анжелиной, но, слушая Луиджи, заволновалась. Он мог влюбиться в Розетту и жениться на ней.

— Как ужасно умирать в одиночестве! — в этот момент сказала Октавия. — Надо надеяться, что она не слишком страдала, умирая, эта женщина, та самая, о которой написано в газете.

— Там сказано, кто она? — поинтересовался Луиджи.

— Не знаю, мсье. Я только что сожгла эту страницу. Я прочитала лишь крупный заголовок и первую фразу.

Луиджи с видом фаталиста махнул рукой и встал. После поклона, достойного комедии, он попрощался.

— Дамы, я ухожу. Ужинайте без меня, если я задержусь.

— Куда ты идешь? — дрожащим голосом спросила Жерсанда.

— На улицу Мобек. Хочу узнать, не вернулась ли Розетта. Если понадобится, я помогу Анжелине найти ее.

Старая дама, немного успокоившись, закрыла глаза. Она так хотела, чтобы Луиджи поцеловал ее! Она мечтала о нежном поцелуе, поцелуе, каким сын одаривает мать, поцелуе в щеку или в лоб!

— До скорого! — прошептала она.

* * *

Анжелина нервно ходила по кухне. На улице стало так темно, что она зажгла керосиновую лампу. Без Розетты, ее голоса и смеха дом казался ей пустым, враждебным, холодным. Анжелина осознала, какую важную роль играла девушка в ее жизни, и упрекала себя за то, что была с ней груба.

— Она вернется, она должна вернуться. Она не может меня оставить вот так, она должна дать мне возможность попросить у нее прощения, — шептала Анжелина. — Сколько раз мне еще придется просить прощения у людей, которых я так люблю?

Не в состоянии заняться чем-либо, Анжелина, скрестив руки на груди, с горящим взором, металась из угла в угол. Вдалеке слышались приглушенные раскаты грома. На улице шел мелкий дождь. Плиты двора и мокрая трава вокруг сливы блестели, словно лакированные.

— Розетта, вернись! — тихо молила Анжелина.

Терзаемая угрызениями совести, она прислонилась лбом к колпаку камина и расплакалась. Поэтому она и не услышала, как отворилась калитка. Спустя мгновение огромная белая овчарка возникла на пороге открытой двери и начала отряхиваться.

— Спаситель! — воскликнула Анжелина, сразу успокоившись. — Розетта, это ты?

Все закончилось хорошо. Теперь Анжелина была уверена, что Розетта зашла к Жерсанде, взяла с собой Спасителя и вот-вот появится в кухне.

Испытав невероятное облегчение, Анжелина хотела только одного: прижать девушку к груди и утешить ее. И она бросилась вперед.

— Розетта! Господи, благодарю тебя! Благодарю тебя, Господи! — кричала она.

Но на пороге появился Луиджи.

— Куда вы бежите? — спросил он. — Розетта еще не вернулась?

— Нет! — простонала Анжелина. — Боже, как я разочарована! Я думала, что это она. Уже ночь на дворе.

Анжелина разрыдалась. Акробат почувствовал, что Анжелина объята тоской и страхом.

— Я пришел узнать, нет ли чего нового, — признался он. — Меня тоже тревожит отсутствие Розетты. Вы искали ее в городе? Теперь надо отправиться на поиски, звать ее. Возьмите теплый платок, а я запрягу кобылу.

— Хорошо, сейчас, — пробормотала Анжелина. — Вы правильно сделали, что взяли с собой Спасителя. Возможно, он найдет Розетту.

— Я не брал его, как вы считаете, он сам пошел за мной, когда я покинул дом. Кстати, такому огромному животному нечего делать в доме мадам де Беснак. Он принесет больше пользы здесь, охраняя двух одиноких женщин.

— Мой отец тоже так думает, — сказала Анжелина. — Но Анри не хочет расставаться с собакой.

— Право, этот мальчишка верховодит вами! — с иронией откликнулся Луиджи. — Хочу вам заметить, что сегодня вечером Спаситель спал около двери комнаты Анри, поскольку Октавия против того, чтобы овчарка спала в той же комнате, что и ваш отпрыск. Эта бестия предпочла шататься по дому, только бы не быть запертой.

Анжелина ничего на это не сказала. Она помнила о трагедии, разыгравшейся в канун прошлого Рождества. Спаситель убежал, бросившись на помощь Розетте. В самую последнюю минуту он спас ее от ужасной участи, уготовленной ей Блезом Сегеном, этим извращенцем, чудовищем в человеческом обличье.

— Славная собака! — Анжелина вздохнула, гладя овчарку.

Вновь разволновавшись, она поднялась в свою комнату и взяла шерстяной платок. Накинув его на плечи, она подумала о том, что Луиджи проявил заботу о ней. «Он внимательный, чувствительный. Почему он пытается казаться суровым, даже жестоким?»

Отказавшись понимать что-либо, Анжелина спустилась по лестнице и вышла из дома. Луиджи около ворот запрягал Бланку.

— Где вы научились запрягать лошадь? — спросила Анжелина.

— В монастыре. Я сопровождал отца Северина в его паломничествах и всегда запрягал его ослицу. Это несложно.

— А вот мне сначала приходилось попотеть, — призналась Анжелина.

Луиджи не удостоил ее ответом. Суровый и молчаливый, он делал свое дело.

— Как вы думаете, где Розетта может прятаться? — наконец спросил он.

— Не имею ни малейшего понятия. Она так редко уходила из дома. Для нее было счастьем вести хозяйство и готовить для нас двоих. Она ходила к булочнику на улицу Нёв и к мадемуазель, которая давала ей монетку за то, что Розетта присматривала за Анри.

— Садитесь же! — поторопил ее Луиджи. — Ничего, если мы оставим ворота открытыми?

— Нет, в этом ничего такого нет. Спаситель, ко мне! Он может бежать за коляской, мы ведь поедем медленно.

Цыган кивнул и сел рядом с Анжелиной. Бланка, тряхнув белой гривой, пошла шагом.

— Мне так страшно! — вдруг призналась Анжелина. — Когда мы были у отца, я не обратила внимание на то, что Розетта ушла, и была уверена, что застану ее дома. Я собиралась поговорить с ней.

— Возможно, она хотела избежать этого разговора, — предположил Луиджи. — Если Розетта считает себя виноватой, то она оттягивает момент, когда ей придется давать объяснения.

— Ее поведение так удивляет меня! Розетта очень любит Анри, вот уже полгода она заботится о нем. И до сих пор она никогда не выходила из себя.

— Вы думаете, что еще некоторое время назад она не стала бы спасаться бегством при подобных обстоятельствах?

— Я думаю, что некоторое время назад, как вы выразились, она ни за что не ударила бы малыша. С недавних пор Розетта изменилась. Анри может вести себя несносно, как и все дети его возраста, но пощечина… Это уж слишком!

— Не хочу вас обидеть, но скажу, что маленький мальчик, которого холят и лелеют четыре женщины, вполне может использовать ситуацию к своей выгоде. Он очень скоро возомнит себя королем всего мира. Ему нужна твердая рука отца или, на худой конец, старшего брата. Я с удовольствием сыграю эту роль.

— Я вам запрещаю! — возмутилась Анжелина.

— По закону я имею на это полное право, — возразил Луиджи с насмешливой улыбкой, но Анжелина ее не заметила.

Она, отчаявшись, едва сдерживала слезы, но ей не хотелось провоцировать ссору.

Луиджи пустил кобылу по каменистой дороге, идущей вдоль скалистого плато, на котором несколько столетий назад был возведен Дворец епископов. Анжелина внимательно разглядывала подножия огромных дубов, чьи корни выпирали из земли.

— Розетта! — вдруг крикнула она. — Розетта, выйди, прошу тебя!

Овчарка бежала за коляской, не проявляя никакого интереса ни к склонам, ни к многочисленным тропинкам, избороздившим подлесок.

— Он ничего не чует! — с отчаянием воскликнула молодая женщина, обернувшись, чтобы посмотреть на собаку. — Боже мой, где же она?

— Немного терпения, — посоветовал Луиджи. — Скажите мне лучше, когда именно Розетта изменилась. После своего возвращения я сам в этом убедился. Я нашел ее ожесточившейся, всю в слезах.

— После нашей поездки в Сен-Годан, — сказала Анжелина. — Уже в поезде она была грустной, подавленной. Мы говорили об этом вечером и на следующий день, но Розетта убедительно объяснила мне, почему у нее испортилось настроение. Понимаете, она думает, что находится на особом положении, ведь она живет на улице Мобек, ест досыта и зарабатывает немного денег. А ее старшая сестра и братья живут в нищете. Она так радовалась, что сможет привезти всем им сладости и красивую шаль в подарок Валентине! Да, она радовалась, но одновременно ей было стыдно за то, что она смогла выбраться из этого ада, оставив их там.

— Ада! Скажете тоже! Согласен, некоторые люди живут бедно, но и им иногда улыбается счастье.

— Для Розетты это был ад, — резко оборвала его Анжелина, не собиравшаяся рассказывать о преступлении кровосмесительства, до которого опустился отец девушки. — Впрочем, вас это не касается, мы ведь не в доме де Беснаков. Я свободна в своих поступках и действиях.

Луиджи не сумел скрыть свои чувства. Он счел смешной эту игру в глав семейств.

— Прошу прощения, — поспешно сказал он. — Мне не следовало говорить вам об этом. Но мы беседовали о Розетте. Вероятно, в Сен-Годане что-то очень опечалило ее… Ладно, поделаюсь с вами своими соображениями. Сегодня вечером Октавия прочитала нам крупный заголовок в газете. Речь шла о женщине, найденной мертвой в квартале дубильщиков. Соседи забеспокоились, когда почувствовали трупный запах. А если это сестра Розетты? Она увидела ее мертвой и в испуге убежала. Это могло бы объяснить, почему она все время плачет тайком и так ведет себя. Только я говорю вам о своих предположениях, поскольку должен признаться, что Розетта рассказывала мне о Валентине как о живой, но…

— Что «но»?

— Я отметил одну деталь. Едва она произносила имя сестры, как ее голос начинал нервно дрожать. Музыкант всегда замечает малейшие нюансы в голосе собеседника, которые выдают сильные эмоции, пусть даже тот пытается их скрыть, приглушить…

— Нет, Луиджи. У вас слишком буйное воображение. Нет, Розетта не стала бы скрывать от меня смерть Валентины. Зачем ей это делать? И где в таком случае ее отец и братья? О! Посмотрите туда! Мне показалось, что на кладбище кто-то прячется.

— Я тоже заметил, но это довольно дородная женщина, а не юная барышня.

Анжелина привстала и внимательно посмотрела на главную аллею, по обеим сторонам которой находились могилы.

— Вы правы, это не Розетта. Поезжайте вон той дорогой. Она взбирается на соседний холм и ведет в деревню Монжуа.

— Я предпочел бы никуда не сворачивать, а ехать прямо в Сен-Жирон.

Молодая женщина согласилась. Слова Луиджи пробудили в ней тревогу. Она лихорадочно размышляла. «Розетта перестала петь, она больше не смеется. У нее явно тяжело на душе. А вдруг именно то, что предположил Луиджи, и сделало ее несчастной? Ничего удивительного, если бедняжка увидела свою сестру мертвой… Нет, нет, я не верю! Она сказала бы нам об этом, мне и мадемуазель. Квартал дубильщиков… Да там живет много народу!»

— В статье наверняка написано, кто эта женщина, — сказала Анжелина.

— Не знаю. Октавия сожгла страницу после того, как прочитала заголовок. Впрочем, это нетрудно проверить. Напишите в жандармерию Сен-Годана, укажите, что состоите в родстве с женщиной, найденной в том квартале, и они вам ответят.

— Да, я сразу же напишу письмо, как только вернусь домой. Благодарю вас, я должна во всем разобраться. Господи! Это ужасно, если Валентина умерла!

Они замолчали. Их обоих обуревали мрачные мысли. Из-за темноты поиски становились все более затруднительными. Луиджи вернулся в город и объехал площадь с фонтаном.

— Расспросите монахинь богадельни. Розетта могла укрыться там, — сказал он.

— Только не она. Я знаю ее лучше, чем вы. Она отнюдь не набожная и опасается монахинь. Как же нам ее найти? Она может прятаться в лесу и не откликаться на наш зов. Сейчас уже поздно. Если она шла быстро, то вполне могла дойти до Монжуа и даже до Гажана. А дальше на многих гектарах раскинулись леса и долины.

— А еще она могла сесть на поезд. У нее были деньги?

— Возможно. Луиджи, поехали на вокзал. Я расспрошу железнодорожников и кассира.

Луиджи, натянув вожжи, пустил Бланку рысцой по песчаной дороге, которая вела в соседний город, расположенный примерно в трех километрах от Сен-Лизье. Ни Анжелина, ни он не заметили, что овчарка исчезла.

Через три часа, вновь проехав через лес, раскинувшийся к востоку от города, они вернулись на улицу Мобек. Дом был мрачным, с темными окнами.

— Боже мой, ее еще нет! — запричитала Анжелина. — А я так горячо молилась на обратном пути! Я говорила себе, что увижу огонек свечи, что Розетта выйдет навстречу, удивленная моим отсутствием. Как мне отблагодарить вас, Луиджи? Если бы не вы, я не отважилась бы совершить эту поездку, расспросить стольких людей.

— Ерунда, — ответил Луиджи. — Пусть я совсем немного знаю Розетту, но при общении она меня весьма впечатлила. Духовно мы очень близки. Как она прекрасно пела! Она прямолинейная, веселая, забавная, очаровательная, свежая… Ну, была до поездки в Сен-Годан.

Несмотря на тревогу, Анжелина почувствовала укол ревности, словно ее лишали любимого сокровища.

Луиджи так настойчиво ухаживал за ней, делал высокопарные комплименты, а теперь он, казалось, был озабочен только судьбой Розетты. Но Анжелина тут же упрекнула себя. «Это доказывает, что у него доброе сердце, что он преданный, заботливый», — подумала она. Такие же качества были свойственны и Розетте. Едва Анжелина осознала это, как еще больше загрустила.

Терзаемая угрызениями совести, опечаленная, Анжелина расплакалась.

— Мне так жаль! — бормотала она. — Все произошло по моей вине. Как бы мне хотелось сжать Розетту в своих объятиях, подбодрить ее!

— Возможно, ваша овчарка приведет Розетту, ведь она исчезла, — предположил Луиджи, тронутый слезами Анжелины.

— И это тоже моя вина. Если бы я заметила, куда побежал Спаситель, мы могли бы последовать за ним.

Молодой человек не устоял перед искушением. Он осторожно обнял Анжелину и приласкал ее так, словно она была ребенком.

— Полно, полно! Розетта вернется, я в этом уверен. Она еще будет печь булочки в этой печи и гладить ваши блузки, распевая во все горло.

— А если с ней случилось нечто ужасное? — Анжелина всхлипнула, прижимаясь к Луиджи.

— Надо надеяться на лучшее. Ну, успокойтесь. Выходите из коляски. Я распрягу Бланку, дам ей сена и воды. Я вас догоню… У вас есть чем перекусить? Я так проголодался!

Анжелина поспешила зажечь керосиновую лампу, стоявшую на буфете, а также две свечи: одну на полке, висевшей над раковиной, вторую — на столе. В кухне царил образцовый порядок, что только усилило душевную боль Анжелины.

«Розетта пожарила сало. Она знает, что я люблю его холодным и с хрустящей корочкой, особенно в салатах. Хлеб завернут в чистое полотенце. Розетта, где ты?»

Погруженная в свои мысли, Анжелина вдруг вспомнила, как была разочарована, когда узнала, что девушка ничего не взяла с собой. И вновь она попыталась найти приемлемое решение. «Она убежала, простившись с моим отцом. Сюда она не заходила, раз ничего не взяла. В ее комнате лежит платок, который она так любит, — желтый с красными вишнями, и книга, в которой она ищет знакомые буквы. Это из-за меня она почти обезумела! Ведь я так дурно с ней обошлась! Как же она теперь вернется?»

Луиджи нашел Анжелину сидящей, с закрытым руками лицом, перед тарелкой с сыром, ломтями хлеба и чашкой со сливами.

— Вы все еще плачете? — спросил он.

Анжелина опустила руки и посмотрела на него глазами, опухшими от слез.

— Я пытаюсь перестать плакать, — сказала она, — но ничего не получается. Я все сильнее беспокоюсь о Розетте. Я убеждена, что она тайком страдала, а я была слепой, глухой, эгоистичной.

— Это всего лишь часть проблемы, — хмуро согласился Луиджи. — Сейчас уже глубокая ночь. Бесполезно продолжать поиски.

— Хотите вина? — предложила Анжелина.

— Нет, спасибо. Я немного поем и вернусь на улицу Нобль. Должно быть, Октавия не спит, ждет, чтобы открыть мне дверь, я не взял с собой ключ. Я не привык к замочным скважинам, да и вообще к домам. Многие удивлялись, когда я им говорил, что спал под открытым небом, у подножия дерева или в сенном сарае, но мне это нравилось! Свобода не имеет цены. Я все спрашиваю себя, как долго смогу быть узником по собственной воле, подчиняющимся ритму трапез и чаепитий.

Анжелина смотрела, как Луиджи режет на маленькие кусочки овечий сыр, кладет на них кусочки хлеба, а потом с удовольствием ест. Суровый и в то же время пленительный голос Луиджи подбадривал ее, прогонял тревожные мысли.

— У Долорес, — продолжал Луиджи, — я был прикован к постели из-за вывиха или, возможно, перелома щиколотки. Тамошний доктор был не очень-то сведущ в таких делах. Я ужасно скучал. К счастью, эта очаровательная особа умела меня развлечь, едва наступала ночь. Я говорю о Долорес, а не о враче.

И вновь молодая женщина почувствовала укол ревности.

— Вы закрыли ворота? — сухо спросила она.

— Я оставил их приоткрытыми. Для собаки… Боже, до чего вы иногда бываете холодной!

— Простите. Но когда вы говорите о других женщинах с нежностью или симпатией, мне становится больно. Меня же вы презираете. Ввиду отсутствия любви я дорожила вашей дружбой. Я и этого лишилась, поведав вам о своем прошлом. По сути, исключая мое ремесло, я иду от поражения к поражению. Гильем предал меня, испоганив мою молодость, воспользовавшись моей неопытностью. Я могла бы выйти замуж за знаменитого врача, но он тоже отверг меня, поскольку я не хотела ему лгать. Розетта скрашивала мое одиночество, но я вынудила ее уйти. Что касается мадемуазель Жерсанды, то теперь она живет только ради вас, своего сына.

— Этого надо было ожидать. Но вы забываете одну важную деталь. Ваш отец простил вас, он вновь распахнул перед вами дверь своего дома и свое сердце. Это не так уж плохо — иметь снисходительного отца. Мне хотелось бы знать своего отца, этого комедианта со смуглым лицом, достаточно соблазнительного, чтобы завоевать сердце такой красивой аристократки, как моя мать.

Луиджи встал и принялся ходить по комнате. Он хотел бы прижать Анжелину к себе, жадно вдыхать сладкий аромат ее плоти и волос. Это не было обыкновенным мужским желанием. Луиджи в этот момент испытывал нежность и жалость к ней, поскольку она говорила правду. Гильем Лезаж растоптал ее юную жизнь. Что касается Филиппа Коста, акробат слишком мало о нем знал и поэтому не брался судить этого человека.

— Этот доктор никогда больше не искал встречи с вами? — спросил Луиджи.

— Он прислал мне письмо, в котором просил прощения и выражал готовность переосмыслить наш разрыв, — прошептала Анжелина. — Но я больше не хочу выходить за него замуж, особенно после того, как он поступил со мной. Я была так счастлива здесь с Розеттой, я получила диплом, я могла заниматься практикой! С тех пор я ничего не знаю о нем. Он прислал мне на Пасху поздравительную открытку — знак вежливости, только и всего.

— Черт возьми! Напишите ему, попытайте счастья! Как вы можете делать выбор в пользу трудовой жизни, за которую платят один раз из четырех, да еще курами, как вы сами мне говорили! Вы станете образцовой женой врача, элегантной, состоятельной, уважаемой дамой.

Слова Луиджи возмутили Анжелину. Он действительно не питал к ней никаких чувств, иначе не стал бы уговаривать выйти замуж за другого мужчину. Не владея собой, Анжелина вскочила и подбежала к акробату.

— Я вообще не собираюсь выходить замуж! — выкрикнула она. — Вы такой же, как они, как Гильем, как Филипп! Любитель заговаривать зубы и признаваться в любви, хотя на самом деле вы хотите только одного: обладать моим телом! Что еще делать со старой девой? В вас нет ни грана искренности, ответной страсти! Я не лукавила, я действительно верила Гильему. Я не сомневалась в том, что он спасет меня от бесчестия, что мы будем счастливо жить вместе с нашим сыном. Уходите! Убирайтесь из моего дома! Идите, продолжайте мучить вашу несчастную мать своими нападками и своей непримиримостью! Слышите? Уходите! Уходите!

Анжелина бросилась в коридор, ведущий к лестнице. Быстро поднявшись по ступенькам, она заскочила в свою комнату и заперлась на два оборота ключа, задыхаясь от рыданий, отчаяния и неверия.

Руины донжона Монтескьё-Авантем, на следующее утро

Солнце вставало под пение птиц. Наступал серый, туманный рассвет. Остывший воздух пропитывал влажную землю запахом сена. Розетта, открыв глаза, с удивлением увидела, что находится среди стен, увитых ежевикой и плющом с темно-зелеными листьями. Но она тут же вспомнила, как пришла к этим руинам, скрывавшимся между столетними дубами и соснами. «Да, я нарвала папоротника, целую охапку папоротника, и сделала из него постель».

Глядя между стволов деревьев из своего укрытия, она различила колокольню деревни, расположенной по ту сторону холма. Возле церкви виднелось небольшое кладбище. Чуть дальше, на лугу, паслись овцы — белые силуэты на зеленой траве.

«Интересно, где это я?» — задала себе вопрос Розетта.

Она шла наугад по тропинкам, вьющимся среди оврагов и бугров, узких лощин и скалистых холмов. Более трех часов она блуждала, часто меняя направление. Густая листва защищала ее от дождя. Когда она выходила к ручью, сразу же утоляла жажду.

«Как же мне хочется есть! — подумала Розетта, потягиваясь всем телом. — Я уже и забыла, что такое пустой желудок!»

Одиночество успокаивало Розетту, равно как и километры, пройденные ею накануне в полусознательном состоянии, близком к бредовому.

— Как здесь спокойно! Никто не будет меня ругать, никто не посмотрит осуждающе прямо мне в глаза.

Розетта села, скрестив ноги, и принялась смотреть по сторонам. Крыша донжона, этой простой средневековой постройки, давным-давно подчинившейся власти буйной растительности, сохранилась лишь частично, да и то создавалось впечатление, что она вот-вот обвалится.

— Как здорово! Здесь есть ежевика! — громко воскликнула Розетта. — Я не подохну с голоду.

Звук собственного голоса приободрил девушку.

Розетта решила с каждым днем все дальше и дальше уходить от Сен-Лизье и Анжелины. Бессознательно она связывала молодую женщину с Валентиной, с ужасным прошлым, которое следовало любой ценой предать забвению, заставить исчезнуть. «Если я навсегда покину этот край, то, возможно, перестану думать о сестре и маленьких братьях», — убеждала себя Розетта.

Преисполненная решимости справиться со своими навязчивыми идеями, Розетта покачала головой. Постепенно образ Валентины, ее лицо, ставшее желтовато-лиловым, глазницы с черными кругами вокруг них исчезли. Розетта даже перестала слышать жужжание огромной зеленой мухи, летавшей под потолком комнаты в лачуге в квартале дубильщиков. Ей казалось, что она сможет забыть и о чудовище с пьяным дыханием, навалившемся на ее юное тело, и о стыде, из-за которого она будет вынуждена скрывать от людей ужасную правду. Только Реми был сыном ее матери. Остальные три брата родились от преступной связи отца со старшей дочерью. Он насиловал ее, удовлетворяя свое извращенное желание, словно она была его законной супругой.

«Мадемуазель Энджи знала обо всем этом. Она знала, откуда я родом, и поэтому не могла искренне меня любить. Просто она жалела меня. Но хватит! Довольно думать о мадемуазель Энджи. Я ударила ее малыша. И уж этого-то она никогда мне не простит!»

Смирившись с происшедшим, Розетта встала и принялась собирать ежевику. Черные ягоды были сладкими и сочными. Розетта вышла за крепостную стену, окружавшую старый донжон, чтобы собрать еще ягод. И хотя она увлеклась, лакомясь ежевикой, но все же услышала шаги. «Черт! — мысленно выругалась девушка. — Честное слово, они и здесь не могут оставить меня в покое!»

Розетта быстро спряталась среди руин. Растрепанная, в мокрой грязной одежде, она не сомневалась, что к ней отнесутся с подозрением. «Наверняка это какой-нибудь крестьянин, ищущий грибы, — успокаивала она себя. — Он не придет сюда».

Медленные, тяжелые шаги приближались. Ветки хрустели, а прерывистое дыхание нарушало тишину. Птицы смолкли, обеспокоенные вторжением незнакомца. Розетта прижалась к стене. И вдруг перед ней появилась огромная белая собака с высунутым языком. Ее белоснежная шерсть немного пожелтела от влаги, а грудь была усеяна репешками.

— Спаситель! Черт бы тебя побрал! Что ты здесь делаешь? — простонала Розетта.

Собака чихнула и с довольным видом принялась тереться о ноги девушки.

— Вот незадача! Ты один? Впрочем, почему ты должен быть один?

Испуганная Розетта пристально всматривалась в пролом, приготовившись увидеть Анжелину. Через несколько минут, показавшихся беглянке вечностью, она вздохнула с облегчением. Розетта вышла за крепостную стену и огляделась. Никого. Дрозды, синицы и зяблики возобновили свой концерт.

— Ты убежал от мсье Огюстена? — спросила Розетта собаку. — Ты бросился за мной? Но ты не шибко-то торопился! Тебе понадобилась целая ночь, чтобы меня найти.

Взволнованная девушка ласкала Спасителя и вытаскивала репешки, застрявшие в густой шерсти собаки.

— Спаситель, тебе не стоит оставаться со мной. Наш малыш Анри расплачется, если не увидит тебя, когда проснется.

В душе Розетта восхищалась Спасителем, который шел по следу в течение нескольких часов. Она подумала, что собака, по крайней мере, предана ей, иначе она не стала бы ее искать.

— Я охотно оставила бы тебя здесь, большой зверь, но мне нечем тебя кормить. У Октавии всегда найдутся для тебя косточки, кусочки сала, корочки сыра… Но, может, ты умеешь охотиться?

Розетта снова села. Уставшая собака легла около ее ног. Розетта не знала, что овчарки, прекрасные сторожа стад, вступают в схватку с медведями и волками на высокогорных пастбищах и что довольно часто, когда голодны, съедают умершего ягненка или раненую козу.

— Отдыхай! — прошептала Розетта. — Потом ты должен вернуться к мадемуазель Жерсанде или на улицу Мобек. Надеюсь, ты найдешь дорогу. Бедное животное! Ты такая славная большая собака!

Розетте вновь захотелось расплакаться, и она сморщила лицо. Спаситель принес с собой множество приятных образов: двор на улице Мобек в феврале, Анжелина и она, радостно оставлявшие следы на свежевыпавшем снегу, ледяной воздух, пахший дымком, и тот вечер, когда они обе спали на одной кровати.

Розетта также увидела красивую гостиную Жерсанды де Беснак во время чаепития, светло-зеленые деревянные панели, темно-розовые шторы, мраморный камин. Один из дней особенно запомнился девушке. Старая дама с удовольствием показывала ей свои украшения. Она даже разрешила Розетте надеть их, а потом, с видом заговорщицы, подарила серебряную брошь с жемчужинами. А Октавия, которая пекла блины, ласково улыбалась ей.

— Это была моя семья, — дрожащим голосом произнесла Розетта. — Все были так милы со мной, даже мсье Огюстен. Он только притворяется холодным и суровым. На самом деле у него любящее и горячее сердце. Очень горячее.

Взгляд Розетты затуманился от нахлынувших воспоминаний. Множество неясных мыслей мелькали у нее в голове. Внезапно одна из них четко оформилась, и Розетта процедила сквозь зубы:

— Если я покину этот край, если я брошу мадемуазель Энджи, которая приютила меня, это будет означать, что я позволила своему дерьмовому отцу одержать победу. Он все отнял у меня: моих братьев, мою Валентину, мою невинность! Вчера меня не поразила молния. Возможно, это знак чертовой судьбы! И разве то, что сделал со мной этот старый негодяй, мешает мне веселиться и петь? Только вот моя сестра умерла, и никто не отслужил по ней мессу, никто не похоронил ее. Если бы я знала, что ее опустили в землю, что ее отпел священник, мне стало бы намного легче.

Через час, после мучительных размышлений и сомнений, Розетта встала. Несмотря на то что она с таким удовольствием съела ежевику, живот у нее сводило от голода.

— Скажи, Спаситель, если я уйду далеко, очень далеко, кто будет гладить блузки повитухи? Кто по утрам будет варить ей кофе? Надо хотя бы извиниться перед ней за ту пощечину. Если бы я могла забрать ее и влепить самой себе… Мадемуазель Энджи, она не могла мне сказать: «Аминь. Ты правильно сделала, Розетта, что ударила моего малыша». Бедняжка! За обедом у своего папы она была такой радостной, она с таким удовольствием пила бланкет, а я испортила ей воскресенье. А ведь она была так мила со мной, гораздо милее, чем Валентина, надо признать. Какая я глупая! Надо же, отказаться от такой удачи! Ладно. Спаситель, вставай! Мы возвращаемся домой. Иного выхода нет. Я не могу покинуть город. Вставай, лентяй! Стряхни с себя блох!

Розетта вышла из своего укрытия. Собака, недоверчиво глядя на нее, последовала за ней. Спустившись с холма, Розетта пошла вдоль мостков, на которых две женщины стирали белье.

— Здравствуйте, дамы! — крикнула Розетта. — Скажите, далеко ли до Сен-Лизье?

— Если идти по дороге, то пять километров, — ответила старшая из женщин. — После Одинака надо свернуть на Монжуа. Вы не ошибетесь, там три колокола на колокольне.

— Откуда же ты идешь? — спросила вторая женщина, более разбитная. — О, у тебя красивая овчарка!

— Ну, я возвращаюсь издалека, — уклончиво ответила Розетта. — Спасибо.

Розетта помахала женщинам рукой. Природная жизнерадостность прогнала печаль и стыд. Поравнявшись с крестом, установленным на перекрестке, Розетта запела:

У меня болит нога, натирает седло, натирает седло!

У меня болит нога, натирает седло спину моей лошади!

Чуть дальше Розетта увидела заросли ежевики со спелыми ягодами и резко остановилась. Внимательно осмотрев свой немного просохший платок, она решила использовать его как корзинку.

— Эй, Спаситель! Я соберу ежевику и сегодня вечером испеку большой пирог для мадемуазель Энджи. Черт, а черника того мсье с близнецами! Варенье! Я должна сварить варенье из этой чертовой черники…

Предстоящая работа окрылила Розетту. Стояла чудесная погода, а собака не отставала от нее ни на шаг.

— Я буду счастлива несмотря ни на что! Вот! — дала себе слово Розетта.

Сен-Лизье, в тот же день

Ранним утром Луиджи пришел к Анжелине, но на улице Мобек никого не застал. В конюшне Бланка спокойно жевала сено. Акробат смог убедиться, что ворота приоткрыты. Узнав об этом, Жерсанда растерялась. Она не понимала, куда могла уйти ее протеже, и поэтому почти каждый час просила сына проверить, не вернулась ли молодая женщина.

— Анжелины все еще нет, — сказал Луиджи, вернувшись в полдень. — Вчера вечером она действительно очень беспокоилась за Розетту. Я уверен, что она отправилась на ее поиски, на этот раз пешком. Не переживайте, скоро мы получим от нее весточку.

С этими словами Луиджи ушел в свою комнату в доме на улице Нобль, построенном три столетия назад. Это здание имело одну отличительную особенность. Под его основанием находился городской рынок, а над гостиной возвышались еще два этажа. Из окна своей комнаты Луиджи мог любоваться отрогами Пиренеев, городскими крышами, расположенными уступами, и Сен-Жироном, раскинувшимся на берегах Сала.

Жерсанда же никак не могла успокоиться. Октавия больше не находила слов, чтобы подбодрить ее.

— Сначала Розетта, теперь Анжелина! А если в наших краях объявился новый убийца, похотливый тип, и он лишил их жизни?

— Ну, мадемуазель, ведь собака тоже исчезла. Она непременно ушла с одной из них.

— Хочу Спасителя! — запищал Анри, игравший на ковре в кубики.

— Спаситель вернется, мой дорогой, — ласково заверила его служанка. — Будь терпеливым и умным. У нас сейчас другие заботы.

— Он не в состоянии это понять, Октавия! — возмутилась старая дама.

— Нет, он все понимает. А вы, мадемуазель, вы все видите в черных тонах. Энджи могла отправиться к какой-нибудь пациентке не в коляске, а пешком, поскольку кобыла вчера устала.

— Возможно. Но, по словам Анжелины, ни в городе, ни в округе никто не должен рожать, по крайней мере до осени. Прошу тебя, Октавия, зайди к мсье Лубе. Он наверняка знает, где его дочь.

— Беспокоить сапожника! Ну уж нет! — возразила служанка. — И так слишком много народу беспокоится. Если он не видел Энджи, то тут же затрепыхается.

— Затрепыхается?! — вновь возмутилась старая дама.

— Забеспокоится. Так говорит молодежь. И наша малышка Розетта тоже.

— Я запрещаю тебе подражать им! И приготовь обед. Луиджи, должно быть, проголодался. Открой банку маринованного гуся и испеки картошку.

Октавия подняла глаза к небу и буркнула: «Мсье Луиджи!» Этот-то вел себя как требовательный гурман.

Октавия мысленно выругалась, но послушно пошла в кухню. Вскоре мать и сын сядут за стол, а потом им надо будет подать кофе.

Вторая половина дня для Жерсанды и Октавии обещала быть жаркой и бесконечной. Акробат наотрез отказался вновь идти на улицу Мобек.

— Пошлите вашу служанку, — проворчал он. — Я схожу вечером, когда вы устроите чайную церемонию. А сейчас я занят. Я сочиняю.

— Умоляю тебя! Проверь, не вернулась ли Розетта, — настаивала его мать.

— Если случится чудо и эта девушка решит вернуться, она первым делом, разумеется, зайдет к вам. Но я думаю, что она открыла для себя, как это прекрасно — быть свободной и бродить по дорогам. Я даже немного ей завидую.

— Жозеф, не говорите так… Извини, Луиджи. Сжалься надо мной! — простонала старая дама, готовая расплакаться. — Я понимаю мужчину, который бродяжничает и зарабатывает себе на хлеб на ярмарках… Но Розетта… Она может повстречаться с дурными людьми.

Разъяренная Октавия сняла фартук и надела соломенную шляпку. Колокола собора пробили два часа. Октавия поднялась на улицу Мобек и вернулась несолоно хлебавши, раскрасневшаяся, вся мокрая от пота.

— Никого! — бросила она. — Господи! Наверняка снова будет гроза. Солнце немилосердно печет.

Луиджи был в своей комнате, Анри спал. С тяжелым сердцем Жерсанда взяла книгу, а служанка принялась мыть посуду.

Через несколько часов, вокзал Сен-Лизье

Сойдя на перрон, Анжелина с грустью посмотрела на крепостные укрепления своего любимого города. Она была до того взвинчена, что проигнорировала предложение кучера фиакра и бегом стала подниматься по крутым улицам. От жары лицо ее порозовело. Вскоре она добралась до улицы Мобек. Была половина пятого, желудок Анжелины сводило от голода. Тем не менее после визита в жандармерию она все равно не нашла бы в себе сил пообедать в Сен-Годане.

— Это Валентина, — вновь и вновь твердила она. — Валентина Бисерье. Не будь этой жуткой трагедии, я так и не узнала бы фамилию Розетты.

Задыхаясь от быстрой ходьбы, Анжелина устремилась в узкий проулок, чтобы обойти рыночную площадь, а следовательно, не проходить под окнами дома Жерсанды де Беснак. Затем она прошла под аркой и, испытывая невероятное облегчение, свернула на улицу Мобек. Теперь она понимала, почему Розетта сбежала. Луиджи оказался прав.

«Мы найдем тебя, сестренка», — думала Анжелина, преисполненная решимости перевернуть все вверх дном, но сдержать слово.

Анжелина шла по двору, как вдруг из широко распахнутой двери кухни до нее донеслась песня. А ведь Анжелина, выходя из дома в шесть часов утра, закрыла дверь! Только Розетта знала, где она прячет ключ, только Розетта так пела своим чистым высоким голосом!

Я вышла в сад,

Чтобы сорвать розмарин,

Но сорвала только три стебелька…

Анжелина взбежала на порог. Ей в нос ударил аромат пирога и ягод, сваренных в сиропе. Под столом виднелся белый силуэт дремлющего пса.

— Спаситель? Розетта? Розетта, где ты?

— Да здесь я, мадемуазель Энджи, — ответила девушка, выходя из-за раковины. — А вы? Я все спрашивала себя, где вы, ведь кобыла-то в конюшне!

Они смотрели друг на друга, испытывая невероятную радость. Розетта умылась и причесалась. Она надела розовое платье с бежевой льняной оборкой и серый передник. На Анжелине была шляпа из тонкой соломки с вуалью, на ее лбу и щеках блестели капельки пота.

— Моя сестренка! — воскликнула Анжелина, протягивая к Розетте руки. — Никогда больше так не поступай, прошу тебя! Никогда больше не уходи! Никогда! Я всю ночь не сомкнула глаз. Мы с Луиджи всюду тебя искали, и в городе, и в лесу.

С этими словами Анжелина порывисто обняла Розетту и расцеловала в обе щеки.

— Мне очень жаль, мадемуазель Энджи. Я не хотела причинять вам беспокойство. Но я словно лишилась рассудка. Когда вы одернули меня, я рассердилась и убежала. Собака, этот хитрец, нашла меня сегодня утром у развалин. Но тем лучше, поскольку, не приди ко мне ваш Спаситель, я, возможно, навсегда ушла бы очень и очень далеко… Я прошу у вас тысячу извинений за то, что дала Анри пощечину.

— И ты прости меня, Розетта, — прошептала Анжелина. — Я глупо вела себя, не понимая, что ты страдаешь. Сестренка, я только что вернулась из Сен-Годана. Я знаю правду: Валентина умерла. Жандармы приняли меня и охотно рассказали все, что им известно. Я сообщила им, что ты служишь у меня. Ты видела ее, ведь так? Тогда ты увидела ее мертвой и ничего не сказала мне. Почему, Розетта? Почему ты скрыла от меня то, что так потрясло тебя?

Розетта задрожала всем телом и, задыхаясь, пролепетала:

— Черт возьми! Как вы догадались? Ну, про мою сестру?

— Октавия прочитала статью в газете в присутствии Луиджи. Он волновался за тебя, ведь ты в последнее время была такой грустной, так изменилась. В конце концов он подумал, не могла ли быть эта женщина, найденная мертвой в квартале дубильщиков, твоей старшей сестрой. Я должна была узнать правду и поэтому на рассвете села на поезд. Ты так любила Валентину! И ты в одиночестве переживала свое горе! Зачем? Беды, как и радости, надо делить пополам.

— А мой отец? — тихо спросила девушка.

— Он исчез.

Анжелина еще крепче прижала Розетту к себе. Прильнув к ее груди, девушка закрыла глаза. По крайней мере, она не стала преступницей.

Глава 11

Семейная жизнь

Улица Мобек, в тот же день, понедельник, 25 июля 1881 года, в тот же час

— Твой отец исчез! Ты слышишь меня? Твой отец исчез! — повторяла Анжелина. — Но жандармы ищут его. Они думают, что он бросил твою сестру одну или испугался, найдя ее мертвой, а затем сбежал. Розетта, сядь. Ты вся дрожишь.

Мертвенно-бледная, с безумным взором, девушка села на скамью, стоявшую около очага.

— Теперь ты можешь мне рассказать, что на самом деле произошло? — спросила молодая женщина.

— Дверь была закрыта. Я обошла другие дома, чтобы войти через маленькую заднюю дверь. Если бы вы это видели, мадемуазель Энджи! Всюду грязь, отбросы! Едва я вошла в дом, как почувствовала отвратительный запах. И я увидела Валентину. Мертвую. Там летали мухи, и эта жуткая вонь. Я бросила сумку и убежала. Там было пусто. Ни моих маленьких братьев, никого. Я даже не могла ни о чем думать, словно на мою голову свалился тяжелый камень. Я отдохнула возле фонтана, попила воды. Мадемуазель Энджи, я не могла вам об этом рассказать! Я не хотела, чтобы вы об этом знали, потому что чувствовала себя грязной, настолько грязной, что боялась всех испачкать: вас, мадемуазель Жерсанду, малыша. И этот запах, запах смерти… У меня такое чувство, что он всюду преследует меня.

Розетта не все рассказала Анжелине, умолчав о том, что с ней сделал отец. Об этом она должна была забыть.

— Нам было так весело, всем троим, в поезде, в ресторане, на променаде! — продолжала Розетта. — Я не хотела портить воспоминания об этих прекрасных моментах. Порой я говорю себе, что Валентина больше не страдает, что она упокоилась с миром. А потом мне становится стыдно. Я упрекаю себя за то, что спаслась от этой нищеты. И у меня от этих мыслей так болели голова и сердце, что я теряла рассудок.

— Я понимаю тебя, Розетта. Но ты должна мне доверять. Мне очень жаль, что я вынуждена говорить тебе об этом, но ты должна это знать. Жандармы нашли твою сестру на следующий день после твоего посещения. Было произведено вскрытие. Затем Валентину похоронили в общей могиле. По словам судебного медика, Валентина умерла вследствие аборта, который сама себе сделала. Это очень опасно. Даже самая опытная матрона может совершить непоправимую ошибку, согласившись сделать эту противоестественную операцию. Разумеется, злые языки развязались. Этой зимой работники социальной службы забрали твоих братьев, а отец пропивал деньги, которые ты посылала Валентине. Его уволили. Одна женщина утверждает, что видела его несколько дней назад. Судя по всему, он бросил твою сестру на произвол судьбы.

Розетта успокоилась, поняв, что Анжелина не собиралась подвергать сомнению ее версию. Она притворилась удивленной и сказала:

— Конечно, малышам так будет лучше. По крайней мере они будут ходить чистыми и есть досыта.

— Боже мой! Этот мужчина, породивший вас, не имеет права называться отцом! — возмущалась Анжелина. — Это из-за него Валентина решила избавиться от плода. Он продолжал насиловать ее. Я так и вижу его в той хижине, куда ты меня привела, около железной дороги. Шел снег. А ты была такой худой! И испуганной, ведь ты боялась потерять рожавшую сестру. Я приняла у нее маленькую девочку. Она родилась мертвой, и мать почувствовала облегчение. Господи, я быстро все поняла!

— Да, отец, да ему плевать было, что она постоянно беременела. Он убил ее, мою Валентину. Это он убил ее!

Розетта стиснула губы, сжала кулаки. Ее лицо так исказилось от ненависти, что Анжелина испугалась.

— Надеюсь, что он скоро сдохнет! — процедила Розетта сквозь зубы.

— Главное, надо сделать так, чтобы он больше никому не смог причинить вреда. Если бы вы решились выдать его, он давно бы сидел в тюрьме. Но он угрожал вам, я знаю. Он бил вас. Бедная моя Розетта! Как ты страдала, храня этот ужасный секрет! Как мне жаль Валентину, действительно жаль! Увы! Как ты говоришь, она отмучилась.

— Моя сестра упокоилась с миром. И мне плевать, что она лежит в общей могиле. Там или в ином месте мой отец не достанет ее. О черт! Погодите! Чувствуете? Мой пирог с ежевикой, он подгорает! Черт! Черт!

Розетта бросилась к печи, от которой исходил жар, неуместный для этого времени года. Она быстро открыла заслонку.

— Уф! Он не сгорел! Как только я пришла сюда, домой, я замесила тесто и разожгла огонь. Не знаю, заметили ли вы, но на плите варится черничное варенье. И на все это ушла головка сахара[22], вот так.

— Мы еще купим у бакалейщика. Как я счастлива, что ты вернулась!

Анжелина встала и снова обняла Розетту. Чувствуя под своими ладонями плечи Розетты, она примирилась с жизнью. Она дала себе слово больше никогда не жаловаться, просыпаться каждое утро в хорошем настроении, предать забвению муки любви, прошлой или будущей. Гильем и Луиджи больше не будут иметь над ней власти.

— Мы вернемся к нашим милым привычкам, — сказала Анжелина, обнимая свою подругу. — По вечерам мы будем читать, петь и гладить. Мне также хочется, чтобы ты продолжала следить за своей речью. Я вовсе не придираюсь, но ты любишь кокетничать, однако согласись, что прелестная девушка, которая ругается и проглатывает половину слов, не вызывает симпатии. Особенно в тех случаях, когда ты сопровождаешь меня к моим пациенткам. У тебя есть семья, Розетта, новая семья. Так что это и вопрос уважения к Жерсанде и ко мне. Я понимаю, тебе было очень плохо. И если у тебя сразу не будет получаться, я не стану сердиться.

Потрясенная до глубины души, Розетта со слезами на глазах прошептала:

— Вот и я говорила себе то же самое сегодня утром. Вы — моя семья: вы, мадемуазель Жерсанда, Октавия и Анри. Но малыш… он теперь меня не любит.

— Не говори так! Анри по-прежнему тебя любит. В любом случае с ним надо быть построже. Я поговорю об этом с Жерсандой. Луиджи открыл мне глаза на наше отношение к нему, всех четверых. Мы восхищаемся прелестным созданием, а он пользуется этим. Немного строгости не причинит ему вреда.

— Мсье Луиджи, он себе на уме. — Розетта вздохнула. — Если бы он не обратил внимания на эту статью в газете, я не могла бы жить спокойно, поскольку скрывала бы от вас свое горе. Хитрый и красивый парень, да и любезный к тому же.

Эти слова, сказанные участливым тоном, навели Анжелину на мысль, что акробат и Розетта прекрасно подходят друг другу. «Тем лучше! — подумала Анжелина. — Если Луиджи сможет ее утешить, да, так будет лучше!» Но в глубине души Анжелина расстроилась и упрекала себя за это, поскольку совсем недавно приняла твердое, как ей казалось, решение относительно личной жизни.

— А не поесть ли нам пирога? — воскликнула Анжелина. — У меня весь день маковой росинки во рту не было.

— А я и не думала, что вы поехали в Сен-Годан! — сказала Розетта. — Ну, идем…

— Я даже не предупредила мадемуазель о своей поездке. Надеюсь, что она не волнуется. Но, конечно, надо было оставить в двери записку.

Они сели к столу, поближе к еще горячему пирогу и графину с водой. Спаситель растянулся в глубине комнаты, там, где пол был попрохладнее.

— Он мой ангел-хранитель, ваш пес! — восторженно отметила Розетта.

— Да. Отныне он будет жить у нас.

Молодые женщины вполголоса говорили о смерти Валентины, об этой страшной кончине, воспоминания о которой всегда будут пронзать им сердце словно ядовитый шип.

— Я закажу заупокойную мессу по твоей сестре, — сказала Анжелина. — И каждое воскресенье мы будем ставить свечи в соборе.

Когда вошел Луиджи, они по-прежнему сидели за столом и тихо беседовали. Ему незачем было стучать в ворота — они по-прежнему были приоткрыты.

— Какое облегчение! — воскликнул Луиджи. — Но это нелюбезно с вашей стороны — держать нас в неведении, мадемуазель. Мадам де Беснак рвет на себе волосы. Октавия читает «Отче наш». Розетта, моя дорогая Розетта, где вы были?

Розетта, краснея, повернула к нежданному гостю свое прелестное личико.

— Плевать, где я была. Главное, я вернулась благодаря овчарке, последовавшей за мной.

— Какие мудрые слова! Вы здесь, живая и здоровая, и это главное. А вы, Энджи?

Это уменьшительное имя Луиджи произнес насмешливым тоном, лишенным той нежности, которая звучала в его голосе, когда он обращался к Розетте.

— Я ездила в жандармерию Сен-Годана, — объяснила Анжелина, не обращая внимания на его зубоскальство. — Это быстрее, чем ждать ответа на посланное письмо.

— И что? — спросил Луиджи, сразу став серьезным.

— Ваша интуиция вас не подвела. Благодарю вас за то, что натолкнули меня на эту мысль. Эта несчастная умершая женщина — действительно Валентина.

Потрясенный Луиджи сел на земляной пол около стены. Теперь он смотрел на Розетту с искренним сочувствием.

— Я видела ее мертвой, мою сестренку, со странным цветом лица, — призналась Розетта. — Я, конечно, сглупила, ничего не сказав об этом мадемуазель Энджи. Но я тогда просто не могла! Все было так ужасно!

Розетта перекрестилась, а потом расплакалась. Бездонная нежность, которую она прочитала во взгляде акробата, лишила ее мужества сдерживать слезы.

— Поплачь, моя малышка, поплачь, — шептала Анжелина, прижимая Розетту к себе.

При определенных обстоятельствах слова не в состоянии передать испытываемые чувства. Луиджи предпочел молча смотреть на двух обнявшихся молодых женщин.

— Похоже, я причинила вам много беспокойства, — пробормотала Розетта. — Обещаю, я больше не буду!

Теперь Розетта улыбалась сквозь слезы. Луиджи широко улыбнулся ей такой лучезарной, такой прекрасной улыбкой, что Анжелина вновь почувствовала, как в ней проснулась ревность. Она могла бы обожать этого мужчину, почитать его, отдаться ему телом и душой, если судьба не распорядится иначе. Ее захлестнула волна любви.

«Он никогда мне так не улыбался! Никогда! — сказала себе Анжелина. — И я думаю, что он никогда так не улыбнется мне. Вероятно, Розетта вызывает у него глубокие чувства. А меня он просто хочет, только и всего».

Уверенная, что больше нет никакой надежды снискать милость акробата, Анжелина решила сосредоточить все свое внимание на Розетте, которую отныне она будет еще сильнее любить, а также воспитывать.

— Луиджи, не хотите ли ежевичного пирога? — любезно предложила Анжелина.

— Охотно, дорогуша, — соблаговолил принять ее предложение Луиджи. — Скажу вам откровенно, с утра я приходил в ваш дом несколько раз. После обеда сюда наведывалась Октавия. Мы все там, на улице Нобль, очень волновались. Я даже ничего не мог есть. А вот теперь у меня проснулся волчий аппетит.

И Луиджи зарычал, обнажив белоснежные зубы. Розетта рассмеялась и поспешила отрезать ему кусок пирога.

— Держите, мсье волк! — воскликнула она.

Анжелина тоже развеселилась. Она решила откупорить последнюю бутылку сидра, которую подарил ей муж одной из пациенток и которая сейчас стояла в холодке под лестницей. Вскоре они, руководимые Луиджи, уже чокались.

— За музыку и за двух самых красивых барышень города! — провозгласил он. — И за мою погибель, поскольку я, сын ветра, принц дорог, скоро войду во вкус семейной жизни, если со мной и впредь будут так любезно обращаться.

— Да, мы образовали бы странную семью, — откликнулась немного захмелевшая Розетта. — Мне хотелось бы иметь старшего брата, похожего на вас, мсье Луиджи. Можно сказать, что мадемуазель Жерсанда будет нашей бабушкой, Энджи и моей. Но останется вашей мамой. А краснощекую Октавию мы будем считать тетушкой. Кузеном станет собака, славный огромный Спаситель.

С натянутыми, как струны, готовые лопнуть, нервами, девушка смеялась, но в ее голосе уже слышались рыдания.

— А кто сыграет роль отца? — на свою беду спросил Луиджи.

— Нам не нужен отец! — резко оборвала его Розетта, смотря в никуда. — Это ни на что не пригодно, уверяю вас.

— Замолчите оба! — потребовала Анжелина. — Малышка, успокойся, ты вся дрожишь. Ты измотана.

— Нет, ему надо все объяснить, нашему мсье Луиджи. Одно дело отцы, как ваш, э… Ну вот, отцом будет мсье Огюстен.

Акробат озадаченно посмотрел в фиолетовые глаза Анжелины. Она опустила голову и прошептала:

— Мне кажется, сидр был слишком крепким. Луиджи, вам лучше уйти. Успокойте Жерсанду. У меня нет сил выходить из дома.

— Но вы находите их, когда вас зовут к вашим пациенткам, — заметил Луиджи. — Надеюсь, в ближайшее время ваши услуги не понадобятся. Вы выглядите уставшей. Барышни, спешу выполнить свою миссию. Но, если вас это заинтересует, знайте: сегодня я сочинил одну мелодию. Мне хотелось бы узнать ваше мнение о ней.

— Приходите завтра утром вместе со скрипкой, — предложила Анжелина.

— Или нанесите мне визит до ужина, — отозвался Луиджи, пристально глядя на Анжелину. — Иначе ваш херувим за весь день не получит ни одного материнского поцелуя. Энджи, надеюсь, вы не забыли про Анри?

И Луиджи скорчил смешную гримасу, перечеркивавшую все его упреки.

— Мы придем, — пробормотала Розетта. — Я хочу чмокнуть малыша и мадемуазель Жерсанду. И Октавию, в общем, всю мою семью.

— Мы придем, — подтвердила Анжелина. — Я провожу вас и запру ворота на ключ.

Анжелина испытывала необходимость побыть несколько минут с Луиджи наедине, и этот предлог казался ей самым подходящим.

Но сумела ли она обмануть акробата? Он в задумчивости медленно пересек двор.

— Было бы справедливо, если бы вы подробнее рассказали мне о смерти Валентины, — сказал он, дойдя до конюшни. — Что произошло…

— Аборт с фатальным исходом, — тихо призналась Анжелина. — Ничего не говорите об этом ни своей матери, ни Октавии. Ради Розетты. Девушка потрясена до глубины души. Я знаю, что она не хочет об этом говорить, тем более слышать, как мы обсуждаем эту тему.

— Боже, какое несчастье! — прошептал Луиджи.

Он впервые взывал к Богу, но Анжелина не стала говорить ему об этом. Она чувствовала, что он огорчен, ошеломлен.

— Полагаю, это произошло по вине такого мужчины, какого вы описали, — эгоистичного, прежде всего стремящегося удовлетворить свое желание? Он ведь бросил ее?

— Вы так добры к Розетте! Вам я могу сказать правду. Все произошло по вине их отца.

Вполголоса Анжелина рассказала, при каких жутких обстоятельствах она познакомилась с Розеттой.

— Я хотела донести на него, но, по словам Валентины, тогда они погрузились бы в беспросветную нищету, поскольку этот подлец все же приносил домой деньги.

— Черт возьми! Этот мерзавец заслуживает, чтобы его вздернули высоко, да на короткой веревке! Теперь я понимаю, почему возмутилась Розетта, когда я произнес слово «отец». Наверняка бедная крошка часто проклинает своего отца. А если он напал на нее?

У Луиджи перехватило дыхание. От отвращения его глаза чуть не вылезли из орбит.

— Нет, слава Богу! Розетта сумела от него сбежать. После этого я встретила ее в Люшоне тем холодным утром. Она просила милостыню на паперти собора.

— Какая вы добрая, преисполненная сочувствия! — прошептал Луиджи, что очень удивило Анжелину.

Он погладил Анжелину по щеке, а затем, вдруг побледнев, вышел за ворота и быстро зашагал по улице Мобек. Анжелина провожала его взглядом. Потом она робко провела рукой по лицу, словно собирая невидимый отпечаток этой нежданной ласки.

Улица Нобль, вечером

Несмотря на розоватый сумеречный свет, заливавший гостиную, Октавия зажгла свечи. Стол, покрытый белой скатертью, был сервирован на пять персон. Хрустальные бокалы сверкали. Анжелина, с помощью Розетты уложившая Анри спать, задержалась в коридоре и взяла девушку за руку.

— Вот видишь, я была права. Мой малыш очень обрадовался, увидев тебя! Для него это стало настоящим праздником. Я даже немного приревновала тебя к нему.

— Да, это так. У меня сразу потеплело на сердце. К тому же мы здесь поужинаем. Похоже, эта идея пришла в голову мсье Луиджи. Мне Октавия сказала. И она будет сидеть с нами за столом, хотя ей это и не нравится.

— Если он попросит мадемуазель Жерсанду ходить на руках, она, невзирая на свой возраст, сумеет это сделать, — прошептала Анжелина, пребывавшая в радостном настроении.

Поцелуй, а теперь и ласковое поглаживание по щеке подействовали на Анжелину как очень эффективное лекарство. На данный момент этого было вполне достаточно, чтобы отвлечь ее от грустных мыслей.

— Как я рада! Вы становитесь еще красивее, когда улыбаетесь. Правда, я слежу за своей речью? Вы видите?

— Нет, но я слышу. И я поздравляю тебя.

Они подошли к старой даме, сидевшей за своим любимым круглым столиком. Окна гостиной были широко распахнуты. Вместе со свежим воздухом в комнату врывались пронзительные крики ласточек, неустанно порхавших над крышами.

— Мои дорогие крошки! — воскликнула Жерсанда. — Сегодня благословенный, праздничный вечер. Подумать только! Мы ужинаем все вместе! Октавия обещала устроить настоящий пир. Будет соте из кролика, приправленное петрушкой, маслом и уксусом, и ванильный флан. Я почувствовала безмерное облегчение, когда Луиджи сообщил мне, что вы вернулись, и та и другая! Розетта, ты должна поведать нам о своих приключениях. Энджи успела мне сказать, что ты ночевала среди руин. Да садитесь же…

— Я бегала при грозе, — сообщила Розетта. — И даже не обращала внимания на раскаты грома и молнии.

— Мы выпьем шампанского в твою честь, — пообещала Жерсанда. — Смотрите, а вот и наш музыкант!

Луиджи появился на пороге комнаты, держа в руках скрипку. Его черные волосы были чистыми и аккуратно уложенными. Однако он не надел рубашку, словно бросая вызов присутствующим.

— Дамы, — заговорил Луиджи, — прошу вашего внимания. Анжелина, не потревожу ли я сон вашего ребенка, если сейчас сыграю мелодию, сочиненную мной?

— Он так и не заснул, и я полагаю, что музыка убаюкает его. Анри очень капризный, но он любит музыку и песни, — лукавым тоном ответила Анжелина.

Октавия вышла из кухни, держа в руках тряпку. Лицо ее раскраснелось, поскольку от дровяной печи исходил сильный жар. Служанка прислонилась к косяку двери.

Слегка улыбнувшись, Луиджи направился к камину. Склонив голову, он прижал подбородок к инструменту и поднял смычок. Едва раздались первые звуки, навевающие меланхолию, Жерсанда чуть не заплакала. Сначала звуки скрипки были нежными, чарующими, потом вдруг стали пронзительными, мощными. Аккорды звучали все громче и громче. Душераздирающая тоска уступила место проблескам радости и надежды. Служанка даже начала притопывать в такт правой ногой.

Восхищенная Розетта принялась раскачиваться на стуле. Что касается Анжелины, то она, закрыв глаза, погрузилась в мечтания. Из всех женщин, собравшихся в этот вечер в гостиной, только одна она встречалась с Луиджи, когда он вел кочевой образ жизни. Она вновь видела его в куртке из волчьей шкуры среди зимнего пейзажа в долине Масса.

«Что он хочет выразить своей музыкой? — думала Анжелина. — Звуки то берут за душу, то заставляют веселиться. И возникают мысли о нем, да, о нем, кто искал своих родных, привлекал своими выходками и красноречием, но на самом деле страдал от одиночества, голода и холода».

Акробат закончил играть бешеным аккордом, а затем поклонился своим немногочисленным слушателям. Наградой ему стали восторженные аплодисменты.

— Какой ты талантливый! — выдохнула его мать. — Мы завтра же купим тебе пианино.

— Это было так мило! Браво! — подхватила Октавия. — Я чувствовала себя такой молодой, какой была в те времена, когда пасла овец своего дядюшки на известняковом плато.

— Благодарю за комплимент, — отозвался Луиджи. — Я очень тронут, но таковой и была моя цель. Я хотел пробудить воспоминания или чувства.

— А я представляла себя маленькой девочкой в Перпиньяне, когда моя бедная мама напевала мне ритурнели, — тщательно выговаривая слова, подхватила Розетта. — Именно от нее передалась мне эта потребность петь с утра до вечера.

— Вас я тоже благодарю, мадемуазель, — ласково произнес Луиджи. — Ну а вы, Анжелина?

Смущенная Анжелина колебалась. Ей было трудно признаться в том, что она думала о Луиджи, о его жизни акробата.

— Скажем так, я вновь увидела странного человека, — наконец решилась она ответить. — Эксцентричного акробата, способного прыгнуть с баржи на берег канала, всегда готового выполнить самый безумный пируэт. Человека с бурной фантазией, который может спать в сенных сараях или у подножия деревьев. Возможно, я не права, но у меня такое чувство, что этой музыкой вы поведали нам о своих скитаниях.

— Хитрая бестия! — восхитился Луиджи. — А что еще?

— Не знаю, — ответила Анжелина.

— В таком случае я открою вам тайну последних нот. В конце своих странствий ваш эксцентричный акробат, как вы изволили выразиться, находит кров, пылающий очаг, накрытый стол, женщин, готовых приютить его и приласкать, и он радуется. А теперь ужинать! Я проголодался.

Жерсанда де Беснак мысленно возблагодарила Господа. Сын не оттолкнул ее ни словом, ни взглядом. Она принадлежала к числу тех женщин, о которых он говорил. И это было началом искупления, хрупкой надеждой, зарождавшейся в материнском сердце. Стремясь не вызвать у сына отторжение ни чрезмерной благодарностью, ни избытком чувств, старая дама сумела сохранить спокойствие. Она просто улыбалась, играя роль хозяйки дома.

Изящным жестом Жерсанда показала на стол, приглашая всех занять свои места. Октавия проворчала:

— Я не могу разорваться! Видите ли, мсье взбрело в голову, чтобы я ела здесь, в гостиной, вместе с остальными.

— Мсье не сможет насладиться вашими изысканными яствами, если будет знать, что вы в кухне, стоя, быстро проглатываете то, что осталось в кастрюлях, — сказал Луиджи. — Если понадобится, я сам буду прислуживать, как это делал в монастыре.

— Только этого не хватало! — простонала Жерсанда.

— Я тоже могу прислуживать! — воскликнула Розетта.

— Мы будем прислуживать все по очереди, кроме мадемуазель, — заявила Анжелина. — А сейчас мы попробуем этот великолепный салат!

Они набросились на салат-латук, нежный и одновременно хрустящий, смешанный с кружочками репчатого лука и корнишонами. Затем Октавия выскользнула из гостиной, чтобы принести соте из кролика на обливном терракотовом блюде. В меру прожаренное мясо было обильно полито собственным соком, присыпано мелко порубленным чесноком и петрушкой, равно как и картофель, нарезанный кубиками.

— Кролик! Мое любимое лакомство! — воскликнул Луиджи. — Мне случалось ловить их с помощью силка, а потом разделывать и жарить на огне.

— Но ведь так ловить запрещено! — вмешалась Анжелина.

— И жестоко! — подхватила Октавия. — Таким образом вы их душите.

— Почему? А я вот не знаю, что такое силок, — сказала Розетта.

— Силок — это веревка, на которой завязывают скользящий узел. Потом эту петлю подвешивают на тропе, по которой ходят зверьки, — объяснил Луиджи. — Но я расхвастался, а на самом деле я поймал кролика один-единственный раз, и у меня было тяжело на душе. И все же я с удовольствием его съел, ведь иначе смерть этого животного была бы бесполезной. Потом я довольствовался тем, что ловил форель в реках или утолял голод яблоками и грушами.

Эти признания потрясли Жерсанду, которая вот уже много лет наслаждалась изысканной стряпней Октавии.

Ей в горло кусок не лез, хотя мясо кролика было сочным и мягким.

— Не стоит напускать на себя столь сокрушенный вид, мадам, — сказал Луиджи. — Мои впалые щеки порой склоняли фермерш и их служанок к щедрости. Я получал куски лярда, свежего хлеба, колбасы… или срывал поцелуи, и даже более того.

— О нет, избавь нас от таких подробностей, прошу тебя! — воскликнула его мать.

Развеселившаяся Анжелина даже немного позавидовала женщинам, которых встречал и соблазнял Луиджи. Молодых и в возрасте, красивых и не очень — каждую акробат с горящим взором удовлетворял на свой лад. И вдруг Анжелина вздрогнула, поскольку осмелилась представить себя обнаженной в объятиях Луиджи, впившейся губами в его губы. Страстная натура Анжелины делала ее беззащитной перед желанием. В этом она убедилась, встречаясь с Гильемом Лезажем и Филиппом Костом. Ее тело требовало любви, ласки, поцелуев — всего того, чего она была лишена долгие месяцы.

«Он мог бы стать моим любовником, — думала Анжелина, объятая истомой страсти. — Только и всего… Нет, нельзя. Это грех».

Луиджи тайком наблюдал за Анжелиной. На ней была белая блузка без рукавов, с глубоким вырезом, что позволяло видеть часть ее белоснежной груди и изящные руки. Ее темно-розовый рот был приоткрыт. Дыхание стало учащенным. В Луиджи проснулся мужской инстинкт. Он сразу понял, какие душевные муки испытывает молодая женщина.

«Ну и дела! К черту порядочность, условности, ее прошлое, да и мое тоже! — думал он. — Я больше не могу, я хочу эту женщину! Этой ночью я пойду к ней».

В этот момент Октавия предложила сыр. Розетта сразу же вскочила и бросилась в кухню.

— Бедная малышка! — вздохнула Жерсанда. — Энджи, пока ты купала Анри, я разговаривала с Розеттой о ее сестре. Я предложила купить место для захоронения здесь, в Сен-Лизье, и перенести сюда прах Валентины, но она отказалась. Какая трагедия!

Старая дама замолчала. Луиджи, не раздумывая, схватил ее за руку.

— Важны не могила и не надгробие, мадам, а наши мысли, наши молитвы за тех, кого больше нет с нами, — тихо сказал он. — Розетта будет свято чтить память своей сестры. И Валентина узнает об этом, если существует тот, другой мир.

С этими словами он отдернул руку. Открыв рот, Жерсанда жалобно посмотрела на него, но в ее взгляде читалась и огромная благодарность.

— Ты прав, Луиджи, — дрожащим голосом сказала она.

Анжелина отвернулась. Значит, жесткость молодого человека была напускной, и теперь его холодность растаяла словно снег под солнцем. Она предположила, что вскоре он будет испытывать к матери искреннее почтение. «Несмотря на его колкие шутки и назидательные речи, он сама нежность».

Розетта вернулась с лакированным деревянным блюдом, на котором лежали кусочки местного сыра — овечьего и козьего.

— А корочки мы отдадим Спасителю, — сказала девушка. — И, поскольку ужин подходит к концу, я хочу рассказать вам, как меня нашла овчарка.

Все с интересом слушали Розетту, такой забавной она была. И никто не подозревал, как страдала эта девушка, какие испытывала душевные муки, заставлявшие ее призывать смерть. Она говорила, что была раздосадована, рассержена, что она раскаивалась в своем поступке, что ей хотелось есть, но даже не намекнула, что ею владело отчаяние. Однако все догадывались, что Розетта горько оплакивала свою старшую сестру и скрывала от них, насколько сильным было ее горе.

Когда настало время десерта, Луиджи встал и направился в кухню. «Можно подумать, что он всегда здесь жил, — мысленно отметила Анжелина. — Он вольготно себя чувствует. Несомненно, дом ему нравится. Мне хотелось бы назначить ему свидание сегодня вечером, попозже, в заброшенном саду, где так приятно пахнет мятой и тмином».

Когда акробат подал Анжелине вазочку с ванильным фланом, она ласково поблагодарила его. Рука Луиджи коснулась руки Анжелины. И вновь таинственные флюиды пробежали по коже Анжелины. «Почувствовал ли он то же самое, что и я?» — спрашивала себя очарованная, изумленная Анжелина.

— Шампанское! — воскликнула Жерсанда, с наслаждением вновь и вновь переживавшая тот момент, когда сын взял ее за руку. — Октавия, ты поставила его на холод?

— Да, мадемуазель. Я еще не страдаю склерозом!

— Это шампанское станет для меня крестильной водой, — заметил Луиджи. — Я его никогда не пил. А оно настоящее?

— Разумеется, мсье, — ответила служанка. — В кругу семьи пьют только настоящее шампанское.

— А я вам говорила, что мы образуем семью, странную семью! Правда, мадемуазель Анжелина? — сказала Розетта. — И я очень рада этому. Как и вы, мсье Луиджи, я знаю вкус бланкета и игристого вина, но не шампанского.

Вдруг раздался стук в дверь. Спаситель залаял.

— Кто это? — заволновалась Жерсанда. — Нам было так спокойно!

— Замолчи, Спаситель, — проворчала Октавия. — Черт возьми! Они разбудят малыша.

Розетта побежала, чтобы узнать, кто пришел. Вскоре она вернулась вместе с хозяйкой таверны Мадленой Серена.

— Господи! Мадемуазель Лубе, я так и думала, что вы здесь, у мадам де Беснак. Прошу вас, идемте со мной. Наша Луиза заболела, а доктор уехал на курорт.

Заламывая руки, почти обезумевшая, Мадлена Серена уточнила:

— Я послала одну из служанок к вам, на улицу Мобек. Но поскольку там вас не оказалось, я решила прийти сюда.

— Сейчас иду, — сказала Анжелина, вставая. — По дороге вы расскажете мне, что с вашей внучкой. Розетта, идем со мной. Если мне понадобится саквояж, ты сбегаешь за ним.

— Нет, я сначала сбегаю за саквояжем, а потом прибегу к вам. А где живет Фаншона?

— Сегодня вечером они, Фаншона и ее муж, пришли к нам в таверну вместе с Луизой. Вдруг малышка начала метаться и плакать. Она вся покраснела. Я устроила их в спальне.

Анжелина тут же вышла. За ней семенила Мадлена Серена, охваченная паникой.

— Я не врач, мадам, — посетовала молодая женщина, когда они вышли на улицу. — Но я постараюсь разобраться. В Тулузе я работала в детском отделении. Возможно, я сумею поставить диагноз.

— Да я в этом уверена! Боже, только бы у нашей Луизетты не было ничего серьезного!

Едва повитуха увидела ребенка, как ее обуял животный страх. Малышка, которой едва исполнилось два месяца и две недели, была пунцовой и судорожно всхлипывала. Фаншона и ее супруг Полен, городской почтальон, очень нервничали и испуганно смотрели на дочурку. Приветствовав их кивком, Анжелина спросила:

— Когда малышка начала плакать? После того как вы дали ей грудь? Сегодня у нее был стул? Это, несомненно, колики, но надо выяснить, что могло спровоцировать их.

Анжелина сразу же распеленала малышку и сняла подгузник. Потом она осторожно, кончиками пальцев, прощупала живот малышки. Судя по всему, это принесло Луизе облегчение.

— Если подумать, то у Луизы не было стула вот уже три дня, — призналась молодая мать.

— Три дня? Но это ненормально! У младенца, которого кормят грудью, редко возникают подобные проблемы. Я хочу сказать, что у таких малюток не бывает запоров.

— У меня пропало молоко, мадемуазель Лубе. Теперь моя малышка пьет коровье молоко. Вот уже целую неделю.

Рассердившаяся Анжелина с трудом сдержала себя: эти сведения были очень важны, но ни бабушка, ни Фаншона даже не подумали рассказать ей об этом.

— Не стоит искать другие причины, — оборвала Анжелина Фаншону. — Ваша малышка не переносит коровье молоко. Вы соблюдаете все предосторожности?

— То есть? — спросила Мадлена Серена, увидев, что молодые супруги растерялись.

— Корову надо доить в чистом стойле, а молоко кипятить. К тому же молоко следует разбавлять кипяченой водой. И соску, и бутылочку необходимо обдавать кипятком. Господи, как же у малышки болит животик!

Анжелина взяла голенькую девочку на руки и прижала к груди. Луиза, головку которой покрывал светлый пушок, была упитанным младенцем, а ее серо-голубые глаза выражали полнейшее непонимание.

— К тому же ее лихорадит, — продолжала молодая женщина. — Но я позабочусь о ней. Розетта скоро принесет мой саквояж, где я держу всякие настойки. А сейчас мне понадобится теплая и горячая вода, а также мыло.

— Я быстро все приготовлю, мадемуазель Лубе, — поспешила ответить немного успокоившаяся хозяйка таверны.

— Фаншона, почему у вас пропало молоко? И почему вы не поставили меня об этом в известность? Возможно, это было вызвано каким-то продуктом, который вы съели. Сейчас было бы хорошо приложить малышку к груди, чтобы предотвратить очередной приступ колик.

— Да, правда. Наша дочурка редко плакала, когда ты кормила ее грудью, — заметил молодой отец.

— Но у меня соски потрескались, — сказала Фаншона. — Соседка сказала мне, что я могу кормить малышку коровьим молоком. Она посоветовала мне есть петрушку, много петрушки, чтобы молоко пропало. Я больше не могла терпеть боль, когда кормила грудью Луизу. Из сосков текла кровь, мадемуазель Лубе. Это была настоящая пытка!

— Если бы вы посоветовались со мной, я рекомендовала бы вам пользоваться мазью на основе перетопленного свиного жира и толченого миндаля. Эта мазь творит чудеса. Ваша дочь не переносит коровьего молока, она еще слишком маленькая. Ей скорее подойдет козье молоко, да и то чуть позже. А теперь, чтобы она больше не болела, вы должны найти кормилицу. Иначе она будет чахнуть и ее постоянно будут мучить колики.

Тут вбежала запыхавшаяся Розетта. Быстро поздоровавшись со всеми, она протянула Анжелине ее саквояж.

— Спасибо, Розетта. — Анжелина вздохнула.

И вновь у нее возникла мысль об открытии диспансера или кабинета. Ведь она в очередной раз стала свидетельницей последствий невежества не только матерей, но и бабушек и их соседок. «Если владелец Дома ангела откажется продать его, что ж! Я открою диспансер на улице Мобек. В таком случае расходы будут менее значительными, да и ремонт не займет много времени», — думала Анжелина.

Она провела часть ночи подле Луизы вместе с родителями девочки, Розеттой и Мадленой Серена. Когда она собралась уходить, ребенок крепко спал.

— Я смогла ей помочь, но, как вы и сами чувствуете, от ее испражнений исходит зловоние. Вы видели, сколько усилий понадобилось, чтобы она опорожнилась! Теперь вы все понимаете. Когда Луиза проснется, дайте ей кипяченой воды, подслащенной медом. И постарайтесь побыстрее найти кормилицу. Другого выхода нет. Уже завтра Луиза должна пить грудное молоко.

— Мне кажется, что я знаю такую женщину. Она живет на дороге, ведущей в Гажан, и пользуется хорошей репутацией, — сказала Фаншона. — Это недалеко от нас.

— На рассвете я отправлю к ней служанку, — пообещала бабушка Луизы, измученная бессонными часами.

— Хорошо, я оставляю вас. Пойдем, Розетта.

Они, взявшись за руки, шли по улице Нобль и разговаривали. Проходя под каменными аркадами рынка, Розетта заметила, что окна Жерсанды де Беснак темные.

— Все уже легли, мадемуазель Энджи, кроме нас. А ведь нам так и не удалось выпить шампанского!

— Мы выпьем его в другой раз. Мне очень жаль, что все так вышло.

— Но вы же не могли отказать в помощи этой несчастной малышке!

И вдруг Анжелина осознала, что она совсем не думала о Луиджи, целиком поглощенная заботой о Луизе. Страстное желание, от которого у нее кружилась голова, потухло.

«Прежде всего — мое ремесло, — мысленно говорила себе Анжелина. — Сколько раз папе приходилось ложиться спать без мамы! Он всегда жаловался на это. Если я выйду замуж и у меня родится второй ребенок, я буду вынуждена отказаться от своего ремесла».

— Почему вы молчите, мадемуазель? — удивилась Розетта.

— Я сплю на ходу. Поскорее бы добраться до кровати и лечь! Кто знает, может, мои услуги вскоре снова понадобятся. Я должна отдохнуть. Но мы обо всем поговорим завтра. Я приняла решение. Я открою диспансер для матерей и младенцев.

— А я буду помогать вам. Скажите, ведь у меня тоже будет белый халат, правда?

— Разумеется.

Они улыбнулись друг другу. Будущее казалось им радужным, полным больших возможностей.

Сен-Лизье, три недели спустя, понедельник, 15 августа 1881 года

Стояла жара, но она не мешала маленькой бригаде работать не покладая рук. Мужчина в старой холщовой рубахе, в платке, прикрывавшем длинные черные волосы, убирал мусор, валявшийся на полу прежней мастерской Огюстена Лубе. Это был Луиджи, вооруженный лопатой и граблями, с мокрым от пота лицом. Недалеко от него Розетта в сером переднике и соломенной шляпке громко пела, держа в руках мастерок, с помощью которого она штукатурила стену известкой, смешанной с песком.

В моем стойле есть два больших быка,

Два больших белых быка с рыжими пятками.

Плуг сделан из клена,

А лемех из падуба.

Благодаря их усилиям мы видим равнину

Зеленой зимой, желтой летом.

За неделю они зарабатывают

Больше денег, чем я заплатил за них.

Если мне придется продать их,

То уж лучше повеситься![23]

Анжелина и Огюстен наводили порядок под лестницей, куда наконец после десятилетий темноты проникли солнечные лучи. Пресловутая фахверковая глинобитная стена, возведенная лет сто назад, была сломана.

— Надо же, действительно стало просторнее! — восхищался Огюстен. — Но этого не осознаешь, когда все захламлено. Тебе надо сделать то же самое в кухне, дочь моя.

— Чуть позже, в следующем году, — отозвалась Анжелина. — Такие работы мне не по душе. Столько грязи! Но я довольна. Мы почти закончили.

— Да, мадемуазель Энджи, — вступила в разговор Розетта, не допев последний куплет песенки. — Еще неделя, и диспансер можно открывать.

— И вы примете свою первую пациентку, — добавил Луиджи, лицо которого было покрыто беловатой пылью.

Анжелина задумалась. Теперь, когда работа подходила к концу, ее обуревали противоречивые чувства: восторг нередко сменялся тревогой. Едва она поведала о своем решении Жерсанде де Беснак и Луиджи, как они оба горячо поддержали ее проект. Не последнюю роль сыграл, сам того не зная, владелец Дома ангела, написавший мэру города, что не собирается продавать свое имущество, по крайней мере в ближайшее время.

— Тем хуже или тем лучше! — воскликнула Анжелина. — Я полагаюсь на судьбу! Но в таком случае мне придется срочно переоборудовать мастерскую отца.

Первую неделю они составляли список необходимых материалов, встречались с поставщиками, отправляли заявки почтой или телеграфом. Луиджи, Октавия, так же как Жермена и Огюстен, ходили взад и вперед по темному помещению, прикидывая, что придется снести, а что следует оставить.

Все они были радостно возбуждены. Розетта подала сигнал к началу работы, ударяя молотком по глинобитной стене.

— Я сразу же сказала, что эту перегородку надо снести. В тот самый день, когда Анжелина привела меня сюда, — заявила Розетта.

Они много спорили, смеялись, шумели, вывозя мусор во двор и складывая его около сарая. Все ложились рано, вставали еще раньше. Луиджи ночевал на улице Нобль, а по утрам часто приходил с теплыми булочками или горшочком меда, чтобы разделить завтрак с Анжелиной и Розеттой.

Повитуха, которой за это время пришлось два раза принимать роды, прошедшие без всяких осложнений, восхищалась своими добровольными помощниками. И хотя ремонтные работы нарушали ее привычный образ жизни, она не жалела, что все это затеяла, поскольку переоборудование мастерской позволяло ей каждый день видеть Луиджи и лучше понять его. Она так сильно влюбилась в него, что по утрам вставала с чувством, будто живет в прекрасном сне.

Октавия, за которой семенил Анри, обычно приносила им полдник, и они устраивались в тени сливы за столом, который спустили с чердака.

Жерсанда де Беснак, до сих пор не бывавшая на улице Мобек, решила нанести визит своей протеже. Уже три раза она ужинала в веселом обществе, когда спускались сумерки, а солнце дарило свои последние золотистые лучи.

— Какое чудесное место, Энджи! — восхищалась Жерсанда. — Ты права, называя этот дом своим уютным пристанищем. Двор, окруженный стенами, вид на долину, великолепный куст желтых роз, вьющихся по фасаду… Как все это романтично!

Казалось, желание Розетты исполнилось. Они образовали семью, связанную не только кровными узами, но и любовью и преданностью. К огромному удивлению Анжелины, ее отец сразу же проникся симпатией к Луиджи. Когда Анжелина слышала, как бывший акробат говорит с сапожником об известковом растворе и гипсе, в ней вновь разгоралась тайная надежда, которую она прятала глубоко в своем сердце.

Огюстен отставил метлу, чтобы помочь молодому человеку приподнять тяжелую дубовую балку, которую они спилили сегодня утром.

— Скоро полдень, — заметила Розетта. — Надо приготовить что-нибудь перекусить. Сегодня Октавия не придет. Она сказала мне об этом, когда я шла к булочнику. Подумайте только, мадемуазель Энджи, мы встретились с Октавией и немного поболтали.

— Папа пойдет обедать к себе, — сообщила Анжелина. — А мы сделаем омлет и салат.

— А вы прекрасно ладите с мсье Луиджи, не так ли? — прошептала Розетта. — Все-таки он очень милый!

— Тихо! Он идет.

Они смотрели, как Луиджи, перешагнув через порог, снял платок и стряхнул с него пыль. За ним показался Огюстен Лубе, он стал, уперев руки в бока, и сказал дочери:

— Слушай, пол в твоем диспансере должен быть выложен плиткой. Ты с утра до вечера твердишь о гигиене, но ты не сможешь мыть земляной пол. А плитка так дорого стоит!

— Папа, будет достаточно обновить пол.

— Мсье Лубе, не стоит волноваться о деньгах, — вмешался в разговор Луиджи. — Все расходы я беру на себя.

— Разрази меня гром! В таком случае надо заказать белую и черную плитку! — обрадовавшись, воскликнул сапожник.

Огюстен Лубе знал, что де Беснаки изображают из себя благотворителей, и постоянно осведомлялся о расходах, словно оценивая, сколько Жерсанда и Луиджи жертвуют его дочери.

— Ладно, пойду домой. Жермена рассчитывает на меня. Она не любит садиться за стол одна. До скорого.

— Хорошо, мсье Лубе. Теперь надо спускать с чердака мебель, чтобы я смогла обработать ее скипидаром, — с энтузиазмом сказала Розетта. — Идите, а я отправлюсь в кухню и начну взбивать яйца для омлета.

Анжелина и Луиджи остались одни среди растрескавшихся досок и кусков гипса, словом, среди груды мусора, от которой исходил особенный запах сырых камней и сухого дерева.

— Вы сумели завоевать папину симпатию, — улыбаясь, сказала Анжелина.

— Возможно. Но, когда развязываешь кошель, этого не так уж трудно добиться.

— Нет, дело не в этом. Я думаю, что он действительно ценит вас.

Луиджи пристально посмотрел на Анжелину, но не стал открывать ей свои сокровенные мысли. По мнению Луиджи, сапожник надеялся, что в ближайшем будущем они поженятся, и поэтому вел себя с ним любезно, чтобы не расстроить возможный союз.

— В следующее воскресенье я поеду в аббатство Комбелонг, чтобы успокоить моего дорогого друга, отца Северина, — сообщил Луиджи. — Он, конечно же, молится обо мне и переживает по поводу того, как прошла моя встреча с матерью. Он будет счастлив узнать, чем я занимаюсь, обрадуется, когда я ему расскажу, что возил ручную тележку и орудовал лопатой.

— Я могу отвезти вас в коляске, — предложила Анжелина ровным тоном, хотя ее сердце было готово выскочить из груди.

— Благодарю вас, но в таком случае вам придется ждать меня, возможно, до самого вечера. Женщине не место там, особенно такой, как вы.

— Почему вы так говорите?

— Потому что вы очень красивы, и видеть вас, Анжелина, — это тяжелое испытание для мужчины. Это все равно что привести волчицу в овчарню.

И Луиджи беззлобно рассмеялся, довольный своим остроумием. Поведение Луиджи изменилось. Он по-прежнему называл свою мать «мадам», но Жерсанде казалось, что в этом слове, которое образовывало дистанцию между нею и сыном, звучала душевная нотка. По-дружески общаясь с Октавией, Луиджи сумел покорить ее, и служанка отныне клялась только его именем. Розетта получила право на братскую нежность, которая проявлялась в его речах или в ласковом касании ее подбородка. Розетта не возмущалась, уверенная, что акробат безумно влюблен в ее мадемуазель Энджи.

— Не такая уж я красивая! — возразила молодая женщина, немного расстроенная из-за его отказа. — Давайте пойдем на компромисс. Я довезу вас до Римона, до перекрестка. Потом вы пойдете в аббатство пешком, а я вернусь домой.

— Зачем? — удивился Луиджи. — Почему вы, Анжелина, так хотите облегчить мне исполнение моего плана? Думаю, будет лучше, если мы станем держаться как можно дальше друг от друга.

Луиджи подошел к Анжелине, словно не в силах сопротивляться молчаливому призыву, который он читал в ее лучезарных глазах.

— Мне не дает покоя поцелуй, который я украл у вас, — признался он. — Если я окажусь рядом с вами среди полей, я не смогу сдержаться. Знайте, я вовсе не подлый соблазнитель, каковым вы меня считаете. Я не из тех, кто может воспользоваться слабостью молодой женщины, лишенной любви.

— Замолчите! — повелительным тоном воскликнула Анжелина. — С вашей стороны жестоко так отзываться обо мне.

И вдруг Анжелина, закрыв глаза, протянула к Луиджи руки. Ее пальцы скользнули по его черным волосам, потом по щекам, прошлись по контуру рта. Не соображая, что делает, она прижалась к Луиджи и поцеловала его. Их губы мгновенно стали сообщниками, такими горячими, такими жадными. Луиджи, дрожа всем телом, обнял Анжелину, его руки скользнули по ее спине вниз, но почти сразу же он отдернул их и отступил на шаг назад.

— Вы сумасшедшая! — тихо произнес Луиджи. — Нас могли застать врасплох. Какой темперамент! Скольких мужчин вы сумели спровоцировать подобным образом? Только не надо упрекать их в том, что они теперь не проявляют к вам должного уважения.

Эти слова подействовали на Анжелину как холодный душ. Смущенная суровым тоном, покрасневшая от пережитого унижения, Анжелина бросилась прочь. Едва сдерживая слезы, она не осмелилась укрыться на кухне, где хлопотала Розетта, и поспешно выбежала на улицу.

— Я все испортила! — приговаривала Анжелина, поднимаясь по улице Мобек, выходившей на узкую дорогу, вдоль которой тянулась северная стена укреплений. — Мы были друзьями, мы были счастливы… Мы вместе переживали прекрасные моменты! Мне надо было довольствоваться этим. После смерти мамы я еще никогда не была такой радостной, такой беззаботной!

Запыхавшись, Анжелина остановилась. Пышные кроны дубов дарили ей столь желанную тень. Справа вилась тропинка, по которой можно было подойти к террасе старинного Дворца епископов. А справа открывались бескрайние просторы — небольшие возделанные холмы, леса и заросли кустарников, среди которых возвышались башни мануария Лезажей.

— А вдруг Луиджи прав? — в отчаянии спросила саму себя Анжелина. — Почему я так быстро уступила Гильему, будучи юной, в возрасте Розетты? И мне принесло это только горе, раскаяние и одиночество. Другая девушка сумела бы дать отпор Гильему, отвергнуть его. Да, Луиджи прав. Он видит меня насквозь. Я слишком быстро загораюсь, не думая о последствиях. Теперь он будет судить меня еще строже.

Анжелине казалось, что теперь она не сможет смотреть акробату в глаза. Как же она сожалела о своем поступке! Рыдая, она вновь быстрым шагом пошла вперед и дошла до кладбища, чтобы спрятаться рядом с тем местом, где навеки упокоилась ее верная наперсница и утешительница во всех горестях, Адриена Лубе, урожденная Бонзон.

Анжелина опустилась на колени перед могилой, на которой лежал букет ярко-красных роз.

— Мама, — прошептала молодая женщина, — кто принес тебе цветы? Папа? Или одна из твоих пациенток, преисполненная благодарности? Мама, если бы ты была жива! Если бы ты была среди нас! Умоляю, помоги мне! Я не знаю, почему я такая. Я безумная девица. Луиджи понял меня, он так мне и сказал. Таких безумных девиц ты жалела, никогда не осуждала их, поскольку была воплощением самой доброты. Мама, сжалься надо мной, укажи мне во сне дорогу, по которой я должна пойти! Возможно, я обречена жить без любви, без мужчины, который мог бы обнимать меня и днем и ночью на протяжении многих лет.

Анжелина смотрела на крест, на котором было вырезано имя ее матери, а также даты рождения и смерти. Огюстен сам сколотил этот крест из бруса, а затем покрасил его белой краской.

— Мама, почему ты ушла так рано, бросив меня? — стонала Анжелина.

Несмотря на отчаяние, Анжелина вдруг ощутила, что рядом кто-то есть. И тут же за спиной Анжелины под чьими-то ногами захрустели камешки. Дрожа нервной дрожью, желая и одновременно опасаясь увидеть Луиджи, Анжелина обернулась.

— Здравствуйте, мадемуазель Лубе! — воскликнула миловидная женщина в костюме амазонки.

Это была Клеманс Лезаж, невестка Гильема, которая так любезно обращалась с Анжелиной, когда та принимала роды у Леоноры.

— Здравствуйте, мадам, — ответила Анжелина, смутившись, что Клеманс застала ее в слезах.

— Боже мой, да вы плачете! Я, отправляясь на конную прогулку, решила положить цветы на могилу моей свекрови и тут услышала ваши стенания.

Смущенная, Анжелина встала, вытирая слезы. Поскольку она наводила порядок в мастерской отца, на ней была длинная серая блузка, а голова повязана старым синим платком.

— Я не такая элегантная, как вы, — заметила Анжелина, словно извиняясь.

— Но в городе все расхваливают ваши туалеты. Я прислушиваюсь к разговорам, когда хожу на мессу. На паперти кумушки дают волю своим языкам, — призналась Клеманс.

— Странно, я редко вижу вас в городе по воскресеньям, — сказала Анжелина. — Правда, я вхожу в собор в числе последних и ухожу до причастия.

— Почему? Что тогда вы делаете в церкви, если не причащаетесь?

— Я предпочитаю не отвечать, чтобы не обидеть вас. Как поживает малыш Эжен?

— Честно говоря, он совсем не растет. Я нахожу его чахлым, тщедушным. Гильем и Леонора сменили кормилицу. Они поселили у нас молодую женщину из Комона, но результат тот же. Вчера деверь даже послал за доктором Бюффардо, сказав, что от доктора Рюффье нет никакого толку.

Анжелина ничего на это не сказала. Клеманс посмотрела на нее с сочувствием.

— Здесь покоится ваша мать, Адриена Лубе?

— Как видите!

— Какая я глупая! Простите за вопрос. Действительно, я прочитала надпись. Мадемуазель, мне очень жаль, что я вынуждена побеспокоить вас, но после рождения Эжена мне хотелось вновь встретиться с вами, однако я не решалась постучать в ворота вашего дома. Мой визит, безусловно, показался бы вам странным. Однако случай свел нас здесь. К счастью, на кладбище больше никого нет. Давайте пройдемся, если вы не против выслушать меня…

Ошеломленная и заинтригованная Анжелина пошла за Клеманс, тут же забыв обо всех своих переживаниях.

— Я привязала лошадь к решетке, — сказала Клеманс. — При малейшей возможности я отправляюсь на прогулку. Атмосфера в мануарии становится все более тягостной. Мой муж и Гильем отсутствуют с утра до вечера, так что мне в одиночку приходится терпеть капризы свекра и жалобы Леоноры. И чаще всего я сбегаю от них. Сегодня утром я срезала георгины для своей свекрови, которую так мало знала. Для Эжени…

Клеманс вздохнула. Анжелина вновь мысленно увидела маленькую крепкую женщину с суровым лицом и пронзительным взглядом.

— Я не желаю говорить о покойной мадам Лезаж, — прошептала она.

— Понимаю. Когда-то у нее с вашей матерью вышел спор. Нет, прошу вас, я вовсе не намерена обижать вас! Я хочу поговорить с вами о Леоноре. Разумеется, жена моего деверя не вызывает симпатии, порой она становится очень капризной, но мне искренне ее жаль.

— Почему? — сухо спросила Анжелина.

— Я доверяю вам. То, что я расскажу вам, должно остаться в тайне.

— Хорошо. Мое ремесло приучило меня хранить тайны.

— Гильем больше не любит ее, и она от этого ужасно страдает.

— Вы ошибаетесь. Я видела, как беспокоился Гильем в тот вечер, когда она рожала. Он умолял меня спасти его супругу. Да он был объят животным страхом, как многие мужья, приезжавшие за мной. Так ведут себя мужчины, которые очень любят своих жен, уверяю вас!

Женщины вышли за кладбищенскую ограду. Конь Клеманс, великолепный вороной жеребец, фыркал от нетерпения. Анжелина холодно взглянула на роскошное кожаное женское седло, которое изготовили два года назад Блез Сеген и его отец.

— Я не стану утверждать, что мой деверь обрадовался бы, если бы Леонора умерла. До рождения Эжена он проявлял к ней интерес, относился с уважением. Но теперь все кончено. У меня сложилось впечатление, что он ее бьет. Да, мадемуазель, он ее бьет! И такое насилие вызывает у меня отвращение. Но я не вижу способа защитить эту несчастную женщину.

Анжелина была шокирована и не хотела слушать дальше. Она посмотрела на Клеманс с недоверием, к которому примешивалось отчаяние, и сказала:

— Мне очень жаль, если все это правда. Но, в любом случае, я не понимаю, при чем здесь я. Да, мы оба — и Гильем, и я — выросли в этом краю. Когда я была ребенком, а потом совсем юной девушкой, я часто встречала его в городе, но в действительности я плохо знаю Гильема. Вполне возможно, он поднимает руку на жену. Некоторые мужчины злоупотребляют своей властью и силой. Будет лучше, если вы обо всем расскажете Оноре Лезажу или своему мужу. Как старший брат, он, вероятно, сумеет образумить Гильема.

— Мадемуазель, закон молчания принят в нашем обществе. У нас считается неприличным обсуждать то, что происходит за закрытыми дверями спален. Но объяснения Леоноры, старающейся скрыть реальное положение вещей, разрывают мое сердце. Однажды она якобы ударилась об угол мраморного камина, в другой раз упала с лестницы. И все это — чтобы оправдать кровоподтеки на лице и на локте. Прошлой ночью я долго не могла уснуть и слышала крики и приглушенный шум. Я так и не сомкнула глаз. Гильем внушает мне страх. Слава Богу, он по-прежнему ласков со своим первенцем, малышом Бастьеном, которого, похоже, боготворит.

Клеманс подошла к лошади и стала ее успокаивать. Погладив животное по гриве, она отвязала его.

— Ваша лошадь может пораниться, так сильно она натягивает поводья, — заметила Анжелина. — Вероятно, вы отменная всадница, раз ездите на такой нервной лошади.

— Мадемуазель Лубе, не уходите от разговора, прошу вас. Только вы одна можете спасти Леонору, по крайней мере прийти ей на помощь.

Ошарашенная Анжелина беспомощно взмахнула руками.

— Клеманс, я повитуха, акушерка. Моя компетенция этим и ограничивается. Я не умею усмирять мужчин, которых жестокость делает безумными.

Вспылив, Анжелина даже не заметила, что назвала свою собеседницу по имени, что, впрочем, растрогало ту.

— Но я собиралась говорить вовсе не с повитухой, не ей я хотела поведать о своих опасениях. Рано или поздно я пришла бы к вам домой, и на прошлой неделе я уже проезжала по вашей улице. Анжелина, кто, кроме вас, способен обуздать внезапно возникшую ненависть Гильема к своей жене? Едва они вернулись, как я сразу все поняла. Он любит вас. Да, именно вас, и любит безумно, страстно. Он любил вас еще до того, как женился на девушке, которую выбрали ему в жены Эжени и Оноре. Леонора рассказала мне, что три года назад он собирался жениться на вас, но родители отговорили его. Умоляю, поговорите с ним, согласитесь встретиться с ним! Если надо, я сама устрою ваше свидание. Он любит вас и от этой любви теряет рассудок. Образумьте его, пригрозите чем-нибудь…

В голосе Клеманс звучала нескрываемая тревога. Ошеломленная, потерявшая дар речи от изумления, мертвенно-бледная Анжелина вновь взглянула на башни мануария.

— Даже не просите, — с трудом выговорила она, едва оправившись от столь сильного потрясения. — Леонора поведала вам о своих домыслах. Это результат ее ревности, а также беспочвенных разглагольствований ее свекрови и свекра. Могу сказать только одно: посоветуйте супругам покинуть этот край и вернуться на острова. А теперь я должна идти. Мне очень жаль, но меня ждут.

Анжелина решительно повернулась к Клеманс спиной и быстро зашагала прочь.

— Это не домыслы, и вы об этом прекрасно знаете. Как говорится, нет дыма без огня. Только посмейте отрицать, что у вас не было связи с Гильемом! Анжелина, вы не имеете права отказываться! — крикнула ей вслед Клеманс. — Я взываю к вам, к вам, которую все называют доброй христианкой.

Конь заржал. Всадница села в седло и пустила жеребца рысью, чтобы догнать молодую женщину.

— Анжелина, только одно свидание, чтобы избежать наихудшего!

— Хорошо, я согласна. Завтра в полдень около мостков, в самом начале дороги, ведущей в Монжуа.

Анжелина ускорила шаг, проклиная свою уступчивость. Тем не менее она почувствовала, что Клеманс действительно боится. Ей вовсе не хотелось чуть позже узнать, что по ее вине в мануарии разыгралась трагедия. Но было и еще кое-что. Вопреки всему Анжелина чувствовала, что невидимые нити связывают ее с Гильемом, отцом ее ребенка…

Глава 12

Любовь Гильема

Сен-Лизье, улица Мобек, в тот же день

Анжелина остановилась метрах в пятидесяти от ворот своего дома. Ей было жарко, хотелось пить. При одной мысли о бурной встрече с Клеманс Лезаж ее бросало в дрожь. До самой улицы Мобек молодая женщина упрекала себя за то, что согласилась встретиться с Гильемом.

«В конце концов, чего Клеманс от меня хочет? — размышляла Анжелина. — Как это просто — вновь бросить меня в лапы Гильема. Нет, она вовсе не глупа. На самом деле я не должна ни увещевать его, ни угрожать ему. Я просто должна дать ему шанс удовлетворить неистовое желание овладеть мною. По сути, она считает меня шлюхой. Впрочем, я и есть шлюха. Если я стану послушной, буду во всем подчиняться своему прежнему любовнику, то он оставит Леонору в покое. Именно так полагает Клеманс.

Охваченная щемящим желанием расплакаться, Анжелина едва снова не убежала. Ей было страшно встречаться с Луиджи. Прижав руку к сердцу, дрожа от нервного перенапряжения, она спросила себя:

— Сколько еще раз моя жизнь будет становиться кошмаром?

Анжелина подумала, что может укрыться у Жерсанды де Беснак, довериться ей, не опасаясь, что старая дама осудит ее. Но она тут же прогнала эту мысль, решив пощадить Жерсанду.

— Не стоит портить ей радость, — прошептала Анжелина.

Упав духом, смирившись с тем, что ей придется ловить на себе презрительные взгляды Луиджи, Анжелина уныло дошла до ворот своего дома. Едва войдя во двор, она увидела Розетту, стоявшую на пороге кухни.

— Мадемуазель Энджи, это никуда не годится — вот так внезапно исчезать! Вы заставили меня изрядно поволноваться. К тому же мсье Луиджи ушел, не съев ни кусочка.

— Это к лучшему, Розетта, — вздохнула Анжелина. — Господи, одни неприятности!

Анжелина погладила Розетту по плечу и вошла в дом, где было относительно прохладно. Выпив большой стакан воды, Анжелина обо всем рассказала Розетте.

— Не могу поверить, что мсье Луиджи так грубо с вами обошелся! — пробормотала Розетта. — Вы имеете полное право целовать его! Нет, но… Он же вас поцеловал тем вечером.

Именно в этот момент откровений, перед отходом ко сну, Анжелина и вспомнила о том поцелуе Луиджи.

— Я потеряла голову, — простонала она. — И вот доказательство: я согласилась встретиться с Гильемом.

— Да, согласна с вами, это не очень умно с вашей стороны. Не надо туда ходить. Вы наживете себе еще больше неприятностей.

Раздосадованная Анжелина покачала головой. Вскоре вернется отец, чтобы продолжить работу, и удивится, не застав Луиджи.

— Как говорит Октавия, все идет наперекосяк, — подытожила Анжелина. — Впрочем, я проголодалась. И в такой ситуации ничто не может испортить мне аппетит.

— Омлет готов, мадемуазель Энджи. Но он, вероятно, остыл.

— Ничего, съедим холодным. Потом закончим уборку в мастерской. Что касается Гильема, то я вот что придумала. Я не пойду на свидание с ним. Я сейчас же напишу ему письмо и отнесу его на почту. Он получит его завтра утром.

Розетта спросила с полным ртом:

— И что вы ему напишете в своем письме?

— Придумаю какую-нибудь уважительную причину, чтобы отложить наше свидание… Например, предстоящие роды… Прошу тебя, не говори с полным ртом! Сколько раз можно повторять!

— Хорошо! Но Гильем не поверит в эту самую вашу уважительную причину.

— Мне все равно.

— Но не надо опускать руки. В конце концов, ну его к черту!

— Ты права. Ну его к черту! — громко повторила Анжелина.

Не успела Анжелина закончить фразу, как на пороге появился Луиджи.

— Как, вы не ушли? — удивленно воскликнула Анжелина.

— Я был недалеко отсюда, у мадам де Беснак, где спокойно пообедал, несмотря на шутовские выходки вашего сорванца.

— Весьма нелюбезно с вашей стороны вот так бросать меня! — заметила Розетта. — Вы могли бы пообедать со мной. Я оказалась одна, ведь мадемуазель только что пришла.

— И где же была мадемуазель? — с усмешкой спросил акробат.

— На кладбище, у могилы матери, — сухо ответила Анжелина. — Я всегда убегаю туда, когда чувствую себя несчастной или униженной.

— Спасибо, что сказали. Когда вы убежите в следующий раз, я буду знать, где искать вас.

Смышленая Розетта предпочла оставить их одних. Взяв цинковое ведро, она вышла.

— Пойду дам Бланке воды, — сказала девушка.

Луиджи тут же наклонился к молодой женщине, но она отстранилась, чтобы он не смог коснуться ее.

— Сумасшедшая! — прошептал Луиджи. — Приношу вам свои незатейливые извинения, поскольку, как понимаю, обидел вас. Но когда же вы наконец поймете? Я прилагаю огромные усилия, чтобы между нами возникла искренняя дружба, что предполагает, в частности, — повторяю в очередной раз — уважение. Для меня это настоящий вызов, даже жертва, которая дорого мне обходится. Еще недавно я говорил себе, что для меня нет ничего важнее вас и страсти, которую вы пробуждаете во мне. Но, хорошенько поразмыслив, я сумел взять себя в руки. Кроме того, все — моя мать, ваш отец и прочее наше окружение — надеются, что мы поженимся. К этому меня склонял даже мой аббат. Но я ненавижу установленный порядок, обязанности. Я хочу остаться свободным на тот случай, если у меня вновь возникнет желание жить жизнью, полной приключений. Добавлю, что я вовсе не намерен жениться на повитухе, которая будет дезертировать с супружеского ложа среди ночи. Я вас хорошо изучил. Все то богатство, которое я недавно обрел, не сможет вас заставить отказаться от вашего ремесла.

— Какое прекрасное свидетельство любви! — с горечью откликнулась Анжелина.

— А разве я говорил, что люблю вас? Нет, я говорил о любовной грезе, уничтоженной в зародыше. Я говорил, что ваш образ преследует меня, что я жажду завоевать вас. Разумеется, это не делает мне чести. Но я не утверждал, что люблю вас той любовью, какой мне хотелось бы любить женщину, на которой я готов жениться, если однажды меня угораздит попасть в ловушку, именуемую браком.

— Тогда почему вы заставляете меня страдать? — сдавленным голосом спросила Анжелина. — Я по-прежнему мечтала, упивалась этой любовной грезой. Разбив мою мечту, вы разбили нашу дружбу и уничтожили все прекрасные воспоминания о последних неделях. И потом, разве было бы нелепо оправдать чаяния наших родных? Впрочем, даже если бы вы меня любили надлежащим образом, как вы говорите, вы все равно не женились бы на мне. Ведь вы не хотите жить упорядоченной жизнью, выполнять определенные обязанности!

Задетый за живое, Луиджи сел на стул, с которого несколько минут назад встала Розетта.

— Мне очень жаль, но я не знаю, как ответить вам, — признался он. — Иногда по утрам я просыпаюсь счастливым при одной мысли, что сейчас увижу Октавию, хлопочущую на кухне. Не буду лукавить. Я привыкаю к отчаянным взглядам своей матери, у которой нахожу все больше достоинств. Но порой я встаю и начинаю метаться по комнате, как медведь в клетке. Я смотрю на гористый горизонт, и у меня появляется жгучее желание уйти, перекинув суму через плечо и взяв с собой скрипку. Да, любовь — это тюрьма. Любая любовь. Честно говоря, едва я подумаю, что мне до старости придется жить в Сен-Лизье, как я прихожу в ужас и меня обуревает животный страх. Анжелина, не грустите. Я больше не тот Луиджи, которого вы видели на крыше конюшни в тот день, когда я приехал в город. Тогда я смог бы бесцеремонно повалить вас на солому, овладеть вами, не испытывая никаких угрызений совести. Сейчас я на это не способен. Давайте попытаемся стать, по крайней мере, друзьями, братом и сестрой, кузеном и кузиной… И, ради бога, больше не бросайтесь мне на шею, не целуйте меня. Мужчина не может перед вами устоять… Или он не мужчина. Избавьте меня от печальной необходимости отвергать вас, как это я был вынужден сделать совсем недавно. Мне нечего больше добавить. Пойду наводить порядок в вашем будущем диспансере.

Луиджи встал и вышел. Анжелина теперь утратила все свои иллюзии. Она, подавленная, сидела, опершись локтями о стол. Ничто больше не интересовало ее. И даже призвание казалось Анжелине пустым звуком, да и диспансер тоже. Она никоим образом не ставила слова Луиджи под сомнение и проклинала себя за то, что впустила в свое сердце любовь, окрылявшую ее еще утром.

— Мне хотелось бы страдать, но верить в счастье, ждать его многие годы, если в том возникла бы необходимость, — сетовала Анжелина.

Вошедшая Розетта забеспокоилась, увидев, что лицо Анжелины окаменело, стало мертвенно-бледным, а прекрасные фиолетовые глаза устремлены в пустоту.

— Мадемуазель Анжелина, час от часу не легче! Я специально оставила вас вдвоем. Но что он сказал вам, этот мсье Луиджи?

В голосе девушки звучали искреннее сочувствие и явное беспокойство. Анжелине стало стыдно. Розетта недавно потеряла свою старшую сестру и к тому же давно не видела своих младших братьев. Тем не менее она опять пела, трудилась не покладая рук, была услужливой и любезной. Она также следила за своей речью, помня просьбу Анжелины. «Я выгляжу смешной, — подумала Анжелина. — Розетта преподнесла мне суровый урок мужества, сама того не зная. Зачем жаловаться на судьбу? Я должна отдавать всю себя своему ремеслу».

— Розетта, ты такая милая! — сказала Анжелина, вставая. — Не бойся, со мной все в порядке. Луиджи принес мне свои извинения.

— Тем лучше, иначе я рассердилась бы на него. Я не шучу. Я охотно надрала бы ему уши.

Анжелина широко улыбнулась и ласково обняла Розетту за плечи.

— Давай поднимемся на чердак и посмотрим мебель, — предложила Анжелина. — После того как мы вымоем мебель и она высохнет, мы сможем покрасить ее в белый цвет. Это будет великолепно, правда?

— Разумеется, мадемуазель Энджи! Идем? Или дождемся вашего папу?

— Не стоит, давай поднимемся сейчас же.

И они, взявшись за руки, стали подниматься по лестнице. Луиджи наблюдал за ними, пока они не скрылись на втором этаже. Нахмурившись, он отложил лопату и прислонился к одному из подоконников.

— Но чего я, собственно говоря, боюсь? Так ли мне дорога моя свобода? — тихо спросил он сам себя. — К чему мучить Анжелину? Черт возьми, я все сильнее люблю ее! Я играю с огнем.

Мостки в Сен-Лизье, на следующий день, вторник, 16 августа 1881 года, в полдень

Анжелина не стала писать Гильему, чтобы отменить свидание. Она продолжила заниматься домашними делами, в чем ей помогали отец и Розетта. Теперь свидание казалось ей чем-то вполне безобидным. Вечером к ним присоединилась Жермена Лубе, и они поужинали во дворе, под голубым небом с розовыми облачками. Воздух был теплым, прозрачным. И хотя Луиджи грустил, тем не менее он был со всеми любезным и доброжелательным. Ловя его хмурый взгляд, Анжелина догадывалась, что он испытывает адские муки, но причину этого не понимала. Едва ужин закончился, акробат откланялся.

— Мсье и мадам Лубе, барышни, желаю вам доброй ночи, — уныло произнес он. — Я возвращаюсь на улицу Нобль. Теперь, когда у меня появилось пианино, я все вечера сочиняю.

Идя в сторону мостков, Анжелина вспоминала эти слова, сказанные мрачным тоном. Они по-прежнему звучали в ее голове. Пианино было доставлено на прошлой неделе и ценой невероятных маневров и огромных усилий поднято в комнату Луиджи. Это был превосходный инструмент, заказанный в Тулузе.

«А ведь вчера вечером он даже не намекнул, что теперь у него есть пианино, — говорила себе Анжелина. — Раньше он предпочитал задерживаться у меня и аккомпанировать Розетте на скрипке, когда она напевала какую-нибудь мелодию. Господи, помоги мне! Я не должна больше думать о нем!»

Анжелина ускорила шаг. Солнце закрыли серые плотные облака. Час, который она выбрала для встречи с Гильемом, имел столько же преимуществ, сколько и неудобств. Улицы пустели, поскольку люди уходили домой обедать, но на улице Мобек Огюстен удивился, увидев, что его дочь собирается куда-то идти пешком. Луиджи тоже.

— Ты должна навестить одну из своих пациенток? — спросил отец. — Сначала съешь что-нибудь. Пойдешь к ней позже.

— Хотите, я провожу вас? — предложил акробат, заподозрив неладное.

Пришлось бы снова лгать. Анжелина предпочла сказать полуправду. Она ответила, что это дело личное и его необходимо срочно уладить. Мужчины не решились настаивать, тем более что Анжелина заверила их, что скоро вернется.

«Боже мой! Гильем уже там! Что я ему скажу?» — растерялась Анжелина, увидев силуэт своего бывшего любовника в нескольких метрах от мостков.

Он держал лошадь под уздцы. Животное явно было намного спокойнее, чем жеребец Клеманс Лезаж.

Едва заметив Анжелину, Гильем помахал ей рукой. Она с опаской подошла ближе.

— Что за идея встречаться здесь, да еще в полдень! — посетовал Гильем. — К счастью, сегодня на мостках нет прачек. Анжелина, нам было бы намного спокойнее в нашей риге. Я так счастлив, что ты наконец-то захотела встретиться со мной!

Радостный Гильем любовался Анжелиной. Его зеленые глаза с золотистыми искорками с нежностью смотрели на нее.

— Даже в этом простом платье, в скромном белом чепце ты такая красивая, что у меня перехватывает дыхание.

— Прошу тебя, не заблуждайся. Я согласилась встретиться с тобой, но именно днем и на виду у всех. Я пришла, чтобы поговорить, только и всего.

Но Гильем не слушал ее. Жестом собственника он схватил Анжелину за правую руку и притянул к себе, а потом прошептал ей на ухо:

— Давай сядем на лошадь и поскачем в лес. Я хочу крепко прижать тебя к себе, дорогая, целовать тебя, как прежде. Ты помнишь? Как прежде. Ты, голая, лежала на мху, твое тело было бело-розовым, словно из фарфора, но таким теплым и шелковистым! Иди ко мне, иначе…

Гильем еще крепче сжал ее руку, и Анжелина вскрикнула.

— Ты делаешь мне больно, отпусти, дерзкий грубиян! — возмутилась Анжелина. — Я не принадлежу тебе, ты не вправе мной распоряжаться. Что ты себе вообразил? Я достаточно церемонилась со всеми вами. Что сказала тебе Клеманс?

— Ну что ж… Она сказала, что встретила тебя на кладбище и что ты хочешь повидаться со мной, — ответил Гильем, не отпуская руку Анжелины.

— Господи, какая наглость! Похоже, твоя невестка знает правду о нас. Она умоляла, чтобы я согласилась образумить тебя, поскольку, судя по всему, ты сходишь с ума по мне и бьешь свою супругу, что теперь меня ничуть не удивляет. Изволь отпустить меня или я закричу, позову на помощь!

Гильем изумился, но отпустил руку Анжелины. Его надменное лицо исказилось от злобы.

— Она врет! Клянусь тебе, она врет. Клеманс говорит всякий вздор, чтобы принизить меня в твоих глазах.

— Ты давал мне много обещаний, прежде чем сбежать на острова, так что я советую тебе не клясться по каждому пустяку, Гильем.

— Я был искренен, когда произносил эти клятвы. Анжелина, я готов на все, чтобы тебе это доказать. Да, признаю, я на дух не выношу Леонору. И я зол на нее, потому что она воплощает в себе то, что разлучило нас с тобой. Верь мне, я люблю тебя, я всегда любил только тебя, дорогая!

Гильем дрожал, словно готов был вот-вот расплакаться. Он отбросил свой цинизм, свое высокомерие и теперь смотрел на Анжелину со странной горячностью. Растроганная, но по-прежнему встревоженная, молодая женщина отступила на шаг назад.

— Нет, не уходи! — воскликнул Гильем. — Теперь мне плевать на слухи и на скандал, поверь мне. И знаешь почему? Потому что я принес тебя в жертву на алтарь благопристойности и социальных условностей. Это было ужасной ошибкой. Но я искуплю свою вину и стану наконец счастливым. Да, теперь мне все равно! Я решил потребовать развод и взять на себя всю вину, если понадобится. Церковь будет по-прежнему считать меня женатым на этой дуре, но мне плевать. Я не очень-то верю в Бога. Я женюсь на тебе, Анжелина. Это будет гражданский брак, но ты станешь носить мою фамилию.

Дрожа всем телом, Гильем пылко обнял Анжелину, словно она одна могла его согреть.

— Как хорошо чувствовать тебя рядом! — прерывающимся от волнения голосом признался Гильем. — Моя жена, моя любовь!

Грубо одернутая накануне Луиджи, тронутая нежностью и страстностью Гильема, Анжелина заколебалась. Этот мужчина мог бы стать ее супругом перед Богом, законным отцом ее ребенка.

— Если бы ты вернулся ко мне раньше, свободным, холостым… — со вздохом сказала Анжелина. — Прошло время, когда я могла бы разрыдаться, услышав эти слова. Я любила тебя долгие месяцы, Гильем. Затем я тебя возненавидела, а потом вычеркнула из своей жизни. Сейчас слишком поздно. Ты будешь самым настоящим глупцом, если разведешься. Подумай о своих сыновьях, о том горе, какое причинишь Леоноре…

— Я оставлю себе Бастьена, моего ангелочка, моего малыша, — заявил Гильем, прижимаясь лбом к щеке Анжелины. — Он красивый, развитый не по годам, великолепный мальчик. Посмотри, у меня есть дагерротип. Он позировал фотографу из Сен-Жирона.

Гильем с восторгом вынул из внутреннего кармана снимок и протянул его Анжелине. Та с любопытством взглянула на портрет. «Боже! До чего этот малыш похож на Анри! Да, действительно очень похож. Если их поставить рядом, станет очевидно, что у них общий отец».

— Да, он и правда красивый мальчик, — согласилась Анжелина.

— В отличие от Эжена. Как я мог зачать такого уродливого ребенка? Даже отец, увидев этого недоноска, заподозрил, что Леонора изменила мне.

— Какой же ты тщеславный, и какие вы глупые, твой отец и ты! Он твой сын, я в этом уверена. Как только этот несчастный сосунок станет лучше питаться, он сразу же похорошеет. В первые месяцы жизни младенец может выглядеть непривлекательным, но потом расцвести. Вам следовало бы кормить его козьим молоком.

— Козьим молоком? — переспросил ошеломленный Гильем.

— Да. Некоторые дети плохо усваивают молоко своей матери или кормилицы, то самое молоко, которое, тем не менее, природа создала специально для них.

Анжелина отступила еще на шаг. Глядя на своего бывшего любовника, она чувствовала, что ее все сильнее охватывает тревога. Он пробуждал в ней жалость, настолько выглядел растерянным, сбитым с толку. Еще она опасалась собственной слабости, поскольку их связывало много воспоминаний, способных взбудоражить тело и душу. Твердым тоном она снова заговорила о том, что послужило причиной ее согласия встретиться.

— Гильем, если ты действительно любишь меня, обещай, что больше не будешь бить Леонору. Это подло — злоупотреблять своей силой. У нее нет никакой возможности защитить себя. Если ты по-прежнему будешь ненавидеть ее и бить, ты, возможно, совершишь непоправимое. Подумай хорошенько. Только ты виноват в том, что мы расстались. Ты мог бы попросить моей руки у моего отца, заставить своих родителей считаться с твоим выбором, ведь тогда ты был уже совершеннолетним, тебе уже исполнилось двадцать восемь лет. Я не могу быть более откровенной. Мне очень жаль, что я пробуждаю в тебе чувства, которые ты тогда испытывал ко мне. Но согласись, я не пыталась вновь завоевать тебя.

— Ты позволила мне доставить тебе удовольствие там, в риге, — напомнил Гильем, подходя к Анжелине. — Именно там я понял, что мы предназначены друг для друга. Леонора никогда не согласилась бы на подобные ласки. Мне с трудом удается ласкать ее там, где мне хочется. Да, иногда мне приходится прибегать к угрозам. Но ты, Анжелина, ты словно каленым железом оставила след на моей плоти… А твои вздохи, твое трепещущее тело, твоя отвага, твоя покорность…

Гильем говорил правду. Растерявшаяся Анжелина смущенно опустила голову, осознавая, что она соглашалась на все, став жертвой своей почти животной чувственности, своего любовного неистовства. Вне всякого сомнения, другие женщины вели бы себя более целомудренно, не подчинялись бы чрезмерным требованиям своих мужей или любовников.

— Ты идешь? — настойчиво спросил Гильем. — Вторую половину дня мы проведем вместе, только ты и я, в лесу, который так часто укрывал нас. Я нуждаюсь в тебе, Анжелина. В прикосновениях к твоей коже, в твоих поцелуях. Мне необходимо ощущать твои груди под своими руками…

— Прошу тебя, замолчи! — оборвала она его. — Я не изменю своего решения. Я не стану ни твоей женой, ни любовницей. Я прошу тебя искупить то огромное зло, которое ты, Гильем, причинил мне три года назад, бросив меня. Памятуя о страданиях, которые мне пришлось вынести, не вымещай свою злобу на Леоноре. Окружи ее вниманием, почтением и возвращайся вместе с нею на Реюньон. Признайся, ведь на островах вы с Леонорой были счастливы?

— Нет, об этом не может быть и речи! — резко ответил Гильем. — Я не хочу расставаться с тобой. Из мануария я часто смотрю на город, и уже это делает меня счастливым, поскольку ты живешь там, на улице Мобек. Анжелина, я готов выполнить все твои требования, хотя считаю нормальным применять силу, когда жена оскорбляет мужа или постоянно заставляет его выслушивать свои горькие сетования. А ведь она поклялась перед Богом, что будет во всем подчиняться воле своего мужа.

Ошеломленная Анжелина дала выход своему гневу, что принесло ей облегчение:

— Если я правильно понимаю, у мужа есть все права: право насиловать, бить, изменять! Ты вновь разочаровываешь меня. Теперь я лучше понимаю, почему ты смог бросить меня, не испытывая никаких угрызений совести, — ведь ты даже не написал мне. В юности любовь ослепляла меня, но теперь все обстоит иначе. Я вижу тебя насквозь, и это не позволяет мне верить твоим красивым словам. Боже мой, теперь мне искренне жаль Леонору, мне, которая считала ее тщеславной и капризной! А теперь мне надо идти! Так ты сдержишь свое обещание?

Молча кивнув, Гильем протянул руку:

— Позволь мне прижать тебя к себе… Что ж, если городские кумушки наблюдают за нами… Пусть болтают, что хотят. Сегодня утром я сказал в лицо своей жене, что буду любить тебя одну до самой смерти.

— Да ты лишился рассудка! Мне вовсе не хочется, чтобы в городе судачили о моем поведении. Мы и так дали отличный повод для сплетен. Прощай, Гильем. Я разрешаю тебе писать мне, если это принесет тебе утешение.

— Писать тебе? Зачем? Чтобы ты в ответ присылала мне нежные записочки?

Лицо Гильема исказилось от душевной боли. Горько усмехнувшись, он вскочил на лошадь и изо всех сил пришпорил ее. От удивления животное громко заржало. Анжелина пошла домой. Ее мучили нехорошие предчувствия. «Гильем — очень странный тип, экзальтированный, взбалмошный, но и чувственный тоже, хотя по нему этого и не скажешь, — мысленно рассуждала она, идя быстрым шагом, чтобы как можно скорее очутиться дома, на улице Мобек, в приятном обществе. — Иногда кажется, что он готов расплакаться, но это всего лишь способ навязать свою волю. Он по сути своей холодный и саркастичный человек».

Анжелине действительно было страшно за Леонору, на которой Гильем мог выместить и злость из-за неудачного свидания, и свое дурное настроение. «А вдруг он убьет ее? — еще сильнее разволновалась Анжелина. — Любой удар может быть роковым».

Анжелина пустилась бегом. Она не могла найти решение этой сложной проблемы. Кто мог бы вмешаться, усмирить жестокость этого человека, в котором сосуществовали огонь и лед? Анжелина выбежала на площадь с фонтаном, втайне надеясь, что Гильем сдержит свое обещание и оставит жену в покое.

На террасе таверны супругов Серена сидели посетители. Один из них приветствовал ее. Анжелина узнала Жан-Рене Саденака, у молоденькой жены которого она принимала роды в конце весны. Но цокот подкованных копыт заставил ее обернуться. Дилижанс, обслуживающий город, ехал из Сен-Жирона. Четыре лошади неслись галопом, таща вверх по улице тяжелый экипаж. Привстав с козел, кучер размахивал кнутом и хриплым голосом покрикивал:

— Давай, пошли! Но! Но! Пошли!

Во все времена судьбе было угодно, чтобы происходили определенные события, и она не позволяла кому-либо менять их ход и последствия. В тот самый момент, когда дилижанс сворачивал к фонтану, на площадь вылетел, стоя на стременах, Гильем. Он понял, что сейчас столкнется с дилижансом, и попытался остановить лошадь.

— Осторожно! — крикнул какой-то мужчина.

Став невольной свидетельницей этой сцены, Анжелина тоже закричала от ужаса. Трагедия произошла мгновенно. Чтобы избежать столкновения с сородичами, лошадь Гильема шарахнулась в сторону, но было слишком поздно. Она налетела на оглобли, пошатнулась и свалилась на бок. Вылетев из седла, Гильем упал между ног лошадей, впряженных в дилижанс, изо всех сил стараясь уцепиться за ремни и дышло. Лошади, запаниковав, совсем обезумели.

Со всех сторон бежали люди. Монахиня, вышедшая из собора, поспешила в больницу, чтобы предупредить сестер милосердия. Из таверны выскочили Мадлена и Жером Серена. Кучер вопил во все горло, но ему никак не удавалось успокоить лошадей, бивших копытами Гильема по голове, плечам и спине. Гильем кричал от боли, зажатый сбруей.

— Боже мой, ему надо помочь! — кричала Анжелина. — Мсье Саденак, на помощь!

Мужчина вскочил со стула, за ним бросились еще два посетителя таверны. Но, несмотря на все усилия кучера, лошади понеслись галопом по площади. Прохожие кричали так же громко, как и Гильем. И первым замолчал он. На очередном вираже Гильем, испытывая невероятную боль, почти потеряв сознание, выпустил из рук дышло и упал под подкованные железом ноги лошадей. Колесо дилижанса проехало по его пояснице.

— Гильем! — закричала обезумевшая от ужаса Анжелина.

Из домов выбегали люди. Кюре, возвращавшийся в собор, устремился к несчастной жертве.

Октавия наблюдала за драмой из окна гостиной, которое выходило на нижнюю часть улицы Нобль.

— Господи Иисусе! Да там столпотворение! Дилижанс раздавил человека. Боже мой, да там и Энджи! Да, это она!

— Господи всемогущий! Ведь это не Луиджи, правда? Мой сын, мой Жозеф! Если он умрет, я этого не переживу. Слышишь, Октавия! Быстро пойди и узнай, в чем дело. Чего ты ждешь?

Служанка перекрестилась и поспешила выйти на улицу, даже не сняв фартука.

Анжелина опустилась на колени рядом с Гильемом и прислушивалась к его свистящему дыханию. Он не потерял сознания и, когда она щупала пульс, скосил в ее сторону глаза:

— Мой ангел! Ты здесь… Я возвращался в мануарий. Я сделал круг… Я должен был догнать тебя, сказать…

— Мсье, вам не стоит говорить. Вы должны беречь силы, — посоветовал Гильему Жан-Рене Саденак.

— А вон и сестры с носилками! — крикнул мальчишка лет двенадцати.

Анжелина погладила Гильема по бледному лбу. Другой рукой она поддерживала его голову. Молодая женщина даже не решалась прикинуть, насколько тяжелы его раны.

— Что ты хотел мне сказать? — спросила Анжелина.

— Обещание… Я сдержу его, да… чтобы получить последний шанс, Анжелина…

В уголках губ Гильема выступила розоватая пена. Гильем закрыл глаза и потерял сознание. Четыре монахини в длинных черных платьях прокладывали себе дорогу сквозь толпу зевак.

— Мы должны унести этого мсье, — сказала старшая из них. — Расступитесь! Расступитесь, ему нужен воздух! О, это же мадемуазель Лубе! Вы осмотрели его?

— Да, сестра. Пульс очень слабый, но он еще жив.

В этот момент прибежала Октавия. Опираясь на ее руку, Анжелина встала, и они обе принялись помогать монахиням, которые осторожно пытались переложить Гильема на холщовые носилки. Собравшиеся на площади обсуждали этот несчастный случай. Со всех сторон слышались горестные вздохи. Какая-то старая дама дребезжащим голосом сообщила, что ее племянник побежал за доктором Бюффардо, жившим в нижней части улицы Нобль.

— Мсье Саденак, — умоляющим тоном обратилась Анжелина к Жану-Рене, — вы ведь приехали на лошади? Надо поставить в известность его семью. Это мануарий Лезажей. Доехав до кладбища, вы увидите широкую грунтовую дорогу, уходящую вправо. По ней вы и попадете в их мануарий. Так вы доберетесь быстрее, чем по дороге, ведущей в Гажан.

— Увы, мадемуазель, с бумажной фабрики я пришел сюда пешком, вместе со вторым мастером.

— Тогда, прошу вас, возьмите лошадь Гильема.

— Гильема? Этого мсье?

— Да!

— Но его лошадь хромает, — заметил Жан-Рене Саденак. — Взгляните сами.

Тут Анжелина заметила лошадь, которая с трудом передвигалась вдоль подпорной стены террасы таверны. Что касается дилижанса, то кучер при помощи нескольких мужчин сумел остановить его.

— Я могу съездить туда! — предложил сын мэра, подросток лет четырнадцати, лицо которого было усыпано веснушками. — На велике[24].

— Ты сломаешь велосипед, Эктор, ведь дорога-то грунтовая! — предупредил мальчика кюре.

— Да у меня совсем новый велосипед! К тому же шины резиновые, а станина стальная, черт возьми!

— Так езжай же! — нетерпеливо сказала Анжелина. — Спроси мсье Оноре Лезажа. Давай, поторопись!

Прижавшись к Анжелине, Октавия шумно шмыгала носом. Она не знала Гильема, хотя порой встречала его на мессе. Тем не менее при виде окровавленного лица и безжизненного тела красивого молодого человека в расцвете сил у нее сжималось сердце. Она также думала о том, что он отец их малыша Анри. В определенном смысле этот факт устанавливал некую связь между ней и пострадавшим.

— Я должна успокоить мадемуазель, — прошептала Октавия Анжелине на ухо. — Она боялась, что жертвой несчастного случая стал мсье Луиджи.

— Иди, иди! — сказала расстроенная молодая женщина.

Анжелина не решилась пойти за монахинями, уносившими словно окаменевшего Гильема. За ними следовал кюре, держа в руках молитвенник.

— Какой жуткий несчастный случай! — тихо заметил Жан-Рене Саденак. — Да разве можно с такой скоростью вылетать на площадь! Ведь по мостовой подковы всегда скользят.

— И это говорите вы? — удивилась возмущенная Анжелина. — Разве вы забыли, как управляли своей лошадью в тот день, когда приехали за мной? Я сто раз думала, что мы вот-вот погибнем. И такое вполне могло случиться, я в этом нисколько не сомневаюсь. Боже мой, этот мужчина был моим другом! Я всем сердцем надеюсь, что он выживет.

— Судя по тому, что я видел, мадемуазель, возможно, будет лучше, если он не выкарабкается, — возразил мастер. — По нему проехало тяжелое, даже очень тяжелое колесо дилижанса. Он рискует остаться калекой.

Услышав эти слова, Анжелина застонала и, не выдержав нервного напряжения, расплакалась. «Господи, какая трагедия! Он хотел догнать меня, но с ним случилось несчастье, такое ужасное несчастье!» — думала она.

— Мадемуазель, вы смертельно побледнели, — заметил Саденак. — Вам надо выпить воды. Пойдемте в таверну, я провожу вас… Или вы хотите дождаться родственников этого мсье?

Анжелина отрицательно покачала головой. Будет лучше, если она не столкнется с Оноре Лезажем, когда тот приедет в больницу, которая примыкала к собору.

— Благодарю вас, мсье, — прошептала Анжелина. — Думаю, мне лучше вернуться домой. Я буду молиться за своего друга. Прощайте, мсье Саденак. Передайте мои самые теплые пожелания своей супруге Сидони. Как поживает малыш Селестен?

— О, это великолепный пупс, пухленький, и такой рыжий!

Повитуха вновь мысленно увидела очаровательную Сидони, в пятнадцать лет вышедшую замуж за этого привлекательного тридцатилетнего мужчину.

«А мы с Розеттой так и закончим свои дни старыми девами, уединенно живущими на улице Мобек. Мы будем шить для других женщин, а по субботам печь булочки», — подумала Анжелина с горькой иронией.

Люди по-прежнему стояли около того места, где только что лежал Гильем. Попрощавшись с теми, кого знала, Анжелина пошла домой. Ей очень хотелось быть возле своего бывшего любовника, но присутствие молодой женщины в больнице могло вызвать нездоровый интерес.

«К тому же неприлично находиться рядом с Гильемом, когда там будут его отец, брат и Леонора. Клеманс должна горько сожалеть о содеянном. Если бы не она, Гильем был бы здоров. Господи, сохрани Гильему жизнь! Ему предстоит вырастить двух сыновей».

Анжелина продолжала горячо молиться, идя под аркадами. К Жерсанде де Беснак она не стала подниматься. «Потом, я зайду к ней потом. Если я увижу Анри, я расплачусь, порывисто прижму его к себе, а такое мое поведение всегда вызывает у него беспокойство. Октавия сама расскажет ей о несчастном случае… Но кто из моего окружения пожалеет Гильема? Никто. Для них он чужак, надменный богатый буржуа».

Анжелина остановилась и несколько минут постояла под сводами колокольни. Из серых туч пошел, наконец, мелкий, но частый дождь. Почти сразу же от теплой земли стал подниматься пар, и Анжелина с жадностью вдыхала пьянящий запах.

— Животворная влага на сухую землю, на розы и траву, на сады, — тихо произнесла Анжелина.

Луиджи, отправившийся на поиски Анжелины по настойчивой просьбе Огюстена Лубе, нашел ее прижимающейся к стене. Аметистовые глаза молодой женщины были полны слез.

— Где вы были, черт возьми? — воскликнул Луиджи. — От волнения ваш отец не находит себе места. Он велел мне найти вас и привести домой. Мы даже еще не обедали! Анжелина, что произошло?

Взволнованный Луиджи осторожно дотронулся до плеча молодой женщины, словно запрещал себе более ласковые жесты.

— Я спряталась здесь от дождя, но он уже закончился. Идем! — сказала Анжелина. — Помогите мне, у меня дрожат ноги.

Луиджи решил обойтись без дальнейших расспросов. Он довел Анжелину, держа ее за талию, до ворот дома, заинтригованный отсутствующим взглядом и необычной бледностью молодой женщины. Едва сапожник, стоявший посредине двора, увидел их, как взорвался от негодования:

— Разрази меня гром! Дочь моя, больше не смей так зло шутить надо мной! Ты убегаешь, отказываясь сказать нам, куда направляешься, и долго не возвращаешься. Уже почти час. Я проголодался. Я впервые обедаю здесь, а ты отказываешься составить мне компанию!

— Не сердитесь, мсье Лубе, — вмешалась Розетта, привлеченная криками. — Фасоль еще не остыла. Сейчас мы все поедим. О, мадемуазель Анжелина! Ну и видок у вас!

— Обними меня, Розетта, — умоляющим тоном попросила Анжелина. — Прижми крепче к себе.

— Черт бы тебя побрал, Анжелина! Да что с тобой? — спросил отец.

Прижавшись к Розетте, Анжелина все-таки осмелилась излить свое горе:

— На площади с фонтаном произошел несчастный случай. Здесь вы ничего не могли слышать.

— Мне показалось, что я слышал какой-то необычный шум, — отозвался Луиджи.

— Всадник на всем скаку врезался в лошадей, запряженных в дилижанс, и упал. Господи! Я видела, как он катался по земле, как его топтали лошади своими копытами, как его переехало колесо! Это ужасно!

Задыхаясь, Анжелина посмотрела Огюстену прямо в глаза, словно одержимая.

— Папа, это был Гильем Лезаж. Изо рта несчастного текла кровавая пена. Его унесли монахини. Возможно, к этой минуте он уже умер.

— Ну и дела! — пробормотала Розетта.

— Гильем Лезаж? — буркнул сапожник. — Тот, который вернулся с островов? Это очень печально, дочь моя, но он не стоит твоих слез. Ты училась в Тулузе и всего навидалась в родильном отделении больницы Святого Иакова.

— Он отец Анри, папа. Да, папа, отец моего малыша. В тот день, когда я во всем призналась тебе, ты требовал, чтобы я назвала имя моего соблазнителя. Теперь ты его знаешь. Родители Гильема были против, чтобы он женился на мне. Он уступил, послушался их. Но он об этом сожалеет. В полдень я встречалась с ним. Он твердил, что ненавидит себя. Впрочем, он не знает, что у нас есть сын. Мы любили друг друга, и это служит мне извинением.

Услышав это откровение, Огюстен на мгновение превратился в каменную статую. На его лице застыло выражение недоверия.

— Лезажи! — после молчания, показавшегося бесконечным, наконец произнес он. — Семья буржуа, разбогатевших благодаря сомнительным сделкам. Оноре Лезаж даже не скрывает этого. Он скупал за гроши земли своих соседей. Разрази меня гром! Что сказала бы твоя мать, Анжелина? Ты забыла, что эти Лезажи с ней сделали? Ее ударили, унизили, втоптали в грязь, ее, лучшую женщину на всем белом свете! Многие годы она стыдилась того, что на нее подали жалобу. И ты утверждаешь, что любила их сына? Сына этих людей? Было бы лучше, если бы ты промолчала. Я полюбил этого малыша, привязался к нему. Но теперь я больше не хочу его видеть! Никогда!

— Мсье, не отвергайте ребенка из-за его родства с Лезажами, — заговорил Луиджи. — Это дело касается и меня. По воле обстоятельств Анри стал моим приемным братом. Он ни в чем не виноват.

— Возможно. Но я предпочел бы, чтобы он был сыном славного парня.

— Этот славный парень женился бы на Анжелине.

— Черт возьми, не вмешивайтесь, Луиджи! Это касается только меня и моей дочери! — разъярился сапожник. — Да разрази его гром, этого Гильема Лезажа! Если бы я знал раньше, то с удовольствием набил бы ему морду, этому прощелыге!

Розетта продолжала утешать Анжелину, которая содрогалась от судорожных рыданий.

— Да перестаньте кричать, мсье Лубе! — возмутилась девушка. — Вы же сами видите, ваша дочь едва держится на ногах. В конце концов, плевать, кто приходится отцом этому очаровательному малышу. Он носит фамилию де Беснак, а не Лезаж. Не стоит ходить на мессу каждое воскресенье, а иногда и по вечерам, чтобы потом говорить гадости. Иисус хочет, чтобы мы всех прощали. Не надо сердиться ни на Энджи, ни на Анри. Что касается несчастного Гильема, то, если он сейчас умирает, не по-христиански отзываться о нем плохо.

И Розетта, лицо которой сразу стало суровым, перекрестилась. Луиджи нежно улыбнулся девушке.

— Я не мог бы найти более подходящих слов, мсье Лубе, — сказал он. — Розетта, если бы в церкви вы говорили с кафедры, то имели бы огромный успех.

Розетта пожала плечами, но тоже одарила Луиджи улыбкой. Немного успокоившись, Анжелина посмотрела на отца, потом на акробата.

— С Гильемом произошел несчастный случай только потому, что он хотел догнать меня, повторить мне, что сдержит обещание и не будет поднимать руку на жену, с которой так грубо обращался. Я согласилась встретиться с ним, поскольку об этом меня просила его невестка Клеманс. Вот, теперь в нашей семье нет лжи! Остальное касается только меня. Но и днем и ночью меня еще долго будет преследовать образ окровавленного, кричащего от боли человека, которого били своими копытами лошади. Боже мой, как он кричал! Мне кажется, что я до сих пор слышу, как его тело бьется о дышло, резкие удары копыт и эти крики, крики ужаса и боли. Он был похож на тряпичную куклу, но кричащую! Я никогда не смогу забыть эти предсмертные крики. Это ужасно!

Анжелина открыла рот. Создавалось впечатление, что ей не хватает воздуха. Она покачнулась и ухватилась за Розетту. Луиджи бросился к молодой женщине и подхватил ее.

— Ей плохо! — воскликнул он. — Я отнесу Анжелину в ее комнату.

— Я пойду с вами, — со стоном произнесла Розетта. — Нет, сначала схожу за холодной водой и уксусом. Бедная мадемуазель Анжелина!

Анжелина очнулась в своей кровати. Луиджи сидел на табурете. Оторопевшая молодая женщина осознала, что он держит ее за руку.

— Где мой отец? — спросила она. — И Розетта?

— Ваш отец ушел в очень плохом настроении, но скоро вернется, чтобы узнать, как вы себя чувствуете. Розетта моет в кухне кастрюли.

— Я спала? Я упала в обморок, правда?

— Не будучи доктором, скажу, что вам стало дурно вследствие шока, который вы испытали. Уксус привел вас в чувство, но вы не хотели просыпаться. Вы словно отсутствовали минут десять.

— Что вы здесь делаете?

— Я любуюсь вами. Вы такая красивая, когда спите! И я хочу с вами поговорить. Вы считаете себя виновной в этом несчастном случае, но произошел он не по вашей вине. Тем более нельзя Анри винить в том, что в его жилах течет кровь Лезажей. Скажите, если бы не произошла эта прискорбная трагедия, вы рассказали бы мне, что встречались с этим мужчиной?

— Думаю, да…

— Вы в этом не уверены?

— Нет, я в этом вполне уверена. Гильем показался мне очень возбужденным, но я вам уже говорила об этом. Я очень волновалась и не знала, как сообщить ему, что больше не люблю его. Он клялся в своей страсти ко мне, говорил, что разведется, и прочие безумные глупости. Я почувствовала, что он готов на все, и испугалась. И вот этот несчастный случай… Не надо упрекать меня за то, что я переживаю, печалюсь… Он отец моего ребенка.

Луиджи нежно сжал пальцы Анжелины.

— Не надо хоронить его раньше времени, он может выздороветь. Конечно, сейчас не самый подходящий момент, но все-таки я хочу с вами поговорить. Я принял решение. На следующий день после Рождества я уеду в Париж. Примерно через полгода. Я мечтаю посетить столицу, потом Бельгию или Англию. На этот раз не в тряпье акробата, а одетый с иголочки, как богатый аристократ, жаждущий открыть для себя новые горизонты.

— Опять хотите путешествовать, бродить, даже будучи богатым… В поисках чего? — спросила Анжелина. — Соблазнять, очаровывать благодаря музыке? Вдалеке от меня и от всех нас!

— Но я вернусь, потому что люблю вас.

Луиджи отпустил руку Анжелины, встал и, прежде чем выйти из комнаты, повторил:

— Да, я вас люблю.

Анжелина закрыла глаза, счастливая и одновременно несчастная. Гильем, возможно, умер, Луиджи признался ей в любви, но при этом объявил, что уедет на несколько месяцев, возможно, на несколько лет.

— Хватит, — тихо прошептала Анжелина. — Хватит, хватит, хватит!

Она еще долго плакала. Потом, устав рыдать и кусать подушку, она решила взглянуть на происходящее под иным углом.

В ее душе снова вспыхнула надежда, и она прошептала:

— Гильем будет жить, он воплощение природной силы, а до Рождества еще далеко. Я сумею удержать Луиджи. А если он уедет, я уеду вместе с ним…

Сен-Лизье, улица Мобек, суббота, 10 сентября 1881 года, утром

Анжелина сидела за прелестным столиком из красного дерева, заменявшим ей письменный стол. Просторное светлое помещение, ставшее диспансером неделю назад, было обставлено элегантной мебелью. Если бы сюда пришли клиенты сапожника Лубе, они не узнали бы бывшую мастерскую, темную, заваленную множеством инструментов, кусками кожи, ненужными досками, с верстаком, на котором громоздилась старая обувь.

Все было учтено. Жерсанда де Беснак и Луиджи не жалели денег. Но ни одна из пациенток до сих пор не удостоила вниманием диспансер, не пришла полюбоваться смотровой кушеткой на стальных колесиках, медицинскими инструментами, новенькими эмалированными лотками, тщательно выглаженными пеленками, лежащими на полках, и это очень беспокоило повитуху. Все вокруг Анжелины сияло чистотой: белые стены, аптечный шкаф, выкрашенный в цвет слоновой кости, стекла окон и двери, протертые спиртом и уксусом. Плитка черного и белого цвета, уложенная на полу, тоже блестела, поскольку Розетта совсем недавно снова вымыла ее.

Официальное открытие диспансера немного задержалось, поскольку надо было переоборудовать в жилую комнату небольшую каморку на втором этаже, которая служила чуланом нескольким поколениям семьи Лубе. Как и ее родители, Анжелина складывала туда старые или сломанные предметы, ставшую ненужной одежду, хранила там метлу, которой подметала чердак и лестницы, а также пыльные корзины.

Как-то раз за едой Луиджи заметил, что в диспансере не хватает комнаты для пациенток. Розетта тут же воскликнула:

— Есть, просто надо разобрать чулан!

Они обратились к Октавии, и служанка совершила чудо при помощи Розетты. Жерсанда подарила кровать с медными стойками, новый матрас и прикроватный столик.

И теперь Анжелина была озадачена. После всплеска энтузиазма, которым она сумела заразить все свое окружение, молодая женщина начала сомневаться в необходимости своего диспансера. Этим утром Анжелина, расстроившись, упрекала себя за то, что по ее вине Луиджи и, главное, ее дорогая мадемуазель истратили целое состояние.

«Даже если одна из моих пациенток приедет сюда рожать, ее муж не одобрит такой поступок и будет недоволен, что она покинула родной дом и своих ближайших родственников. По традиции, существующей вот уже несколько столетий, после родов женщина остается в постели у себя дома, а мать и бабушка ухаживают за ней. Значит, эта комната никогда не пригодится. Но ведь согласно моему первоначальному плану диспансер предназначался для дородового осмотра и наблюдения за сосунками».

Вдруг кто-то постучал в окно. Анжелина вздрогнула. Она тут же узнала почтальона Полена. Зять хозяев таверны, улыбаясь, вошел, не дожидаясь приглашения.

— Здравствуйте, мадемуазель Лубе! — радостно приветствовал он Анжелину. — Вам сегодня два письма. Мне очень жаль, что я вынужден беспокоить вас. Обычно ваша служанка выбегает, чтобы взять у меня письма.

— Розетта уехала на базар в Сен-Жирон, — объяснила Анжелина. — Спасибо, Полен.

— Всегда к вашим услугам, мадемуазель. Мы с Фаншоной всем расхваливаем вас. Луиза выздоравливает, у нее больше нет колик, и все это благодаря вам. Правда, нам немного грустно из-за того, что пришлось отдать малышку кормилице. Но, в конце концов, это наша соседка и мы часто навещаем нашу дочурку. Надо же, какая чистота в этом вашем диспансере! Честное слово, я буду присылать к вам пациенток!

Растроганная Анжелина проводила почтальона до порога. Лежавший посредине двора Спаситель завилял хвостом. Он очень любил Полена и никогда не рычал, когда почтальон входил в ворота.

— До завтра или до вечера, мадемуазель Лубе!

— До завтра!

Молодая женщина снова села за стол, расправив складки длинной черной юбки и пригладив кружевное жабо на блузке. Она нервничала, не решаясь вскрыть конверты. Вот уже примерно две недели Клеманс Лезаж и Анжелина регулярно переписывались.

После несчастного случая Гильем выжил. Он пролежал пять дней в больнице в Сен-Лизье, где за ним ухаживали монахини и доктор Бюффардо. Из-за контузии у него часто бывали мигрени, болело вывихнутое плечо. Но Жан-Рене Саденак не ошибся: ноги младшего сына Лезажей оказались парализованными. Вызванный Оноре Лезажем врач из Тулузы дал оптимистический прогноз: возможно, эта патология носит временный характер.

Анжелина следила за выздоровлением Гильема, сначала расспрашивая монахинь, потом благодаря письмам Клеманс. Невестка Гильема написала первой, поскольку переживала из-за трагедии, происшедшей, как она считала, по ее вине. «Если она мне пишет, значит, знает, как произошел несчастный случай. Видимо, Гильем ей обо всем рассказал», — подумала молодая женщина, получив первое письмо.

Подозрения Анжелины подтвердились, когда она получила второе письмо. Только Клеманс знала, на какой безумный поступок отважился Гильем. Все остальные члены семьи были уверены, что это судьба сыграла с ним злую шутку.

— Ну, посмотрим, — вздохнула Анжелина, распечатывая конверт из плотной белой бумаги.

Дорогая Анжелина!

Я начинаю испытывать потребность в нашей переписке, поскольку для меня, переживающей такое несчастье, это настоящая радость — писать вам и получать ваши ответы. Как я вам и обещала, сразу же сообщаю новости о Гильеме. В настоящий момент он ведет себя рассудительно и все время повторяет нам, что поправится. Со времени моего последнего письма у нас ничего не изменилось. Гильем проводит дни в большой гостиной, сидя около открытого окна, выходящего в сад. В его распоряжении есть все, что он хочет: вода, сладости, романы, которые я выбираю в библиотеке мануария. По утрам и вечерам малыш Бастьен забирается к нему на колени и ласкает своего папу. Это очень трогательная сцена, которой мы — мой муж, свекор и я — любуемся со слезами на глазах. Нам очень больно видеть Гильема в таком состоянии, однако мы считаем настоящим чудом, что он выжил после этого несчастного случая, который мог бы стоить ему жизни.

Что касается Леоноры, то и здесь нет никаких изменений. Она не выходит из своей комнаты и навестила своего мужа в больнице только один раз, в тот самый день, когда произошла трагедия.

Я попыталась поговорить с ней, образумить ее, но она продолжает злиться на Гильема. Несмотря на плачевное состояние, в котором он находится, Леонора не прощает его ни за побои, ни за его признание, что он мчался галопом на свидание, что он любит вас и всегда будет любить. Но зачем вновь вспоминать об этих трагических обстоятельствах? Вы можете рассчитывать на меня. Я буду сообщать вам о малейших улучшениях в состоянии здоровья моего деверя, на которого больно смотреть, когда он сидит, вцепившись руками в подлокотники кресла, и смотрит в пустоту.

Всегда ваша,

Клеманс Лезаж

Анжелина поспешно сложила лист бумаги и вложила его в конверт, который убрала в ящик стола. Ее молитвы были услышаны. Гильем остался жив. Но какой ценой? Анжелина часто задавала себе этот вопрос, и каждый раз перед ее глазами появлялась ужасная картина: ее бывший любовник, упавший под копыта лошадей. Она даже во снах видела эту сцену, каждый раз испытывая чувство полной беспомощности, неумолимой обреченности.

— Если Господу будет угодно, он полностью выздоровеет, — тихо прошептала взволнованная Анжелина.

На втором письме стоял штемпель почты Люшона. На обратной стороне конверта значилось имя Филиппа Коста.

— Надо же! Зачем он мне пишет?

Анжелине захотелось порвать письмо, не читая. Акушер казался ей фантомом из прошлого, о котором она старалась забыть. Но любопытство оказалось сильнее.

Моя дражайшая Анжелина!

Проходят дни, недели, года, и, несмотря на все мои волевые усилия, воспоминания до сих пор живы. Вы не соизволили ответить на мои открытки с пожеланиями всего наилучшего. И хотя я вас понимаю, мне все же было обидно.

Я принес вам свои извинения, я просил у вас прощения, но на все это вы отвечаете невыносимым молчанием.

Поэтому я принял решение нанести вам визит, чтобы мы могли поговорить. Сообщаю вам, что приеду в Сен-Лизье в среду, 14 сентября, девятичасовым поездом.

Осмеливаюсь надеяться, что вы откроете мне дверь, если уж не хотите открывать сердце.

Преданный вам,

Филипп

Анжелина в ярости скомкала письмо и бросила его в мусорную корзину. Она не хотела ни видеть доктора Коста, ни выслушивать его сетования или признания в любви. Только Луиджи занимал ее мысли, душу и сердце, а поскольку он тоже ее любил, Анжелина не собиралась идти на риск. «Если Филипп придет сюда, ко мне домой, Луиджи, возможно, обидится или, что еще хуже, начнет уговаривать меня выйти замуж за этого богатого и серьезного сорокалетнего мужчину», — говорила себе Анжелина.

Чтобы побороть свое отчаяние, Анжелина вышла во двор и принялась ходить по нему под взглядами заинтригованной овчарки. Тут Анжелина услышала на улице цокот копыт и шум колес экипажа и на мгновение остановилась. Но экипаж проехал мимо дома. Значит, это не Бланка, запряженная в коляску, на которой Луиджи и Розетта уехали на базар. Увидев, как перед отъездом они, взобравшись на сиденье, прижались друг к другу, такие радостные, словно сообщники, Анжелина с трудом сдержала раздражение. Конечно, молодая женщина не приписывала им любовных отношений, она знала, что они просто добрые друзья, но все же завидовала девушке, которая уехала с акробатом и теперь переходила вместе с ним от прилавка к прилавку в оживленной и колоритной атмосфере большой субботней ярмарки.

— Спаситель, они должны привезти вяленый окорок, — обратилась Анжелина к огромной белой собаке. — Только представь себе, целый окорок, который мы подвесим к балке. А еще меда и свежего хлеба.

Овчарка вскочила и громко залаяла. Кто-то потянул за веревку, и бронзовый колокольчик, висевший по эту сторону ворот, зазвонил. Повесить колокольчик пришло в голову Розетте. Анжелина бросилась открывать. Она удивилась, столкнувшись нос к носу с Люсьеной Мессен, державшей на руках прелестного младенца.

— Здравствуйте, мадемуазель Лубе. Из объявления в газете я узнала, что вы открыли диспансер. Вот я и пришла, чтобы вы посмотрели моего малыша. Но вы узнаете его, малыша Пьера?

— Пьера? Входите, прошу вас.

Ничего еще не понимая, Анжелина стала вспоминать о своем последнем визите к фермерам, которым она предложила усыновить брошенного матерью младенца. Жан Мессен наотрез отказался, приведя свою жену в отчаяние.

— Пьер… Но сестра отвезла его в сиротский приют Фуа! — сказала растерявшаяся Анжелина.

— Да, так и было. Сейчас я вам все объясню…

Они прошли в помещение. Люсьена Мессен сразу же начала восторгаться:

— Надо же, как здесь чисто! И как все хорошо устроено! Да у вас современное оборудование!

— Благодарю вас, мадам. Я счастлива, что вы стали моей первой пациенткой… нет, моим первым пациентом стал Пьер. У него очень выразительное лицо для своего возраста, и он такой красивый! Ему три месяца, ведь он родился 28 августа.

— О, вы помните дату его рождения! Тем лучше, мы сможем справлять ему дни рождения именно в тот день, когда он появился на свет.

— Я веду дневник, куда записываю сведения обо всех родах, — пояснила Анжелина, которой не терпелось узнать, почему и как Мессены забрали ребенка.

Счастливо улыбающаяся женщина поцеловала младенца в лобик.

— На следующий день после вашего визита с монахиней я пригрозила мужу, что повешусь в амбаре, если у меня не будет младенца, которого я смогла бы приложить к груди. Я и так всю ночь плакала. Свекровь постоянно твердила, что я должна перевязать грудь, но я упорно отказывалась. Мой бедный Жан испугался. Знаете, он очень любит меня, хотя у него, черт возьми, отвратительный характер. Он так легко впадает в гнев! Но он действительно любит меня. В течение двух дней я грозилась покончить с собой, мы жарко спорили о том малыше, который был таким прелестным, крепким. Жан ведь тоже это заметил… Представьте себе, мадемуазель Лубе, он в конце концов сдался. Я даже оторопела. Ну вот. Недолго думая, мы сели на поезд и привезли нашего мальчишку. Нашего Пьера.

— Вы официально его усыновили?

— Да, месяц назад. Его зовут Пьер Мессен. Да, моя крошка?

Женщина вновь поцеловала своего малыша, и тот радостно засмеялся. Восхищенная Анжелина погладила Пьера по щеке.

— Он очень развитый, чувствуется, что природа наделила его буйным темпераментом. Как я счастлива, мадам! Я часто думала об этом маленьком мальчике, у которого было так мало шансов попасть в хорошую семью. В моих глазах это настоящее чудо.

— В ваших столь прекрасных глазах, — подхватила любезная посетительница. — Я тоже счастлива видеть вас в такой обстановке, мадемуазель Лубе. Я никогда не забуду, что вы сделали для меня, потому что приехать на ферму после скандала, учиненного моим мужем, — на это мало кто решился бы. Если бы в тот день вы не рассказали мне о Пьере, я опустила бы руки, возможно, умерла, и меня похоронили бы. Да хранит вас Господь!

Люсьена Мессен с трудом сдерживала слезы благодарности. Пытаясь справиться с чувствами, обуревавшими и ее, повитуха перевела разговор на другую тему:

— Что вас привело ко мне, дорогая мадам? Пьер болен? Но он выглядит совершенно здоровым!

— Он хорошо сосет, у него частый стул. Но на ягодицах выступили какие-то красные пятна, а на голове образовались корочки.

— Положите его на кровать, распеленайте и снимите чепчик.

Анжелина с удовольствием смотрела на розовое пухлое тельце младенца, который тут же радостно задрыгал ножками, едва мать распеленала его.

— Лет через десять ваш муж будет с удовольствием общаться с этим славным весельчаком, — заметила Анжелина.

Анжелина внимательно осмотрела младенца. Ни красные пятна, ни желтоватые корочки под темными волосами не вызывали тревоги. Молодая женщина подумала, что Люсьена Мессен просто воспользовалась этим как предлогом, чтобы приехать в Сен-Лизье и показать ей малыша. Она посоветовала пользоваться бальзамом, который брат Эд, старый больничный монастыря, готовил по ее просьбе для нежной кожи сосунков.

— А корочки смазывайте миндальным молочком или вытопленным свиным салом. Они исчезнут, когда он начнет есть пюре или кашу на коровьем молоке, если, конечно, он его будет хорошо переносить.

Пока Люсьена Мессен пеленала малыша, женщины продолжили свою неторопливую беседу.

— А какие услуги вы оказываете в своем диспансере, мадемуазель? — спросила фермерша.

— Я все указала в объявлении. Даю советы по уходу за детьми до четырех лет, наблюдаю за беременными, и даже после родов. Что касается самих родов, то как раз о них я думала до вашего прихода. Думаю, женщины предпочитают рожать дома, в семейном кругу, однако могут быть исключения. Не хочу показаться невежливой, но как вы добрались до Сен-Лизье?

— Меня привез один из наших батраков в кабриолете. Он оставил его чуть дальше, у общественного сада. Спасибо за вашу любезность, мадемуазель Лубе. И еще раз спасибо за Пьера.

Из кармана жакета Люсьена Мессен вытащила кожаный кошелек.

— Сколько я вам должна?

— Два франка. Но если это для вас дорого…

— Если бы я могла, я дала бы вам больше! — сказала женщина. — Не беспокойтесь и будьте уверены, я всем расскажу о вашем диспансере, да!

После ухода Люсьены Мессен Анжелина поправила плотную коричневато-серую простыню. С радостным волнением она смотрела на серебряные монеты.

— И это только начало! — вслух сказала Анжелина, гордясь собой.

До полудня она мечтала о множестве пациенток и крохотных пациентов, которые будут вереницей идти в ее диспансер. Уверовав в прекрасное будущее, Анжелина закрыла помещение на ключ и вышла на улицу. Овчарка поспешила следом. Все договорились, что будут обедать у Жерсанды де Беснак. Скоро должны были вернуться с базара Розетта и Луиджи.

«Я расскажу им об этом визите и об истории Пьера, — дала себе слово Анжелина. — У нас будет восхитительный обед. Я смогу приласкать своего малыша и буду слушать, как Луиджи играет на пианино. Господи, благодарю тебя за то, что ты одарил меня столькими радостями! Гильем остался жив, и я люблю мужчину всем сердцем, мсье Жозефа де Беснака, принца города, Луиджи, сына ветра!»

Радостная Анжелина легкой походкой шла по улице Нобль. Стайка горлиц опустилась на верх стены, по которой вились красные розы, ронявшие уже увядшие лепестки прямо на мостовую. Анжелина сорвала один из цветков и поднесла его к носу.

— Худшее осталось позади, — улыбаясь, думала она, — позади у всех нас…

Глава 13

Диспансер

Улица Нобль, в тот же день, 10 сентября 1881 года

— Энджи, мое дорогое дитя, теперь я так редко вижу тебя! — вздохнула Жерсанда де Беснак. — Знаю, вы все были очень заняты, обустраивая твой диспансер, но порой мне становилось очень скучно. Даже Октавия бросила меня.

Старая дама уложила волосы в высокий пучок, а дряблые щеки немного нарумянила. Ее хрупкие плечи были укрыты роскошной кашемировой шалью. Пальцы ее украшали самые красивые кольца, а шею — жемчужное ожерелье. Жерсанда де Беснак была просто очаровательна.

— Мне очень жаль, — сказала Анжелина. — Вам надо чаще приходить в мое маленькое жилище.

— Боже мой, но улица Мобек такая крутая! Когда я возвращаюсь домой, у меня так болят ноги! Итак, о чем ты мне поведаешь?

— Хочу добавить, — лукаво откликнулась Анжелина. — Физические упражнения очень полезны для здоровья. Мадемуазель, сегодня утром я приняла первых пациентов. А ведь я так переживала, почти потеряла веру в себя.

Октавия, готовившая петуха в вине, принесла лимонад. Подпоясанная фартуком в красных пятнах, служанка добродушно рассмеялась.

— И я слышала краем уха. Как я за тебя рада, Энджи!

— Я тоже лад, Энджи, — проворковал Анри, игравший с железным паровозиком, точной уменьшенной копией настоящего паровоза.

— Какая у тебя красивая игрушка, мой малыш! — воскликнула Анжелина.

— Ее дал мне Луиджи, — объяснил мальчик и стал подражать шуму поезда.

— Да, этот подарок преподнес ему Луиджи, — радостно подхватила Жерсанда. — По вечерам мой старший сын играет с малышом. Если бы ты их видела! Двое мальчишек! Часто он уводит Анри в свою комнату и играет ему на пианино различные мелодии, читает считалки.

— Я не знала, — удивилась Анжелина.

— Бог послал мне огромное счастье, Энджи. Каждый день я молюсь и благодарю Господа. И пусть Луиджи зовет меня «мадам», какая мне разница, если он произносит это слово с бесконечной нежностью. Вчера вечером он даже поцеловал меня в лоб, вот сюда.

И указательным пальцем Жерсанда де Беснак указала на место над левой бровью.

Растроганная Анжелина мечтательно улыбнулась. Она не могла похвастаться тем, что в последнее время акробат тоже удостоил ее своей лаской, подарил, хотя бы невзначай, легкий поцелуй.

— А Гильем, что тебе известно о нем? — с искренним сочувствием спросила старая дама.

— Клеманс продолжает писать мне. Пока нет никаких улучшений. Однако Гильем надеется, что он снова сможет двигаться.

— Какое несчастье! И это в его-то возрасте! Боюсь, как бы он не остался калекой навсегда. В Лозере один из наших батраков упал со стога сена на поперечину плуга. Несчастный так и не встал с кровати до конца своих дней. Нижняя часть тела у него была парализована, а спина покрылась струпьями.

Они замолчали. Анжелина мысленно обратилась к Господу с короткой молитвой, прося его избавить Гильема от столь печальной участи. Наконец она тихо сказала:

— Мне написал Филипп Кост. Он сообщает, что приедет в следующую среду. Я собираюсь послать ему телеграмму, в которой попрошу избавить меня от своего присутствия.

— Ты права. Теперь этот мужчина должен оставить нас в покое… А что у тебя с «Луиджи? Дорогая, ты можешь быть со мной вполне откровенной.

— Мадемуазель, мы просто хорошие друзья. И так даже лучше. Когда он приехал сюда, я сразу же обо всем вам рассказала. Он не из тех мужчин, которые связывают себя брачными узами. Во всяком случае, с повитухой с бурным прошлым.

— Глупости! — возмутилась Жерсанда де Беснак. — Вы были бы счастливы вместе.

Радостная возня на лестнице заставила их замолчать. Они слышали, как Октавия открыла дверь. Первой в гостиную вошла Розетта. Щеки ее раскраснелись. Она тщетно пыталась сдержать улыбку.

— Здравствуйте, мадемуазель Жерсанда! — воскликнула девушка. — Мы с мсье Луиджи славно повеселились. Как вам это? Он научил меня говорить «мадемуазель», а не «мамзель». Он также торговался, когда мы покупали кудену[25]. Мы эти колбаски пожарим завтра вечером на огне во дворе на улице Мобек. Он так уже делал, ваш акробат, когда бродил по деревням… А еще у нас есть для вас сюрприз, для вас обеих, для мадемуазель Энджи и для вас.

К ним присоединился Луиджи. В одной руке он нес корзину с фруктами и овощами, а в другой держал букеты желто-оранжевых георгинов.

— Немного солнца в доме, — сказал он. — Эти цветы очаровали меня. Один букет для вас, мадам, второй — для вас, Анжелина. Хм, как чудесно пахнет! Октавия, я уверен, что ты готовишь петуха в вине.

Занятая готовкой, служанка крикнула из кухни:

— Да, в том самом вине, которое вы вчера заказали, мсье.

— Черт возьми! — воскликнул Луиджи, немного утрируя местный выговор. — Мне начинает нравиться швырять деньги на ветер.

— Спасибо за цветы, дитя, — вздохнула его мать, улыбаясь и с любовью глядя на своего сына.

— Да, спасибо, они будут великолепно смотреться в диспансере, — подхватила Анжелина.

Она, пользуясь случаем, рассказала о визите мадам Мессен, что обрадовало Луиджи. Розетта запрыгала от восторга.

— Я же говорила вам, мадемуазель! Скоро у вас появится много пациенток.

За обедом они оживленно беседовали. Перед подачей десерта Анжелина заметила, что в кухне, куда с видом заговорщиков убежали Луиджи и Розетта, царит необычное оживление. Их сердечное отношение друг к другу вызывало у Жерсанды искреннее беспокойство.

— Не теряй бдительности, Энджи, — прошептала она, нахмурив брови.

— Бдительность мне ни к чему, — также шепотом откликнулась Анжелина. — Розетта, общаясь с Луиджи, с каждым днем меняется в лучшую сторону. Заметьте, она стала правильно говорить и сдерживается, когда ругательства уже готовы сорваться с языка.

И тут молодая женщина услышала, что кто-то стучит в дверь.

Мгновением позже она узнала голос отца. Это было настолько невероятно, что сердце Анжелины бешено забилось. И вот на пороге гостиной появился сапожник, державший Жермену под руку.

— У нас гости. Они пришли отведать торт со взбитыми сливками, который я купил в городе, — заявил Луиджи.

И он с торжествующим видом отвесил пришедшим поклон. Несколько дней назад он сменил свою широкую рубашку и кожаный жилет на рубашку с широким воротником и шерстяной приталенный пиджак и стал связывать свои длинные черные волосы на затылке. В таком виде он выглядел писаным красавцем.

Смущенная Анжелина опустила голову. Она, не будучи романтической натурой, принялась мечтать о венчании в соборе Сен-Лизье под музыку органа, с букетами лилий и роз. Она наденет не фату, символ невинности, и не белое платье, а изысканный туалет из сиреневого или фиалкового муслина.

— Мадемуазель, вы не поздоровались со своим папой! — упрекнула ее Розетта.

— О да, разумеется! — воскликнула Анжелина, быстро выходя из-за стола. — Папа, прости меня! И вы простите меня, Жермена. Я была так ошеломлена, я не знала, что и думать. Видеть вас здесь…

Жерсанда довольно улыбнулась, и Анжелина поняла, что старая дама знала об этом визите заранее.

— Мадам Лубе, мсье Огюстен, я польщена, что вы наконец удостоили меня своим присутствием. Это один из самых прекрасных дней в моей жизни. Наши семьи соединились под крышей моего дома. Жермена, садитесь здесь, рядом со мной. Ведь я могу называть вас Жерменой, не так ли?

Супруга сапожника ничего не ответила. Сначала она немного стеснялась, но вскоре расслабилась. Она думала, что в доме аристократки увидит больше роскоши. Вздохнув, она села около хозяйки дома и стала рассматривать гармоничную, но довольно скромную обстановку. Анри, терпеливо ждавший торта, прижался к ногам Огюстена, чтобы показать ему металлический паровозик.

— Видишь? Он очень класивый!

И хотя дед чувствовал себя не в своей тарелке, он с любопытством стал рассматривать игрушку. Огюстен по-прежнему относился к ребенку с некоторым недоверием. Он не видел малыша с тех пор, как узнал правду о Гильеме.

— Послушай! — настаивал малыш. — Шум, я умею делать его, шум поезда…

Подражая свисту локомотива, малыш надул щеки и замотал головой. Его светло-каштановые волосы разлетелись во все стороны. Сапожник не смог не растрогаться, наблюдая за внуком. Протянув руку, он погладил мальчика по голове.

— Хочешь, я возьму тебя на колени, малыш? — спросил Огюстен голосом, прерывавшимся от волнения.

— Да.

Жермена смахнула слезу. Розетта ликовала: план Луиджи удался. Экстравагантный акробат совершил чудо, уговорив Огюстена примириться с его матерью.

— Но в чем, по сути, вы ее упрекаете? — воскликнул Луиджи, пригласив чету Лубе на десерт на улицу Нобль. — Да, Жерсанда де Беснак принадлежит к семье протестантов, но могу вас уверить, что она давным-давно не ходит в храм. Она такая же христианка, как и все вы. Как я понял, она многие годы с нежностью заботится о вашей дочери. Анжелина многим ей обязана. Ваша холодность по отношению к ее благодетельнице причиняет ей страдания. Да и я страдаю, поскольку эта дама приходится мне матерью.

Разговор состоялся на ярмарочной площади в присутствии Жермены, поспешившей поддержать Луиджи. В конце концов сапожник уступил. Он решил не противоречить тому, кто должен был во что бы то ни стало стать его зятем.

Ошеломленная Октавия поспешно поставила на стол еще две десертные тарелки.

— Думаю, у нас есть повод выпить шампанского, — предложила Жерсанда. — Ту самую знаменитую бутылку, которую мы так и не открыли в тот вечер, когда за Анжелиной пришла мадам Серена.

— Я снова убрала ее в подвал, мадемуазель, на холод, — сказала служанка.

— Я схожу, — предложил Луиджи. — Может, вы еще чего-нибудь хотите, мама?

Это слово невольно сорвалось с его губ и прозвучало словно артиллерийский залп в тишине, царившей в этот момент в гостиной. Потрясенная Жерсанда лишилась дара речи. Понимая, что мать испытывает настоящий шок, акробат пошутил:

— Мне очень жаль! Но вы же не собираетесь падать в обморок? Быстрее приходите в себя, мама!

Старой даме пришлось сделать нечеловеческое усилие, чтобы не разрыдаться. Взяв себя в руки, она сумела улыбнуться.

— Нет, сын мой. Со мной все в порядке, хотя иногда и подводит сердце.

Розетта и Октавия захлопали в ладоши, восхищенные ответом Жерсанды, который, похоже, понравился и Луиджи. Он бросил на нее лукавый взгляд и вышел из гостиной.

— Какой чудесный день! — воскликнула Анжелина. — Дорогая мадемуазель, вы вся дрожите. Я так рада за вас!

— И чем же этот день такой особенный? — спросила Жермена.

— Мсье Луиджи всегда называл мадемуазель «мадам», — объяснила Розетта. — Знаете, это очень огорчало ее. Но теперь он назвал ее мамой!

Чуть позже торт, разрезанный на восемь кусков, — настоящий миндальный торт, облитый шоколадной глазурью и украшенный толченым миндалем и карамелью, — скрепил общее примирение. Шампанское только усилило ощущение гармоничности происходящего. Это было превосходное сухое шампанское, имевшее изысканный вкус.

На глазах у Анжелины ее отец разговаривал об обуви с той, кого он так часто презрительно называл «гугеноткой», а Жермена делилась рецептом кассуле с Октавией. Луиджи принес скрипку. Малыш Анри повис у него на спине, обхватив брата обеими руками за шею. Словом, это было восхитительное зрелище.

«Разрази меня гром! — думал Огюстен. — Моя дочь просто должна выйти за него замуж. Чего они ждут? Я не слепой, эти двое не сводят друг с друга глаз и проводят половину своего свободного времени вместе. Этот парень — достойный, умный, простой и скромный мужчина. И богатый, очень богатый».

В этот же момент Жерсанда де Беснак с восхищением смотрела на своего сына.

«Мой сын! Моя гордость! Моя радость! — говорила она себе. — А какой он талантливый! Как бы мне хотелось, чтобы Вильям смог его послушать, они должны познакомиться. Боже мой! Господи, ты уже удовлетворил все мои желания! Но, молю тебя, сделай так, чтобы Луиджи и Анжелина поженились, одари меня счастьем быть бабушкой!»

Одурманенная музыкой и шампанским, Розетта доела кусок торта Анри, оставшийся на тарелке. Любительница поесть, Розетта говорила себе, что никогда прежде не пробовала подобного лакомства. Но теперь, насытившись, она почувствовала тошноту. Когда сапожник закурил трубку, ей стало еще хуже.

— Пойду подышу свежим воздухом, — сказала она. — Я не привыкла есть столько торта за один присест.

Растроганная Анжелина проводила ее взглядом. Она часто советовала своей сестричке не злоупотреблять сладким и вытопленным свиным салом.

Когда Розетта ушла, Анжелина повернулась к Луиджи, любуясь его точеным профилем, поскольку молодой человек стоял вполоборота у окна, против света. Она любила его, потому что он был добрым, щедрым, странным, непредсказуемым. И она вновь дала себе слово удержать его в городе, используя весь арсенал, доступный женщинам.

* * *

Вечером Анжелина и Розетта оказались одни на улице Мобек под охраной овчарки. Они заперли ворота на ключ, накормили Бланку и теперь сумерничали.

Сидя около камина, в котором горели три больших ясеневых полена, они обсуждали домашние дела, которые предстояло сделать завтра или послезавтра.

— Рано утром еще останутся угли, — сказала девушка. — С их помощью я разожгу железную печку, стоящую в сарае, и постираю белье. При таком теплом ветре оно быстро высохнет.

— Прокипяти только тряпки и мои халаты. Простыни я отдам мадам Евдоксии.

— Старой прачке? Ба, она не выстирает лучше, чем я! Правда, я полощу белье здесь, во дворе, а не в реке…

— Ты и так устаешь. Кстати, Розетта, ты вновь замочила белье, которое я предпочитаю стирать сама. Ты понимаешь, о чем я говорю.

— Да, белье, которое вы носите, когда у вас месячные. Не волнуйтесь, мадемуазель Энджи. Я стираю его в углу сарая, меня никто не видит. И не смущайтесь. Прежде я всегда стирала подкладки Валентины.

— Ты ведь часто думаешь о старшей сестре, правда? — ласково спросила Анжелина.

— Не так уж часто. Я говорю себе, что там, куда она попала, ей лучше. Жизнь немного стоит, когда вокруг сплошная нищета и несчастья. Но добрый Боженька избаловал меня, я так думаю. Посмотрите, я раньше не осмелилась показать вам одну вещь. Это подарок мсье Луиджи.

Розетта приподняла платок и показала ожерелье из горного хрусталя — маленьких розоватых камешков неправильной формы, удивительно прозрачных.

— Мне так приятно!

— В конце концов, я приревную тебя к нему, — смеясь, сказала Анжелина. — Знаешь, Луиджи очень любит тебя.

— Да, он прошептал мне на ухо, что я его младшая сестренка. А поскольку я и ваша сестренка, то мне здорово повезло.

Анжелина встала, чтобы взять книгу, лежавшую на каминной полке.

— Розетта, сегодня вечером у нас есть время. Продолжим наши занятия. Давай почитаем. Но сначала обещай, что будешь слушаться меня. В следующем месяце ты не дотронешься до моих подкладок, как ты выражаешься. Я сама выстираю их. С тебя довольно твоих!

Девушка, подняв глаза к небу, покорно кивнула, а потом сосредоточилась на строчках под рисунками. Эти рисунки, на которых были изображены животные, предметы домашней утвари, цветы и фрукты, вызывали у нее настоящий восторг. Она прилежно начала произносить:

— Г и о — го, р и ш… Горшок!

Розетта делала успехи, но некоторые слова давались ей с трудом. Анжелина терпеливо объясняла Розетте тайны французского языка.

— Ладно, пойдем спать, — решила Анжелина, когда в очаге остались лишь красноватые угли. — Будем надеяться, что сегодня ночью мои услуги никому не понадобятся…

— Да, дрыхнуть! Д и р, ы и х… — пошутила девушка.

— Чертовка! Ты же знаешь, что такие слова мне не нравятся.

— Извините. Не знаю, как это вырвалось у меня.

— Ничего страшного. Но ты по-прежнему называешь меня «мадемуазель». Зови меня просто Анжелиной. Я прошу тебя об этом уже несколько месяцев.

— Мне это никак не удастся.

— Удастся. Ты должна попытаться.

— Хорошо, Энджи. Спокойной ночи, Энджи.

— Браво! — похвалила девушку молодая женщина.

И они, смеясь, держа в руках по свече, побежали вверх по лестнице. Оказавшись в постели, Анжелина думала только о Луиджи, каждый жест которого был ей так дорог. И когда он прижимал подбородок к скрипке, занося смычок, словно странную птицу, над инструментом, и когда он улыбался ей, держа в руке бокал шампанского. Она попыталась представить себе, что почувствует, когда Луиджи ляжет рядом с ней. Несмотря на связь с Гильемом и насилие, которое совершил над ней Филипп, Анжелина никогда не видела абсолютно голых мужчин, никогда не ласкала их в таком виде. Ее щеки запылали, она задрожала от радостного предвкушения. И все больше разжигала свое воображение, почти обезумев от воспоминаний о поцелуе, который предвещал еще более пленительное наслаждение. Наконец, измученная событиями этого необыкновенного дня, Анжелина заснула.

А в соседней комнате Розетта никак не могла уснуть. Фраза, брошенная Анжелиной, преследовала ее, словно назойливое насекомое, готовое ужалить и, возможно, вызвать страдания.

«С тебя довольно твоих», — сказала повитуха, имея в виду испачканные менструальной кровью тряпочки, которые надо было стирать в укромном месте. Одни женщины стирали такие тряпочки в подвале, другие — в темном чулане, когда мужчин не было дома.

Глядя широко открытыми глазами в темноту, Розетта пыталась вспомнить, когда в последний раз она стирала свои подкладки, сделанные из старых простыней. Она смутно помнила, что это было много недель назад.

«Так, посмотрим… Весь август мы работали в диспансере. Были ли у меня тогда месячные? Не думаю. Я все время счищала старую штукатурку или готовила в кухне еду для всех, в том числе для мсье Луиджи и мсье Лубе. Раньше я горевала — моя Валентина умерла, а отец, этот негодяй… Вернувшись сюда, я думаю только обо всей этой истории. Черт возьми! Но они будут у меня, это…»

Розетта положила руки на живот, пытаясь почувствовать тупую, но порой и резкую боль, предшествующую месячным.

«Мадемуазель Энджи говорит, что перед этим плохо себя чувствует. Кто о чем, а вшивый о бане. Нет, мне совсем не больно».

Розетта решила больше не думать об этом. Укутавшись одеялом, она, чтобы отвлечься от безрадостных мыслей, вновь вспомнила, как весело было на обеде у Жерсанды де Беснак. Однако в ее памяти всплыл неприятный эпизод, когда ее вырвало в раковину, стоявшую во дворе. А ведь торт и петух в вине были такими вкусными!..

«Я опять думаю о неприятном, — пронеслось в голове у Розетты. — Мне пришлось доставать воду из колодца, чтобы уничтожить следы своего свинства. Мадемуазель Энджи права, в последнее время я стала настоящей лакомкой. Валентину тоже рвало, хотя мы никогда не ели досыта. Но с ней это случалось только тогда, когда отец делал ей, бедняжке, ребеночка. Она была совсем худой, только кожа да кости».

От этих воспоминаний Розетта вся похолодела. У нее возникло страшное подозрение. Она резко села на кровати. Сердце девушки, готовое выскочить из груди, забилось с перебоями, словно сломанный механизм.

«Я вспомнила, когда у меня последний раз были месячные! Примерно за неделю до того, как однажды вечером Луиджи изображал из себя шута, забравшись на крышу конюшни. Тогда Анри был еще здесь. Черт возьми! В начале июля! Почему я до сих пор об этом не подумала?»

Охваченная паникой, Розетта была готова разрыдаться. Она хотела все забыть: полуразложившееся лицо сестры, мух, зловоние. Чтобы избавиться от этого жуткого видения, она похоронила в глубинах своей юной души тот отвратительный поступок отца. Быстрое, жестокое изнасилование… Этого было достаточно, чтобы утолить животное желание пьяницы, вмиг загоревшегося, но и так же быстро насытившегося.

— Нет, нет! Этого не может быть! — бормотала Розетта. — Он не сделал этого со мной! Только не со мной! Негодяй, мерзавец, дерьмо!

Потрясенная, Розетта застыла, словно ужасные сомнения, постепенно переросшие в уверенность, наповал убили ее. Все ее усилия вновь радоваться жизни и отдаться на волю Провидения были сведены на нет. «Я вновь почувствовала вкус к жизни, как говорила мадемуазель Энджи, и вот все пропало. Да, все пропало, раз отец сделал такое со мной, — думала Розетта. — Уж лучше сдохнуть! Я не хочу его, этого карапуза, который будет одновременно и моим братом, и моим сыном».

Разъяренная, объятая ужасом, Розетта принялась раскачиваться взад и вперед, сжав кулаки. Она раскачивалась все быстрее и быстрее, словно хотела прогнать мысли, не дававшие ей покоя. Внезапно она откинула одеяло и стала изо всех сил бить себя по животу.

— Не цепляйся за меня, дьявольское отродье! Я заставлю тебя выйти наружу! — прошипела Розетта, прежде чем разразиться всеми проклятиями, какие только знала.

Розетте казалось, что она погружается в морскую пучину. Она задыхалась, у нее было такое чувство, словно она очутилась на самом дне бездны, населенной зловещими тенями. Никто не мог ее спасти, вывести к солнцу, вернуть в ту вселенную, в которой ей отчаянно хотелось жить, во вселенную честных людей, непорочных девушек, которые без всякого страха разгуливали по ярмарочным площадям, мечтали о галантных кавалерах, спокойных днях, как те, когда она с радостью пекла булочки или раскладывала варенье по горшочкам.

Вопреки собственной воле, почти бессознательно, Розетта громко зарыдала от ощущения собственного бессилия и ужаса. Она была на грани истерики и звала на помощь. Проснувшись от шума, Анжелина зажгла свечу и бросилась в комнату Розетты, чтобы узнать, что случилось. Девушка очнулась, когда Анжелина в тонкой ночной рубашке с кружевными бретельками молнией влетела в комнату. Ее золотисто-рыжие волосы рассыпались по плечам. Это было настолько лучезарное видение, что Розетта зарыдала еще громче. Бедняжке казалось, что в комнату влетел ангел, чтобы сообщить, что ее навсегда изгнали из рая.

— Розетта! Что с тобой? Тебе приснился кошмар?

— Мадемуазель, уходите! Не дотрагивайтесь до меня! — крикнула Розетта, выпучив глаза, с искаженным от безмерного горя лицом. — Я хочу умереть! Сейчас же!

Испуганная молодая женщина присела на край кровати и обняла Розетту.

— Ну, ну, успокойся! Как же я испугалась! Я никогда не слышала, чтобы кто-нибудь плакал так громко. Даже мои пациентки ведут себя тише. Успокойся! Тебе приснился страшный сон, но теперь уже все позади.

— Нет! — пролепетала Розетта. — Вовсе не позади! И это не страшный сон!

У Розетты зуб на зуб не попадал, все ее тело содрогалось от судорожных всхлипываний. Тем не менее присутствие Анжелины действовало на нее успокаивающе. Теперь она плакала тихо, без тех душераздирающих криков, разбудивших ее покровительницу.

— Скажи, что ввергло тебя в такое состояние? Ты испугалась? Тебе что-то привиделось?

Анжелина подумала, что Розетте показалось, будто в комнату влетело привидение. Сама Анжелина в привидения не верила, но она много читала и знала, что подобные галлюцинации свойственны некоторым людям, особенно молодым девушкам с очень восприимчивой нервной системой.

— Я ничего не могу вам сказать, ничего. Я ничего вам не скажу. Вот! Теперь я пропала, — запинаясь, говорила Розетта.

Девушка не могла лгать, лукавить, тем более покинуть утром улицу Мобек, чтобы на сей раз броситься в реку. Несмотря на хаос, царивший в ее голове, она очень четко осознавала одно: Анжелина, будучи повитухой, могла дать ей разумный совет, помочь ей, возможно, даже подбодрить. Однако сначала надо было признаться в том, что с ней случилось постыдное.

— Моя дорогая! Ты только делаешь себе хуже! Не надо плакать! Скажи мне, в чем дело, прошу тебя!

— Все случилось из-за этих тряпок, о которых мы говорили вечером. Вы сказали, что мне достаточно и моих. Вот… Я не стирала их с самого начала июля… И меня вырвало во дворе у мадемуазель Жерсанды, в полдень. И тогда я сказала себе, что понесла! Будь все проклято!

Анжелина заметила, что Розетта настолько разволновалась, что перестала следить за своей речью. Она также вспомнила, что ее пронзительные крики перемежались отвратительными ругательствами. Но уже через мгновение она не могла думать ни о чем другом, кроме этого невероятного признания.

— Ты понесла? Ты забеременела? Но это невозможно!

И вдруг Анжелина осознала отвратительную очевидность. Ее сердце сжалось, словно сдавленное железной перчаткой: Розетта и Луиджи, эти лукавые сообщники, которые так часто оставались наедине друг с другом! Неужели они ломали комедию, притворяясь друзьями, чтобы иметь возможность заниматься любовью? Эта трагедия вполне могла спровоцировать нервный срыв у девушки, которая поняла, что разоблачила сама себя и заставила страдать ее, свою покровительницу. Но Анжелина, призвав себя к осмотрительности, не стала делать поспешных выводов, решив положиться на свои знания в этой области.

— Розетта, ты уверена, что беременна? — спросила Анжелина более строгим тоном, чем ей самой хотелось бы. — Возможно, речь идет о задержке, что часто бывает, особенно в тех случаях, когда девушка или женщина испытывает сильное душевное потрясение. Ужасные обстоятельства смерти твоей сестры шокировали тебя и вполне могли нарушить физиологические процессы. Что касается рвоты, то это не страшно. Я сама ощущала тяжесть в желудке после этого слишком жирного торта.

Прижавшись к Анжелине, Розетта кусала губы, проклиная себя за то, что выдала свою тайну. У нее оставалась еще хрупкая надежда, но уж слишком хрупкая, ведь она частично сказала правду.

Но Анжелина вдруг довольно грубо оттолкнула девушку и сухо сказала:

— Розетта, если ты считаешь себя беременной, значит, ты встречалась с мужчиной. Ты умная девушка, а я от тебя практически ничего не скрываю. Не будешь же ты утверждать, что забеременела от Святого Духа!

— Мадемуазель, почему вы говорите со мной с такой злобой? — забеспокоилась Розетта.

— Потому что по вечерам ты не бегаешь по полям и никогда не отлучаешься из дома, разве что вместе с Луиджи.

— И вы думаете, что я спала с мсье Луиджи? О нет! Нет, он никогда не дотрагивался до меня, никогда не намекал ни на что такое. Клянусь вам, мадемуазель, я была бы последней потаскухой, если бы сделала это!

— Я верю тебе. Но в таком случае кто он? — спросила Анжелина, сразу же успокоившаяся. — Я не понимаю тебя, Розетта! Назови его имя. Этот парень может жениться на тебе. Он просто должен на тебе жениться.

Анжелина говорила без особого убеждения, поскольку ни за что на свете не могла представить себе, что Розетта уступила мужчине. «Где? Как?» — думала пораженная Анжелина.

Розетта молча теребила уголок простыни. На ее прелестном лице, обрамленном растрепавшимися волосами, читалась безысходная печаль. По щекам катились крупные слезы.

— Это отец, — наконец призналась она.

— Твой отец? Но…

— Он поимел меня, это дерьмо, когда я ходила туда.

Слабым голосом Розетта рассказала о том, что на самом деле произошло в квартале дубильщиков в Сен-Годане. Ее рассказ часто прерывался рыданиями и судорожными всхлипываниями.

— Теперь я умру со стыда! Я не хотела больше целовать малыша, я ведь такая грязная, мадемуазель, — добавила Розетта.

Слушая исповедь Розетты, Анжелина все глубже погружалась в пучину ужаса. Изнасилование было само по себе отвратительным, преступным деянием, но надругательство отца над родной дочерью было, по мнению молодой женщины, верхом гнусности. Теперь она осознала, какие мучения пришлось претерпеть Розетте после того рокового июльского дня. Она обняла Розетту, чтобы утешить девушку, доказать ей, что она всем сердцем сопереживает ей.

— Моя бедная крошка! — прошептала Анжелина, испытывая бесконечное сочувствие и столь же сильное негодование. — Ты должна была довериться мне. Когда ты призналась, что видела труп Валентины, ты должна была сказать и… об этом.

— Зачем? Это ничего не изменило бы. Отец обрюхатил меня, и я не хочу его, этого карапуза. Мадемуазель, что делать? Возможно, это обыкновенная задержка. Но вы-то сможете это понять?

— Даже если я тебя осмотрю, у меня не будет полной уверенности. Нужно подождать еще недели две. У тебя была еще рвота, кроме вчерашней?

— Не помню. Но как-то раз я даже не смогла допить кофе. А что вы чувствовали, когда ждали Анри?

— В начале беременности мне два-три раза становилось нехорошо. Но все это индивидуально. Розетта, не теряй надежды, подожди еще немного. Моя дорогая, моя бедная крошка! Как мне тебя жаль! Я восхищаюсь твоим мужеством. Надо пожаловаться на отца, написать заявление в жандармерию Сен-Годана, чтобы на этот раз они посадили его в тюрьму.

— И чтобы все узнали, что он со мной сделал? Мне и так стыдно. Нет, не надо ничего сообщать. Вы, мадемуазель, поможете мне избавиться от того, кто сидит в моем животе. Даже если там ничего нет, надо попытаться.

Анжелина покачала головой. Несмотря на то что она очень любила и жалела Розетту, она отказалась категорически.

— Нет, Розетта, я никогда не соглашусь сделать аборт. Это смертный грех, а я поклялась перед Богом и людьми дарить жизнь.

— Смертный грех? А то, что сделал со мной отец, разве это не смертный грех? Не вам судить об этом. Я видела, как он в первый раз изнасиловал Валентину. Ей было четырнадцать лет. Я закрыла руками уши и глаза Реми, потому что он спал в той же хижине. Из-за брата моя сестра даже не кричала. Она не хотела, чтобы он испугался, наш малыш. А я все видела и молила доброго Боженьку, чтобы он немедленно убил нашего отца. Но там, высоко, святым и всей этой шайке плевать на бедных людей, на таких девушек, как Валентина.

Потрясенная, едва сдерживавшая слезы Анжелина еще крепче прижала Розетту к себе.

— Я не могу вернуть все назад и сделать так, чтобы это чудовище не причинило тебе вреда. Но ты права. Не мне судить. Я не знаю, что такое сопротивляться подобным мерзостям. Но умоляю тебя, не опускай руки, не отчаивайся. Мы уже сейчас можем обсудить, как скрыть твое состояние, если ты действительно беременна. Я могу отвезти тебя к своему дядюшке Жану Бонзону. Он живет в горах на хуторе, за Бьером, в долине Масса. У него очень ласковая, милосердная жена. Да и мой дядюшка такой же. У них ты будешь в безопасности. Здесь никто ни о чем не узнает. Потом…

Розетта резко произнесла:

— Потом… Вы думаете, что я буду кормить этого ребенка и любить его? Увы! Я на это способна! И поэтому не хочу, чтобы он появлялся на свет. Но если так случится, надо будет отдать его в приют, не показывая мне. Но я не хочу с вами расставаться!

Этот крик души окончательно сразил Анжелину. Теперь она дрожала так же сильно, как и Розетта. Они обе часто дышали, словно попали в адскую ловушку, откуда не было выхода.

— Мадемуазель Энджи, сжальтесь надо мной! Вы изучали, как устроено женское тело. Я уверена, что вы сумеете это сделать. Надо убрать из меня ребеночка. Потом мы никогда больше не будем говорить об этом.

— Розетта, повторяю тебе: это не только преступление и смертный грех. Это также очень опасная операция, которая унесла жизни многих несчастных женщин. Если я соглашусь, а ты погибнешь, я буду упрекать себя всю оставшуюся жизнь. К тому же закон сурово наказывает повитух, согласившихся сделать аборт. Конечно, сейчас их не казнят, однако сажают в тюрьму, а в некоторых случаях отправляют на каторгу. Женщин, по просьбе которых был сделан аборт, тоже отдают под суд и сажают в тюрьму.

— Но об этом никто не узнает! — робко возразила Розетта. — Только вы и я! Я не предам вас, клянусь!

— Прошу тебя, не будем больше говорить об этом. Но я хочу, чтобы ты осталась со мной. Возможно, у моего дядюшки ты будешь чувствовать себя очень одинокой. Послушай, если в последние месяцы ты не будешь выходить из дома, люди не смогут догадаться, что ты носишь ребенка. Я займусь тобой. Я приму у тебя роды в этой комнате. Розетта, я понимаю, что ты не хочешь видеть этого ребенка и намерена отказаться от него. Я понимаю тебя, но не могу согласиться с тобой. Когда он родится, надо отдать его хорошей кормилице и следить за его воспитанием вплоть до совершеннолетия. Мадемуазель Жерсанда поможет нам оплатить расходы.

Хрипло застонав, Розетта высвободилась из объятий Анжелины. Сквозь плач и слезы она умоляюще сказала:

— Нет, мадемуазель Жерсанда не должна об этом знать. Ни Октавия, ни Луиджи. Если об этом станет известно, я, честное слово, сдохну от стыда. Мне будет невыносимо смотреть им в глаза. Это будет так, словно отец каждый день овладевает мною у них на виду.

И Розетта уткнулась лицом в подушку и вновь начала содрогаться от рыданий, на этот раз еще более сильных.

— Розетта, но если ты останешься в городе, как ты сумеешь скрыть свою беременность? Давай пойдем в диспансер. Я осмотрю тебя. Я обследую шейку твоей матки с помощью хирургического зеркала, а также пальпирую живот и грудь. Не стесняйся. Я к этому привыкла, а что касается тебя, то стесняться не приходится.

— Хорошо, я пойду с вами, мадемуазель. Но ведь отец овладел мною только один раз, да и то это длилось недолго. Почему я забеременела? Потому что мне не повезло, как говорил дедуля?

— Да, тебе действительно не повезло. Вероятно, у тебя тогда был период, благоприятствующий зачатию. Раньше матроны, произведя расчеты, определяли день свадьбы, чтобы новобрачная смогла зачать ребенка в первую брачную ночь. Ну, мужайся, Розетта! Идем!

Войдя в диспансер, Анжелина зажгла большую керосиновую лампу, осветившую помещение золотистым светом. Она изо всех сил старалась подавить чувство отвращения, а также своей полной беспомощности. В ее голове царил настоящий хаос, сердце болело, но ничего этого нельзя было прочитать на ее лице, остававшемся бесстрастным, когда она внимательно осматривала Розетту.

— Поторопитесь! — умоляла Анжелину Розетта, сгоравшая со стыда.

Она чувствовала себя очень неловко, лежа на высокой узкой кушетке с раздвинутыми в стороны ногами.

— Я и так стараюсь, Розетта.

Повитухе не понадобилось много времени, чтобы поставить диагноз.

— Ты беременна, в этом нет сомнений. Увы! — сокрушенным тоном сообщила Анжелина. — Твоя грудь набухла, матка увеличилась в размерах. А шейка поднялась высоко и закрылась.

Розетта зажала рот рукой, чтобы не закричать. С помощью Анжелины она спустилась с кушетки и встала босыми ногами на холодный плиточный пол.

— Мадемуазель, скажите, есть настойки, позволяющие избавиться от ребенка? Как-то раз Валентина брала такую настойку у соседки, еще до того, как мы приехали сюда, в Сен-Лизье. Я не помню названия, но это растение помогает в таких случаях. Если вы знаете какую-нибудь матрону, попросите ее продать мне такую настойку. Я заплачу ей своими украшениями, теми, что дарила мне мадемуазель Жерсанда, а также ожерельем Луиджи.

— Розетта, ты подвергаешь себя опасности. Моя мать говорила мне о средствах, которые могут спровоцировать выкидыш. Это сильнодействующие отвары, настоящие яды. Умоляю тебя, не иди на риск! Что касается меня, то даже если бы я знала о таких настойках, то ни за что не стала бы использовать их, тем более в твоем случае. Я не производительница ангелов и никогда не буду ею.

— Производительница ангелов?

— Да, так называют женщин, которые используют сомнительные методы, чтобы убить ребенка в утробе матери, это невинное существо, беззащитное Божье создание. Пойдем в дом. Не бойся, сестренка, я не брошу тебя в беде. Я до конца скрывала свою беременность. Только мадемуазель Жерсанда заметила, что я располнела, поскольку я одевалась не так, как прежде. Я дам тебе платья, которые носила под широким передником во время беременности. Я очень люблю тебя и сделаю все, что в моих силах. Тебе нечего бояться.

Внешне смирившись, Розетта послушно кивала. Вскоре они обе лежали на кровати Анжелины, крепко прижавшись друг к другу. Измученная Розетта уснула первой, положив голову на плечо молодой женщины.

«Боже мой! Розетта столько времени держала в тайне это мерзкое изнасилование! Как сделать так, чтобы ей не было стыдно? Она сбежала из дома, чтобы уберечь себя от извращенных желаний отца, но сама бросилась в пасть волку», — думала Анжелина.

Теперь все казалось Анжелине значимым. Она вновь увидела, как Розетта присоединилась к ним на остановке фиакров, бледная, с отсутствующим взором. В поезде девушка выглядела чем-то удрученной, потрясенной. Конечно, то обстоятельство, что Розетта обнаружила Валентину мертвой, объясняло печаль девушки в последующие дни, а также оправдывало пощечину, которую она дала Анри, и ее бегство.

«А я, увлеченная своими чувствами к Луиджи, занятая работами по обустройству диспансера, я даже не подумала, что Розетту мучает более глубокая рана, что она страдает не только из-за смерти Валентины. Она дорожила своей девственностью, моя Розетта. Это была ее гордость. Да, она гордилась тем, что смогла сберечь ее, несмотря на порочные желания этого мужчины, этого негодяя!»

Анжелина находила успокоение, обличая виновного, который в этот час, вероятно, пьянствовал в каком-нибудь притоне в трущобах Сен-Годана. Вся в слезах, она нежно гладила свою протеже по волосам, не решаясь задуть свечу, от которой оставался маленький огарок.

— Спи, моя Розетта, спи! Я позабочусь о тебе, — шептала Анжелина.

Она боролась со сном, который на короткие мгновения смыкал ей веки. Ей хотелось подумать, найти необходимые слова, чтобы утешить Розетту и поддержать ее в этом новом испытании. Сотни раз она мысленно перебирала все события вечера, их разговоры, упрекая себя за то, что порой была слишком властной и даже осмелилась заподозрить свою протеже в связи с Луиджи. Анжелине стало стыдно, и она принялась горячо и вместе с тем смиренно молиться. Но на рассвете усталость взяла свое.

Улица Нобль, на следующее утро, воскресенье, 11 сентября 1881 года

Октавия отправилась на первую мессу, на которой присутствовали монахини больницы и старые женщины, не любившие толчеи, возникавшей на мессе с песнопениями. Служанка взяла с собой Анри, одетого в бархатный темно-зеленый костюмчик с кружевным воротником цвета слоновой кости.

Жерсанда и Луиджи не спешили выходить из-за стола после завтрака. Будучи неисправимой гурманкой, старая дама любила по воскресеньям полакомиться пирогом с виноградом и маленькими булочками, запивая все это чаем с бергамотом. Посуда, чашки, тарелки и молочник из тонкого китайского фарфора контрастировали с металлическим кофейником, которым пользовался сын, одомашненный акробат, как он сам себя называл.

В то утро Луиджи пребывал в хорошем настроении, и его мать решила воспользоваться этим, чтобы завести разговор на тему, вызывавшую у нее сильное беспокойство.

— Что ты собираешься делать? — спросила она, начиная разговор издалека.

— Все зависит от погоды. Если пойдет дождь, что предвещают тучи, я буду играть на пианино. Если же распогодится, поеду в аббатство Комбелонг. Мы можем поехать вместе. Я представлю вас своему духовному отцу. Я написал ему письмо, в котором подробно рассказал о нашей встрече, но он был бы рад видеть меня и познакомиться с вами, мадам.

Жерсанда сдержала вздох разочарования, поскольку ей вновь хотелось бы услышать «мама» — это спонтанно вырвавшееся у Луиджи и немного детское слово, которое накануне наполнило ее счастьем.

— Это очень мило с твоей стороны. Мы могли бы нанять фиакр. Но надо бы пораньше выехать из дома, до обеда. Однако прежде, Луиджи, мне хотелось бы поговорить с тобой о том, что очень волнует меня. Порой ты откровенен с Октавией, а она передает мне все ваши разговоры, хоть я ее об этом не прошу. От нее я знаю, что ты опасаешься связывать себя брачными узами.

— А я это и не скрываю, — откликнулся Луиджи, обеспокоенный неожиданным поворотом разговора. — Я презираю браки по расчету, те самые, на которые возлагают большие надежды.

Жерсанда вновь сдержала вздох разочарования, но продолжила:

— Сын мой, ответь мне, не лукавя и не играя словами. Вчера Анжелина сказала мне, что вы просто хорошие друзья, ничего больше, тем не менее я убеждена, что она тебя любит. Об этом легко догадаться по ее взглядам, по улыбкам, которые озаряют ее лицо, едва ты появляешься. А ты любишь ее? Какие чувства ты испытываешь к ней?

— Мне нечего сказать вам, мадам, — прервал мать Луиджи, готовый встать из-за стола.

— Нет, погоди. Это касается и меня тоже. Луиджи, я не буду жить вечно. Сегодня утром у меня вновь болело сердце. Итак, поговорим откровенно. Если ты любишь Анжелину, почему бы тебе на ней не жениться? Я буду действительно счастлива, если вы соедините свои судьбы перед Богом, взяв на себя обязательства по отношению друг к другу. Я рассматриваю этот брак и с юридической точки зрения. В начале августа мы ездили к нотариусу и должным образом оформили все документы. Но статус малыша Анри меня не устраивает. Я думаю об этом каждое утро, едва проснувшись. Было бы предпочтительнее, если бы он стал твоим приемным сыном, если бы все перестали считать его твоим братом. Если ты женишься на Анжелине, это станет возможным. Я знаю, в этом случае нас ждут всевозможные бюрократические препоны. Однако я полагаю, что нам все удастся уладить, если мы проконсультируемся у другого нотариуса, например, в Тулузе. Деньги творят чудеса.

— Я не вижу необходимости во всей этой суете, — заявил Луиджи.

— А мне представляется это разумным, поскольку Анжелина — настоящая мать малыша.

— Мадам, нельзя жонглировать законами.

— Разумеется. Когда Анри вырастет, а я уже буду в мире ином, он узнает правду и, несомненно, разозлится на Анжелину из-за всей этой лжи.

— Ну что же. Вместе с этим он узнает и о том, что женщины способны на мошенничество. Поступим проще. Оставим Анри в неведении относительно его происхождения. Анжелина — его крестная. Она будет заботиться о нем. Этого вполне достаточно.

Раздраженный этим разговором, Луиджи встал и принялся ходить по гостиной. Жерсанда боялась противоречить сыну и поэтому прибегла к более хитрой тактике, пустив в ход все свое красноречие:

— Хорошо, оставим это и вернемся к предполагаемому браку. Ты хочешь путешествовать, посетить Париж и Лондон. Как ты сообщил Октавии, ты дорожишь своей свободой, чтобы иметь возможность беспрепятственно ездить по миру. Я понимаю тебя. Такой опыт очень важен, он обогащает новыми знаниями. Но разве такая жена, как Анжелина, сможет помешать тебе? Учитывая то обстоятельство, что Анжелина не собирается отказываться от своего ремесла, она охотно отпустит тебя и после свадьбы, зная, что ты вернешься еще сильнее влюбленным в нее. Если, конечно, ты и правда влюблен в нее… Она будет ждать тебя здесь. Военные и моряки без колебаний отправляются в долгий путь, не боятся покидать дом на несколько месяцев.

— Черт возьми! Почему вы так упорно хотите нас поженить? Огюстен Лубе, должно быть, без конца ставит свечи, моля Бога, чтобы я женился на его дочери. Я вижу это по его глазам. Он становится до смешного любезным, готовым все простить мне в надежде, что я скоро стану его зятем.

Старая дама дрожала нервной дрожью. Отпив глоток чая, она подняла глаза к небу и ласково добавила:

— Я согласна с тобой, Огюстен, несомненно, ведет свою игру. Но это не имеет особого значения. Ты не ответил мне, Луиджи. Я спрашивала тебя, любишь ли ты Анжелину. Мне необходимо это знать. Если ты ее любишь, я хочу предупредить тебя об одной опасности. Вот так!

— О какой еще опасности? — проворчал Луиджи.

— Анжелине прислал письмо Филипп Кост. В эту среду он приезжает в Сен-Лизье. Блестящий медик, весьма импозантный мужчина. Красивая и умная женщина, устав от одиночества, может не устоять и согласится выйти за него замуж. А Гильем? Он утверждает, что готов подать на развод. Выздоровев, он, вероятно, сумеет уговорить Анжелину вновь сойтись с ним. У него есть серьезные козыри: он отец Анри и Анжелина любила его. Даже если этим двум претендентам не удастся похитить ее у тебя, по крайней мере они докажут, что любят ее. А ты сидишь сложа руки.

Луиджи попал в ловушку, расставленную матерью. Разгневанный и одновременно уязвленный, он воскликнул:

— Я по-своему доказываю, что люблю ее! Я поддержал ее план создания диспансера и сам приложил к этому руки, я работал на нее! Я заказывал необходимые материалы и оборудование. И представьте себе, мадам, я даже признался ей в любви. И что она мне ответила? Ничего. Никаких заверений, никакой радости. Просто странный взгляд, полный меланхолии и сомнений.

Луиджи прекрасно понимал, что лукавит, но ему вовсе не хотелось держать душу нараспашку.

— Просто любить недостаточно, сын мой. Необходимо брать на себя определенные обязательства, обмениваться клятвами, — сказала Жерсанда, ликуя в душе. — Я считаю, что вы оба ведете себя глупо, и Энджи, и ты. Почему бы вам не объявить о помолвке? Ведь между помолвкой и свадьбой может пройти год или два, но это заставит злые языки замолчать. Скажу тебе честно, жители города приняли тебя, только когда узнали, что ты мой сын. Но по городу упорно ходят слухи, что ты проводишь много времени на улице Мобек и даже иногда по вечерам остаешься там. Подумай о репутации Энджи.

— Я думаю, мадам. Я только о ней и думаю. Именно по этой самой причине я порой откладываю свой визит к Анжелине. Я дал себе слово уважительно относиться к ней. Впрочем, она об этом знает.

— Какие вы все-таки глупые! Прошу тебя, дай мне мою шкатулку с драгоценностями. Она стоит там, на нижней полке книжного шкафа. Ты выберешь кольцо для любимой женщины и будешь носить его с собой. Когда станешь посмелее, подаришь его Анжелине. Она расценит это как свидетельство твоей любви к ней.

Озадаченный акробат принес шкатулку и сел напротив старой дамы. Он недооценил свою мать, которая была ему ровней, женщиной, наделенной твердым и страстным характером, живым и проницательным умом, образованной, культурной и на удивление рассудительной.

— Скажите, а когда мой отец клялся вам в верности, он подарил вам кольцо? — спросил Луиджи, которому очень хотелось озадачить мать.

— Разумеется, и оно лежит в этой шкатулке, — ответила Жерсанда. — Попробуй узнать его среди всех прочих. Вильям подарил его мне в Лионе, когда я сообщила ему, что беременна. Вначале он пришел в ужас, так как понимал, насколько тяжело болен. Но через несколько дней он повеселел, и мы подолгу разговаривали о нашем будущем ребенке. Знаешь, как он меня называл? Своей ощипанной маркизой.

Взволнованный Луиджи смотрел, как его мать открывает шкатулку, в которую были аккуратно уложены драгоценности. Белыми руками, испещренными морщинами и голубоватыми прожилками, Жерсанда вынимала столь дорогие ее сердцу сокровища, рассказывая сыну об их происхождении и своих предпочтениях.

— Я очень люблю этот изумруд, оправленный в серебро и обрамленный бриллиантами. Смотри, вот золотой браслет, который я носила, когда была девочкой. А вот мое жемчужное ожерелье. Его я хочу подарить Энджи.

Вскоре на вышитой скатерти лежали восемь колец. Акробат стал искать самое скромное, поскольку предполагал, что его отец, бродячий комедиант, не имел средств, чтобы купить дорогое украшение. Но напрасно.

— Все эти кольца очень красивые, мадам, но я не прорицатель. Я отказываюсь угадывать.

— Ну, попытай удачу! — подзадорила Жерсанда.

Луиджи вздохнул. Он выбрал кольцо из чеканного серебра с рубином и, нахмурившись, взял его двумя пальцами. Старая дама покачала головой, на ее глазах мгновенно выступили слезы.

— Это оно, — сдавленным от волнения голосом прошептала она.

— Нет, это невозможно! Вы врете, чтобы растрогать меня, чтобы произвести на меня впечатление! — возмутился Луиджи. — Я мог бы указать на любое кольцо, и вы сказали бы то же самое!

— Я не посмела бы, Луиджи. Посмотри, это кольцо не подходит мне. Знаешь, почему я не могла его носить? Оно принадлежало матери Вильяма, твоей бабушке Лучии. Я знаю ее только по имени. Я не успела познакомиться с ней в ту пору. Конечно, твой отец никогда не смог бы купить рубин, даже самый маленький. Он мало рассказывал мне о своей семье, жившей в итальянском Пьемонте. Но об этом мы поговорим позже. Возьми это кольцо и умело воспользуйся им. Но не жди долгие месяцы или годы. Для всех нас время сочтено, сын мой. Никто не знает ни дня, ни часа своей смерти. Надо наслаждаться жизнью, любить, не сдерживая чувств, без всякого расчета. Я никогда не жалела, что убежала из дома и последовала за Вильямом. Никогда!

Потрясенный Луиджи пристально смотрел на мать. Он представлял ее цветущей красавицей, величественной белокурой аристократкой с бледно-розовой кожей, выросшей в обеспеченной семье суровых гугенотов и все же способной отказаться от всего ради любимого мужчины, бродячего комедианта. Он осознал, что был человеком того же социального статуса, человеком, к которому с презрением относятся порядочные люди, и сходство их судеб поразило его. Последние бастионы пали. Луиджи расслабился, и его ярко-красные губы расплылись в лучезарной улыбке, а в темных глазах весело засверкали лукавые искорки.

— Думаю, мама, вы сейчас преподнесли мне поучительный урок, — заявил Луиджи. — Я упрямо боролся с любовью к Анжелине. Я, конечно, боялся стать пленником этой любви, потерять свободу, не мог смириться с необходимостью отказаться от своих причуд, эксцентричности, которые помогали мне твердо стоять на ногах, придавали мне сил в суровые холода и дождливые ночи, заставляли забыть об одиночестве. Но боролся я напрасно. Это возвышенное и таинственное создание вот уже в течение трех лет бередит мне душу, а ведь я несколько раз советовал Анжелине выйти замуж за другого.

— Но это глупо! — возмутилась Жерсанда.

— Согласен. Буду откровенен. Прежде чем признаться Анжелине в любви, я сообщил ей, что уеду после Рождества и что у меня нет никакого желания становиться мужем повитухи.

Старая дама громко вскрикнула и, тыча в сына указательным пальцем, обвинительным тоном произнесла:

— И ты еще удивляешься, что она не запрыгала от радости, ничего не сказала тебе в ответ? Луиджи, почему ты так жесток с ней?

— Я думал над этим. Полагаю, я сержусь на Анжелину за то, что она для меня очень важна, а мне вовсе не хочется мириться с этим. И мне никак не удается простить ее за те муки и страдания, которые она мне причинила. Разумеется, я сказал, что простил ее, но я покривил душой. Я говорю о зловещих событиях прошлого лета, о своем аресте, о тюрьме, о народной мести. К тому же недавно я узнал о ее любовном прошлом, а потом и об Анри, который для меня служит живым воплощением этого прошлого. Что вы хотите, я не святой! Я мужчина, способный быть ревнивым, мстительным и озлобленным. Я даже не уверен, что смогу сделать ее счастливой, войти в роль идеального мужа.

— Ты должен попытаться. Прислушайся к своему сердцу! Слушай только его! Иди к ней, Луиджи. А в Комбелонг мы поедем в следующее воскресенье. У нас есть время.

Положив кольцо в футляр, акробат решительно встал и надел свой кожаный жилет.

— До скорого… мама!

Обойдя стол, Луиджи нагнулся и поцеловал Жерсанду в обе щеки.

* * *

Луиджи проходил под сводчатой аркадой колокольни, когда увидел бежавшую навстречу Анжелину. Молодая женщина была в серой блузке, на голове у нее был повязан платок. Но сильнее всего Луиджи поразило ее бледное, почти белое лицо.

— Слава Богу! Я бежала за тобой! — воскликнула Анжелина, бросаясь к Луиджи. — Пойдем со мной, умоляю тебя! Розетта снова исчезла.

— Как? — удивился Луиджи, отметив, что обезумевшая от страха молодая женщина обратилась к нему на «ты».

— На этот раз все гораздо серьезнее, — задыхаясь, сказала Анжелина. — К несчастью, я заснула, хотя и собиралась не спускать с Розетты глаз. Луиджи, мне страшно. Я обыскала весь дом, заглянула в конюшню, в чулан…

С этими словами Анжелина схватила Луиджи за руку. В ее широко открытых глазах плескалась тревога.

— Пойдем, я уверена, что Розетта где-то рядом. Я проверила. Вся ее одежда осталась в комнате, обувь тоже. Она убежала в одной ночной рубашке.

Луиджи бегом последовал за Анжелиной, решив не настаивать на объяснениях. «Никогда прежде я не видел Анжелину столь обеспокоенной. Даже после несчастного случая, происшедшего с Гильемом! — говорил он себе. — Что же произошло?»

Они вбежали во двор, оставив ворота приоткрытыми. Спаситель, лежавший посредине дворе, приветствовал их громким лаем.

— Собака здесь, — заметил Луиджи. — Но мне кажется, что она должна была бы уйти с Розеттой.

— Именно это и вызывает у меня беспокойство! Скорее всего Розетта где-то поблизости, но я не вижу, не нахожу ее! Боже, она умрет, если уже не умерла!

— Черт возьми, но почему? Скажи мне!

— Ты должен знать только одно: у Розетты есть веские причины убить или серьезно покалечить себя, — пробормотала Анжелина.

Несмотря на весь ужас ситуации, Анжелина не собиралась выдавать тайну Розетты. Если понадобится, она сделает это позже, когда с девушкой все будет в порядке. Однако Анжелина сомневалась, что они вообще найдут ее, мертвую или живую.

— Ты полагаешь, что она попыталась покончить с собой? — выкрикнул Луиджи, тоже охваченный паникой.

— Да. Или сделать что-нибудь другое, но, возможно… Да!

— Ладно! Если бы я захотел убить себя, как бы поступил? И при этом вид у меня не слишком пристойный…

И вдруг взгляд Луиджи упал на поросшую мхом стену, возвышавшуюся над обрывом. Он стремительно бросился туда, а Анжелина, дрожа от ужаса, застыла на месте. Она даже не подумала заглянуть за эту стену. Теперь же ее внимание было направлено на скалы, среди которых возвышались руины галло-римских укреплений. На склонах обрыва, там, где это было возможно, местные жители разбивали грядки. Однако таких мест было немного. В основном склон был таким крутым, что невольно кружилась голова.

— Я вижу ее! — крикнул Луиджи.

И он крепко выругался, не желая призывать на помощь небесные силы.

— Она… умерла? — пробормотала молодая женщина.

— Не знаю, — ответил Луиджи, сдерживая рыдания. — Я должен спуститься, вынести ее оттуда.

Анжелина бросилась к Луиджи в тот момент, когда он уже собирался переступить через камень на краю обрыва.

— Прошу тебя, будь осторожен.

— Да, конечно… Поставь в известность сестер в больнице, да и своего отца. Не сомневаюсь, что мне понадобится помощь.

Анжелина кивнула и посмотрела вниз. Ее сердце сжалось от невыносимого горя. Похолодев, Анжелина увидела Розетту, лежащую на земле. Были видны ее голые ноги, поскольку во время падения ночная рубашка задралась. Она также заметила выше того места, где лежала девушка, высокий куст, одна из ветвей которого была сломана.

«Господи, Пресвятая Дева, Матерь Божья, умоляю вас всей душой, сделайте так, чтобы Розетта была жива! Умоляю вас, верните ее нам!» — мысленно взывала к высшим силам Анжелина.

С удивительной ловкостью Луиджи, используя любой уступ, спустился по скалистой террасе с полуразрушенными стенами укреплений. Анжелина отпрянула назад, испугавшись, что он тоже вот-вот сорвется в пропасть. Ослепленная горючими слезами, она быстро пересекла двор и выбежала на улицу. «Это моя вина!» — твердила Анжелина, направляясь к площади с фонтаном.

Глава 14

Смерть души

Сен-Лизье, в тот же день, в тот же час

Анжелина резко остановилась метрах в десяти от ворот своего дома. Она, отчаявшаяся, упрекала себя за трусость, хотя просто хотела выполнить распоряжения Луиджи. «Я могла бы дождаться, когда он вытащит Розетту, — говорила она себе. — Если она мертва, зачем беспокоить монахинь и отца? Необходимо сделать так, чтобы все поверили в несчастный случай, иначе я не смогу похоронить ее в освященной земле. И по ней не отслужат мессу. Если же она выжила, я, возможно, тайком буду лечить ее и ухаживать за ней».

Анжелина думала в первую очередь о ранимой душе Розетты, зная, до какой степени девушка боится всеобщего осуждения. И она зашагала назад, беспокоясь также и за Луиджи, который, хотя и был превосходным акробатом, все же мог разбиться. Когда Анжелина вошла во двор, звонарь собора бил во все колокола, но она даже не слышала их перезвона. С тяжелым сердцем, с пересохшими губами, Анжелина вновь склонилась над пропастью. Примерно в двадцати метрах ниже того места, где она стояла, Луиджи сжимал Розетту в объятиях. Девушка слабо шевелила рукой, положив голову ему на плечо.

«Слава Богу, она жива!» — подумала Анжелина.

Она почувствовала невыразимое облегчение. Молодую женщину охватили столь сильные, столь противоречивые чувства, что у нее закружилась голова. Она одновременно испытывала радость и была растеряна. Ноги стали ватными. Анжелине пришлось прислониться к стене. Слова застревали у нее в горле, и она не могла криком сообщить о своем присутствии.

Луиджи же расспрашивал Розетту. Удостоверившись, что девушка дышит, а ее сердце бьется, он испытал те же чувства, что и Анжелина. Но, быстро взяв себя в руки, он присел около Розетты, чтобы осмотреть ее более внимательно. Когда Луиджи дотронулся до правой ноги девушки, неестественно вывернутой, Розетта пришла в себя и застонала от боли.

— Розетта! Черт возьми, малышка, что все это значит? — спросил Луиджи, похлопывая девушку по щекам.

— Разве я не умерла? — пробормотала Розетта. — Черт, ну и здорова же я!

Ошеломленный Луиджи осторожно помог Розетте выпрямиться и прижал ее к себе.

— Но почему? — прошептал он. — Похоже, ты хотела покончить с собой. Почему?

— Эта мысль возникла у меня на рассвете. Я вышла из дома и направилась к стене. Забравшись наверх, я прыгнула как можно дальше.

Розетта взмахнула левой рукой, и именно в этот момент их увидела Анжелина. Странный диалог продолжался.

— Розетта, и это в твоем-то возрасте! Ты с ума сошла, что ли? — воскликнул Луиджи. — Я не могу в это поверить. Разве ты не понимаешь, что жизнь прекрасна? Многие люди расстаются с ней вопреки своей воле, унесенные болезнью, как мой отец, которого я никогда не знал, или в результате несчастного случая.

Розетта почти не слушала Луиджи, пораженная тем фактом, что осталась жива.

Едва слышно она прошептала:

— Да, надо было повеситься, но я об этом не подумала. Впрочем, тогда мадемуазель Анжелина испугалась бы, бедняжка! Я все время доставляю ей неприятности. Как мне больно, мсье Луиджи! У меня болит голова, да и нога тоже.

Тут Луиджи заметил, что на рубашку стекает кровь от основания черепа Розетты.

— Господи помилуй! — воскликнул Луиджи. — Как ты себя чувствуешь?

— Я устала, очень устала. Знаете, это не так-то просто — убить себя. Как только я полетела вниз, так сразу же испугалась. Сначала я приземлилась чуть выше, на вон ту скалу, и схватилась за уступ. Но потом я разжала руки. Мои пальцы ослабели. Я покатилась вниз, схватилась за ветку куста, но она сломалась. Что было потом, я не помню. В глазах у меня потемнело, в ушах зашумело. Это был очень странный шум. Я сказала себе, что все кончено.

— Надо отнести тебя в город. Я послал Анжелину за помощью. Я попытаюсь взвалить тебя на спину и взобраться по склону, чтобы попасть в заброшенный сад. Это недалеко. Если есть сад, наверняка должна быть и лестница.

— Нет, дайте мне сдохнуть! — вдруг выкрикнула Розетта и разрыдалась. — Я не хочу, чтобы меня лечили! Я никого не хочу видеть!

— В таком случае объясни, что произошло, — умоляюще сказал Луиджи. — Вчера утром мы вдвоем ездили на базар, и ты была в очень хорошем настроении. Сегодня же ты бросилась в пропасть.

— Вы не сможете понять, — жалобно пролепетала Розетта, задыхаясь от волнения. — Я должна умереть, потому что со мной все кончено. Меня никогда не полюбит ни один славный парень, я никогда не пойду в церковь вся в белом, довольная, гордая. Я скажу вам, ведь вы такой милый, мсье Луиджи! В ваших объятиях я чувствую себя как в раю. Возможно, вы ангел, как и мадемуазель Энджи. За ангелами не водится смертных грехов, все так говорят… Ой, мне плохо, я чувствую, что ухожу…

Луиджи, охваченный ужасом, принялся убаюкивать Розетту. Теперь он тоже плакал. Смерть могла в любой момент забрать Розетту, а он не имел никакой возможности предотвратить это.

— Отец, этот мерзавец, он овладел мною силой в тот день, когда я пришла в его дом в Сен-Годане. Моей сестре больше не угрожает никакая опасность. А он был пьяным, в стельку пьяным. На этот раз я не сумела от него сбежать. И вот я беременна, но я не хочу этого карапуза! Мадемуазель Энджи отказывается сделать мне аборт, ссылаясь на закон и доброго Боженьку. Сегодня утром, когда она крепко спала, я встала и сказала себе: «Розетта, есть только одно решение. Ты прыгнешь в пропасть и избавишься от всего». Вот, мсье Луиджи. Я исповедалась вам. Теперь вам остается осенить меня крестом, и я смогу упокоиться с миром. Скажите мадемуазель Энджи, что я люблю ее, что не сержусь на нее. Черт! Как же все кружится, небо, облака…

Тело Розетты, внезапно обмякнув, стало очень тяжелым. Ошеломленный услышанным, Луиджи прижал девушку к груди порывисто, но нежно.

— Розетта! — закричала Анжелина. — Розетта! Луиджи!

Луиджи поднял голову и заметил бледное лицо молодой женщины, перегнувшейся через край обрыва.

— Она жива, правда? Ответьте мне!

Луиджи, припав ухом к груди Розетты, уловил слабое дыхание.

— Да, она еще жива! — крикнул он. — Но где сестры? Где ваш отец? Черт возьми, вы что, одна?

— Я не смогла уйти отсюда. Подождите, я спущусь к вам. Я попрошу одного из своих соседей пропустить меня через его сад.

Анжелина исчезла. Луиджи овладела холодная ярость. Он злился на весь мир, но особенно на эту молодую женщину, которая могла бы предотвратить трагедию, используя свои знания.

— Черт возьми, бедную девчонку изнасиловали! Отец осмелился осквернить ее! — цедил он сквозь зубы. — И во имя Бога и нелепых условностей теперь ей придется вынашивать ребенка, зачатого в столь отвратительных обстоятельствах! А ведь ты, малышка, мечтала выйти замуж!

Удрученный, Луиджи замолчал. Его сострадание к Розетте достигло поистине вселенских масштабов. Для него Розетта превратилась в символ поруганной, оскверняемой на протяжении столетий, если не тысячелетий, невинности, во всемирную жертву, которая дорого платила за свою веселость, любезность, жажду жизни.

— Как подумаю, что ты шла туда, чтобы отдать подарки сестре и братьям! Я так и вижу тебя, такую радостную! Ты хотела поделиться с ними своим счастьем. Знаешь, Розетта, если смерть пощадит тебя, я женюсь на тебе. Ты пойдешь к алтарю по ковру из белых роз, в красивом платье, в жемчужном ожерелье, в кружевах, во всем, в чем захочешь.

Но Розетта не слышала его. Дрожа всем телом, все глубже погружаясь в свое горе, Луиджи вынул из кармана футляр с кольцом своей бабушки Лючии. Непослушными пальцами он надел кольцо на палец девушки, по-прежнему не пришедшей в себя.

— Я искореню зло, причиненное этим человеком. Я заставлю тебя забыть о нищете и обо всех своих печалях, — бормотал Луиджи, все больше воодушевляясь.

В таком положении их и застала Анжелина, прибежавшая на помощь вместе с соседом Морисом Сютра и его сыном. Луиджи что-то шептал одними губами, словно читал какую-то молитву.

— Разрази меня гром! Чтобы поверить, это надо видеть своими глазами! Она, ваша служанка, не свернула себе шею, мадемуазель Лубе! Но как же вынести ее отсюда?

— У нее сломана нога, — сообщил Луиджи. — И рана на голове. Будет лучше, если мы понесем ее в сидячем положении, на сцепленных руках.

Это было рискованное предприятие, требовавшее предельной осторожности и внимания. И все же троим мужчинам удалось без особых затруднений добраться до сада семьи Сютра, который на самом деле представлял собой участок земли, засаженный картофелем, и грядку лука. Но до этого им пришлось преодолевать груды камней, огибать утесы и взбираться вдоль наружной стороны почти обрушившихся стен.

— Не могли бы вы отнести ее в мой диспансер? — умоляюще спросила Анжелина.

— Я сам отнесу ее туда, — сказал молодой женщине Луиджи. — А вы отправляйтесь за врачом. Сейчас самое время.

Обращение на «вы» прозвучало как пощечина, звонкая, полная презрения. Ошеломленная Анжелина удалилась. Супруга Мориса Сютра, бойкая пятидесятилетняя женщина, следила за спасательной операцией с порога задней двери своего дома.

— Ну что, мадемуазель Лубе? — спросила она. — Бедная Розетта! Какое несчастье! Она наверняка оступилась.

— Да, несомненно, — со вздохом сказала Анжелина.

Женщина провела Анжелину по коридору и вышла вместе с ней на улицу Мобек.

— Да не волнуйтесь вы так. Я подожду вас в вашем диспансере. Собака не укусит меня?

— Нет, мадам Сютра. Но простите меня, я должна бежать за доктором.

Анжелина была сама не своя. Позднее она будет вспоминать, как стучала в дверь дома доктора Бюффардо, но, не получив ответа, бросилась в больницу, чтобы предупредить сестер, что примерно через час к ним принесут покалеченную девушку. Потом она кинулась к дому доктора, который только что вернулся от пациента. Доктор, которого Анжелина быстро ввела в курс дела, не стал выходить из коляски. Велев молодой женщине сесть сзади, он пустил лошадь рысцой.

Наконец Анжелина вошла в свой диспансер. Лицо ее было потным, в груди пекло. В диспансере собрались соседи, Луиджи и, к великому сожалению молодой женщины, Октавия и Анри. Испуганный мальчик заливался слезами, глядя на Розетту, лежавшую на кушетке, предназначенной для осмотров.

— Бобо, Розетта! Бобо! — бормотал Анри.

Он цеплялся за юбку служанки, которая тут же спросила:

— Господи, что произошло? Мсье Луиджи отказывается дать хоть какие-то объяснения.

— Послушай, Октавия! Уведи немедленно Анри! Это зрелище не для него. Я приду к вам и обо всем расскажу. Розетта неудачно упала.

— А я пришла, чтобы пригласить вас на обед. К тому же малыш хотел тебя видеть, — жалобно ответила Октавия.

Анжелина поспешно поцеловала сына. Бледная и взволнованная Октавия вышла на улицу, держа Анри на руках.

— Прошу вас, мадам и мсье Сютра, — сказала хозяйка дома. — Доктор должен осмотреть Розетту. Вам лучше вернуться домой. Вы и сами понимаете…

Анжелина указала рукой на доктора, который, вооружившись стетоскопом, открывал свой саквояж. Супруги согласно закивали и откланялись. Анжелина быстро задернула белые льняные занавески, скрывающие кушетку.

— Мсье, прошу вас оставить нас, — сказал доктор Бюффардо Луиджи.

— Да, разумеется, я подожду во дворе, — суровым тоном произнес Луиджи.

Едва он вышел, как Анжелина принялась расстегивать ночную рубашку Розетты, чтобы облегчить процедуру осмотра тому, кого она в каком-то смысле считала своим коллегой. Они оба сразу же увидели обширную гематому на правом плече, а также кровоподтеки на бедрах.

— Еще одна чудом спасшаяся! — проворчал доктор Бюффардо. — В городе все удивляются тому, что Гильему Лезажу удалось выжить. И вот еще одна, которой повезло. Я не нахожу никаких серьезных увечий, однако надо вправить перелом. Подозреваю также, что она сильно ударилась головой. Смотрите, у раны рваные края. Это очень скверная рана. Несомненно, она упала на камень.

— Я промою рану. Доктор, я предупредила монахинь. Вы считаете необходимым перевезти Розетту в больницу?

— Нет. Если вы сможете оставить ее у себя, она получит лучший уход. У наших славных монахинь и так много работы. Они с ног сбиваются, ухаживая за немощными и стариками, лежащими в больнице. Да, забот у нас достаточно, и на переломы мы обращаем внимание в последнюю очередь. Предупреждаю вас, от боли она может очнуться. В подобных случаях беспамятство идет на пользу, но пробуждение оказывается мучительным. Увы! У меня есть опыт.

Анжелина бормотала то «да», то «нет», помогая доктору, радуясь, что полученные ею знания пригодились. Она подавала инструменты, предлагала свой перевязочный материал, обрабатывала мелкие раны. У нее совсем не было времени для размышлений, и это принесло ей временное облегчение.

— Я упомянул о Гильеме Лезаже, поскольку позавчера навещал его, — сказал доктор Бюффардо вполголоса. — Ваша служанка, конечно же, будет ходить, а вот что касается Лезажа, то, боюсь, он навсегда останется калекой. Его семья отказывается верить в столь печальный прогноз, а я не осмеливаюсь разочаровывать близких. Пока еще не время. Что за мысль мчаться галопом по площади, на которой всегда полно народу! И вы там были, как мне помнится.

— Да, это было ужасное зрелище.

— Хм-хм, не сомневаюсь, — пробормотал озадаченный доктор. — А вы здесь хорошо все устроили, мадемуазель Лубе. В городе говорят о том, что вы открыли диспансер, хотя вы не врач и не медсестра. Не хочу вас обижать, но скажите, имеете ли вы право открывать подобное заведение?

— Произошла какая-то путаница. Да, порой я ошибочно называю это помещение диспансером. Но это просто кабинет повитухи, в котором я принимаю своих пациенток. Я также предлагаю свои услуги по наблюдению за сосунками и маленькими детьми.

— Одним словом, мы с вами конкуренты, — оборвал Анжелину доктор. — Берегитесь, если я стану меньше консультировать!

И доктор Бюффардо вежливо улыбнулся. Однако говорил он суровым тоном. Он и в самом деле не шутил. Анжелина внимательно посмотрела на доктора. Это был мужчина среднего роста, лет сорока, приятной внешности. У него были пухлые губы, каштановые усы, прямой нос и голубые глаза.

— Я буду помнить об этом, — ответила Анжелина. — Но вам нечего бояться. Меня посетила только одна моя пациентка.

Доктор пожал плечами, и это означало, что он находит такое положение дел вполне естественным. Однако Анжелина была уязвлена.

— А теперь держите свою служанку как можно крепче, — велел доктор, берясь двумя руками за ногу Розетты.

Бюффардо принялся производить различные манипуляции и вдруг резко дернул за ногу. Розетта подпрыгнула и пронзительно закричала, открыв глаза, полные ужаса.

— Мужайся, Розетта, я здесь! — воскликнула Анжелина. — У тебя сломана нога, и доктор вправил перелом. Теперь мы наложим тебе повязку.

— Гипсовую повязку, — уточнил доктор. — Я приду во второй половине дня и принесу все необходимое. До тех пор ваша служанка не должна шевелить даже большим пальцем этой ноги. Я предупрежу сестер, что вы сами будете ухаживать за больной, мадемуазель Лубе.

С этими словами доктор стал укладывать свои вещи в саквояж. По щекам испуганно озиравшейся Розетты текли крупные слезы.

— Я приду около четырех часов, — уточнил доктор.

Вскоре они оказались одни. Анжелина ласково погладила свою подопечную по лбу.

— Я очень расстроена, — прошептала молодая женщина. — Розетта, нет ничего дороже жизни, не надо сводить с ней счеты. У меня было нехорошее предчувствие, и я не хотела засыпать. Но сон сморил меня. Боже мой, если бы ты умерла, я больше никогда не обрела бы душевного покоя!

— Я говорила себе, что при жизни доставлю вам еще больше хлопот. Что за радость жить, если я должна носить в себе этого ребеночка… Скажите, мадемуазель Энджи, а из-за падения он не выскочил из меня, этот чертов малец?

— Нет, не думаю. Иначе бы у тебя началось кровотечение.

И хотя Анжелина была шокирована словами Розетты, она не рискнула одернуть девушку. Сейчас она забыла о своих принципах, обо всем, что прежде имело для нее столь важное значение. «Я спряталась за свои религиозные убеждения, — думала Анжелина, — за свои обязанности повитухи, давшей клятву беречь жизнь и помогать рожающим женщинам. Но, отказавшись избавить Розетту от плода, я чуть не убила ее. Разве я могу быть уверена, что она не предпримет новой попытки, едва начав ходить? Или даже раньше? Боже мой, я не могу оставить ее одну ни на мгновение! Люди вешаются, используя платок, галстук или просто обрывок веревки!»

Розетта, увидев, что Анжелина погрузилась в невеселые раздумья, сжала ее руку.

— Ну вот, вам вновь приходится заботиться обо мне. Я сожалею об этом, мадемуазель Анжелина, потому что очень вас люблю. Я даже думаю, что люблю вас сильнее, чем мою бедную Валентину.

— Я тоже люблю тебя, Розетта. Но тебе надо отдохнуть. У тебя нехорошая рана на голове, да и кровоподтеки по всему телу. Нога болит?

— Да. У меня такое впечатление, что внутри все горит.

— Я дам тебе выпить немного шафранно-опийной настойки. Она принесет тебе облегчение. И не волнуйся, моя бедная крошка, я избавлю тебя от этого плода, поскольку он горький, порочный и преступный. Я понимаю твои чувства. На твоем месте я отреагировала бы точно так же. Ты будешь вынашивать этого ребенка, ненавидя его и стыдясь, а не любя. Я ни в чем не могу тебя упрекнуть. Разумеется, это смерть невинной души. Но для тебя другого решения не существует. Ты и так много страдала.

— Правда, мадемуазель? Ведь вы говорите правду? Спасибо! Благословляю вас! Спасибо! — бормотала Розетта.

Ее лицо расслабилось, что свидетельствовало о безмерном облегчении.

— Это наша тайна, и о ней никто не должен знать. Только мы одни. Обещаешь?

— Да, мадемуазель. — Розетта сразу стала серьезной.

В этот момент в стеклянную дверь постучал Луиджи. Прижавшись лицом к стеклу, он нетерпеливо спросил:

— Можно войти?

— Не сейчас! — крикнула Анжелина.

— Он был очень мил со мной, мсье Луиджи, — призналась Розетта. — Знаете, я ему обо всем рассказала.

— Что? Но… Не следовало этого делать.

— Мне очень жаль, мадемуазель Энджи. Но я думала, что умру у него на руках. И тогда я решила все рассказать.

— Господи, только этого не хватало! Но, по-моему, он будет молчать.

Подавленная Анжелина хотела высвободить свою руку из руки Розетты. В этот момент на пальце девушки она увидела серебряное кольцо с красным камнем.

— Послушай, вчера вечером у тебя не было этого кольца, — заметила Анжелина.

— Какого кольца? Ба! — удивилась Розетта, смотревшая на драгоценность с нескрываемым страхом. — Черт возьми, откуда оно взялось? Я ничего не понимаю… Ой, как кружится голова! Мне плохо…

— В таком случае хватит разговаривать. Ты должна отдохнуть. Не стоит волноваться из-за кольца, да и вообще ни из-за чего не стоит волноваться!

Вскоре Розетта выпила столовую ложку шафранно-опийной настойки. Ее перебинтованная голова лежала на подушке, а тело было укрыто шерстяным одеялом.

— Ты быстро поправишься, — заверила девушку Анжелина, которой хотелось поговорить с Луиджи. — Ты слышала, что сказал доктор? Главное — не шевелись.

— Обещаю, мадемуазель. Мне так хочется спать…

— Так засыпай же!

Луиджи сидел под сливой, поджав под себя ноги. Грызя травинку, он о чем-то глубоко задумался. Анжелина могла бы поведать ему о результатах осмотра или сообщить, что доктор вправил перелом, однако она предпочла завести разговор о том, что, несомненно, рассердило молодого человека. Из сказанного Розеттой она поняла, почему Луиджи держался так холодно. Несомненно, он считал Анжелину виновной в отчаянном поступке девушки.

— Полагаю, вы сочли меня жестокой и обвинили в случившемся, — без обиняков начала Анжелина.

— Да. Но продолжим обращаться друг к другу на «ты». Сегодня утром это было так неожиданно. К тому же так легче ссориться.

— Что тебе сказала Розетта?

— Отец изнасиловал ее, она забеременела, а ты отказалась делать аборт. В результате она попыталась покончить с собой. Да здравствует мораль, да здравствуют святые законы Церкви! Да, жертв этого мерзкого типа предостаточно: Валентина, трое мальчишек, разбросанных по белу свету, возможно, уже умерших, и Розетта, которой не удалось превратиться в ангела.

— Хочу кое-что уточнить. Аборт тоже может привести к смерти. Это очень опасная операция, о которой мне ничего не известно. Разумеется, я хорошо знаю, как устроено женское тело, но этих знаний недостаточно. Однако дело даже не в этом, Луиджи, ты должен меня понять. Как я могла согласиться уничтожить жизнь, невинное существо, Божье создание? Ведь есть другие решения, о чем я вчера и поведала Розетте. Когда я помогу этому ребенку появиться на свет, я тут же отдам его кормилице и буду следить, чтобы он ни в чем не испытывал нужды. Это гораздо милосерднее, чем поручить ребенка сестрам из Сен-Жирона, которые отвозят брошенных младенцев в приют Фуа.

Луиджи даже не обратил внимания на то, как Анжелина говорила с ним. Он встал и посмотрел ей прямо в лицо. От ярости, охватившей его, акробат стал еще прекраснее.

— А разве тебе так уж сложно представить, в какую пытку превратилась бы для Розетты эта беременность? Вынашивать под сердцем плод, зачатый в результате отвратительного изнасилования пьяницей, который приходится ей родным отцом! По-моему, это все равно что похоронить заживо мать и ребенка. Розетта впала в отчаяние, и у малыша есть все шансы появиться на свет с врожденными пороками.

— А ты, оказывается, хорошо осведомлен! — с иронией в голосе откликнулась Анжелина.

— Не все акробаты невежественны. Я слушал и читал, и я хорошо помню, что слышал и о чем читал. Не так давно в библиотеке матери я взял роман Эмиля Золя «Западня». Он вышел в свет лет пять назад. Автор описывает там последствия нищеты и пьянства в рабочей среде. Читая этот роман, я часто вспоминал о Розетте — о Розетте, которая отчаянно боролась, чтобы избежать столь печальной участи, которая хочет научиться читать и писать, которая находит в себе мужество петь, когда на сердце у нее глубокая скорбь.

Потрясенная Анжелина отвернулась. В очередной раз ей было больно осознавать, что Луиджи очень привязался к девушке. У нее даже возникло странное предчувствие, что в конце концов Розетта завоюет акробата, сама того не желая.

— Твои принципы не делают тебе чести, — сухо продолжал Луиджи. — Ты еще скажи себе, что эта несчастная все равно стала бы жертвой своего отца или другого извращенца, если бы не встретила тебя. И что тогда она стала бы делать со своей беременностью? О да, она подвергла бы свою жизнь опасности, обратившись за помощью к алчной матроне или попытавшись самостоятельно избавиться от ребенка. Насколько я понимаю, именно по этой причине умерла Валентина. Даже если ты, Анжелина, раньше не решалась на подобную операцию, ты способна сделать ее, в этом я уверен. Подумай немного, черт возьми! Розетта бросилась в пропасть. Она могла бы умереть, или до конца своих дней остаться калекой, или же очнуться дурочкой, поскольку сильно ударилась головой.

— Адриена, моя мать, никогда не соглашалась убивать нерожденных детей. И я дала слово следовать ее примеру.

Сжав зубы, Луиджи бросил на Анжелину яростный взгляд. Он гневно пнул камень и сжал кулаки.

— Ты ограниченная и спесивая эгоистка! — выкрикнул он. — Ты утверждаешь, что любишь Розетту. И чем же ты это можешь доказать? Она никогда не смоет с себя пятно такого позора, а об этом ребенке, следы которого затеряются, она будет думать до самой смерти… Прежде чем потерять сознание в моих объятиях, бедная малышка призналась мне, что не раз представляла, как войдет в церковь во всем белом, как и подобает новобрачной. Розетта считала свою невинность священной, а отец отнял ее у бедняжки. Тебе-то на свою невинность было плевать! Ты не стала хранить девственность для того, кто полюбил бы тебя всей душой!

Униженная, раненная в самое сердце, Анжелина попятилась. Все было кончено. Она никогда не простит Луиджи этих слов, этих обвинений, которые он бросил ей в лицо.

— Право, ты все принимаешь слишком близко к сердцу, — дрожащим голосом сказала Анжелина. — Ведь это ты, не так ли, надел прелестное кольцо на палец Розетты?

— Это кольцо предназначалось тебе. Сегодня утром я пришел, чтобы предложить тебе обручиться со мной, но судьба уберегла меня от этого шага.

— Предложить мне обручиться с тобой? — воскликнула Анжелина. — Как предлагают подписать договор или заключить сделку? Да, ты прав, судьба действительно управляет нами. Как ты изменился, Луиджи! Я предпочла бы, чтобы ты остался акробатом, поэтом, но не стал таким… исправившимся. Иди к Розетте, у меня нет мужества встречать ее взгляд.

И Анжелина, задыхаясь, убежала в дом. Там она дала волю горючим слезам. От рыданий ее тело содрогалось. Она плакала стоя. У Анжелины возникло щемящее чувство, будто она погружается в пучину отчаяния, где было темно и холодно, где она долго будет бесцельно бродить, лишенная возможности любить и быть любимой.

Прошло много времени, прежде чем Анжелина успокоилась. Спаситель улегся в глубине комнаты, у самой холодной стены. Пес смотрел на Анжелину своими добрыми темными глазами.

— Любовь! — шептала Анжелина. — Какой она порой бывает мучительной!

Выпив два больших стакана воды, она сумела взять себя в руки. Теперь ее беспокоило другое. «Как я буду обходиться без Розетты, своей рабыни, как говорит Луиджи? Он может ругать Гильема и считать его негодяем, но сам он ничуть не лучше, — накручивала себя Анжелина, шагая взад и вперед по кухне. — Ну и пусть. А сейчас мне нужен надежный человек, который бы стирал, готовил еду и ухаживал за больной. Розетта не выздоровеет до начала зимы».

Анжелина подумала об Октавии, которой полностью доверяла. Работа никогда не пугала славную служанку. «Будет очень хорошо, если Октавия поселится у меня, как только я сделаю Розетте аборт. С Анри… Луиджи останется на улице Нобль и будет помогать мадемуазель Жерсанде».

По телу Анжелины пробежала дрожь. Сама мысль об операции, которую она всем сердцем осуждала, доставляла ей невыносимые страдания. «Чем раньше я ее сделаю, тем скорее успокоюсь».

Приняв решение, Анжелина разожгла огонь и поставила на плиту кастрюлю с водой. Начистив картофеля и моркови, она стала мелко резать лук.

— Каким бы жестоким ни было любовное или любое другое разочарование, надо приготовить поесть. Наваристый суп принесет Розетте только пользу, — сказала Анжелина, обращаясь к собаке.

Овчарка вскочила, едва Анжелина открыла холодный шкаф, чтобы взять кусок сала.

— Ты получишь свиные шкурки, гурман ты наш! — пообещала Анжелина. — Спаситель, скоро мой сын переедет к нам. Всем вместе нам будет хорошо!

Но, несмотря на все усилия успокоиться, Анжелина еще хлюпала носом, готовая вновь расплакаться. Бурный разговор с Луиджи не давал ей покоя, и она то и дело повторяла каждое его слово.

— Он хотел подарить мне кольцо, — сокрушалась Анжелина. — Значит, он намеревался в один прекрасный день жениться на мне! Так почему же он был таким высокомерным, таким жестоким? И зачем только я призналась ему, каковы мои убеждения? Он решил, что я отказываюсь помочь Розетте. Но это не повод обвинять меня в том, что я доступная девица, что я уступила Гильему без любви. В то время я любила его. К тому же у меня не было выбора. Если бы я тогда ему отказала, он овладел бы мной силой.

Дрожа от волнения, обуреваемая воспоминаниями о своем бывшем любовнике, Анжелина просыпала на пол половину овощей.

— Ох уж эти мужчины! — проворчала она.

В этот момент, когда Анжелина проклинала весь мужской род, на пороге появились две женщины и ребенок.

— Мадемуазель Жерсанда! Октавия! Мой малыш!

Старая дама, одетая в бледно-зеленое платье, держала в руке зонтик, сделанный в японском стиле.

— Энджи, мы пришли, чтобы узнать, что произошло. Октавия не находит себе места, я тоже. По словам соседей, Розетта неудачно упала.

— Входите. Она спит. Я дала ей шафранно-опийную настойку, поскольку из-за перелома у нее сильно болела нога. Доктор Бюффардо должен прийти, чтобы наложить ей гипс.

— Я принесла кое-что на обед, — сообщила служанка, — хотя сейчас уже начало второго. Мы с мадемуазель не смогли проглотить ни крошки, не зная, как чувствует себя наша малышка.

— Через окно диспансера я видела Луиджи. — Жерсанда вздохнула. — Он сидит подле Розетты. Он жестом показал мне, что она спит. Позови его, Энджи. Пусть он присоединится к нам.

— Нет. Я попросила его не оставлять Розетту одну ни на секунду. Чуть позже я сменю его. Октавия, что вкусненького ты принесла? А я варю суп.

Анжелина взяла сына на руки. Ребенок прильнул к ней, положив голову на плечо молодой женщины.

— Я люблю тебя, крестная! — нараспев произнес он.

— Да, да ты уже выговариваешь букву «р»! — пришла в восторг молодая мать. — Вы обе свидетельницы! Как мило он произнес «крестная»! Малыш, садись на свой высокий стульчик. Смотри, Спаситель тоже рад тебя видеть.

Пес завилял хвостом, словно щенок, выпрашивающий ласку. Анри стал брыкаться, всем своим видом показывая, что хочет поскорее встать на ноги. Едва Анжелина поставила его на пол, как он бросился к собаке и стал гладить ее.

— Эти двое просто неразлучны! — с умилением заметила Октавия. — Ладно, давайте садиться за стол. Мадемуазель проголодалась.

С лукавой улыбкой Октавия вынула из корзины и положила на стол свежий хлеб, овечий сыр, спелые красные помидоры, поставила банку гусиного паштета, две бутылки сидра и коробку миндального печения.

— Все это очень вкусно, — сказала Анжелина.

Жерсанда де Беснак недоуменно посмотрела на молодую женщину и вновь спросила:

— Энджи, объясни нам, пожалуйста, как Розетта упала в пропасть. Все это так странно!

— Мадемуазель, я сама толком не понимаю. Бедняжка! Она теперь не помнит, как все это произошло. Я думаю, что она потянулась за чем-то, но не удержалась и упала.

Анжелина на ходу придумала это объяснение.

— Ну и дела! И за чем она потянулась? — не унималась Октавия.

— Не знаю. Возможно, это ожерелье, которое ей на базаре купил Луиджи. На ней его нет.

Устав от вопросов, Анжелина попыталась изложить события в более или менее логичной последовательности. Поняв, что Луиджи не успел поговорить с Анжелиной о помолвке и подарить ей кольцо, старая дама нахмурилась.

— Наверно, сейчас у нас у всех черная полоса, — в отчаянии прошептала она. — Один несчастный случай за другим. Сначала Гильем, потом Розетта, а еще этот мужчина, бросившийся под поезд в Летелле, на перегоне между Тарба и Тулузой.

— Прошу вас, замолчите! — оборвала ее Анжелина, указывая рукой на Анри. — Раз уж мы собрались, хочу с вами поделиться одной мыслью, которая пришла мне в голову. Мадемуазель, не согласитесь ли вы отдать мне Октавию на несколько недель? Она могла бы помогать мне по хозяйству и присматривать за Розеттой. Мы заберем Анри, а ваш сын с удовольствием будет ухаживать за вами.

Жерсанда заметила, что в голосе Анжелины прозвучала горечь, едва она заговорила о Луиджи, и с тревогой воскликнула:

— Боже мой, Энджи, вы поссорились? Ты и Луиджи? Меня не обманешь! Ты должна была бы радоваться сегодня!

— Радоваться? Когда Розетта чуть не умерла? Да, отвечая на ваш вопрос, скажу, что Луиджи обидел меня. Даже оскорбил! По-моему, он слишком ветреный. Он выносит поспешные суждения, ведет себя как сумасброд и чудак. Мне очень жаль, что я вынуждена критиковать вашего сына, но его бросает из огня да в полымя, то он сама любезность, то ругает все на чем свет стоит. Это очень утомительно!

— Мне все это известно, Энджи. Я сама была жертвой его непостоянства, — согласилась Жерсанда. — Но он вовсе не злой. Этим утром он был счастлив и строил планы касательно вас обоих. Что произошло?

— Я вам уже сказала. Розетта чуть не умерла. Слава Богу, она жива, и теперь я должна устроить свои дела. Что вы скажете о моем предложении? Мне нужен ответ, иначе мне придется нанять чужую женщину, которая не знает ни мой дом, ни Розетту.

— Если мадемуазель позволит, я согласна, — откликнулась Октавия, радуясь в глубине души возможности изменить свой довольно монотонный образ жизни. — Правда, мы об этом никогда не думали, но Розетта взяла на себя все хлопоты по хозяйству, несмотря на столь юный возраст! Без нее Анжелине тяжело придется!

Поджав губы, Жерсанда де Беснак взвешивала все «за» и «против». Видеть своего сына с утра до вечера казалось ей заманчивой перспективой. «Мы будем ездить в Сен-Жирон за покупками, он будет играть мне на пианино, мы будем обсуждать прочитанные книги, — говорила себе Жерсанда. — Но расстаться с Октавией на месяц или два!»

— Сделаем так, — наконец заговорила Жерсанда. — Я найму служанку до Рождества.

— Мне это вовсе не нравится, мадемуазель, — возразила Октавия. — Посторонняя женщина среди моих кастрюль? И сумеет ли она гладить шелковые блузки?

— Я подумала о племяннице прачки. Не о той, что приносит нам белье, а о ее старшей племяннице, Мари.

По мнению Жерсанды, у этой женщины были серьезные преимущества: ей скоро должно было исполниться сорок лет и она была лишена женской привлекательности. Не могло быть и речи о том, чтобы на улице Нобль появилась молодая красавица. «Никогда не знаешь, чем это может обернуться, — думала Жерсанда. — До тех пор, пока мой сын не женится на Анжелине, я не успокоюсь. Надо же такому случиться! Они поссорились именно сегодня!»

Во время обеда три женщины продолжали обсуждать новую проблему.

Из диспансера Луиджи слышал их голоса и смех малыша Анри. Вот уже полчаса, как он, преисполненный сочувствия, сидел у изголовья кровати, на которой лежала Розетта. Время от времени он касался рукой ее лба, опасаясь, как бы не поднялась температура. В один из таких моментов Розетта открыла глаза и посмотрела на него.

— Надо же, мсье Луиджи! Вы мой санитар?

— Да! Как ты себя чувствуешь?

— У меня голова такая тяжелая, да и нога болит. Мне так странно произносить эти слова из-за песенки, которую вы знаете: …натирает седло… у меня болит нога, натирает седло спину моей лошади.

— Разумеется, я помню эту песенку. Хочешь пить? Скажи, что тебе нужно или чего ты хочешь. Я принесу.

Светло-карие глаза девушки заблестели, и она приподняла руку.

— Это вы подарили мне кольцо?

— Да.

— Я не хочу его. Снимите его, мсье Луиджи! Заберите, я не заслуживаю такого украшения.

— Ты заслуживаешь гораздо большего, Розетта, — ласково произнес Луиджи. — Мне хотелось бы жениться на тебе, малышка, сделать тебя счастливой.

Если бы Розетта могла встать и соскочить с кровати, она без колебаний это сделала бы, настолько была возмущена. Но из-за невозможности выразить свой гнев таким образом она насмешливо ответила:

— Я больше не хочу слушать подобный вздор! Вы один из этих пустомель! Если я когда-нибудь и выйду замуж, то только за того, кто предназначен мне судьбой, черт возьми! Вы говорите это из-за жалости ко мне, а я не хочу, чтобы меня жалели! Может, вы еще не встречали более жалкой девицы, чем я? Да мне хочется локти кусать, как подумаю, что рассказала вам свою историю!

— Розетта, ты ошибаешься!

— Помолчите, мсье Луиджи! Вы любите меня не так, как любят женщину, а я тем более не люблю вас так, как надо. Да, я люблю вас, но как старшего брата, а за братьев замуж не выходят. Хватит того, что моему отцу было плевать на это!

Готовая расплакаться, Розетта нервно икнула.

Луиджи не осмелился ничего ответить, поскольку слова Розетты были справедливыми и постепенно привели его чувства в порядок.

— По сути, вы хотите только одного: утешить меня. И не нашли ничего лучшего, как предложить мне выйти за вас замуж. А как же мадемуазель Энджи в таком случае? Она и так удивилась, увидев это кольцо. Все это доставляет мне огромное беспокойство. Не надо причинять ей горе! Она же такая милая, такая великодушная!

— Очень сомневаюсь, — откликнулся Луиджи. — Анжелина не помогла тебе и этим толкнула на самоубийство. Она только утверждает, что понимает, насколько глубоко твое отчаяние, и весь ужас твоего положения.

Измученная Розетта закрыла глаза. И все же она считала, что должна защитить ту, кто стал для нее символом спасения, самую лучшую женщину из всех, кого она когда-либо встречала.

— Вы попали пальцем в небо, я так считаю, несмотря на все мое уважение к вам, мсье Луиджи. Думаю, вы просто не знаете, кто она, моя Энджи. Она ангел, да, ангел. Я никогда не забуду нашу встречу в Люшоне. Я так мерзла на церковной паперти! И так хотела есть! Она взяла меня с собой, одела и накормила. Вечером, когда я вошла в этот дом, она вымыла мне голову, расчесала волосы, не делая больно, улыбаясь мне. А потом мы легли на матрас около огня вместе с собакой. Я была в раю. И хочу здесь остаться. Я никогда не покину этот рай! Никогда! И потом, черт возьми! Почему вы вмешиваетесь? Эти истории, они касаются только женщин! Вчера вечером я поняла, что отец сделал меня беременной. Анжелина осмотрела меня, и мы долго с ней разговаривали. Ей понадобилось время для размышлений, как говорит мадемуазель Жерсанда. Я требовала от нее почти невозможного. Если об этом станет известно, мы обе можем отправиться на каторгу! Но она сделает это, и я стану прежней Розеттой после того, как она избавит меня от плода, который поселился в моем животе.

Сначала Луиджи слушал Розетту с недоверием. Потом, растерявшись, он испугался, что совершил непоправимую ошибку.

— Она так сказала? Когда?

— Когда вы ждали на улице, после ухода доктора. Теперь я больше не хочу это обсуждать. Будьте любезны, мсье Луиджи, снимите с меня это кольцо. И мне хочется увидеть мадемуазель Энджи. Она должна скоро прийти.

Розетта задремала. Луиджи послушно снял с ее пальца кольцо и убрал его в футляр, который остался у него в кармане. Ему казалось, что он очнулся от абсурдного, кошмарного сна.

В это мгновение в помещение вошла Анжелина. Увидев ее, Луиджи смущенно опустил голову.

— Прощай, Анжелина. Я немедленно уезжаю в Комбелонг. Отец Северин сумеет привести мои мысли в порядок. Поездка в аббатство несомненно пойдет мне на пользу.

— Мне очень жаль нарушать твои планы, но пока ты не сможешь уехать. Покинуть нас — это все равно что спасаться бегством. Но на этот раз тебе придется остаться в Сен-Лизье.

И Анжелина ледяным тоном объяснила Луиджи, почему он не должен уезжать, не оставив ему ни малейшей возможности отказаться.

— Итак, я обязан составить матери компанию, — подвел итог Луиджи.

— Это не станет для тебя тяжкой обязанностью. Мадемуазель Жерсанда разобьется в пух и прах, лишь бы тебе угодить. А теперь прошу тебя, иди поешь. Мы оставили тебе твою порцию.

— Анжелина…

— Нет, ничего не говори. Больше ничего не говори, ты и так сделал мне больно.

— Я не понял. Розетта сказала мне, что…

Анжелина неумолимым взглядом заставила Луиджи замолчать. Взмахом руки она указала ему на дверь:

— Необходимо набраться терпения и выслушать человека, прежде чем осуждать и оскорблять его. А ведь ты меня оскорбил! Пошевели извилинами, если у тебя есть хотя бы парочка! Вспомни обо всех женщинах, которых ты соблазнил во время своих странствий, спроси себя, любил ли ты их всей душой, не оказалась ли хотя бы одна из них беременной твоими стараниями, не прибегла ли она к операции, которая кажется такой безобидной, не имеющей серьезных последствий? И вот еще что. Разумеется, ты должен сохранить тайну. Ни слова о том, что мне предстоит сделать, никому! Особенно отцу Северину! А теперь окажи мне услугу. Уведи мадемуазель, Октавию и Анри. Оставайтесь на улице Нобль до завтрашнего полудня. Ты должен сделать так, чтобы они ничего не заподозрили. Мне очень тревожно. Я дрожу от одной мысли, что могу совершить роковую ошибку. Но я все сделаю сама, как сама приняла решение еще до твоих угроз и оскорблений. А теперь уходи! И быстро! Я не хочу тебя видеть.

Анжелина отвернулась, чтобы не встретиться взглядом с черными глазами Луиджи. Она чувствовала, что его мучают угрызения совести, что он попал в ловушку, расставленную своей слепой яростью. «Боже мой! Даже сейчас у меня только одно желание — помириться с ним, обрести силу и мужество в его объятиях», — говорила себе Анжелина, раздосадованная, что не в состоянии противиться той власти, какую имеет над ней этот мужчина.

— Никто ничего не узнает, Анжелина, не бойся! — ответил Луиджи. — Я прошу у тебя прощения, хотя на этот раз простить меня невозможно.

— В самом деле, — резко отозвалась она. — Ты все разрушил. Все.

Розетта спала неглубоким сном и слышала, как они ссорились.

— Прошу вас! — пробормотала девушка. — Не надо ругаться. Мсье Луиджи, забудьте о том, что я вам говорила.

— Уходи! — повторила Анжелина. — А ты, Розетта, отдыхай. Мне очень жаль, ты нуждаешься в спокойствии, а я так кричала!

— Ты кричала по моей вине. Я ухожу. До свидания, — сказал сбитый с толку Луиджи.

Он хотел бы повернуть время вспять, взять назад жестокие слова, которые так больно ранили Анжелину. Но было уже поздно — они сделали свое черное дело. Он шел по двору, ужасаясь зловещей перспективе проводить дни вдали от Анжелины, будучи обреченным на разговоры с матерью и рутину семейных трапез, не испытывая невероятного восторга, который всегда вызывало у него само присутствие молодой женщины.

«Моя любимая! — думал Луиджи. — Я говорил о браке с Розеттой! Она строго поставила меня на место. И она права, она очень верно рассудила. Но что на меня нашло?»

Растерянный Луиджи с удовольствием прислонился бы к первой попавшейся ему на пути стене, в надежде привести свои мысли в порядок. Заметив сына, Жерсанда позвала его:

— Луиджи, иди обедать. Из-за этих волнений ты, должно быть, проголодался.

— Иду, — вздохнул он.

У Луиджи не было аппетита. Его снедало только одно желание: упасть на колени перед Анжелиной и вымолить прощение, обнять ее, осыпать поцелуями, доказать ей безумную страсть, которую она вызывает в нем, в чем он, наконец, признается ей. И все же его порыв, желание жениться на Розетте имело и положительную сторону: оно заставило молодого человека отринуть свои страхи, осознать тщетность сомнений. Теперь он не боялся, но, возможно, это уже ничего не могло изменить.

Грызя сухарик под ласковым взглядом матери, Луиджи мысленно упрекал себя: «Какой же я дурак! Я сердился на нее за то, что она до меня любила другого мужчину и обожает ребенка, родившегося от него. Я осуждал Гильема Лезажа, но сам вел себя так же, как он, как властный, себялюбивый самец. С Анжелиной всегда возникают проблемы, ведь она так отличается от других женщин. Она слишком красивая, слишком свободная в своих поступках, слишком гордая, чтобы подчиняться, и слишком мужественная, и поэтому преодолевает все испытания, не показывая, что страдает. Розетта права. Она ангел, но с мечом в руке, радеющая о справедливости и настолько умная, что бесполезно пытаться влиять на нее, направлять. Какая женщина! Я должен ей написать, объяснить, почему поступал неправильно. Если понадобится, я испишу десять страниц! Даже если она откажется встречаться со мной, я никогда не отступлюсь. Никогда!»

Улица Мобек, вечером

Анжелина тщательно задернула плотные льняные занавески бежевого цвета на окнах диспансера. Наступил момент, которого она страшилась всем своим естеством. Ее сердце было готово выскочить из груди. Она с тревогой взглянула на Розетту, мечтательно рассматривавшую потолок. Розетта поспала несколько часов после визита доктора Бюффардо, наложившего на ее сломанную ногу гипсовую повязку. Уходя, он посоветовал своей пациентке не двигаться.

— И не бойтесь чаще давать ей шафранно-опийную настойку, — добавил доктор, откланиваясь. — Боль утихнет, и она сможет поспать.

Было около полуночи. Анжелина сдержала вздох. Весь вечер она старалась взять в себя в руки и мысленно повторяла все, что ей было известно о строении человеческого тела. Она дважды простерилизовала инструменты: сначала прокипятила их, а затем протерла спиртом.

— Мадемуазель Энджи, я заставляю вас страдать! — вдруг сказала Розетта. — Я это чувствую по вашему голосу и вижу по лицу.

— В этом нет твоей вины. И ты знаешь единственного виновного. Это мужчина, который сделал тебя беременной.

— Как красиво вы все-таки говорите! Я никогда так не научусь. Черт возьми! Если бы вы слышали, как я ругала Луиджи! Я так разозлилась на него! Я наговорила много плохого, произносила слова, которые вы не любите. Но я обещаю: начиная с сегодняшнего вечера, я буду стараться.

Анжелина подошла к кровати.

— Почему ты разозлилась?

— Кольцо, это он! Я объяснила, что не хочу носить его кольцо. Видите ли, этот мсье решил на мне жениться!

Признание повергло в шок молодую женщину, хотя она была готова к этому.

— Да не дрожите вы так! Черт возьми, я должна вам об этом рассказать. Но это он просто утешал меня так. Понимаете? И я высказала ему в лицо все, что об этом думаю.

Розетта кратко пересказала, что говорила акробату, а потом серьезным тоном добавила:

— Мсье Луиджи решил, что я должна выйти замуж вся в белом. А поскольку я забеременела от своего чертова отца, он думал, что он — единственный мужчина на земле, который захочет взять меня в жены.

— Неважно, Розетта. Это только доказывает, что он меня не любит, что никогда не любил меня. Иначе он не посмел бы надеть на твой палец кольцо, которое, по его словам, предназначалось мне. Не волнуйся, я на тебя не сержусь. Ты не виновата в том, что у него возникли такие фантазии. Ладно. Я должна заняться тобой, и ты об этом знаешь. Если буду нервничать, я не смогу тебя прооперировать. Эта операция и так представляется мне сложной и рискованной, поскольку помощников у меня нет.

— Погодите, — остановила ее Розетта. — Я не закончила. По сути, мсье Луиджи очень похож на вас.

— Что? Конечно нет!

— О да! В тот день, когда с Гильемом случилось несчастье, я видела, как вы вся в слезах вбежали во двор. Вы были белая как мел. А потом вам стало нехорошо. Я знаю, что вы пишете его невестке, а она отвечает вам. И я готова спорить, что, если бы ваш Гильем остался один-одинешенек, да к тому же увечный, вы бы переехали к нему и стали ухаживать за ним, даже если бы любили другого мужчину. Вам всегда жалко болезных и несчастных. И мсье Луиджи тоже! Ему было так жаль меня, что он не нашел ничего умнее, чем сказать, что женится на мне.

— Розетта, я уже ничего не знаю наверняка. Ты, такая милая, попыталась утешить меня, но давай оставим этот разговор. Теперь послушай, что я тебе скажу. Тебе будет больно, когда я буду делать то, что намерена сделать. Очень больно. Поэтому мне хотелось бы, чтобы ты вдохнула эфир. Я всегда держу его для пациенток, которые испытывают мучительные боли во время родов. Только когда ты впадешь в забытье, я не сумею держать твои ноги в нужном положении, тем более что одна нога у тебя в гипсе. Я боюсь, малышка, я очень боюсь поранить тебя, сделать неловкое движение.

— В таком случае не давайте мне эфир. Плевать, что мне будет больно, клянусь!

— Розетта, я никогда не делала абортов. Помогать женщине рожать ребенка — да, в этом ремесле я преуспела. Но… Я собираюсь использовать медный зонд.

Анжелина не смогла больше ничего добавить. Прижав руку к сердцу, она расплакалась.

— Мне бы очень хотелось, чтобы ты крепко спала, чтобы проснулась, когда все будет кончено, — всхлипывала Анжелина.

— Ну, мадемуазель Анжелина, вы потом усыпите меня своим эфиром, и я проведу прекрасную ночь. Мы обе должны быть сильными. Я готова страдать, если завтра стану такой, какой была прежде, Розеттой, которая поет, месит тесто для булочек и целует вашего малыша.

— Хорошо, я согласна.

Повитуха сделала глубокий вдох. Ценой невероятных усилий, собрав всю волю в кулак, она сумела обуздать страх и немного расслабилась. В безукоризненно чистом халате и в таком же чистом белом переднике, она сделала сильнее пламя двух больших керосиновых ламп и принялась молча молиться. «Прости меня, Господи Иисусе, и ты, Пресвятая Дева Мария! Я делаю это вполне осознанно, но прошу вас не судить меня слишком строго».

Однако, едва взяв в руки инструмент, Анжелина снова почувствовала страх, но на этот раз иного рода.

«А вдруг кто-то постучит в ворота, чтобы позвать меня на помощь рожающей женщине? Сейчас или через час… Боже, тогда я не смогу это закончить! К тому же нельзя оставлять Розетту одну. Господи, молю тебя, сделай так, чтобы сегодня вечером никто не пришел ко мне!»

Через тринадцать минут — это Анжелина знала наверняка, так как смотрела на настенные часы, — она закончила. И хотя молодая женщина чувствовала безмерное облегчение, ее тело сотрясала конвульсивная дрожь. «Сколько крови! Я убила живое существо, Божье создание! Но почему Бог допускает подобные ужасы? Отец, который вступает в кровосмесительные отношения, пьет, насилует своих дочерей…» — думала Анжелина.

А в это время Розетта пыталась восстановить дыхание. Живот буквально разрывался от мучительных спазмов, но девушка даже не стонала. Резкая боль пронзила все ее тело, когда Анжелина ввела зонд в матку, но и тогда Розетта не закричала.

— Мадемуазель Энджи, дайте мне вашего эфира, — простонала Розетта.

— Да, сейчас. Подожди минутку, мне что-то нехорошо.

С этими словами Анжелина побежала к небольшой раковине, стоящей в углу помещения. Через мгновение ее вырвало.

— Черт возьми! Вы заболели? — встревожилась Розетта.

— Нет, пустяки…

Анжелина выпила воды, которую всегда держала в большом фарфоровом кувшине, потом прополоскала рот и умылась. Сердце ее бешено билось, но ни за что на свете Анжелина не должна была показать Розетте свою скорбь, свое горе, свой стыд.

«Никто меня не побеспокоил, и это к лучшему, — говорила она себе. — Завтра я закрою диспансер, завтра я перестану быть повитухой с улицы Мобек. После того как я совершила это преступное деяние, я больше не могу заниматься своим ремеслом. Нет! Я нарушила закон и клятву, данную матери. Я предала Господа Бога и свою веру. Я с этого момента не буду повитухой. Ни за что!»

— Мадемуазель Энджи, вам лучше? — вновь спросила Розетта.

— Да, конечно. Сейчас ты выпьешь немного шафранноопийной настойки и приложишь к лицу салфетку, пропитанную эфиром. Этого будет достаточно. Я буду спать около тебя, в кресле. Все прошло хорошо. Тебе нечего опасаться.

Через несколько минут Анжелина потушила лампы и зажгла свечу. Закутавшись в шаль, она удобно расположилась в кожаном кресле, подаренном Луиджи. Лежавший посреди двора Спаситель охранял их покой. Судя по всему, Розетта заснула. Черты ее лица расслабились, а бледные губы сложились в легкую улыбку.

На следующий день, понедельник, 12 сентября 1881 года

Спаситель лаял. Этот хриплый лай был отчетливо слышен в предрассветной тишине. Анжелина проснулась. Окинув взглядом диспансер, она сразу же вспомнила, что здесь произошло около полуночи.

Анжелина быстро встала и осмотрела еще крепко спящую Розетту.

«Так, кровотечение обильное, но не внушающее тревоги. Температура тоже в норме».

Теперь Спаситель, усевшись около двери, рычал. Анжелина отдернула занавеску, посмотрела в окно, потом вышла во двор, полагая, что кто-то звонит в колокольчик, висящий на воротах, которые накануне она заперла на ключ.

— Вероятно, сейчас шесть часов, — вполголоса сказала Анжелина, глядя на северо-западный горизонт.

Было свежо. По долине Сала плыл туман.

— Успокойся, моя собака! — велела она Спасителю. — Надеюсь, ты лаешь не на кошку.

Для очистки совести Анжелина решила проведать Бланку. Кобыла спокойно жевала сено.

— Здравствуй, моя красавица, — прошептала Анжелина.

Никто не стучал в ворота. Медный колокольчик наверняка был неподвижен вот уже в течение нескольких часов. Но Спаситель нюхал землю. Наконец раздался голос:

— Анжелина, открой, прошу тебя! Это Луиджи. Этой ночью я писал тебе, но потом разорвал все листы. Я очень беспокоюсь о тебе и о Розетте.

Анжелина, прислонившись к воротам, прижалась щекой к деревянной створке.

— Анжелина, я знаю, что ты там. Я слышал твои шаги, слышал, как ты разговаривала с собакой. Так больше не может продолжаться! Вчера я хотел помочь тебе, утешить тебя, но сделал все наоборот. Я оскорбил тебя!

Анжелина по-прежнему хранила молчание. Ей не хотелось отвечать. Однако она кивнула, словно Луиджи мог ее видеть. «Да, ты меня оскорбил, ты лишил меня сил в тот момент, когда я больше всего нуждалась в них», — думала молодая женщина.

— Анжелина, прошу тебя! Если бы ты знала, как вчера утром я был счастлив, идя по улице Нобль с кольцом моей бабушки в кармане жилета! Я хотел увести тебя в заброшенный сад, взять тебя за руки, за твои прекрасные руки, и предложить обручиться. Буду с тобой честен. Это была идея Жерсанды. Она сурово отчитала меня и открыла глаза на многие вещи. Например, она сказала, что я ничем не подтверждаю свою любовь, что боюсь брать на себя определенные обязательства. Но мне помешала Розетта. Мы с тобой оба сочли, что она умерла или вот-вот умрет. Я был один рядом с ней, когда она пришла в сознание. Я был уверен, что она агонизирует. Она призналась мне в том, что сделал с ней отец. Я обезумел от ярости, от бессилия перед животной похотливостью мужчин, которые, впрочем, не имеют права называться так. Розетта… Я люблю ее. Да, я люблю ее как младшую сестру, которой у меня никогда не было и которой у меня никогда не будет, учитывая возраст моей матери. Я обезумел до такой степени, что предложил ей выйти за меня замуж, ни на мгновение не задумываясь, что будет представлять собой этот брак. Я чувствовал необходимость защитить ее, показать ей, что она вовсе не заслуживает презрения, что в моих глазах она по-прежнему чиста и непорочна. Ни на секунду — слышишь? — ни на секунду я не предполагал любить ее как жену. Я думал лишь о совместной жизни, когда я смогу заботиться о ней.

Луиджи замолчал. Анжелина вытерла слезы, которые текли по лицу, затуманивали ей взор. И тут она услышала характерный шум колес повозки. Колеса с железными ободами скрипели, катясь по мостовой улицы, а свежий воздух наполнялся привычными запахами — запахами лошадиного пота и теплого молока.

— О, здравствуйте, мсье! — раздался хриплый голос. — Черт возьми, похоже, погода меняется.

Это был молочник, который развозил молоко своим клиентам, в число которых входила и Анжелина.

— Давайте мне бутылку, — сказал Луиджи. — Я передам ее мадемуазель Лубе.

И тихо добавил:

— Да открой же! На кого я сейчас похож? Торчу здесь на рассвете и болтаю будто сам с собой.

Анжелина, осознав нелепость и даже комичность ситуации, слегка улыбнулась. Она вытерла слезы и вставила ключ в замочную скважину.

— Виолетта! Ну Виолетта, мы могли бы поговорить, глядя друг другу в глаза.

Анжелина продолжала упорно молчать, считая свое молчание единственно возможным ответом на все уговоры Луиджи.

— Прости меня, — продолжал Луиджи. — Я писал тебе о том, что вчера понял благодаря Розетте. Она отругала меня, и весьма сурово. Она открыла мне глаза, объяснив, что мешает мне взять тебя в жены. Одним словом, я не чувствовал себя способным разделить свою жизнь с такой женщиной, как ты, с женщиной, на которую я не буду иметь никакого влияния, которая будет постоянно бросать меня ради своих пациенток. И я ревновал, да, я ревновал тебя к твоему прошлому. Анжелина, если хочешь, я встану на колени! Тем хуже, если я буду выглядеть смешным! Открыв ставни, твои соседи увидят сына де Беснак, как они зовут меня, в смиренной позе, в позе просящего милостыню. Я молю тебя о прощении. Скажи, разве ты не считаешь, что мы напрасно теряем время? Открой, и я сожму тебя в своих объятиях.

— Нет, нет и нет! — воскликнула Анжелина.

— Ну что ж! Я не сдвинусь с места. Я весь день буду стоять на коленях, несмотря на сильный дождь и ветер. Ты должна меня простить, поскольку я простил тебя за те мучительные часы, которые мне довелось пережить в Бьере. Ты донесла на меня, меня били, в меня бросали камни, но я простил тебя.

Анжелина медленно протянула руку к ключу и машинально повернула его. Ей было зябко и тоскливо. За этими досками, почерневшими от дождей и снега, находился Луиджи, смуглый, черноволосый, страстный, изящный, но сильный мужчина. Жажда ощутить его тело одержала верх над всеми обидами и гордостью Анжелины. Осторожно открыв засов, она прошептала:

— Входи! Я прощаю тебя.

Глава 15

Отречение

Сен-Лизье, улица Мобек, в тот же день, в тот же час

Анжелина и Луиджи смотрели друг на друга. Они не обращали никакого внимания на моросивший дождь, падавший с неба цвета жемчуга. Молодая женщина не думала о своих растрепавшихся волосах и прядях, прилипших ко лбу. Она была мертвенно-бледной, ее лицо осунулось из-за безмерной тревоги и слез. К тому же в одной блузке ей было холодно. Луиджи выглядел не лучше. Бледный, всклокоченный, с синяками под глазами после бессонной ночи.

— Я не могла допустить, чтобы ты стоял на коленях перед моими воротами, — сказала смущенная Анжелина, робко улыбаясь.

— Спасибо!

Больше Луиджи ничего не смог сказать, очарованный столь непривычным обликом Анжелины. Он открывал в ней новую, хрупкую и вместе с тем возвышенную красоту. Вероятно, у Анжелины был такой же вид потерявшегося ребенка, когда она в одиночестве рожала своего сына в горной пещере.

— Моя любимая! — прошептал Луиджи, протягивая руки к ее лицу.

Анжелина восприняла прикосновение теплых ладоней как благословение и, закрыв глаза, упивалась этой почтительной лаской. И тут Луиджи нежно притянул ее к себе. Он, дрожа всем телом, заключил ее в объятия, и Анжелина целиком погрузилась в эту нежность, казавшуюся ей надежным укрытием. Легкие поцелуи покрывали ее щеки, лоб, затем губы.

Их губы встретились, словно жили собственной жизнью. Анжелину и Луиджи охватила любовная лихорадка, которая томила их уже столько недель подряд. Они испытывали невероятное наслаждение, а искорки радости забегали по слившимся воедино телам. «Ты, ты! Наконец!» — думала Анжелина. «Моя любовь! Моя любовь!» — твердил себе Луиджи.

Они перевели дыхание, и Анжелина положила голову на плечо Луиджи.

— С Розеттой все в порядке, — сообщила она. — А вот я никак не могу прийти в себя. Для меня все это ужасно!

— Не сомневаюсь, любимая. Не надо думать об этом, ведь у тебя не было выбора. Как мне нравится называть тебя так: любимая! Это значит, что я люблю тебя, что ты мне дорога, бесконечно дорога! Я говорил искренне, стоя за этими проклятыми воротами. Вчера я лишился рассудка. Я на дух не выношу несправедливости, а также некоторых проступков.

— Знаю! Знаю!

Анжелина заставила Луиджи замолчать неистовым поцелуем, на который он ответил с такой же неистовой страстью.

— Прости, я причинил тебе столько горя за те несколько минут, — сказал Луиджи, глядя Анжелине прямо в глаза. — О святые небеса! Мне всей жизни не хватит, чтобы насладиться этими аметистами, которыми одарила тебя природа! Виолетта…

— Подожди меня в конюшне, — прошептала Анжелина ему на ухо. — Я ненадолго. Хочу убедиться, что Розетта еще спит и ни в чем не нуждается.

Озадаченный Луиджи кивнул, не осмеливаясь верить своим предчувствиям, поскольку Анжелина ушла со странной улыбкой на губах, улыбкой, больше походившей на обещание.

— Иди! Я буду ждать тебя много часов подряд, если понадобится! — отозвался Луиджи.

Анжелина удалилась легкой, но стремительной походкой. Овчарка хотела последовать за ней, но потом, бросив взгляд на Луиджи, пошла за ним к конюшне.

Войдя в диспансер, Анжелина остановилась, пытаясь осознать реальность происходящего. Луиджи признался ей в любви, осыпал ласками, утешил, и она до сих пор дрожала от столь нежданного счастья. Но, несмотря на все это, она не могла забыть о его поступке, который он оправдал внезапным безумием.

— Мадемуазель? — прошептала Розетта.

— Да, это я. Как ты себя чувствуешь?

— У меня болит нога. Черт возьми! Неужели мне еще долго придется лежать вот так, не имея возможности попрыгать?

— Увы, да! Ты не очень голодна? Можешь потерпеть? Пришел Луиджи. Он там, во дворе. Я потом тебе все объясню.

— Вы помирились?

— Почти.

— Ну, тогда бегите к нему, я вовсе не голодна. Я постараюсь снова заснуть.

— Спасибо. Крикни погромче, если тебе что-нибудь понадобится.

Розетта кивнула. Анжелина поспешно вышла. Луиджи встретил ее с распростертыми объятиями. В конюшне было темно и тепло. Кобыла приветствовала свою хозяйку тихим ржанием, одновременно покачивая головой.

— Здравствуй, моя Бланка, — ответила ей Анжелина.

— Ты всегда разговариваешь с животными? — спросил развеселившийся Луиджи.

— Да, я привыкла говорить с ними, ведь часто я остаюсь одна со Спасителем или с Бланкой.

Луиджи крепко обнял Анжелину и почтительно поцеловал в голову.

— Ты так приятно пахнешь! Какая странная смесь ароматов: роза, лаванда, вербена… и мыло.

— Нет, только не сегодня утром. У меня не было времени умыться.

— Но ты все равно хорошо пахнешь… — настаивал Луиджи, целуя ее в шею.

Он расстегнул верхние пуговицы на халате Анжелины, и тут под его пальцами оказалась цветастая ткань повседневного платья. И снова пуговицы затруднили движения его рук. Наконец он справился с ними, обнажив кружева нательной рубашки на бретельках. Задыхавшаяся от желания Анжелина совсем не сопротивлялась.

— Столько сокровищ, чтобы восхищаться ими, ласкать их! — шептал Луиджи, прижавшись губами к ее щеке. — Я знал лишь твое прекрасное лицо, незабываемый взгляд и страстные губы. Я сгораю от желания познать твое тело.

Они стояли посредине пустого стойла. Луиджи увлек Анжелину к кучке соломы, которая должна была послужить им ложем.

Анжелина обвила руки вокруг шеи Луиджи, а он еще ниже спустил платье с ее плеч. Его пальцы скользнули под ткань, ощущая тепло тела Анжелины.

— Какие у тебя круглые, упругие груди! И такие нежные!

Анжелина взглядом вымолила поцелуй, и он подарил его ей, страстно лаская грудь, задерживая свои пальцы на темно-розовых твердых сосках.

— И они тоже хотят, чтобы их поцеловали.

Испытывая утонченное наслаждение, Анжелина молчала, закрыв глаза. Она вздрогнула, когда губы Луиджи принялись осыпать ее тело поцелуями. Он наклонился, и она видела только его пышную черную шевелюру.

— Я люблю тебя! Как я люблю тебя! — простонала Анжелина.

— И я тебя люблю, всем своим естеством. Сегодня утром я так счастлив, как никогда прежде.

Луиджи выпрямился и долго смотрел Анжелине в глаза, нежно проводя рукой по щекам и лбу. Анжелина, упивавшаяся сладкой истомой, даже не думала прикрыть обнаженную грудь.

— Иди ко мне, — нежно проворковал Луиджи.

И хотя Луиджи сгорал от желания, он не хотел принуждать Анжелину делать что-либо. Он уже и не надеялся сжимать ее в объятиях, касаться ее губ, владеть ее телом.

Анжелину охватил любовный огонь, и, прижавшись к Луиджи, она глухо застонала. Он уступил ее желанию, поднял юбки и провел рукой по ляжке, затянутой в шелковый чулок. И тогда Анжелина повалила его на чистое сено, пахнущее летом и залитыми солнцем лучами. Казалось, она металась в чувственном бреду, а может, так оно и было.

Упав на сено, Анжелина сразу стала покорной, похожей на прилежную ученицу той поры, когда она наслаждалась объятиями Гильема, который, будучи опытным распутником, научил молодую женщину достигать экстаза, упиваться жгучим, невообразимым наслаждением.

Однако сейчас чувства, которые она испытывала, ощущая ласки Луиджи, были совершенно иными. Наслаждение перерастало в блаженство. Душа, сердце и тело Анжелины изнемогали от сладострастия. Все жесты, которыми они обменивались в этой любовной схватке, были необычайно гармоничными, и это восторгало их обоих. Тело Луиджи вибрировало в такт телу Анжелины.

Луиджи был поражен неистовостью Анжелины, ее решимостью в этот же момент отдаться ему.

— Не сейчас и не здесь, — ласково произнес он. — Моя любимая, моя красавица, ты должна научиться ждать, сдерживать огонь, который поглощает тебя и лишает сил сопротивляться. Мы проведем нашу ночь на огромной кровати, в окружении свечей и букетов роз. Ты заслуживаешь лучшего, чем охапка сена и потолок, украшенный паутиной.

— Прошу тебя! — задыхаясь, прошептала Анжелина.

— Я мог бы раз десять уступить твоей просьбе, но я хочу, чтобы ты сумела насладиться ожиданием идеального момента. Мне это тоже будет стоить немалых усилий. О, если бы ты знала!

Луиджи приподнялся на локте, чтобы еще раз полюбоваться ногами Анжелины, с которых спустились чулки, ранее державшиеся на подвязках. Он, забавляясь, полностью расстегнул ее отделанные кружевами трусы с разрезом — в то время многие женщины носили такое весьма практичное белье.

— Прелестное золотое руно! — прошептал Луиджи, проводя по лобку Анжелины тыльной стороной кисти. — Преддверие рая!

Но Луиджи тут же придал Анжелине пристойный вид. Он расправил ее юбки и застегнул лиф платья. Впрочем, проделал он все это с явным неудовольствием.

— Прошу тебя, Анжелина, не сердись и не обижайся, — сказал Луиджи. — Как-то раз ты доверилась мне. Тогда ты поведала мне о свиданиях на опушке леса или в полуразрушенной риге, об актах плотской любви, поспешных и тайных, и этом негодяе докторе Косте, который изнасиловал тебя в спальне своей роскошной виллы, будто ты была его покорной прислугой. Я не стану опускаться до их уровня, я не хочу спать с тобой тайком, здесь или в любом ином месте.

Раздосадованная Анжелина встала и хотела было выйти из конюшни.

— Сколько раз ты еще будешь напоминать мне о моем прошлом? — в отчаянии воскликнула она.

— Это в последний раз, обещаю. Не убегай и честно ответь мне на вопрос: был ли у тебя выбор, когда Гильем соблазнил тебя, желая удовлетворить свою похоть?

— У меня не было сил ему сопротивляться. Разве можно противиться буре, сметающей все на своем пути? Тогда все, будто обезумевшие, уступают порывам шквалистого ветра. Понимаешь?

— Прекрасно понимаю. Эта тема закрыта, Анжелина, ну не огорчайся, иди ко мне!

Луиджи так нежно ласкал ее, что Анжелине захотелось расплакаться и плакать часы напролет, прижавшись к нему. Этот мужчина, которого она любила всем сердцем, теперь знал о ней все, и это успокаивало ее. Он принимал Анжелину со всеми ее прегрешениями, недостатками и достоинствами. И она должна была поступить точно так же. И тогда ничто не будет омрачать их счастья.

— Я тоже хочу задать последний вопрос, — тихо сказала Анжелина. — Я могу понять, до какой степени ты был растерян и испуган, когда решил жениться на Розетте. Но ты произнес ужасные, несправедливые слова, утверждая, что она, возможно, не хочет быть моей рабыней всю оставшуюся жизнь. Как ты осмелился сравнивать наши отношения с Розеттой с рабством? Да, я знаю, она трудится не покладая рук, но она счастлива, что у нее появилась возможность помогать мне и в диспансере.

— Я сказал не подумав. Просто мне хотелось причинить тебе боль.

— И тебе удалось это сделать.

— Прости меня, Анжелина! Я еще раз прошу у тебя прощения.

— Если бы я наотрез отказалась сделать Розетте аборт, пришел бы ты сюда, чтобы обнять меня, чтобы повторять, что любишь меня, или же по-прежнему упорствовал бы в своем решении жениться на Розетте?

Луиджи не задавал себе этого вопроса, поскольку Анжелина поступила так, как он хотел. Растерявшись, он долго молчал.

— Но ведь все обстоит иначе, так что говорить об этом бессмысленно.

Ответ Луиджи вызвал у Анжелины беспокойство. Молодой женщине хотелось верить в его любовь, но трезвость мышления и логика вынуждали ее сомневаться. Луиджи догадался, о чем думает Анжелина, и поспешил добавить:

— Я уверен, что ты в конце концов избавила бы Розетту от этой беременности, которую я считаю чудовищной, ведь ты ненавидишь несправедливость и жестокость по отношению к женщинам. На Розетте я бы не женился, в этом я тоже уверен. Я тебе уже говорил. Тогда я был растерян, подавлен, мною владела ярость. Я действовал неосознанно. Но это был также один из способов ускользнуть от тебя.

Анжелина высвободилась из объятий Луиджи и посмотрела ему прямо в глаза.

— А сейчас ты уверен, что вновь не захочешь ускользнуть от меня? Луиджи, я так настрадалась за свою жизнь! Никто не может представить себе, до какой степени я чувствовала себя несчастной после рождения Анри, которого была вынуждена отдать посторонним людям. Позднее мне пришлось смириться с мыслью, что Гильем не вернется. И все эти несчастья я пережила, горько оплакивая мать, погибшую несколько месяцев назад. Я все спрашиваю себя: что стало бы со мной, если бы не Жерсанда? Она не одобряла мой выбор, но помогла мне стать повитухой. Как только я начала учиться в Тулузе, как только смогла присутствовать при родах, моя жизнь обрела смысл. И каждый раз, когда я нахожусь рядом с пациенткой, когда держу на руках здорового новорожденного, я благодарю Бога за то, что он даровал мне эту радость, возможность собой гордиться. Я спасла от ужасной смерти нескольких женщин и детей, и это оправдывает мою земную жизнь и смывает с меня все грехи.

— О, весьма незначительные грехи! Любить и уступить желанию! Если бы я был кюре, то охотно отпустил бы эти грехи, — пошутил Луиджи, властно прижимая Анжелину к себе. — Анжелина, я никогда не буду мешать тебе заниматься твоим ремеслом, позволяющим спасать жизни. Ты совсем молодая, но уже пользуешься безупречной репутацией. Подари мне улыбку, прошу тебя!

Но Анжелина впилась своими губами в губы Луиджи. Она чувствовала насущную потребность забыть о своем решении отказаться от ремесла повитухи, о чем пока не осмеливалась ему сообщить. И тут свершилось чудо. Их обоих захлестнула волна невообразимого счастья, предвещавшего удивительное согласие их душ. Их тела затрепетали, но не от банального желания, а от истинного родства душ.

Наконец Анжелина отстранилась. Лицо ее просветлело, глаза блестели.

— Я должна заняться Розеттой. А ты?

— Поеду в Сен-Жирон за покупками. Принести тебе что-нибудь на обед?

— Сделай одолжение, у меня нет времени готовить.

Они не решались расстаться, не могли насладиться общением.

— Нам надо столько сказать друг другу! Столько всего обсудить! — воскликнул Луиджи. — Господи, как резко поменялась моя жизнь за эти три месяца! Я потрясен!

— В будущем произойдут и другие изменения, — откликнулась Анжелина. — И мы вместе будем с этим справляться.

— Справляться? Неужели это будет так сложно?

— Нет, ничего не бойся. До встречи в полдень! Мне так стыдно, что я оставила Розетту одну!

И они, взявшись за руки, вышли из конюшни. Оставшись у ворот одна, Анжелина заперла их на ключ. «Мне уже не терпится вновь увидеть Луиджи!» — со сладостной негой подумала она.

Утро для Анжелины пролетело незаметно. Усадив Розетту на кровать, она дала ей кофе с молоком и тартинки с черничным вареньем. Розетта казалась умиротворенной, и Анжелина была этому рада.

— Вот увидите, мадемуазель Анжелина, скоро я научусь читать. Из-за загипсованной ноги у меня будет время повторять уроки и писать буквы. Я буду грамотной, умной, но, конечно, не такой, как вы.

— Ты и так очень умная и здраво рассуждаешь. На такое не каждый способен.

— Спасибо, это очень мило с вашей стороны. Когда-нибудь я стану вашей ассистенткой.

Анжелина, выслушав рассуждения Розетты о ее замечательных планах на будущее, умыла ее, осмотрела и поменяла окровавленные пеленки.

— Кровь будет идти еще два-три дня, как при месячных. Кстати, если вместо меня за тобой будет ухаживать Октавия, ты ей так и скажи… что у тебя месячные… Господи, какая я глупая! Теперь я не нуждаюсь в ее услугах!

— Почему вы так говорите?

— Октавия должна была переехать сюда. Я не успела тебе об этом сказать. Но сейчас необходимость в этом отпала. Я должна сообщить ей об этом.

В очередной раз Анжелина не захотела говорить о своем решении, особенно Розетте, поскольку девушка могла счесть себя виновной в этом. И все же Анжелине предстояло сообщить об этом решении отцу и Жерсанде, но, по ее мнению, они не стали бы расстраиваться.

— У вас какой-то странный вид. Что вы от меня скрываете? — спросила Розетта.

— Ничего. Как твоя нога?

— Ба, еще болит, но меньше, чем вчера.

Анжелина, успокоившись, поднялась в спальню, чтобы привести себя в порядок. Ей не хотелось, чтобы одежда сковывала ее движения, и она сняла халат. Стоя перед зеркалом, она причесалась, сменила платье на белую блузку в фиолетовых и красных узорах и довольно широкую черную юбку.

Увидев свое отражение, Анжелина с удивлением заметила, что улыбается. Ее вновь охватила радость, вкус которой она почти забыла.

— Я словно помолодела, мне как будто снова пятнадцать лет! — сказала себе Анжелина. — Боже мой! Я уже представляю себе, как еду вместе с Луиджи в Париж, Лондон или Венецию!

Опьяненная немного безумными мыслями, Анжелина сбежала вниз по лестнице, которая после капитальных преобразований теперь вела непосредственно в диспансер. От непогоды лестницу защищал большой навес из зеленой ткани, прикрепленной к стойкам из светлого дерева.

— Розетта, сейчас только одиннадцать часов. У нас есть время поговорить. Как я выгляжу? Я заплела волосы в косы.

— Вы очаровательны, Энджи! Но расскажите, что у вас было с мсье Луиджи.

— Если ты зовешь меня Энджи, то и его зови Луиджи, а не мсье Луиджи. Мы любим тебя, как сестру, и ты не должна свидетельствовать нам свое почтение.

— Я постараюсь, обещаю вам. Ну, садитесь рядом со мной, если хотите поговорить. Он сделал вам предложение?

— Нет, еще нет, но это не имеет значения. Мы действительно помирились. Сегодня в полдень он придет к нам обедать. Розетта, если я выйду за него замуж, я открою для себя неведомое, о чем не имею ни малейшего представления, — супружескую жизнь. Я думала об этом, когда причесывалась. Вставать вместе с мужем, сидеть вместе с ним за столом, спать на одной кровати… Многие люди ведут такой образ жизни, но для меня это будет настоящее приключение… Каждый день, каждый час…

— Вы привыкнете. В августе мсье Луиджи… простите, Луиджи был здесь с утра до вечера, и вы вместе обедали. Не вижу большой разницы.

— И все же это не одно и то же. Впрочем, глупо волноваться. Мои родители много лет жили вместе в этом доме, и я храню о том времени самые прекрасные воспоминания. Едва встав, папа уходил в свою мастерскую. Ворота оставались открытыми, и к нам часто приходили его клиенты. Если маму не вызывали к какой-нибудь пациентке, она занималась хозяйством с удивительной энергией. Она сажала цветы — ирисы, нарциссы, и это она посадила желтую розу, превратившуюся в огромный куст. Я так и вижу, как она идет по двору, чтобы дать сена нашей ослице Мине.

— Это то бедное животное, которое умерло в марте на лугу мадам Жермены? — спросила Розетта.

— Да, это была Мина, уже совсем старая! Сколько километров пришлось преодолеть ей за всю свою жизнь! Я помню, как мы сидели за столом, все трое. Мама использовала эти минуты, чтобы научить меня, как готовить рагу, или, пока я ела, давала настоящие уроки по географии и истории. Она была чудесной женщиной. И такой красивой! С каштановыми волосами, утонченными чертами лица и черными глазами! А я унаследовала свои фиолетовые глаза и рыжие волосы от прабабушки Дезирады. По словам папы, у одного из моих братьев, Клода, тоже были рыжие волосы и фиолетовые глаза.

— Как жаль, что они, ваши братья, умерли такими маленькими! — вздохнула Розетта. — Мне хотелось бы с ними познакомиться.

— Мне тоже, но их, Жерома и Клода, унес круп, когда я только-только родилась. Им было по году и три месяца. Словом, мои родители были счастливы в браке, я в этом уверена. Однажды я застала их, когда они обнимались, спрятавшись за конюшню. Я тут же убежала, но слышала их смех. Но все же, если верить моему отцу, он проклинал ремесло мамы. Она уезжала на ослице в любой час дня и ночи, в любую погоду, даже если дороги были завалены снегом или покрыты льдом. Если возникала необходимость, она два-три дня проводила в доме рожавшей женщины. Я никогда не буду достойной ее. До того несчастного случая, оборвавшего ее жизнь, она всю себя отдавала своим пациенткам и их сосункам.

— Вы будете такой же, мадемуазель Энджи.

Анжелина встала и подошла к раковине, чтобы смыть слезы. «Я занималась практикой только восемь месяцев, — думала молодая женщина. — Это очень мало, до смешного мало. Меня ждет другая жизнь. У меня, несомненно, будут дети, я стану воспитывать Анри, поскольку мы с Луиджи заберем его. В любом случае мне не надо будет работать, поскольку мой будущий муж богат».

Эти слова, «будущий муж», показались Анжелине такими малозначащими по сравнению с силой ее любви.

— Энджи, думаю, вы плачете, там, в уголке. Но я не могу встать, чтобы утешить вас, — жалобно сказала Розетта. — А ведь в полдень вы должны обедать с мсье Луиджи! Черт возьми! Никак не удается… с Луиджи. Не думайте обо мне. Я и так причинила вам слишком много хлопот.

— Нет, что ты! — возразила Анжелина.

Но, взглянув на свои руки, она вновь увидела их окровавленными, эти самые руки, которые вынимали медный зонд из матки Розетты. Вместе с кровью из матки вывалился эмбрион — живое существо, которое она убила. То обстоятельство, что он был результатом кровосмешения и изнасилования, не могло уменьшить ее вину, поскольку для повитухи подобное деяние было преступлением, тяжким преступлением.

«Я должна сделать так, чтобы Розетта ни о чем не догадалась. Она не осознает тяжести моего проступка. Теперь она чувствует себя свободной, она возродилась для той простой жизни, которая ее вполне устраивает».

— Слышите? Кто-то пришел! — воскликнула девушка. — Наверняка ваш жених.

— Тише! Мы еще не помолвлены, — сказала Анжелина, вытирая последнюю слезинку. — Ты права, это он.

Акробат, в белой рубашке и сапогах, вошел в диспансер с театральным эффектом. Его черные волосы были распущены по плечам. В левой руке он держал букеты цветов, в правой — тяжелую корзину.

— Барышни, я изрядно потратился, — заявил он. — Тебе, Анжелина, эти красные розы, символ страстной любви, которую я питаю к тебе, несмотря на все мои вчерашние глупости. Тебе, Розетта, эти белые розы, символизирующие чистоту нашей дружбы и твою непорочность. Я купил также атласные ленты, сидр, вкусные пирожные, тарталетки со сливами и сочные фрукты, слегка обжаренные и политые золотистым сиропом.

И Луиджи продолжил с воодушевлением, что в эти мгновения делало его похожим на странствующего торговца, расхваливавшего свой товар:

— Смейтесь, барышни! Если бы я мог взять свою скрипку, я сыграл бы вам серенаду, но мне не хватает пары дополнительных рук. Что касается обеда, то я отыскал настоящего мастера колбасного дела. Я остановил свой выбор на изысканных блюдах. Мясной пирог с хрустящей корочкой, утиный паштет, фуа-гра с трюфелями. А еще мне захотелось салата из картошки и лука-шалот и белого вина!

— Настоящий пир! — воскликнула Анжелина.

— Только пируйте вдвоем, — сказала Розетта. — Я не голодна, я съела слишком много тартинок. К тому же я хочу спать. Я пообедаю чуть позже.

Луиджи и Анжелина сделали вид, будто поверили, но на самом деле они не сомневались в том, что Розетта решила самоустраниться. Они уединились в кухне. Эта интимная обстановка немного смущала их.

— Я накрою на стол, — предложил Луиджи. — Где тарелки?

— В буфете, слева. Думаю, подогревать нечего.

— Нет, это будет холодный обед.

Анжелина поставила розы в вазы и склонилась, чтобы вдохнуть их чарующий аромат.

— Я отнесу Розетте ее букет. Пусть она наслаждается цветами.

Луиджи рассеянно кивнул. Анжелине показалось, что он держится скованно, и она встревожилась, но не осмелилась его расспрашивать.

— Мы похожи на неуклюжих ребятишек, — сказал Луиджи, улыбаясь. — Мне очень жаль, но я не нашел ни вилок, ни салфеток.

Анжелина подошла к буфету и открыла ящик.

— Это здесь. А стаканы стоят в том небольшом угловом шкафу.

Луиджи воспользовался моментом и быстро поцеловал Анжелину в губы. Она тут же бросилась к нему на шею и крепко обняла.

— Мне страшно, Луиджи. Мне страшно мечтать. Я боюсь испытать разочарование. Скажи, ты действительно любишь меня?

— Да, моя любовь, не бойся. Отнеси цветы Розетте и поскорее возвращайся. Я откупорю бутылку белого вина. Я делаю успехи — нашел штопор, он лежал вместе с ножами.

И Луиджи, придав своему лицу лукавое выражение, помахал штопором. У Луиджи были привлекательные и очень подвижные черты лица, и он мог менять его выражение мгновенно. Такое искусство преображаться всегда вызывало у Анжелины смех.

— Браво, мсье акробат! А как вы откупоривали бутылки, когда бродили по дорогам?

— Святые небеса! Мадемуазель, я пил только родниковую воду!

Анжелина, успокоившись, вышла из кухни. Повседневная жизнь с таким человеком не будет скучна. «Я попрошу его не быть слишком суровым и серьезным, — дала себе слово Анжелина. — Я хочу, чтобы он играл на пианино и на скрипке, чтобы делал «колесо» или забирался на крышу конюшни».

Розетта обрадовалась, что сможет любоваться букетом белых роз. Сложив руки на груди наподобие статуй, стоявших в соборе, она тихо давала советы Анжелине:

— Главное, веселитесь. И, прошу вас, окончательно простите его, хотя вчера он заставил вас страдать. Он, ваш Луиджи, любит вас.

— Если он на мне женится, ты будешь моей фрейлиной, — так же тихо сказала Анжелина.

— Это доставит мне удовольствие. Пожалуй, даже большее, чем ваша свадьба. Ну, бегите! Потом мне все расскажете!

— Розетта, если бы ты знала, как я люблю тебя! — прошептала Анжелина, целуя девушку в лоб.

— Эти слова надо говорить не мне. Скажите их лучше мсье Луиджи.

И они заговорщически улыбнулись, действительно похожие на двух сестер, на двух подруг.

За время отсутствия Анжелины Луиджи постарался на славу, разложив провизию на два блюда и поставив бутылку вина около вазы с красными розами.

Едва Анжелина вошла, как он отодвинул стул.

— Изволь садиться! — предложил Луиджи, протягивая ей руку. — Я устроюсь напротив тебя.

— Разумеется!

Анжелина, забавляясь, решила в полной мере насладиться этим первым обедом наедине с Луиджи. Она чувствовала потребность верить в эту любовь, которая наконец расправила свои крылья. И Анжелина заставила себя забыть обо всех неприятных событиях вчерашнего дня. Акробат, со своей стороны, прилагал все усилия, чтобы рассмешить молодую женщину, пересказывая ей свои разговоры с торговцами Сен-Жирона.

— Я очарован местным диалектом, — признался Луиджи. — И лучшим его примером служит говор твоего отца. А вот ты говоришь практически без акцента, если не считать окончаний отдельных фраз.

— Когда я была девочкой, мадемуазель Жерсанда внимательно следила за моим произношением. Постепенно я стала говорить так, как ей хотелось.

— Теперь ты поступаешь точно так же с Розеттой. Она делает поразительные успехи! Но вскоре тебе больше не придется называть мою мать мадемуазель.

— Почему?

Они собирались попробовать тарталетки со сливами, уже получив удовольствие от пирога и картофельного салата.

— А ты не понимаешь? — спросил Луиджи, наливая вино. — Впрочем, сейчас поймешь.

Из кармана Луиджи вынул маленький черный кожаный футляр и протянул его Анжелине.

— Любимая, вот кольцо, которое будет служить настоящим символом нашей помолвки. Сегодня утром я купил его у ювелира на улице Вильфранш.

Потрясенная Анжелина не сводила глаз с прелестного кольца. Роскошный аметист в серебряной оправе был обрамлен крошечными бриллиантами.

— Я видел подобное кольцо в Барселоне. Оно сразу же напомнило мне о твоих глазах. А когда я увидел это кольцо в витрине, то сразу понял, что оно предназначено тебе.

— Оно такое красивое! — восхищалась Анжелина.

— И все же не такое красивое, как ты, Виолетта! Прости, но мне нравится называть тебя так. Давай, примерь. Надеюсь, оно подойдет тебе!

— О, да! Оно подходит! Право же, ты настоящий волшебник!

Но, произнося эти слова, Анжелина расплакалась. Луиджи вскочил и обошел стол, чтобы нежно заключить Анжелину в свои объятия.

— Почему ты плачешь? Взгляни на меня, прошу тебя!

Луиджи сел рядом с Анжелиной, взяв ее за руки. Он почувствовал, что причина слез Анжелины — не радостное волнение.

— Мне страшно, Луиджи. И хотя я тебя простила, я не в силах забыть некоторые твои слова. И потом, твое отношение к Розетте… Едва ты произносишь ее имя, как мне становится тяжело на сердце. Так было и совсем недавно, когда ты сказал, что она делает успехи, стараясь говорить правильно. Я так люблю ее! Я не хочу разлучаться с ней. Но если мы поженимся и она войдет в нашу семью, я, возможно, все время буду ревновать тебя к ней.

— И из-за этого пустяка ты рыдаешь? Нет, тут что-то другое. Любимая моя, я искренен с тобой. Ночью я много думал, поскольку не мог заснуть. Я хочу жениться на тебе и сделать тебя счастливой. Я еще не знаю, где мы будем жить и последует ли Розетта за нами. Но обещаю тебе, что буду любящим мужем, верным, внимательным.

— Не сомневаюсь. Ты на удивление любезный, предупредительный. Но…

— Никаких «но»! Только правду! Что тебя тревожит?

Анжелина вновь залюбовалась кольцом. Потом она взглянула на Луиджи, и в ее взгляде читалась тревога.

— Я скажу тебе об этом позже. А сейчас умоляю, обними меня и давай поговорим о нашем будущем. Нам будет трудно жить здесь, ведь комнаты такие маленькие, а на первом этаже вообще одно помещение.

— Хорошо, давай поговорим. После поцелуя, нашего первого поцелуя как обрученных.

Луиджи впился в губы Анжелины, а она гладила его по волосам и спине. Молодая женщина полностью отдалась неге, закрыв глаза, наслаждаясь нежностью мужских губ. Вскоре желание заставило ее сделать решительный шаг.

— Пойдем поднимемся в мою комнату. Ведь мы наконец одни. Луиджи, я люблю тебя, пойдем!

Луиджи, смеясь, отказался. Разочарованная Анжелина с негодованием посмотрела на него.

— Всему свое время, — заупрямился Луиджи. — Нам надо поговорить. Действительно, я не представляю, как мы будем жить в этом доме. К тому же мы заберем Анри. Я привязался к твоему сыну. Он очень умный и почтительный мальчуган, когда, конечно, не капризничает. Мы вместе будем воспитывать его.

— А ты думал о том, что у нас появятся и другие дети? — спросила Анжелина с какой-то робостью.

Луиджи недовольно нахмурился. Встревоженная Анжелина отпрянула от него.

— Ты не хочешь становиться отцом?

— Как я тебе уже говорил, я не испытываю в этом потребности. Но, разумеется, если от нашей любви у нас родится пупс, я поступлю так, так поступают все мужчины: буду гордым и счастливым.

— Но что останавливает тебя?

— Я вырос в монастыре, среди других сирот. Несмотря на неусыпную заботу святых отцов, правильное питание, воспитание, я страдал из-за того, что у меня нет семьи: нет матери, которая приласкала бы меня, нет отца, с которого я мог бы брать пример. Потом, бродя по дорогам, я встречал многих беременных женщин и молодых матерей. Социальное положение и тех и других смущало, даже раздражало меня. У меня создавалось впечатление, что материнство лишило их главного, на мой взгляд, достояния — свободы. О, не надо возмущаться! Ты служишь тому живым примером, Анжелина, ты, которая объяснила мне, на какие пошла жертвы, отдав Анри моей матери, чтобы иметь возможность учиться и заниматься своим ремеслом. Ты должна была отречься от своего сына, чтобы последовать по избранному тобой пути.

— Я совершила ошибку, — резко произнесла Анжелина. — Было бы в сто раз лучше, если бы с помощью мадемуазель Жерсанды я стала портнихой. Мне стыдно, что я не кормила своего ребенка грудью, что лишила его своей ласки и заботы. Если бы ты знал, как я страдала! Я мечтала услышать это нежное «мама», на которое я имею право и которое он никогда не произнесет. И даже если родятся еще дети, мне будет тяжело быть их мамой, поскольку для Анри я навсегда останусь лишь крестной.

Дрожавшая всем телом Анжелина замолчала и вновь расплакалась.

Встревоженный Луиджи лишь покачал головой.

— Анжелина, нельзя заранее знать, что нас ждет в будущем. Но мы уже можем попытаться стать счастливыми, оба. Потом мы всецело положимся на судьбу. Возможно, надо просто радоваться жизни, ценить настоящее. Я — богатый сын благородной дамы, ты — замечательная повитуха. Значит, неважно, в каком доме мы будем жить, сколько детей у нас родится. Давай лучше думать о нашей помолвке! В декабре я намерен увезти тебя в Париж, и у тебя нет никакой возможности отказаться…

— Мне очень хотелось бы посетить Париж, — тихо сказала Анжелина. — Я читала роман, действие которого происходит в Париже, и мне все так понравилось, да… Луиджи, а теперь я хочу кое в чем тебе признаться. Я отказываюсь от ремесла повитухи. Я отказываюсь заниматься практикой после того, что сделала ради Розетты… Пусть у меня не было выбора, но я чувствую себя виновной, даже преступницей. Я предпочла спасти ее, поскольку она вновь попыталась бы совершить самоубийство, покончила бы с собой тем или иным способом до рождения ребенка. Но для меня это ничего не меняет. Совершив это действие, я пренебрегла своими обязательствами, нарушила обещание, которое дала матери. У меня руки в крови невинного, беззащитного создания. Я больше не могу, не хочу заниматься своим ремеслом. Я свободна, понимаешь? Я вольна последовать за тобой в Париж или в любой другой город, спать без задних ног, не боясь, что меня разбудят. Ты женишься не на повитухе, готовой в любую минуту пуститься куда-либо по горам, по долам.

Анжелина замолчала, почувствовав облегчение после своего признания. Ошарашенный Луиджи молчал, не в силах разобраться со своими чувствами.

— Как ты можешь быть столь уверена в таком решении? — наконец спросил он. — И, самое главное, кто займет твое место в этих краях? К тому же ты так мечтала о диспансере!

— Прошу тебя, не надо все усложнять! Я дам в газете объявление, что больше не принимаю пациенток. Возможно, другая повитуха заинтересуется моим диспансером. Я могу также написать в Тулузу бывшим ученицам больницы Святого Иакова. Они получили дипломы в тот же год, что и я. Я думаю о самых прилежных — о Дезире Леблан, Одетте Ришо, Арманде Бланшар. Арманда была самой старшей из нас. Она уже много лет принимает роды. Это очень вежливая и крайне серьезная вдова. Я наверняка узнаю ее адрес, если напишу мадам Бертен, главной повитухе больницы.

— Действительно, у тебя есть возможность найти сведущую повитуху, — согласился Луиджи. — Что касается меня, я должен был бы радоваться, поскольку сетовал на то, что ты занимаешься таким ремеслом. Но я считаю, что ты приносишь ужасную жертву. Подумай только! А вдруг ты узнаешь, что женщина умерла при родах? Или младенец? И все это из-за ошибки матроны или повитухи, не обладающей ни твоими знаниями, ни твоим талантом!

— Луиджи, сжалься надо мной! Я не должна рассматривать свое отречение с такой точки зрения. В конце концов, я не единственная повитуха в нашем краю. В Сен-Жироне живут три повитухи, и у всех них есть дипломы. Нет, я не отступлю. Я всего лишь в течение восьми месяцев отдавала всю себя своим пациенткам. Восемь месяцев! Как это мало! Обо мне быстро забудут.

— Не думаю, что тебя быстро забудут, — возразил Луиджи. — Пациентки, которых ты наблюдала или которым помогала при родах, всегда будут тебя помнить, я в этом уверен. И ты тоже не забудешь о том, что пережила в те первые месяцы, когда следовала по стопам своей матери. Возможно, будет лучше, если мы уедем из Сен-Лизье.

— Но почему?

— Здесь ты всегда будешь знать о родах, со счастливым или трагическим концом, и часто будешь испытывать душевные муки, особенно если сочтешь, что могла бы противостоять смерти. Мне пришла в голову одна мысль.

— Какая? — тихо спросила Анжелина.

— Мы уедем в Лозер, во владения де Беснаков. Моя мать описывала их. Это прелестное имение в сельской местности. Думаю, сначала лучше поехать туда вместе с моей матерью и Анри. Кое-кто из членов моей семьи жил там. Это будет своего рода паломничество.

— Да, мы сможем вскоре туда поехать, например осенью. Но жить там… Не знаю…

— Не беспокойся. Это всего лишь моя идея, один из вариантов. Мне доставит удовольствие, если я смогу посетить край моих предков вместе с тобой.

— А я с тобой пошла бы куда угодно, — заявила Анжелина.

Луиджи испытывал бесконечное счастье, видя, что Анжелина пребывает в таком радужном настроении. Он сразу же пришел в восторг от ее слов.

— Мы доедем до Тулузы, а затем пересядем в поезд, идущий в Манд! Затем наймем повозку и доберемся до владений де Беснаков. А в это время Октавия будет ухаживать за Розеттой.

Луиджи погладил Анжелину по щеке и податливым прядям, упавшим на лоб. Взяв тарталетку, он с удовольствием съел ее, а затем протянул кусок пирога Анжелине. Она, раскрасневшаяся от переживаний, с таким же удовольствием съела пирог.

— Я так мало путешествовала! — призналась Анжелина. — Ездила только в Тулузу и Тарб. О, Лозер, Севенны, столь милые сердцу Октавии!

Луиджи обнял Анжелину за плечи и поцеловал ее в губы. Пальцы Луиджи без устали скользили по ее шее и обнаженной части груди. И эти пальцы так ласково, так жадно дотрагивались до ее нежной кожи!

— Боже, я должна отнести Розетте обед! — воскликнула Анжелина, стремительно вставая. — Ей надо набираться сил.

— Как жаль! — прошептал Луиджи. — Я помогу тебе поставить тарелки на поднос. А пока ты будешь с ней, я вымою посуду.

Как и Октавия и Жерсанда, Анжелина по достоинству оценила эти черты характера акробата, который не гнушался никакой работы и всегда был готов оказать услугу с врожденной любезностью. Она, растрогавшись, спрашивала себя, поступил бы точно так же Гильем, желая помочь матери или супруге. Даже ее родной отец всецело отдавался своему ремеслу сапожника, когда была жива Адриена.

«Вероятно, Луиджи выполнял и женскую работу, когда скитался по свету. Ему приходилось стирать свое белье. Если ему оказывали радушный прием, он, разумеется, стремился отблагодарить тех, кто давал ему кров и стол», — говорила себе Анжелина.

Новое чувство, более сильное, чем желание, рождалось в сердце молодой женщины. Это была и огромная нежность, и уважение, к которым примешивалось сочувствие. Этот мужчина, казавшийся таким веселым, такой преданный и сумасбродный, несомненно, много страдал и в детстве, и в отрочестве.

«С кем он встречался? — думала Анжелина. — С кем общался? С акробатами, дрессировщиками медведей, бродягами? Не удивительно, что он предложил Розетте стать его женой по тем самым причинам, о которых она догадалась. В ту минуту он пребывал не в меньшем отчаянии, чем она. Я часто жалуюсь на свои несчастья, но мне совершенно неизвестно, какие муки претерпел он. Я почти ничего не знаю о его прошлом. Вероятно, ему было холодно и голодно. Нам будет о чем поговорить этой зимой, сидя у камина, в тепле, прижавшись друг к другу».

— Луиджи? — позвала Анжелина.

Он, улыбаясь, посмотрел на Анжелину, кладя пирожное на блюдечко.

— Луиджи, я люблю тебя всей душой! Как бы мне хотелось стать твоей женой! Прошу тебя, женись на мне на Рождество!

— Если это приказ, то я повинуюсь, — торжественно заявил Луиджи, обнимая Анжелину за талию.

Луиджи заставил ее сделать пируэт, а потом подхватил на руки и закружился с ней в танце. Она, пребывая в эйфории, обхватила рукой его за шею и сумела поцеловать.

— Плутовка! — смеясь, воскликнул Луиджи.

И Анжелина рассмеялась. Ее смех звучал как заливистый бубенчик. Анжелина никогда так не смеялась после смерти матери. Луиджи понял это и еще сильнее сжал ее в своих объятиях, поскольку теперь у него появилось желание расплакаться.

Улица Мобек, среда, 14 сентября 1881 года

В древнем городе Сен-Лизье шел дождь. Вершины гор скрылись за плотными черными тучами. Анжелина разожгла яркий огонь в камине и, сев около очага, принялась чинить простыню. Лежавшая перед дверью овчарка дремала.

— Так-то оно так, мадемуазель Энджи, но вы не послали телеграмму Филиппу Косту, — вздохнула Розетта.

— Нет, не послала. Я решила встретиться с ним, — ответила молодая женщина. — И не пытайся разговорить меня, повторяй свой урок. Через десять минут ты прочтешь мне строки, которые я отметила крестиком.

— Хорошо!

С помощью отца и Луиджи, которого Анжелина с удовольствием называла женихом при каждом удобном случае, она установила кровать в кухне. Розетта очень огорчилась, узнав, что Анжелина собирается перенести ее на второй этаж.

— Я с утра до вечера буду совсем одна. К тому же всем вам придется по нескольку раз в день подниматься и спускаться по лестнице. Постелите мне циновку в углу кухни!

Но вместо циновки у Розетты появилось очень удобное ложе. Она могла сидеть, опираясь на две подушки. Анжелина подавала ей еду на подносе, и девушка могла любоваться пламенем, прежде чем заснуть.

— Я в раю, Энджи! — сказала Розетта, беря в руки учебник. — Скажите, а где вы его примете, доктора Коста?

— В диспансере. Я хочу показать ему оборудование и перевязочные материалы.

— Он поразится! Слава Богу, вы не слишком-то разочарованы… С воскресенья никто не обращался к вам за помощью, ни из города, ни из округа…

— Ничего страшного. Зато я смогла погулять с Анри и пообедать с мадемуазель Жерсандой. Ты понимаешь, Розетта? Когда мы с Луиджи поженимся, она станет моей свекровью. До чего же странной порой бывает жизнь! Я даже не могла представить себе, что у нее есть сын, что я встречу этого сына в Масса и что однажды он станет моим супругом… ну, человеком, которого я очень люблю.

Взволнованная, Анжелина вновь принялась за работу.

— Скажите, Луиджи собирается венчаться в церкви? — спросила Розетта.

— Да, конечно, он же крещеный. И хотя с его языка часто срываются антицерковные выражения, он все равно остается христианином.

— Черт возьми, как вы хорошо говорите! Думаю, мне никогда не удастся сравняться с вами, надо же!

— Тебе следует уже перестать упоминать черта кстати и некстати. И не надо торопиться, ты и так делаешь похвальные успехи.

Розетта откинулась на полушки и закрыла глаза, мысленно повторяя: «Похвальные успехи». Вскоре эти слова показались ей лишенными смысла. Как это часто случалось с ней последнее время, она быстро уснула. Анжелина, заметив это, нежно улыбнулась. «Спи, малышка! Ты в полной безопасности. Я позабочусь о тебе», — думала молодая женщина.

Анжелина попросила Луиджи никому не говорить о своем решении отказаться от практики. Пока только он один знал об этом обстоятельстве, которое должно было ошеломить всех. А еще Анжелина хотела воспользоваться приездом доктора Коста, чтобы найти женщину, способную ее заменить. Анжелина полагала, что акушер мог бы дать ей хороший совет, пусть даже цель его приезда была совершенно иной. Она ничего не боялась. Кольцо на пальце должно было послужить ей надежной защитой.

— Я обручена и скоро выйду замуж, — тихо шептала Анжелина, испытывая невероятное блаженство.

Жерсанда была на седьмом небе от счастья. Октавия тоже. Их общая мечта претворялась в жизнь.

Что касается Огюстена Лубе, такого молчаливого, обычно не склонного к разговорам, то он сообщал каждому встречному и поперечному, что его дочь Анжелина выходит замуж за Жозефа де Беснака.

Когда Огюстену заявляли, что его будущий зять ведет себя эксцентрично и к тому же странно одевается, сапожник лукаво улыбался.

— Разрази меня гром! Не всяк монах, на ком клобук! — говорил он, посмеиваясь. — Этот человек богат. Он имеет право наряжаться так, как считает нужным.

Слухи распространялись по городу с невероятной быстротой. Многие совершенно справедливо полагали, что прекрасная повитуха теперь откажется от своего ремесла. Зачем ей принимать роды у местных женщин, если она выйдет замуж?

Но Анжелина, практически не покидавшая свой дом на улице Мобек, даже не догадывалась, что оказалась в центре всеобщего внимания. Луиджи регулярно приходил в полдень на обед или вечером на ужин. Они оба проявляли удивительную мудрость, обмениваясь только поцелуями и благопристойными ласками, что заставляло их с нетерпением ждать ночи любви, обещанной акробатом.

Анжелина уже заканчивала свою работу, когда кто-то позвонил в медный колокольчик, висевший на воротах. Спаситель тут же вскочил и залаял.

— Наверно, это Филипп, — прошептала Анжелина. — Розетта?

— Да, мадемуазель. Я немного задремала. Как это приятно — дремать, не так ли?

— Несомненно, малышка. Но, я полагаю, пришел доктор Кост. У тебя под рукой есть все необходимое. Я оставляю тебя. И не стесняйся меня звать!

— Не волнуйтесь, я хорошо себя чувствую. Только нога чешется под этими гипсовыми повязками, но что поделаешь! Скажите, а мсье Луиджи… он не злится, что вы встречаетесь со своим бывшим любовником?

— Вовсе нет. Я сказала ему о визите доктора, и он воспользуется этим обстоятельством, чтобы провести весь день с мадемуазель и моим сыном. Разве ты забыла? Рано утром они уехали в аббатство Комбелонг.

— Ой, правда! Простите меня, мадемуазель!

Анжелина выбрала платье из тонкого бархата, светло-коричневое, которое так шло к ее волосам, собранным в пучок. Несмотря на внешнюю безмятежность, в душе Анжелина чувствовала смутную тревогу. Она быстро завела собаку в дом и, прихватив большой черный зонтик, прошла через двор. Анжелина вспоминала о своей последней встрече с Филиппом Костом в Люшоне, на роскошной семейной вилле. Это были мучительные воспоминания, мгновенно овладевшие ею. «И я даже не сопротивлялась, поскольку понимала, что он хочет мне отомстить, ведь я солгала ему», — думала Анжелина, краснея.

Анжелина открыла калитку и очутилась лицом к лицу с доктором. Он выглядел очень элегантно в черном пальто с кожаными лацканами и в черной шляпе. Анжелина даже удивилась. Она не помнила его таким высоким и так хорошо сложенным. Однако доктор носил те же очки в медной оправе, которые увеличивали его очень светлые, голубовато-зеленые глаза. А вот в светлых усах уже пробивалась седина.

— Анжелина, наконец-то я вас вижу! — воскликнул Филипп Кост. — Какая отвратительная погода! Дождь начал лить еще в Тулузе.

— Входите, прошу вас, — любезно предложила Анжелина.

Доктор последовал за Анжелиной, не спуская взгляда с изящного силуэта молодой женщины, легкой походкой шедшей по двору. От волнения он лишился дара речи.

— Идите сюда. Я приму вас в санитарно-гигиеническом помещении, которое не так давно оборудовала. Я называю это помещение своим диспансером, но это скорее медицинский кабинет повитухи. Я растопила дровяную печку.

— Очень хорошо, — сказал изумленный доктор.

Удивление Филиппа Коста росло. Он профессиональным взглядом окинул помещение, но так и не нашел, к чему можно было бы придраться.

— Очень чистое и приятное помещение, — согласился доктор после тщательного осмотра мебели и инструментов. — Господи! Анжелина, откуда у вас такие деньги? Я сомневаюсь, что ваши пациентки настолько богаты или безумно щедры.

— Мне посчастливилось найти мецената, — пошутила Анжелина. — Снимайте пальто, Филипп.

Доктор Кост недоверчиво взглянул на Анжелину. Привычным жестом он снял пальто и протянул его Анжелине. Она повесила пальто на вешалку.

— Я всегда знал, что вы очень честолюбивы, но тем не менее!.. — продолжал доктор. — Что за пожертвователь истратил свои деньги ради вас? А! Боже, ну и глупый же я! Это наверняка старая дама, Жерсанда де Беснак!

— В основном да. Но и ее сын Жозеф не скупился на расходы. Филипп, мне очень жаль, если я вновь делаю вам больно, но я предпочитаю сразу вам все сказать. Я помолвлена с этим мужчиной, и мы собираемся пожениться в декабре. Теперь вам все известно, и мы можем разговаривать без всяких задних мыслей.

— Господи! Куда подевалась робкая юная Анжелина Лубе? — с нескрываемой иронией откликнулся доктор.

— Неужели вы упрекаете меня в том, что за последние месяцы я обрела уверенность? — улыбаясь, спросила Анжелина. — После нашей размолвки в Люшоне я вернулась сюда и занялась практикой. Я поставила перед собой только одну цель: стать в нашем крае лучшей повитухой. И я добилась своего. Но теперь я выбрала любовь, настоящую любовь, и поэтому мне придется отказаться от своих честолюбивых планов.

Ошеломленный Филипп Кост пересел поближе к Анжелине.

— Анжелина, это глупо! Вы были лучшей ученицей мадам Бертен, что и доказали, работая в Тарбе. Я видел вас в деле. Ваши знания подкреплены несомненным талантом — талантом следовать своей интуиции, применять опыт вашей матери и брать инициативу в свои руки. Я считаю ваше решение так быстро бросить практику весьма опрометчивым. Брак не может помешать вам заниматься этим ремеслом!

— Мое ремесло относится к тем профессиям, которые разрушают самые крепкие союзы. Разве вы женаты? Нет, вы остаетесь холостяком, хотя вам уже давно стукнуло сорок лет.

— Представьте себе, я надеялся вскоре сочетаться законным браком с женщиной, о которой упорно мечтаю с прошлого Рождества, — с вами, Анжелина. Я не стану приводить вам свои аргументы, но мы смогли бы вместе преодолевать тяготы семейной жизни, вместе работать в больнице или в частной клинике[26]. Я приехал сюда окрыленный надеждой, преисполненный решимости вымолить у вас прощение за свое скандальное поведение. Вы понимаете, на что я намекаю?

— Я простила вас. Давайте переменим тему.

Анжелина, выпрямившись, сидела в метре от доктора. Ее стройное тело облегало бархатное платье. Филипп Кост любовался линией шеи и плеч Анжелины, удивительно красивым лицом с правильными чертами. Однако он не осмеливался взглянуть молодой женщине в глаза. В былые времена его так часто поражал блеск драгоценных камней, на которые походили глаза Анжелины.

— Значит, одному мужчине все же удалось завоевать вас, — продолжал искренне расстроенный Филипп Кост. — Какой же я глупый! Ведь он же не первый! А вы, должно быть, скрыли от вашего будущего мужа ваше прошлое, умолчали о своем незаконнорожденном ребенке?

— Нет, я ему рассказала обо всем, о чем он должен знать, еще до того, как он предложил мне обручиться. Филипп, мне очень жаль.

— Вам очень жаль? Вы разбили мне сердце, и вам очень жаль! Господи, почему ты позволил мне приехать сюда? Анжелина, неужели вам было трудно дать мне телеграмму?

— Сначала я собиралась телеграфировать вам. Но потом сочла необходимым встретиться с вами. Ведь мы останемся добрыми друзьями, не так ли?

По натуре Филипп Кост был человеком спокойным. К тому же ему нельзя было отказать в логике. Понимая, что проиграл эту партию, он попытался с честью выйти из игры.

— Прекрасно. Раз уж так вышло, я готов смириться. Надеюсь, вы будете счастливы, поскольку заслуживаете этого. Я был бы неблагодарным человеком, если бы стал отрицать это. После нашего расставания я много размышлял, поэтому мне теперь ясны причины вашего молчания о сыне и вашей связи с его отцом. Возможно, окажись я на вашем месте, я поступил бы точно так же. Я хочу сказать, что не всегда легко признаваться в некоторых вещах жениху, постоянно твердящему вам о своих высоких чувствах. Я хотел получить вас нетронутой, неискушенной в любви, я мечтал о том, как буду учить вас удовольствиям, и радовался этому. Но вы уже были опытной и не осмеливались признаться мне в этом.

— Да, — согласилась Анжелина, чтобы не расстраивать доктора.

Не стоило сейчас признаваться, что в Люшоне она поняла: брак со знаменитым акушером Филиппом Костом ей не нужен. Она вновь увидела, как выглядывает в окно огромной виллы, истосковавшись по ледяному воздуху, устремив взор на заснеженные вершины, готовая убежать, только бы не стать покорной супругой этого мужчины. Свобода казалась Анжелине бесценным сокровищем. Она жаждала свободы, чтобы подчиняться собственным законам, чтобы заниматься своим ремеслом, пусть даже ей, как и ее матери, придется жить среди бедных людей. И в этом Анжелина была похожа на Луиджи.

— Анжелина, могу ли я пригласить вас пообедать в том ресторане на берегу Сала, где мы вместе с вашим отцом отмечали нашу помолвку?

В голосе доктора звучали умоляющие нотки. Анжелина подумала, что за обедом у нее появится возможность перейти на общие темы и она в спокойной обстановке спросит Филиппа Коста, не знает ли он, кто смог бы занять ее место.

— Я согласна, Филипп. Но я должна предупредить одну молодую больную особу, которую разместила в своей кухне. Это моя служанка Розетта. Впрочем, слово «служанка» претит мне, поскольку, хотя Розетта много помогает мне по хозяйству, я считаю ее своей младшей сестренкой, которой у меня никогда не было.

— И чем же она больна?

— У нее сломана берцовая кость, и она вынуждена оставаться в постели. В воскресенье она неудачно упала. Через минуту я буду в вашем распоряжении.

— Если бы это так и было… — горько пошутил доктор. — Простите меня!

Анжелина удивленно взглянула на доктора, потом вышла из диспансера. Она догадывалась, что и сама она, и выражение ее лица, и движения говорят об искушенности и делают ее еще более соблазнительной, наделяют силой притягивать к себе мужчин.

«А я закончу свои дни старым холостяком! — думал Филипп. — Никакая другая женщина не сможет удовлетворить меня».

Он уже жалел о своем решении увидеться с Анжелиной, но что сделано, то сделано.

* * *

К ресторану была пристроена терраса, и даже в этот дождливый день Анжелина и доктор смогли пообедать на свежем воздухе. Вода в Сала поднялась; прозрачные волны, разбиваясь о выступающие скалы, монотонно шумели. Молодая женщина сидела спиной к реке, около балюстрады из кованого железа. Эта знакомая обстановка пробуждала в ней тяжелые воспоминания. Она думала о матери, нашедшей свою смерть в результате трагического несчастного случая, происшедшего именно в этом месте, недалеко от моста.

— Выпьете немного вина? — предложил Филипп. — К этому рагу из ягненка с морковью и репой, которое мы заказали, прекрасно подойдет вино из Бордоле. Оказавшись с вами за одним столом в ресторане, я вспомнил о нашем обеде в Буссансе, в привокзальном буфете. Это было около двух лет назад.

— Я не забыла об этом обеде, — ласково откликнулась Анжелина. — Я стольким вам обязана! В больнице Святого Иакова вы были превосходным учителем. Хочу спросить вас просто из любопытства. Не знаете ли вы, что стало с моими соседками по дортуару — с Дезире Леблан, Одеттой Ришо и Армандой Бланшар?

— Господи, да я не обращал никакого внимания на учениц, за исключением вас. Ведь я хотел немедленно познакомиться только с вами!

— Филипп, прошу вас! Мне было бы приятнее с вами беседовать, если бы вы перестали упоминать о тех чувствах, которые испытывали ко мне прежде.

— Но мои чувства к вам нисколько не изменились! — возразил Филипп. — Впрочем, я не хочу портить обед и поэтому постараюсь выполнить вашу просьбу. Послушайте, а ведь я могу рассказать вам о Софи де Монтель! Мы наняли ее в родильное отделение, где она оказалась весьма полезной. Дезире Леблан — кто это? Маленькая блондинка с крупным носом?

— Да, совершенно верно!

— Получив диплом, она уехала из Тулузы. Мне очень жаль, Анжелина, но я не знаю, что стало с Одеттой Ришо. А вот Арманда Бланшар, насколько мне известно, весьма сведущая девушка, получила место в больнице Альби. О, вспомнил! Вы ведь были знакомы с некой Жанниной, весьма милой девушкой?

— Да, это закадычная подруга Одетты Ришо.

— Она практикует в квартале Сен-Мишель, мы об этом как-то раз говорили с мадам Бертен. Это бедный рабочий квартал, и она сетовала по этому поводу, когда привезла к нам в больницу одну из своих пациенток. Вы довольны?

Служанка принесла закуски, зеленый салат с орехами, кусочками козьего сыра и сухариками. Анжелина, охваченная ностальгическими воспоминаниями, покачала головой. Целых полгода она делила дортуар с этими молодыми женщинами. По вечерам они доверяли друг другу самые сокровенные мысли и обменивались сомнительными шутками. В частности, она вспомнила о Магали Скотто, уроженке Юга, наделенной острым язычком и такой же бесшабашной веселостью, как и Розетта. Перед мысленным взором Анжелины возникали лица Одетты, Жаннины и Дезире, а потом и очаровательное лицо Люсьены, изнасилованной и убитой Блезом Сегеном во время одной из его поездок в Тулузу.

— Мне хотелось бы написать им, сообщить о себе, — вздохнула Анжелина. — Я так сблизилась с Дезире… В секретариате больницы, должно быть, сохранились их адреса…

— Разумеется! Полагаю, вы намеками просите меня сообщить вам их адреса в письме, когда я вернусь в Тулузу? Вы хотите известить их о своем замужестве?

— Нет, вовсе нет. По правде говоря, Филипп, я хотела предложить одной из них работать в моем диспансере и пользоваться моими инструментами. Я нисколько не хвалюсь, но у меня есть достаточно пациенток, а в Сен-Лизье нужна повитуха. Надежная повитуха, которая не растеряется в сложной ситуации и справится со всеми трудностями.

Анжелина принялась рассказывать доктору Косту о самых тяжелых родах, которые ей пришлось принять с тех пор, как она получила свой диплом. Не обошла она стороной и благополучные роды.

После рагу из ягненка, которое они оба сочли превосходным, они обменялись мнениями по поводу отдельных сложных случаев, посоветовав друг другу использовать те или иные инструменты или удачные решения, не уступающие приемам деревенских матрон.

— Как полезно и приятно разговаривать с такой акушеркой, как вы! — с восторгом заметил Филипп Кост. — Знаменитый массаж, способный перевернуть ребенка в правильное положение, вошел в анналы нашего родильного отделения. Мадам Бертен учит ему своих учениц и называет «массаж Лубе».

— Правда? — удивилась молодая женщина.

— Разумеется. И в связи с этим прошу вас еще раз подумать о своем ошибочном решении.

— Нет, я больше не буду практиковать, — резко прервала доктора Анжелина, но в ее голосе звучало беспокойство.

Они пили кофе. Дождь прекратился. Доктор сидел, задумавшись. Он приехал в Сен-Лизье, чтобы снова завоевать Анжелину и, разочарованный, уже скучал при мысли о предстоящей разлуке и о часах, которые будет вынужден провести в этом городе.

— Я рассчитывал уехать завтра утренним поездом. — Он вздохнул. — Я неисправимый оптимист, я предполагал, что мы пообедаем в лучшем заведении Сен-Жирона и проведем там ночь любви, во время которой я постараюсь сделать так, чтобы вы забыли о моей грубости, о том постыдном поступке, до сих пор вгоняющем меня в краску.

— Господи! Да вы совершенно не думаете о моей репутации, доктор Кост! — с улыбкой прошептала Анжелина. — Для человека науки вы слишком романтичны.

— Знаю! Ну, тогда я воспользуюсь своим приездом в ваш город, чтобы посетить больницу. Ее возглавляет один из моих коллег. Кстати, какую гостиницу вы мне порекомендуете?

— Гостиницу «Белый дуб». Это около коммунальной школы. На площади с фонтаном останавливаются фиакры. Название улицы я сообщу кучеру. Филипп, благодарю вас за обед и за вашу любезность. Давайте забудем о прошлом, хорошо?

— Я никогда не забуду об упоительных часах, которые мы, Анжелина, провели вместе. Давайте останемся добрыми друзьями, как вы того хотите. И я постараюсь узнать для вас адреса ваших соседок по дортуару.

Филипп заплатил по счету. Они медленно шли к собору. Анжелина думала о Луиджи, который, вернувшись из аббатства, должен был прийти к ужину на улицу Мобек. Эта перспектива наполняла ее радостью.

— Ну что ж, давайте попрощаемся, моя дорогая, — с грустью в голосе сказал доктор, прежде чем сесть в черный экипаж, запряженный серой лошадью. — Как я понимаю, не стоит приглашать вас на ужин?

— Вы правы. Я жду жениха, а он очень ревнивый, — лукаво улыбаясь, ответила Анжелина. — Буду ждать вашего письма. Мы можем переписываться, если это доставит вам удовольствие.

Анжелина протянула руку. Доктор Кост поднес ее к губам и поцеловал пальцы, затянутые в кружевные перчатки.

— Берегите себя, Анжелина.

Она проводила глазами фиакр, удаляющийся под скрип колес. Еще одна страница ее жизни была перевернута, и молодую женщину окутал горьковатый аромат отречения.

— Прощайте, повитуха Лубе, — сказала себе Анжелина.

Глава 16

Искупление

Сен-Лизье, в тот же день, среда, 14 сентября 1881 года

Анжелина задержалась около фонтана. Она задумчиво смотрела на широкий портик собора и массивную дверь из темного дерева, вспоминая о своем детстве. Как часто она, держась за руки отца и матери, переступала через порог этого святилища! Адриена, которая была очень набожной, всегда советовала дочери хорошо вести себя в храме и внимательно слушать мессу.

— Это дом нашего Господа Иисуса Христа и его матери, Пресвятой Девы, — шептала она Анжелине на ухо.

Потрясенная, преисполненная глубокого почтения, девочка усердно внимала словам священника, очарованная пламенем свечей и высоким нефом, расписанным геометрическим узором с вкраплением маленьких цветов. Здесь она в белом платье, прелестном наряде с кружевами, которые связала сама Адриена, приняла свое первое причастие.

«Здесь я выйду замуж», — думала взволнованная Анжелина.

Но вдруг ее радость померкла как по мановению волшебной палочки.

«Имею ли я на это право? — побледнев, спросила себя Анжелина. — После всего того, что я сделала, мне будет стыдно есть облатку, ведь я убила Божье создание, невинную душу! Я это сделала ради Розетты, но все же сделала, хотя это и преступление. Я уже молчу о своих грехах, ведь я согрешила, отдавшись Гильему вне священных уз брака, согрешила, тайно родив ребенка. Теперь я больше не исповедуюсь и не причащаюсь. Я слушаю мессу, как грешница, спрятавшись в глубине собора. Я заблудшая овца. Но как признаться в своих прегрешениях отцу Ансельму, который крестил меня, побуждал учиться, чтобы я смогла стать повитухой? Он часто мне повторял, что это достойное ремесло, что мама вознеслась в рай, поскольку спасла много женщин и новорожденных. Возможно, он поймет меня, он, только он один!»

Почувствовав острую необходимость замолить свои грехи, Анжелина быстро направилась к собору и, недолго думая, вошла внутрь. Служба состоится лишь вечером, и у Анжелины было мало шансов встретиться со священником, но он неожиданно вышел из ризницы в простой сутане, глядя не на Анжелину, а в другую сторону.

«У меня еще есть возможность уйти», — подумала Анжелина.

Тем не менее она этого не сделала. Отец Ансельм обернулся и сразу же заметил молодую женщину. Удивленный, он подошел к ней.

— Здравствуй, мое дорогое дитя. Что привело тебя сюда?

Отец Ансельм смотрел на Анжелину проницательным взглядом, и она поняла, что все эти три последних года священник, должно быть, спрашивал себя, почему она давно не исповедовалась.

— Сможете ли вы выслушать мою исповедь, святой отец? — тихо выговорила Анжелина.

— Конечно, дочь моя. Никогда не поздно, не так ли? Хотя я видел тебя на воскресных мессах и надеялся, что из-за своих частых отлучек ты исповедуешься в других епархиях, как это делают некоторые мои прихожане.

Анжелина ничего на это не сказала. Они присели на минутку около деревянной исповедальни, покрытой темным лаком. Сердце Анжелины было готово выпрыгнуть из груди, настолько ее страшило предстоящее. И все же, когда она села на скамью за медной решеткой, отделявшей ее от священника, ею овладело странное спокойствие.

— Я слушаю тебя, дитя мое.

— Отец мой, я согрешила, я нарушила клятву, и теперь мне стыдно. Я скрываю свои душевные муки от всех, кто меня любит, кто близок мне, но я не мшу лгать самой себе. Моя вера осталась нерушимой, и я, занимаясь ремеслом, требующим преданности и сострадания, каждый раз неизменно молю Господа укрепить мой дух.

Анжелина пристально смотрела на стенку исповедальни, все еще продолжая сомневаться. Отец Ансельм долго не прерывал внезапно установившегося молчания, но потом все же призвал молодую женщину продолжить свою исповедь. Он слышал, как она учащенно дышит, чувствовал, что она колеблется.

— Говори, ничего не бойся, дочь моя, — твердо сказал он. — Ты пришла сюда именно сегодня, конкретно в этот день, и поэтому, чтобы подбодрить тебя, я процитирую отрывок из послания святого Павла: «Все же от Бога, Иисусом Христом примирившего нас с Собою и давшего нам служение примирения, потому что Бог во Христе примирил с Собою мир, не вменяя людям преступлений их, и дал нам слово Примирения. Итак мы — посланники от имени Христова, и как бы сам Бог увещевает через нас; от имени Христова просим: примиритесь с Богом». Это относится и к тебе, Анжелина, если ты тяжко согрешила, а сейчас испытываешь раскаяние.

Анжелина действительно чувствовала искреннее желание примириться с Богом. Перед ней открывалась перспектива новой жизни с Луиджи, и она хотела избавиться от бремени прошлых ошибок, преступления, которое, как она считала, совершила.

Анжелина исповедовалась, ничего не скрывая, начиная с преступной связи с Гильемом Лезажем, от которой у нее родился сын. Молодая женщина пылко признавалась в грехах, словно хотела показать, как в ту пору она боялась, как страдала, как надеялась, что молодой человек исправит свои ошибки.

Когда Анжелина принялась рассказывать о неожиданной помощи, оказанной ей Жерсандой де Беснак, священник покачал головой. Губы его скривились в скептической гримасе. Старая дама, убежденная протестантка, вызывала у него недоверие. В городе говорили, что она ездит в храм только для того, чтобы покрасоваться в новых туалетах. Но священник промолчал. Как ни странно, признания Анжелины особо не удивляли его. Происхождение малыша Анри было для него сомнительным. Однако ребенок был крещен и воспитывался в католической вере, что немного успокаивало священника. Анжелина снова замолчала.

— Что-нибудь еще тяготит твою душу, дочь моя? — спросил священник ровным тоном.

— Да, отец мой. И это тяжкий грех. Я взываю к вашему милосердию, поскольку речь идет о смерти невинной души, о трагическом выборе.

— Я слушаю тебя.

Теперь было бессмысленно отступать. Анжелина едва слышным шепотом рассказала, как познакомилась со своей юной служанкой Розеттой, в какой нищете та жила вместе с сестрой Валентиной. Когда Анжелина заговорила об ужасных поступках их отца, возмущенный священник осенил себя крестом. Чем дольше говорила Анжелина, тем сильнее она волновалась. Наконец она дошла до драмы, разыгравшейся в прошлое воскресенье, и тогда отец Ансельм осознал, какую жестокую дилемму преподнесла молодой женщине безжалостная судьба.

— Сначала я твердо отказалась, испугавшись нарушить прежде всего божественные законы, а не законы, написанные людьми. Это был даже не страх, а ужас, который мне внушало это преступление, внутреннее отторжение этого. Я предложила Розетте принять более нравственное, с моей точки зрения, решение: родить ребенка, а затем отдать его кормилице. Мне казалось, что будущее этого младенца, зачатого в жестокости, в самой мерзкой жестокости, на которую отец способен в отношении своей дочери, будет печальным, если мы отдадим его в сиротский приют.

В голосе Анжелины звучало отчаяние, когда она поведала о последствиях своего отказа: Розетта совершила попытку самоубийства.

— Я ее хорошо знаю. Она вновь попыталась бы покончить с собой, твердая в своем желании не дать жизнь этому младенцу. Я оказалась перед нелегким выбором. И выбрала ее жизнь.

— Этот выбор ты не вправе была делать! — возмутился священник. — Почему вы обе не пришли ко мне и не рассказали обо всем, что произошло? Я смог бы образумить эту девушку, примерную католичку, честную, работящую, уверяю тебя! Бог есть сама жизнь. Он не может мириться с уничтожением другой жизни. Анжелина, я понимаю, что ты действовала из чувства сострадания к Розетте. Но именно ты должна была направить ее на путь истинный, на тот самый путь, по которому вы должны были пойти из любви к нашему Господу. Для невинного младенца строгие правила сиротского приюта и забота кормилицы — это намного лучше, чем гибель. Но вы принесли его в жертву, его, абсолютно безгрешного, хотя и зачатого в жутком смертном грехе. Бог свидетель мне! Адриена, твоя мать, святая женщина, никогда не пошла бы на это, ведь аборт — преступление, сурово осуждаемое Церковью.

— Знаю, отец мой! Но покончить с собой, когда тебе восемнадцать лет и ты преисполнена желания учиться, ведешь смиренную, трудовую жизнь, разве это не преступление? Я часами размышляла над этим. Я понимала, что, если Розетта наложит на себя руки, буду вынуждена лгать, чтобы она получила право на церковную мессу, чтобы я могла оплакивать ее на освященной земле. Я не ищу себе оправданий. Многие сочтут, что я должна была выполнить свои обязательства — обязательства, какие берут на себя повитухи нашего края, повитухи, достойные так называться, которые ни за что не согласились бы сделать аборт. Но Розетта! Я люблю ее всем сердцем, как сестру. Ее отчаяние потрясло меня и сокрушило мои искренние убеждения.

К огромному удивлению Анжелины, отец Ансельм сказал:

— Я могу понять, что побудило тебя совершить этот поступок. Мое бедное дитя! Я крестил тебя, я выслушивал твои первые исповеди, вызывавшие у меня улыбку. Ты каялась в том, что завидовала белокурой однокласснице, поскольку была предметом насмешек из-за своих рыжих волос. Ты признавалась, что стащила кусок сахара из стенного шкафа. Господи, как все изменилось! Я тебя так хорошо знал, дочь моя! До сегодняшнего дня я восхищался твоей отвагой, твоим чувством справедливости и твоей преданностью. Я был счастлив, что ты стала достойной преемницей Адриены и доказывала это своими поступками. Мое священство обязывает меня выслушивать своих прихожан, многие из которых хотят получить отпущение грехов, хотя уже на следующий день совершают новые прегрешения. Но ты! Как ты могла в течение почти трех лет отстраняться от Церкви? Почему ты отказалась от Божественной помощи? Я мог бы поговорить с Оноре Лезажем, убедить его дать согласие на ваш брак с Гильемом.

— Я была паршивой овцой, я погрязла во лжи и постепенно привыкла к ней.

— Заблудшей овцой, Анжелина, овцой, которую добрый пастырь вновь привел в стадо. Дочь моя, ты совершила тяжкий грех, и мы оба это знаем.

— Чтобы искупить свои грехи, я решила отказаться от своего ремесла, — наконец призналась Анжелина. — Никогда больше я не соглашусь избавить женщину от плода, который она носит. Бог мне свидетель!

С этими словами Анжелина беззвучно заплакала. Это были умиротворяющие слезы, изгонявшие стыд, избавлявшие от бремени страшной тайны. Теперь не имело значения, получит ли она отпущение грехов. Лишь старый священник, который всегда считал Анжелину умной, образованной, снисходительный, был ей судией. Пусть он наложит на нее самую суровую епитимью, она выйдет из собора, чувствуя бесконечное облегчение.

— Меня глубоко огорчает преждевременная и столь мученическая кончина твоей матери, — сурово продолжал старый священник. — Если бы Адриена была среди нас, ты, возможно, не ступила бы на этот опасный путь. Ты сказала, что постепенно привыкла ко лжи, привыкла жить в беззаконии и стыде. Анжелина, хочешь ли ты в самом деле примириться с Богом, вновь жить, как образцовая христианка, не прибегая ко лжи и уловкам?

— Я хочу этого всей душой, всем сердцем, отец мой. Не знаю, слышали ли вы, но вскоре я должна выйти замуж. Я была готова отказаться от этого союза, считая себя недостойной священного таинства.

— Тебе ли это решать? — возмутился священник. — Только не хватало, чтобы эту мрачную картину, которую ты мне только что описала, дополнили незаконные отношения, ибо пары, не спешащие вступить в освященный церковью брак, редко ждут небесного благословления и предаются плотскому греху. Что касается твоего ремесла, то я сделаю тебе такой же упрек. Ты отказываешься заниматься своим ремеслом во искупление грехов. Но чьей властью? Вновь своей собственной, что доказывает, до какой степени ты привыкла поступать так, как взбредет тебе в голову. Я очень огорчен, моя бедное дитя. Послушай меня…

Отец Ансельм долго отчитывал Анжелину, но говорил он ласковым тоном, словно пастух, стремящийся уберечь от опасности одно из своих животных.

— Ты заблудилась, — продолжал отец Ансельм, — но искренне раскаиваешься в содеянном. Так постарайся отныне не грешить, по крайней мере не впадать в столь тяжкий грех. Придя ко мне на исповедь, ты знала, что я проявлю к тебе сострадание по той простой причине, что ты выросла у меня на глазах. Я уверен, что твоя вера осталась непоколебимой. Ты никогда не была тщеславной или корыстной, дочь моя. Просто для нашего века ты слишком независимая. Я благословляю Небеса за то, что они услышали тебя и смогли помочь тебе. Твоих признаний достаточно, чтобы я отпустил тебе грехи. Однако я должен наложить на тебя епитимью, а ты должна выполнить все, что я велю тебе сделать.

— Обещаю, отец мой.

— Хорошо. После свадьбы, в день, который ты сама выберешь, но не слишком затягивая, ты отправишься в паломничество в Сантьяго-де-Компостела, в Испанию. Дороги сейчас отнюдь не безопасны, особенно для путников, идущих пешком, поэтому твой супруг может сопровождать тебя. Но в воздержании и молитвах, особенно это относится к тебе. Каждый день ты должна будешь читать Иисусову молитву.

Анжелина и не думала возражать. Отец Ансельм проявил к ней такую милость, что ей казалось, будто она видит сон. Молодая женщина была уверена, что ее навсегда изгонят из христианской общины, пожизненно лишив права на евхаристию, и теперь она возрождалась к жизни.

— Да, отец мой, — выдохнула Анжелина.

— Раздавай милостыню, сколько захочешь. И еще. Во искупление твоих грехов я попрошу тебя не отказываться от своего ремесла, по крайней мере до отъезда. Разве ты сможешь бросить на произвол судьбы женщин, надеющихся дать жизнь еще одному нашему прихожанину, верящих в тебя, поскольку ты дочь Адриены Лубе? И хотя я церковный человек, мне ведомо все, что происходит в округе. Анжелина, сколько несчастных женщин умирает при родах в отдаленных долинах, в больницах и богадельнях! И ты отказываешься применять свои знания, свой талант повитухи? Прошу тебя, не отрекайся от своего ремесла. Не складывай оружия, ибо так поступают только трусы. Будь всегда готова выполнить благородную обязанность, помогая появиться на свет новой душе. Каждый новорожденный, крики которого ты услышишь, искупит смерть невинного неродившегося младенца, которого ты, действуя сознательно, уничтожила.

— Я сделаю это, отец мой!

Они оба услышали, как хлопнула дверь и раздались шаги по вековым мраморным плитам. Священник тихо прошептал молитву:

— И пусть Господь, Отче наш, будет к тебе милосерден! Смертью и воскресением Сына Своего он примирил мир с Собой и ниспослал Святой Дух для отпущения наших грехов. Пусть он при посредничестве Церкви подарит тебе прощение и мир. А я, во имя Отца, Сына и Святого Духа, отпускаю тебе все грехи. Аминь.

Молодая женщина перекрестилась. Она испытывала удивительное чувство очищения и благодати.

— Надеюсь, что увижу тебя на воскресной мессе, дочь моя, — добавил священник. — Ты наконец сможешь причаститься. Я ведь не слепой! Я наблюдал за тобой и с каждым разом все больше волновался. У тех, кто отказывается от тела нашего Господа Иисуса Христа, совесть нечиста. Я понял бы, если бы тебя позвали к пациентке, но ведь службы идут и по вечерам, причем каждый день. Скажи Розетте, что я приду навестить ее.

— Спасибо, отец мой, спасибо, — пролепетала Анжелина, вставая.

Анжелина вышла из исповедальни с чувством величайшего блаженства. Ее лицо преобразилось, оно теперь выражало безмятежность. Она подошла к алтарю и залюбовалась средневековой фреской с изображением Христа, которая украшала свод хоров. Анжелина молилась, едва шевеля губами. На ее глазах выступили слезы. Наконец, осознав, что она оставила Розетту одну на несколько часов, Анжелина вышла из собора. В нескольких метрах от паперти, вымощенной мелким булыжником, стояли чета торговцев и их дети, старая прачка Евдоксия с племянницей и молодая особа с вьющимися светло-каштановыми волосами, одетая в черное платье и шляпку.

Все они приветствовали Анжелину кивками. Анжелина поняла, что ее исповедь длилась долго и что эти люди пришли на вечернюю мессу. С минуты на минуту должны были появиться ее отец и Жермена. Быстрым шагом Анжелика направилась в сторону фонтана. Незнакомка бросила на нее взгляд, полный любопытства, но Анжелина не обратила на это никакого внимания.

«Вероятно, Розетта ждет меня с нетерпением, — говорила себе молодая женщина. — Только бы она не упала, пытаясь встать, несмотря на рекомендации доктора и мои советы!»

Однако в доме на улице Мобек царило спокойствие. Розетта спала, сложив руки на груди. Около кровати лежала овчарка. Анжелина вновь разожгла огонь, поскольку от поленьев осталось лишь несколько красноватых углей. Луиджи купил решетку с тремя сочлененными панелями, не позволяющую вылетать горящим уголькам или мелким щепкам.

«Отец Ансельм отпустил мне грехи! — с восторгом думала Анжелина. — Теперь я должна хорошо вести себя, а значит, не провоцировать жениха, не осыпать его безумными поцелуями и всегда следовать здравому смыслу. Мы подождем до нашей первой брачной ночи».

Слово «искупление» буквально преследовало Анжелину, и она чувствовала себя способной на все жертвы, только бы искупить свои грехи.

— Я сейчас сварю вермишелевый суп на оставшемся курином бульоне, — тихо сказала Анжелина.

— Мадемуазель Энджи! — окликнула ее Розетта. — Вы уже вернулись? Как я рада!

— Прости, мне надо было бы вернуться раньше! Я тоже очень рада. Ты хорошо выглядишь, значит, как следует отдохнула.

Розетта лукаво улыбнулась. Анжелина подошла ближе и погладила девушку по щеке.

— Не надо было мне задерживаться! Кто-нибудь мог позвонить и побеспокоить тебя.

— Я не слышала колокольчика. Надо же, а вы долго говорили с доктором Костом! Сейчас уже поздно, правда?

— Начало шестого. Но в такую облачную погоду темнеет рано. Может, я помогу тебе сесть поудобнее?

Не дожидаясь ответа, Анжелина помогла Розетте сесть, подложив ей под спину подушки. Ее движения были спокойными, нежными — материнскими.

— Я приготовила для вас маленький сюрприз, мадемуазель Энджи, — объявила девушка. — Присядьте на две минутки на табурет и закройте глаза. Я не шучу, эй! Не открывайте глаз!

Забавляясь, Анжелина поспешила выполнить просьбу Розетты. На мгновение воцарилась тишина, а потом раздался чистый голос Розетты:

Луна на глади волн сплетает кружева.

Окно распахнуто. Все спит в ночном просторе.

Султанша юная одна. Пред нею море

Серебряной канвой обводит острова[27].

— Ну как? — взволнованно спросила Розетта. — Вы можете посмотреть, вот книга, возле меня. Я прочитала на память, да, я все это запомнила, мадемуазель Энджи! Я не знаю, кто такая султанша, ну так что ж!

— Розетта! — воскликнула Анжелина. — Какой чудесный сюрприз! Ты действительно прочитала и запомнила! Прошу тебя, повтори! Я хочу еще раз послушать!

Розетта с детской гордостью выполнила просьбу Анжелины. Плача от радости, Анжелина бросилась к Розетте и ласково обняла ее.

— Это стихотворение Виктора Гюго. Я оставила сборник так, чтобы ты смогла дотянуться. Ты умеешь читать, но… Как тебе удалось так быстро сделать столь потрясающие успехи?

— Сама не знаю. Я весь день распознавала буквы, как вы говорите, произносила их вслух, складывала вместе, и вдруг все получилось. Я даже вспотела! Когда я поняла, что это обрело смысл, что это очень красиво, я вновь и вновь стала повторять, чтобы сделать вам сюрприз. А когда вы вошли, я притворилась спящей. Мне так хотелось обрадовать вас!

— Ты… ты такая… — пробормотала Анжелина, еще крепче обнимая Розетту. — Если и впредь ты будешь обучаться такими темпами, то станешь школьной учительницей. Завтра я приглашу на полдник Жерсанду и Октавию, и ты прочтешь им это стихотворение.

Розетта радостно улыбалась. Она так трогательно выглядела! Темные косы, матовый цвет лица и глаза цвета зрелых орехов придавали ей особое очарование.

— Мне хотелось бы читать весь день напролет, — призналась она.

— Вскоре ты уже не сможешь остановиться, а поскольку ты прикована к постели, я подберу тебе приключенческие романы. Но я тоже хочу тебе кое о чем рассказать. После обеда Филипп Кост сел в фиакр на площади с фонтаном. Некоторое время спустя я пошла на исповедь к отцу Ансельму. Розетта, ты только не упрекай меня, я ведь так страдала, думая о том, что совершила деяние, сурово осуждаемое Церковью! Мне было так плохо, что я даже решила отказаться от своего ремесла. Я обо всем рассказала священнику. Он простил меня, отпустил все грехи, и если я говорю «все», это действительно означает все. Я рассказала о Гильеме, Анри и обо всем, что касается тебя.

— Не стоило этого делать, мадемуазель! Нет, не надо было! Никто не должен был знать. Теперь я никогда не смогу смотреть в глаза мсье кюре. А я так любила мессы, музыку, песнопения, молитвы…

И Розетта разрыдалась. Ошеломленная Анжелина попыталась оправдаться:

— Ну, не плачь! Священник обязан хранить тайну исповеди. Он не выдаст нас. Ты ведь доверилась Луиджи и по-прежнему смотришь ему в глаза. Отец Ансельм навестит тебя. Он, несомненно, хочет помочь тебе, а не судить. Розетта, прости меня за откровенность, но я больше не могла жить с этим грузом. Я чувствовала себя виновной, мучилась и из-за того, что решила отказаться от своего ремесла. Отныне же мы сможем возродиться. Ты понимаешь, что это значит? Возродиться, ходить на службы с миром в душе и сердце. Я примирилась с Богом, это было необходимо, поверь мне. Когда ты поговоришь со священником, ты испытаешь такое же облегчение.

— Возможно, да, возможно, нет. — Девушка фыркнула. — А это правда, что вы из-за меня больше не хотели заниматься практикой?

— Нет, не из-за тебя, но я так решила и сказала об этом Луиджи. Он так обрадовался! Мы решили отправиться в путешествие до Рождества, посетить Париж.

Розетта вытерла слезы большим носовым платком, который прятала под подушкой.

— Что за чертовщина! Наверняка кюре отнесется к этому благосклонно, правда? — прошептала Розетта.

При малейшем волнении Розетта употребляла словечки, которые так часто приводили Анжелину в отчаяние.

— Наш кюре — святой человек, способный понять чужое горе, чуткий, сострадательный. Не волнуйся. А сейчас давай я объясню тебе, кто такая султанша, согласна?

— Да уж, ладненько.

— Розетта!

— Да, мадемуазель, хорошо.

— Не отчаивайся! Самое трудное позади. Ты научилась читать, ты продолжишь учебу, и я тебя не брошу. Никогда! Мне очень жаль, если я причинила тебе боль, но я должна была сказать тебе правду. А теперь улыбнись!

Но, вместо того чтобы улыбнуться, Розетта протянула к ней руки, явно воодушевленная. Анжелина обняла девушку и крепко прижала ее к себе.

— Все позади. Мы должны быть счастливы и думать о будущем. У меня созрел план, который должен доставить удовольствие моему жениху и мадемуазель Жерсанде.

— Какой план?

— Мы поедем в Лозер, в знаменитые семейные владения де Беснаков. Как-то раз Октавия описывала его мне. Судя по всему, это мануарий, окруженный большим садом или парком. Там есть небольшой пруд и великолепные конюшни. Я дам тебе свой дорожный костюм из коричневого бархата, тот самый, в котором с такой робостью, поскольку опоздала, входила в больницу Святого Иакова.

Эти обещания развеяли печаль Розетты, и она радостным тоном возразила:

— Но жакет будет болтаться на мне, ведь я худее вас в груди!

— Я ушью его по твоему размеру, юная кокетка! Итак, мы говорили о султанше. Султанша — это жена султана, а султан — король или принц в оттоманских странах. Часто у такого государя бывает несколько жен, несколько султанш. Они носят дорогие украшения, красятся, надевают расшитые золотом и камнями цветастые наряды. Я покажу тебе иллюстрацию, только мне надо взять книгу у мадемуазель Жерсанды. А теперь я сварю суп.

Анжелина надела голубой передник и подбросила дров в печку. Собака внимательно следила за каждым ее движением, как надежный страж дома, который должен быть в курсе всего происходящего. Вдруг, когда Анжелина ставила котелок на треножник, Спаситель хрипло залаял. Почти тут же за овальным стеклом слухового окна появилось лицо Октавии.

— Входи! — крикнула Анжелина.

Служанка вошла, прижимая к боку корзину.

— Здравствуйте, барышни! — громко произнесла она. — Да уж, вечерок выдался прохладный! Я пришла узнать, как поживает наша больная. До чего же неприятно вот так упасть! Надо немного думать головой, сорвиголова ты эдакая! Когда думаешь, крепче держишься на ногах!

И Октавия рассмеялась, довольная своей шуткой. Она свято верила в версию о несчастном случае, которую придумали Анжелина и Луиджи, считавшие необходимым скрыть истинные причины столь отчаянного поступка Розетты.

— Энджи, ты нашла ее ожерелье? — добавила Октавия.

— Какое ожерелье?

— То самое, которое она хотела поймать, когда оно упало со стены.

— По правде говоря, у нас не было времени искать его.

— Да, — подхватила Розетта. — Мсье Луиджи обещал мне купить другое ожерелье. В любом случае, это было дешевое украшение, обыкновенная безделушка.

— Безделушка! А ты, малышка, осваиваешь прелестные слова.

Октавия поставила корзину и направилась к кровати, чтобы поцеловать Розетту. Служанка светилась от радости, ведь она так любила этот дом на улице Мобек.

— Интересно, когда вернутся мадемуазель и мсье? — Октавия вздохнула. — Мне так скучно одной! Без малыша наш дом как будто пустеет. И вот я сказала себе: Октавия, надо навестить барышень.

— Ты правильно сделала. Розетта, не прочитаешь ли нам стихотворение?

Розетта не заставила просить себя дважды. Едва она произнесла последнее слово, как зазвонил колокольчик. Овчарка, зарычав, вскочила.

— Уже иду! — крикнула Анжелина.

Вскоре она стояла лицом к лицу с элегантной женщиной лет пятидесяти. За ее спиной виднелся черный фаэтон, в котором сидел молодой человек, очевидно, правивший гнедой лошадью.

— Побыстрее известите о моем приходе мадемуазель Лубе! — умоляющим тоном произнесла женщина. — Скажите ей, что это срочно. У моей дочери больше нет сил терпеть эти адские боли.

— Это я повитуха Лубе. Но что такое? Где вы живете?

— Ах, это вы! Поехали, умоляю вас! Мы живем на улице Пюжоль, в Сен-Жироне. У моей дочери схватки начались ночью, а сейчас ей совсем плохо. Это ее первенец. И я так беспокоюсь!

— Когда у женщины первые роды, схватки могут длиться несколько часов, в отдельных случаях даже до двух дней. Почему бы вам не отвезти ее в больницу?

— В больницу? Никогда! В начале прошлого года моя старшая дочь умерла там при родах. Мадам Дару, акушерка из Лакура, сейчас подле моей дочери, но она не знает, что делать. Мадемуазель, мне много рассказывали о вас, вернее, о ваших методах. Умоляю, поехали! Обратно мы вас привезем в фаэтоне.

— Хорошо. Только возьму саквояж и чистый халат. Я сделаю все, что в моих силах, мадам.

Слова отца Ансельма настойчиво звучали в ушах Анжелины: «Отдавать всю себя, спасать мать и ребенка».

Анжелине на сборы понадобилось, пожалуй, меньше пяти минут. Октавия обещала сварить обед и позаботиться о Розетте. В новом красном кожаном саквояже с крепким ремнем лежало все необходимое. Садясь в фаэтон, Анжелина испытывала необыкновенное спокойствие, которое всегда нисходило на нее, когда она отправлялась к пациентке. А вот мать новой пациентки Анжелины была на грани нервного срыва.

— Я не могу потерять вторую дочь, нет! — бормотала она. — Знаете, мадемуазель Лубе, мы еще носим траур по Альбертине, моей старшей дочери. Разумеется, жизнь продолжается. Ее сестра уже была замужем, когда случилась эта трагедия. Узнав, что Дениза ждет ребенка, я выплакала все свои слезы. А теперь мне страшно. Боже мой, я не переживу, если она умрет!

— Мадам, я понимаю вашу тревогу. Я согласна с вами, что, несмотря на успехи медицины, роды по-прежнему остаются суровым испытанием, и всегда опасностью. Простите, но я должна расспросить вас о родах вашей старшей дочери. Возможно, это важно для вашей Денизы.

Фаэтон резко подпрыгнул на ухабе, что помешало женщине ответить. Рассердившись, она отругала своего сына, управлявшего лошадью:

— Осторожнее, Виктор! Если сломается ось, мы потеряем много времени! Простите его, мадемуазель Лубе. У Альбертины был узкий таз, а ребенок оказался крупным. В больнице доктор попытался вытащить его щипцами. Медсестра разрезала интимную плоть моей бедной дочери. Началось кровотечение, обильное кровотечение. Она умерла от потери крови.

— А ребенок?

— Мы их похоронили вместе.

— Мне очень жаль, мадам. Давайте помолимся за Денизу и ее малыша.

И Анжелина инстинктивно схватила женщину за руку, словно желая придать ей мужества. Взволнованная женщина посмотрела на нее с надеждой.

— О вас и о вашей матери Адриене рассказала мне мадам Дару. Судя по всему, Адриена была опытной повитухой, передавшей вам свои секреты.

— Тут нет никаких секретов, только знания и опыт. Повторяю, я сделаю все возможное.

Лошадь неслась галопом. Колеса скрипели, фаэтон подбрасывало на каждом ухабе. Женщины молчали, погрузившись в свои мысли. Наконец бешеная скачка закончилась перед домом на улице Пюжоль.

— Это здесь. А ведь я не представилась! Мадам Аньес Пикемаль. Мой муж — судебный исполнитель. Идемте! Возможно, Дениза родила, а возможно, и умерла.

— Мадам, не теряйте веры, — подбодрила ее Анжелина.

В добротном доме, обставленном мебелью в стиле Наполеона III, увешанном тяжелыми гобеленами и загроможденном безделушками, царила суматоха, обычно предшествовавшая появлению на свет младенца, особенно когда роды протекали тяжело. Как только женщины вошли в прихожую, к хозяйке дома бросилась горничная.

— Мадам, ваша дочь по-прежнему мучается. Она совсем обезумела. Мсье послал вашего зятя за доктором.

Через открытую дверь большой гостиной были видны трое жарко споривших мужчин. Две женщины, явно плакавшие, ходили из угла в угол.

— Господи, за каким еще доктором? — воскликнула Аньес Пикемаль.

Не дожидаясь ответа, она бросилась вверх по лестнице. Анжелина устремилась за ней следом. Их догнал тучный мужчина в рубашке и полосатом жилете.

— Аньес, это мадемуазель Лубе?

— Да, мсье, — ответила Анжелина.

Обезумевший от страха отец, мэтр Пикемаль, схватил Анжелину за руку, что вынудило молодую женщину остановиться.

— Мадемуазель, сжальтесь над нами! Спасите нашу младшую дочь! Вот уже несколько часов подряд я слышу, как она кричит. Это настоящая пытка! Спасите ее!

— Если это в моей власти, мсье, я спасу ее, — прервала его Анжелина, высвобождая руку. — Но сейчас дорога каждая минута.

— Да, разумеется. Простите! Давайте идите, — растерянно пробормотал он.

Анжелина уже поняла одну важную вещь. Глубоко опечаленные кончиной старшей дочери, эти люди поддались безмерному страху, граничащему с паникой, что было вполне понятно. У них также не возникало сомнений, что роженице уготовлена трагическая участь ее старшей сестры. В таких условиях предродовые схватки расценивались как угроза жизни, а панический страх мог замедлить, а то и вовсе остановить родовую деятельность.

«Мама была категорична. Она говорила: если женщина боится умереть при родах, ее тело напрягается, и тогда все усилия повитухи идут насмарку», — вспомнила Анжелина, входя в комнату.

Дениза оказалась молодой миниатюрной брюнеткой. У нее было миловидное лицо, но сейчас оно раскраснелось и было искажено от ужаса, и тот же ужас застыл в ее темных глазах.

— Слава Богу! Мадемуазель Лубе! — воскликнула крепкая женщина лет сорока.

Это была Мария Дару, повитуха из городка Лакур, пользовавшаяся хорошей репутацией. Она уже надела пальто и держала в руках большую сумку.

— Мне надо уходить. Меня ждут в другом доме, расположенном у дороги, ведущей в Фуа. Я и так опаздываю. Ребенок наверняка уже родился. Пятый, представляете! Но мои услуги все равно понадобятся.

К всеобщему удивлению, в том числе и Анжелины, повитуха явно собралась уйти.

— Я не знаю, что делать с вашей дочерью, — добавила она. — Мадемуазель Лубе, выйдем на минутку.

Анжелина вышла в коридор, куда доносились душераздирающие крики Денизы.

— Хочу вас предупредить, — прошептала Мария Дару, — если не вытащить ребенка щипцами, он умрет. Мать тоже. Я велела им послать за доктором. Ведь мы, к сожалению, не имеем права накладывать щипцы[28].

— А в чем дело?

— Голова малыша уперлась в тазовую кость. Несчастная мечется и тужится, но все напрасно. Думаю, что в Париже, в больнице, я прибегла бы к кесареву сечению.

— Эта операция слишком часто заканчивается трагически, — вздохнула Анжелина. — Благодарю вас, мадам Дару. Я с вами прощаюсь.

То, о чем узнала Анжелина, потрясло ее. Бледная, с пересохшим ртом, она вернулась в комнату.

— Что она вам сказала? — прокричала Аньес Пикемаль. — Мне не нравится это шушуканье! Ради бога, мадемуазель Лубе! Что она вам сказала?

— Я просто выслушала мнение мадам Дару и приняла к сведению все, что она мне сообщила. Теперь мне нужны горячая вода и таз.

Обезумевшая Дениза была полностью сосредоточена на своих страхах и боли, заставлявшей ее все чаще и чаще корчиться. Анжелина надела халат, повязала голову белым платком и вымыла руки с мылом. Потом она тщательно осмотрела пациентку. «Господи, ребенок сам не выйдет. Эта несчастная молодая женщина совсем выбилась из сил, схватки становятся все более частыми, но это ничего не дает», — говорила себе Анжелина.

Рядом с ней стояли дрожавшая Аньес и горничная, девушка лет двадцати. Тут раздался стук в дверь и в комнату ворвался задыхающийся мужчина. Это был зять Пикемалей.

— Я бежал как бешеный! — воскликнул он. — Я привел доктора Ренодена, нашего нового доктора. Он сейчас поднимается по лестнице. Как моя жена?

С этими словами мужчина с тревогой взглянул на Денизу.

— Приехала мадемуазель Лубе, — сказала его теща, показывая рукой на Анжелину. — Будет лучше, если вы, мой бедный друг, спуститесь в гостиную.

Мужчина послушно вышел из комнаты, поскольку будущие отцы редко присутствовали при родах, лишь в случаях крайней необходимости. На пороге он столкнулся с доктором. Эта сцена происходила под жалобы, стоны и крики Денизы. Анжелина немного успокоилась, поскольку применение щипцов могло оказаться как нельзя более кстати. Но слова доктора Ренодена, недавно окончившего медицинский факультет университета Тулузы, вызвали у нее шок.

— Это мои первые роды, — заявил он. — Вообще-то я не акушер, но все же захватил щипцы, поскольку ребенок никак не выходит.

С этими словами он вытащил из саквояжа щипцы и с сомнением принялся их рассматривать.

«Если он не умеет накладывать щипцы, это может закончиться трагически, — с ужасом подумала Анжелина. — Господи, не допусти этого!»

И тут Анжелина вспомнила о Филиппе Косте, известном и опытном акушере.

— Подождите! — воскликнула она. — Мадам Пикемаль, прошу вас, скорее пошлите вашего сына в гостиницу «Белый дуб». Это недалеко отсюда. Пусть он спросит доктора Коста от имени Анжелины Лубе. Скажите, что это срочно и очень серьезно. Трудные роды. Привезите его во что бы то ни стало!

— Хорошо, я сейчас скажу Виктору! — проговорила женщина, выходя из комнаты.

Дениза кричала из последних сил.

— Мадам, умоляю вас, успокойтесь и, главное, постарайтесь ровно дышать! — обратилась к ней Анжелина. — Ваше тело сковано от страха, а от этого боль только усиливается.

— Не надо щипцов, — с трудом произнесла Дениза.

— Кто он, этот доктор Кост? — спросила ее мать.

— Блестящий акушер, под началом которого я училась в Тулузе. Он навещал меня и на ночь остановился в гостинице здесь, в Сен-Жироне. Это неслыханное счастье, что он оказался в городе. Теперь, Дениза, — если, конечно, вы позволите мне называть вас по имени, — я сделаю вам массаж, который принесет вам облегчение. Мадам Пикемаль, я хотела бы также дать ей выпить немного шафранно-опийной настойки.

— Хорошо, может, она от этого станет меньше страдать. Как мне тяжело видеть дочь в таком состоянии!

Когда Анжелина принялась массировать огромный живот молодой женщины, у нее возникло ощущение, что она не сможет найти правильного решения. Но внутренний голос советовал ей поразмышлять, вспомнить подобные случаи.

— Мне как будто лучше, — через несколько минут прошептала Дениза.

— Это на вас подействовала настойка. Моя мать часто повторяла, что во время родов надо в первую очередь совладать со своими нервами.

— И ваши руки тоже… Ой, мне опять больно, придется тужиться… Мадемуазель, если я буду тужиться, ребенок выйдет?

— Нет! Пока еще нет! Но если применить щипцы, ему будет легче выйти.

Доктор Реноден стоял в стороне. Его немного раздражала инициативность этой красивой молодой женщины с фиолетовыми глазами. Она потребовала пригласить другого врача, поэтому у него было огромное желание откланяться. Но любопытство заставило доктора дождаться приезда его коллеги. Филипп Кост буквально ворвался в комнату, держа пальто в руках, в шляпе, чудом не упавшей на пол. Через дверной проем Анжелина увидела, что в коридоре стоят мэтр Пикемаль, Виктор и муж Денизы, не пожелавший спуститься на первый этаж.

— Вот и я! — воскликнул акушер. — Мадемуазель Лубе, как обстоят дела? По дороге этот молодой человек сказал мне, что ситуация сложная.

— Да. Я думаю, что придется накладывать щипцы. Доктор Реноден правильно сделал, что захватил их. Но это его первые роды, и…

— И вы подумали, что у меня это лучше получится?

— Я подумала, что так будет лучше для моей пациентки. Только это, доктор Кост.

Акушер вымыл руки и внимательно осмотрел пациентку с головы до пят. Затем он проверил степень раскрытия шейки матки и положение ребенка.

— Я попытаюсь наложить щипцы, — мрачно сообщил он, внезапно побледнев. — Но это будет очень больно. К тому же я боюсь причинить ребенку вред, поранив черепную коробку. Более того, есть опасность, что я пораню мать, вызвав тем самым кровотечение. В данном конкретном случае только кесарево сечение может привести к счастливому исходу.

Аньес Пикемаль хрипло вскрикнула и упала в кресло.

— Кесарево сечение? — слабым голосом прошептала Дениза. — Но тогда придется ехать в больницу. И от него, насколько я знаю, умирают. Но ведь я в любом случае умру, правда? Мой ребенок тоже. Мой бедный малыш!

Горничная стала всхлипывать, вторя стонам своей хозяйки. Анжелина подошла к Филиппу и посмотрела на него своими фиолетовыми глазами.

— Вы действительно не можете использовать щипцы?

— Здесь я не могу пойти на такой риск, но, если бы мы были в Тулузе, я попытался бы сделать кесарево сечение. Нам остается самый худший вариант, если у вас есть скальпель, — прошептал Филипп на ухо Анжелине.

Молодая женщина содрогнулась. Она все поняла. Доктор предлагал разрезать ребенка на куски в животе матери, чтобы спасти ее. Это был ужасный метод, но еще довольно часто используемый.

— Нет, нет! Только не это! Ни за что! — ответила Анжелина. — Я возражаю! Это моя пациентка!

Возмущенная подобной перспективой, правда, вполне вероятной, Анжелина на несколько секунд закрыла глаза, призвав на помощь все силы небесные. В ее воображении мелькали смутные образы, но вдруг один из них словно выкристаллизовался, предстал перед мысленным взором невероятно четко. Это был образ высокой женщины с кожей цвета карамели, Фиделии, уроженки Мартиники, у которой Анжелина принимала роды в больнице Тарба. Той самой Фиделии, которая упросила Анжелину позволить ей рожать стоя.

«Надо попытаться!» — подумала Анжелина.

— Дениза, немедленно встаньте! — потребовала Анжелина. — Мадам Пикемаль, вы должны мне помочь. Сейчас ваша дочь будет ходить по комнате, а вы будете поддерживать ее. Надо, чтобы она стояла!

— Стояла! — возмутился доктор Реноден.

— Но… — запротестовала мать Денизы.

— Анжелина, вы сошли с ума? — ужаснулся доктор Кост.

По испокон веков существующей традиции и в соответствии с правилами приличия женщины дарили жизнь своим детям, лежа на кровати или на большом столе, покрытом простыней. Но Анжелина вновь увидела себя в пещере Кер испытывающей все более частые и сильные схватки, которые предвещали скорое появление на свет ребенка. И она, порой согнувшись чуть ли не до земли, все время ходила по пещере. Воды отошли, и родился Анри. А Фиделия, схватившись руками за стойки больничной кровати, стояла, извиваясь всем телом. И ребенок нашел дорогу, родился прекрасный здоровый малыш.

— Прошу вас, позвольте мне поступить так, как я хочу! — воскликнула Анжелина.

И, не обращая внимания на негодующие возгласы возмущенных людей, находившихся в комнате, она заставила Денизу встать. Ошарашенная Дениза, дрожавшая от боли и страха, широко открыла глаза, ставшие в этот момент похожими на глаза агонизирующего животного. Аньес Пикемаль бросилась к дочери и обняла ее за талию.

— Давайте немного походим, — сказала Анжелина, беря свою пациентку за руку. — И дышите, дышите глубоко и ровно.

— Послушайте, Лубе, это смешно! — рявкнул доктор Кост, обратившись к Анжелине по фамилии, как это всегда делала мадам Бертен, главная повитуха тулузской больницы.

— Нет, мне так легче! — простонала Дениза. — Теперь у меня не так болит спина.

Позднее Анжелина вспоминала, что у нее возникло чувство, будто ее ведут, направляют какие-то незримые силы. Под недоуменными взглядами двух врачей и горничной она подвела свою пациентку к деревянной стойке кровати и ласково попросила ухватиться за нее обеими руками.

— Теперь я снова буду массировать вас, Дениза, — сказала Анжелина. — Такими манипуляциями мне уже удалось немного повернуть ребенка. Кричите, если в этом возникнет необходимость, и тужьтесь, когда почувствуете схватки. Главное, не напрягайтесь. Представьте, что вы одна, а вокруг вас лес. Забудьте обо всех своих страхах, сконцентрируйте все мысли на вашем ребенке, который хочет познакомиться с вами и пить ваше молоко.

— Чушь собачья! — проворчал молодой доктор и стремительно вышел из комнаты, забыв свои щипцы на комоде.

В коридоре не утихали жаркие споры, но Анжелина не слышала эти громкие негодующие мужские голоса. А вот Филипп Кост расслышал одно восклицание:

— Господь Всемогущий, не допусти, чтобы она убила мою жену!

Вопреки всякой логике акушер, первым осудивший Анжелину, приоткрыл дверь и властным тоном велел мужчинам замолчать.

— В любом случае эта молодая дама обречена, — добавил он сквозь зубы.

И доктор закрыл дверь. Анжелина не обратила внимания на происшедший инцидент. Она встала позади Денизы, стоявшей, чуть раздвинув ноги, и своими миниатюрными руками начала массировать живот пациентки. Ее пальцы чувствовали положение тельца ребенка. Она чуть усилила нажим, словно ведя с малышом безмолвный разговор.

«Шевелись, маленький, — мысленно обращалась к нему Анжелина. — Найди свою дорогу, дорогу жизни, дорогу к свету. Мир прекрасен. Ты должен гулять под сенью платанов на берегу Сала, лакомиться по воскресеньям медом и сладостями, ты должен играть с деревянной лошадкой, которую будешь возить за веревочку! Выходи, малыш! Выходи!»

Вдруг Анжелина почувствовала, как под ее ладонями прокатилась какая-то волна. Она нажала сильнее, потом обхватила руками живот Денизы и стала сжимать его через каждые несколько секунд.

— У меня схватки! — простонала Дениза. Господи, какие они сильные, болезненные!

— Ну, давайте же! — крикнула повитуха. — Тужьтесь, тужьтесь! Повернитесь ко мне лицом! Быстрее! А вы, Аньес, возьмите дочь под мышки. Да, вот так.

Подбежал Филипп. Он тоже стал поддерживать Денизу. Анжелина опустилась на колени.

— Он выходит, Дениза! Ваш малыш! Его головка уже освободилась. Да, тужьтесь, тужьтесь! Да, браво, он выходит! Вот уже появились плечики…

У Анжелины перехватило дыхание, когда она приняла малыша. Она сразу же увидела, что у младенца цианоз.

— Филипп, отрежьте пуповину, быстро! Зажимы и ножницы там, в моем саквояже. Быстрее! Надо действовать быстрее!

— Это мальчик, — прошептала Аньес Пикемаль. — Боже! Прелестный мальчик!

Аньес Пикемаль, ставшая бабушкой, не осмеливалась радоваться, поскольку младенец не издал еще ни одного крика. Именно в этот момент Дениза стала терять сознание, измученная многочасовыми страданиями и последними усилиями.

— Положите ее на кровать! — велела Анжелина, когда пуповина была обрезана. — Филипп, проследите за последом.

Анжелина отдавала распоряжения сухим тоном, однако она вовсе не хотела оскорбить или шокировать доктора. Сейчас она думала только об этом еще живом крошечном существе, у которого было теплое тельце, но сморщенное сизое личико.

В то время как доктор Кост пытался привести юную мать в сознание и устроить ее поудобнее на кровати, Анжелина положила ребенка на подушку, специально приготовленную посредине стола. Потом она стала нежно растирать его маслом, которое готовил старый брат Эд, больничный монастыря, и в состав которого входили масла миндаля, зверобоя и лаванды. Пахло оно очень приятно.

«Умоляю тебя, малыш, дыши, плачь! Только не уходи от нас! — молча молила младенца Анжелина. — Мама, помоги мне! Мама, сжалься надо мной!»

В крайних случаях Анжелина всегда взывала к Адриене Лубе, когда-то известной повитухе, наделенной, вне всякого сомнения, талантом знахарки и великолепной интуицией, способными разрушить планы смерти, старухи с косой, как она говорила.

Не раздумывая, Анжелина склонилась над младенцем, приоткрыла ему рот указательным пальцем и прижалась к нему своими губами. Очень осторожно она выдула струйку воздуха в крошечный ротик и повторила эти манипуляции несколько раз. Анжелине приходилось сдерживать дыхание, поскольку она имела дело с маленькими легкими.

«Ну, дыши! Возвращайся к нам, мой прелестный малыш! Не покидай нас, твоя мама будет так счастлива поцеловать, приласкать тебя!» — всем сердцем молила малыша Анжелина.

И она продолжала, охваченная неукротимым желанием победить смерть. Этот ребенок, которого Анжелина так отчаянно пыталась спасти, был для нее и Анри, ее собственным сыном, и ее столь рано умершими братьями, которых она никогда не знала, и каждым младенцем, издававшим свои первые крики, прижавшись к груди повитухи. Это были все дети Земли, беззащитные, голенькие, долгожданные или отверженные, слабые или сильные.

«Милостивый Боже, Пресвятая Дева Мария, Господи Иисусе! Пожалейте эту невинную душу! — вновь и вновь молилась Анжелина. — Подарите ему жизнь, которую я украла у ребенка Розетты! Сжальтесь над ним, над его матерью, над его отцом. Окажите мне эту бесконечную милость, мне, грешнице!»

Филипп подошел к Анжелине и дотронулся до ее плеча.

— Хватит, Анжелина! Чудо уже то, что его мать выжила!

Анжелина выпрямилась и, объятая яростью, посмотрела на доктора, который отступил назад, не выдержав фиолетового огня ее взгляда.

— Мне нужно еще одно чудо, Филипп! — заявила она.

— Ну что ж, полагаю, вы его получили! — воскликнул доктор. — Господи, да разве такое возможно?!

Молодая женщина посмотрела на ребенка, который издал звук, походивший на мяуканье. Почти тут же он захныкал, а потом расплакался. Кожа малыша стала сиреневатой, а потом порозовела. Наконец он помочился, пустил светлую прозрачную струю.

— Слава Богу! Он спасен! — крикнула Анжелина. — Слава тебе, Господи! Слава! Аньес, Дениза! Малыш жив!

Ноги Анжелины стали ватными, сердце бешено колотилось, но она, пересилив себя, запеленала младенца. Теперь он, скорчив личико, закрыв глазки и широко раскрыв ротик, кричал во все горло.

В комнату вошли мэтр Пикемаль и его зять. Аньес и горничная плакали от радости и облегчения.

— Норбер, наша дочь жива! — воскликнула супруга судебного исполнителя, хватая его за полу пиджака. — Младенец тоже! Это чудо, настоящее чудо! Нет, это все благодаря мадемуазель Лубе!

Мужчина восторженно посмотрел на Анжелину, а затем бросился к ней и схватил за руки.

— Мадемуазель, я буду вечно вам обязан, я благословляю вас, я…

Но он не смог больше вымолвить ни слова и расплакался от радости.

— В любой момент вы можете просить нас о чем угодно, — сказала Аньес Пикемаль. — Отныне мы ваши должники перед лицом Господа Бога и Пресвятой Девы Марии.

Анжелина ничего на это не сказала. Она баюкала малыша, который славил свое спасение громким плачем. Лежа на кровати, Дениза протянула к нему руки. Она быстро пришла в сознание и сейчас чувствовала себя на седьмом небе от счастья. Ее муж, сидевший около кровати, осыпал лицо Денизы поцелуями. Он тоже плакал, как и его тесть, и теща.

— Сын! У меня сын! — повторял он.

— Вот он. Теперь этот пупс должен быть рядом с мамой и папой, — сказала Анжелина, кладя малыша на кровать. — Дениза, приложите его к груди. Это придаст ему сил после столь трудного прихода в наш мир.

— По сравнению с тем, что вы меня подняли, это совсем не трудно сделать, — улыбаясь, заметила молодая мать. — Мадемуазель, не знаю, как вас и благодарить. Правда! Я была уверена, что умру, как и моя сестра, не оставив ребенка моей семье.

— Я заплачу вам двадцать… нет, тридцать франков и луидор, — объявил молодой отец со светлыми усами и голубыми глазами.

Это была огромная сумма, но мэтр Пикемаль захотел ее удвоить.

— Вы очень щедры и очень любезны, но я не возьму ни су, — сказала повитуха. — Мне и так уже заплатили, заплатили сторицей.

Анжелина радостно улыбалась, а в ее ушах звучали слова отца Ансельма, особенно навязчиво повторялось слово «искупление».

Аньес Пикемаль хотела было возразить, но тут вмешался Филипп:

— Мадемуазель Лубе знает, что говорит, и, учитывая ее характер, не стоит настаивать. Я так понял, что она собирается отказаться от практики, и очень рад узнать, что это не так.

— Доктор Кост прав, — призналась Анжелина. — Сегодня вечером мой долг выполнили силы небесные. Этот прелестный малыш жив, вы, Дениза, тоже.

— Да, благодаря вам и воле нашего Господа, — согласилась Дениза. — Мы назовем его Альбером в память о моей старшей сестре.

Ужас и тревога уступили место спокойствию и радости. Анжелина и Филипп были вынуждены спуститься в гостиную, чтобы выпить по бокалу вина. Кухарка подала им бутерброды с гусиным паштетом и рубленой колбасой. Было начало одиннадцатого, когда мэтр Пикемаль попросил Виктора, младшего ребенка в семье, отвезти их в фаэтоне. Юноша не заставил просить себя дважды. Он то и дело бросал на повитуху восхищенные взгляды, очарованный ее статью и красотой, уверенный, что этой молодой женщине удалось перехитрить судьбу и победить смерть.

— Я очень рад, что стал дядюшкой! — воскликнул Виктор, взбираясь на переднее сиденье фаэтона.

Доктор Кост мог бы вернуться пешком, поскольку гостиница находилась метрах в ста от дома Пикемалей, но ему хотелось поговорить с Анжелиной. Он говорил тихо, чуть ли не касаясь губами уха молодой женщины, чтобы она могла слышать его, несмотря на шум от колес экипажа, цокота копыт по мостовой, скрипа осей и лязга железных ободов. Все эти звуки образовывали настоящий концерт, который днем звучал оглушительно громко, поскольку к нему примешивались звуки, издаваемые повозками, колясками и кабриолетами.

— Анжелина, поздравляю вас с благополучным исходом этих родов. Но признайтесь, только честно, как вы осмелились пойти наперекор всему тому, чему учили вас я и мадам Бертен? Заставив молодую женщину встать, вы пошли на огромный риск. Впрочем, вам чрезвычайно повезло!

— Что? Повезло? Вы думаете, что это случайность? Вы думаете, что я поставила под угрозу жизнь своей пациентки? У меня был уже подобный опыт. В Тарбе я принимала роды у одной служанки, уроженки Мартиники. Она упросила меня позволить ей рожать стоя, что только стимулировало родовую деятельность. Я знаю также, что мне удалось повернуть ребенка головой к шейке матки, и голова больше не упиралась в кости таза. Я уверена, что это чудо стало возможным исключительно потому, что мать приняла другую позу. Наконец, я помнила о законе тяготения.

— Не смешите меня! Еще скажите, что рожающая женщина должна прыгать, чтобы ее ребенок легко вышел! — Доктор усмехнулся.

— Для меня важен только результат. Плоть Денизы не разорвалась, у нее не было кровотечения, а Альбер — довольно крепкий малыш. Я обещала приехать завтра, чтобы убедиться, что с ними обоими все хорошо.

— А эта ваша бравада! Отказаться взять деньги! Похоже, вы действительно выходите замуж за богатого наследника.

— Даже если бы Луиджи был бедным, нищим, я все равно вышла бы за него замуж.

— Луиджи? Вы говорили о неком Жозефе. Надо бы узнать, кто наденет на ваш палец кольцо.

— Просто он так себя называет. Филипп, вот и гостиница. Спасибо, что так быстро пришли мне на помощь.

— Моя помощь вовсе не понадобилась, но я имел удовольствие вновь видеть вас, причем за работой! — пошутил доктор Кост.

— Нет, вы очень помогли мне. Если бы я не обратилась к вам, этот молодой доктор воспользовался бы щипцами, которые считает дьявольским орудием.

Они оба от души рассмеялись. Взяв Анжелину за руку, акушер с наигранным сожалением сказал:

— По вашей вине я пропустил многообещающий ужин. Анжелина, моя дорогая Анжелина, мне трудно с вами расстаться. Но скажите, я по-прежнему должен искать вам замену?

— Нет, не трудитесь. Я ошибалась. Я не отрекусь от своего ремесла.

Виктор Пикемаль соскочил с козел, чтобы зажечь светильники. Юноша дал себе слово, что будет не спеша ехать до Сен-Лизье, чтобы насладиться присутствием очаровательной пассажирки.

— Прощайте, моя дорогая, — прошептал Филипп. — Желаю вам счастья.

С этими словами он поцеловал Анжелину в губы, поцеловал жадно, быстро, недвусмысленно. Этим поцелуем доктор давал молодой женщине понять, что жаждет ее, что до сих пор любит.

— Прощайте, — ответила Анжелина, когда доктор выходил из фаэтона.

Ошеломленная Анжелина провела по губам указательным пальцем. «Решительно, никто не заботится о моей нравственности! Мне придется вновь исповедаться», — подумала Анжелина. Ее скорее позабавил поступок доктора, чем рассердил.

Но на этом сюрпризы не закончились. Провожатый Анжелины пустил лошадь рысью в сторону дороги, ведущей в город. Держа вожжи одной рукой, он обернулся:

— Я хотел бы еще раз поблагодарить вас, мадемуазель! — воскликнул он. — Я так горевал, когда умерла Альбертина. Я говорил себе, что, если нас покинет и Дениза, я запишусь в солдаты.

— В любом случае вы скоро станете им, — отозвалась взволнованная Анжелина.

— Мне девятнадцать лет. Еще успею надеть форму. Но вообще-то я не горю желанием стать солдатом. Однако я сдержал бы клятву, даю вам слово.

— И вы оставили бы родителей наедине с таким огромным горем?

— Да. Возможно, это огромное горе и заставило бы меня бежать из дома, — сказал Виктор. — Теперь благодаря вам я могу остаться здесь на какое-то время.

В слабом свете двух светильников Анжелина лучше разглядела своего возницу. Это был миловидный молодой человек с темными глазами. Нос у него был немного крупноват, но гармонировал с высоким лбом, на который упала темная прядь.

— Я охотно пригласила бы вас на свою свадьбу в декабре, — лукаво сказала Анжелина, догадываясь, что этот молодой цветущий мужчина проявляет к ней неподдельный интерес.

— О нет! Вы выходите замуж? Черт! — пошутил он.

— Мне очень жаль, если я разочаровала вас, но я обручена. Ничего не поделаешь… Но у моей фрейлины нет кавалера.

— И она такая же красивая, как и вы? — спросил он.

— Розетта просто очаровательна! А теперь, мсье Пикемаль, мне хотелось бы, чтобы вы смотрели на дорогу. Сейчас темно, и вы постепенно забираете влево.

— О, в это время на дороге никого нет.

Тем не менее Виктор прислушался к словам Анжелины. Измученная, но невероятно счастливая, Анжелина откинулась на спинку сиденья. После поворота перед ее глазами появилась очаровательная картина. На горизонте возник древний город Сен-Лизье, ее любимый город. Тучи рассеялись. На ночном небе, прямо над крышей Дворца епископов, сиял полумесяц. Освещенные окна домов походили на сонм маленьких огоньков. Их свет прогонял темноту, согревал душу и заставлял мечтать одинокие сердца.

«Еще несколько минут, и я увижу Луиджи и всех тех, кого так люблю. В моем камине будет гореть огонь, и я соберу неплохой урожай улыбок!» Анжелина была счастлива. Взгляд ее прекрасных глаз, увлажненных слезами благодарности, устремился на зубчатую башню собора. «Примириться с Богом, как говорил отец Ансельм. Теперь я понимаю, насколько это важно».

Виктор Пикемаль остановился на улице Мобек, прямо перед воротами дома Анжелины, и спрыгнул на землю, чтобы помочь своей пассажирке выйти из фаэтона. Он был выше ее на голову. Отвесив любезный поклон, юноша сказал:

— Спокойной ночи, мадемуазель. Еще раз благодарю вас за то, что спасли мою сестру. Завтра я поставлю в церкви свечу, чтобы возблагодарить Господа и Пресвятую Деву Марию.

— Вы правильно сделаете, Виктор. Прощаюсь с вами до завтра, поскольку обещала приехать, чтобы убедиться, что мама и малыш чувствуют себя хорошо.

— В котором часу вам будет удобно? Я с удовольствием заеду за вами.

— У меня есть коляска и белая кобыла, спокойная, как ягненок. И все же большое спасибо.

— Очень жаль. Возможно, я тогда познакомился бы с вашей фрейлиной.

Анжелина рассмеялась. Этот юноша пришелся ей по душе.

— Приезжайте завтра утром, часов в десять.

— Договорились. Я буду пунктуален, не волнуйтесь.

Анжелина простилась с Виктором и вошла во двор. Ей навстречу устремилась белоснежная масса. Овчарка, положив лапы на плечи молодой женщины, принялась лизать ее подбородок.

— Прекрати, Спаситель! Успокойся, моя собака! Что за манеры!

В это мгновение Анжелина почувствовала, что ее обнимают мужские руки. Едва заметив Анжелину, Луиджи вышел из конюшни, чтобы прижать ее к себе.

— Анжелина, похоже, ты помчалась на помощь пациентке? Ты, которая твердо решила отречься от своего ремесла!

Луиджи шептал Анжелине в затылок, вдыхая аромат ее волос:

— Я так спешил к тебе! Я хотел рассказать о своем визите в аббатство. Ой, да ты дрожишь! Мы все тебя ждем.

— Я дрожу от радости, Луиджи, — прошептала Анжелина. — Мне тоже не терпелось тебя увидеть.

Он, не разжимая объятий, повел ее к дому.

— Октавия оставила тебе твою порцию. Анри уснул, прижавшись к Розетте. Моя мать делает успехи: она выпила кофе, чтобы дождаться твоего возвращения. Анжелина, прежде чем мы войдем в дом, я хочу тебе кое в чем признаться. Я беседовал наедине с отцом Северином. Разумеется, он радуется тому, что мы поженимся, поскольку я положу конец своей вольной жизни. Это его слова. Увы! Я поклялся ему, что не дотронусь до тебя до благословения нашего брака. Тут невольно станешь неверующим.

Анжелина с серьезным видом посмотрела на Луиджи потом скорчила гримасу, которую он счел очаровательной.

— Это мудрое решение. Сегодня я тоже вступила на путь целомудрия и стала рассудительнее. Я потом объясню тебе, что произошло. Мы сможем подождать, не правда ли? Два с половиной месяца или чуть больше — это не так уж долго.

— Для меня это станет вечностью! — простонал Луиджи. — Но какое это восхитительное и сладостное ожидание! И какая в конце концов нас ждет награда!

— Замолчи! — смеясь, воскликнула Анжелина.

Они поцеловались под покровом теплой сентябрьской ночи, и поцелуй этот был еще более нежным из-за запрета.

Глава 17

Повитуха

Сен-Лизье, четверг, через две недели, 29 сентября 1881 года

Анжелина и Розетта сидели около огня. Утро было дождливым, слишком холодным для этого времени года. Пламя гудело, его языки извивались, поленья потрескивали. Порой облачка золотистых искорок рождались в глубине камина и, несомые теплым потоком воздуха, взлетали вдоль стены, почерневшей от жира и сажи.

— Вчера вечером Луиджи сказал, что в горах, в районе Валье, шел снег, — заметила Анжелина, пришивавшая пуговицы к блузке.

— Да, можно подумать, что скоро зима, — мечтательно отозвалась Розетта.

Доктор Бюффардо разрешил ей днем сидеть в кресле, положив загипсованную ногу на табурет.

— Барышня молода и пышет здоровьем. Перелом быстро срастется, — заявил он. — Обещаю, что она встанет на ноги до Рождества и будет плясать на вашей свадьбе, мадемуазель Лубе.

Весь город знал, что в декабре Анжелина выходит замуж за Жозефа де Беснака. Каждый раз, когда молодая женщина встречала соседку или заходила в лавку, чтобы сделать покупки, ей приходилось показывать кольцо, которое Луиджи подарил ей по случаю помолвки. Тотчас раздавались радостные восклицания. Особый восторг вызывал драгоценный камень аметист, напоминавший о цвете глаз молодой женщины.

Розетта тяготилась своим положением, но старалась быть полезной. Прикрыв колени фартуком, она чистила овощи или лущила фасоль. Помимо этого, она чинила простыни и полотенца. Порой Октавия, совершенно не умевшая шить, приносила ей белье для починки.

— Возможно, нас сегодня навестит Виктор Пикемаль, — ласково проговорила Анжелина. — Этот юноша стал часто приезжать к нам!

— Я предпочла бы, чтобы он вообще не приезжал, — сказала Розетта. — И я вам уже об этом говорила. Весьма любезно с вашей стороны, что вы пригласили его на свою свадьбу, но мне вовсе не нужен кавалер.

— Но он такой милый!

— Верно. Когда он входит, мое сердце начинает биться сильнее. Словом, я становлюсь какой-то странной.

— Думаю, он испытывает такие же чувства, если судить по его смущенному виду. К тому же он часто отводит взгляд в сторону.

Розетта вздохнула и закрыла книгу, которую держала в руках.

— Вы должны понимать, мадемуазель Энджи. К чему мне встречаться с Виктором? Его родители — буржуа, знатные люди. А я низкого происхождения. Я беднячка, ваша служанка. К тому же после всего того, что сделал со мной отец, я никогда не смогу выйти замуж. Вы ведь знаете, каковы они, эти мужчины, не правда ли? Доктор Кост пришел в ярость, узнав, что у вас есть сынок. Мсье Луиджи тоже был разочарован, когда вы поведали ему о своем прошлом.

Это напоминание ранило Анжелину в самое сердце, но ей пришлось признать, что Розетта права.

— Я согласна с тобой, Розетта. Однако Филипп простил меня. Успокоившись, он захотел жениться на мне. Что касается Луиджи, то он воспринимает меня такой, какая я есть, потому что любит меня. Малышка, любовь преодолевает все препятствия!

— Возможно… В любом случае мне это не интересно, иметь ухажера. То, что делают парочки, оставшись наедине, — ну, вы понимаете, о чем я говорю, — вызывает у меня отвращение.

Анжелина попыталась объяснить своей подруге, что это пройдет, но тут в дверь постучал почтальон Полен.

— Входи! — крикнула ему молодая женщина.

— Здравствуйте, барышни! — поздоровался он, появившись на пороге. — Вот ваша почта.

Он вынул из своей тяжелой сумки на ремне три конверта и, попрощавшись, ушел.

— Я потом прочитаю письма. А сейчас мы должны поговорить об одной очень серьезной вещи. Я знаю, что ты пережила, но из-за этого ты не должна запрещать себе любить и быть любимой.

— Нет! Я никогда не выйду замуж! Я буду продолжать учиться и прислуживать вам… ну, если вы захотите, чтобы я осталась вашей служанкой. Когда у вас появятся дети, я буду ухаживать за ними. Уверяю вас, такое будущее мне по нраву. Я стану вашей Октавией.

— Октавия обожала своего мужа, и у нее была маленькая дочка. Если бы ее родных не унесла эпидемия холеры, в ту пору буквально косившая население, Октавия, несомненно, жила бы со своей семьей. Что касается твоих доводов относительно Виктора, то они не выдерживают никакой критики. Я представила тебя ему как свою любимую подругу. Он ничего не знает о твоем происхождении, причем отнюдь не постыдном. Ты прекрасно говорила с ним. Если ты станешь учительницей, например, то я не вижу никаких оснований для того, чтобы родители Виктора были против ваших отношений через год или два.

Розетта хмуро взглянула на Анжелину. Несмотря на всю свою жизнерадостность, девушка не строила никаких иллюзий относительно своего происхождения. В течение многих лет ей приходилось вести упорную борьбу за выживание. И поэтому порой она чувствовала себя более умудренной опытом, чем ее хозяйка. Постоянные издевательства отца над Валентиной выработали у нее стойкое отвращение к половой жизни. Тем не менее Розетта была умной девушкой и понимала, что при других обстоятельствах любовные схватки могут доставлять удовольствие и к тому же обеспечивают гармонию супружеской жизни.

— В таком случае, Энджи, если я влюблюсь в Виктора, чего на самом деле никогда не произойдет, мне придется скрывать от него свое прошлое, а у меня нет ни малейшего желания лгать!

— Но отец Ансельм успокоил тебя по этому поводу. Он несколько раз повторял тебе, что, если мужчина добропорядочный католик, он поймет, что ты ни в чем не виновата, что тебе причинили вред против твоей воли.

— Разумеется, но, по моему мнению, этот вред слишком большой. И я не собираюсь болтать об этом. Хватит того, что о случившемся со мной знаете вы, Луиджи и священник.

— А также твой отец, которого никак не удается найти. Жандармы Сен-Жирона тщетно разыскивают его.

Розетта сдержала слова, готовые сорваться у нее с языка: «Надеюсь, что этот негодяй сейчас подыхает в канаве». Теперь она научилась обходиться без жаргонных или ругательных словечек, которые так не нравились Анжелине. Но мысленно Розетта практически каждый день проклинала отца и желала ему смерти.

Вслух же она сказала:

— Они никогда не найдут его. Скорее всего, он уехал отсюда. Читайте лучше ваши письма.

— Малышка, мне очень жаль, что ты обрекаешь себя на безбрачие.

— Думайте о своей свадьбе!

И, желая положить конец разговору, Розетта взяла книгу и вновь погрузилась в приключения «Трех мушкетеров»[29]. Это было иллюстрированное издание, и Розетта с удовольствием рассматривала рисунки. Но, несмотря на свой сосредоточенный вид, думала она о другом. Разговор с отцом Ансельмом потряс девушку до глубины души. Священник отнесся к ней благожелательно, сострадательно, и в конце концов они оба заговорили о монашеской жизни. С тех пор Розетта видела себя только монахиней, посвятившей свою жизнь Богу, живущей вдали от мирских напастей. Розетта не жалела, что сделала аборт, но слова священника убедили девушку в том, что она совершила тяжкий проступок. Постричься в монахини, вести целомудренный образ жизни, отдавать всю себя благочестивым деяниям — все это казалось Розетте самым мягким способом искупления ее грехов.

— Надо же, мне пишет дядюшка Жан! — удивилась Анжелина. — Наверно, он волнуется, ведь я не давала о себе знать с начала этого года.

Жан Бонзон был старшим братом ее матери. Он жил в Ансену, горном хуторе над Бьером.

— Знаменитый дядюшка Жан! — откликнулась Розетта. — Вы о нем говорите только хорошее!

— Я восхищаюсь им. Он вольнолюбивый и справедливый человек. Мне хотелось бы познакомить тебя с ним.

— Увы! Я еще не готова забраться к нему в горы. Октавия рассказывала мне, что вы как-то раз ездили туда с ней и Анри. Ей очень понравились те места. Она также сказала мне, что ваша тетушка Албани очень милая.

— Да…

Анжелина распечатала конверт. Розетта на мгновение закрыла глаза, и тут же перед ней предстал Виктор Пикемаль в светящемся ореоле. Она находила его красивым. Ей нравилась его широкая улыбка, горячая, как солнце, взгляд темных глаз, в которых сверкали золотистые искорки веселья. Каждый раз, когда Виктор смотрел на нее, Розетта стыдливо опускала голову, но ее сердце было готово выскочить из груди. «Зло свершилось, пусть я и не хочу в этом признаваться, — говорила себе Розетта. — Да, я влюбилась, но я не имею права на любовь. Даже если бы я была совсем новенькой, даже если бы отец не тронул меня, даже если бы я стала учительницей, даже если бы красиво говорила, все равно я не для него».

— Розетта, послушай! — окликнула девушку Анжелина. — Я прочту тебе письмо своего дядюшки.

— Не утруждайте себя.

— Нет, послушай! Это довольно забавно, уверяю тебя!

— Хорошо! Но с вами я никогда не прочитаю свою книгу.

— Это не займет много времени. Однако сегодня утром у тебя плохое настроение!

И Анжелина принялась читать вслух, мечтательно улыбаясь:

Моя дорогая племянница!

Поскольку кроме поздравительной открытки от тебя нет никакой весточки, я спрашиваю себя, не должен ли я приехать в город буржуа и ханжей, чтобы надрать тебе уши? Надо полагать, женщины рожают с твоей помощью чуть ли не каждый день, поскольку у тебя не нашлось времени черкнуть нам три-четыре слова.

Впрочем, я не об этом собирался писать. До меня дошли слухи, что ты обручилась с аристократом, и это повергло меня в изумление. Не сомневаюсь, что тебе не терпится узнать, кто донес это известие до нашего хутора! Сообщаю тебе, что это был мсье почтальон, узнавший о новости от Эвлалии Сютра, кормилицы, у которой язык становится все длиннее и длиннее, так здорово она им работает.

Словом, моя дорогая племянница, мне хотелось бы, чтобы ты познакомила меня с этим «женихом с частицей». Хочу иметь удовольствие полюбоваться, как он топчет своими ногами навоз в моей овчарне и ест кукурузную кашу, политую сахарным сиропом и свиным жиром.

Если ты сможешь покинуть Сен-Лизье в начале октября, 6 или 7 числа, это вполне устроит также мою соседку Коралию, которая ждет своего первенца и рассчитывает родить в это время. Рядом с бедняжкой только ее муж и Албани, которая, в отличие от тебя, не очень-то понимает в этом деле. Но законы природы неисповедимы. Вполне возможно, что ребенок родится, когда ты приедешь, или уже после твоего отъезда.

Но я рассчитываю на тебя. Я буду очень рад вновь увидеть твоего малыша, который вырос и наверняка научился говорить.

Мы с Албани целуем тебя. Пришли мне письмо, приедешь ли ты в Ансену.

Твой любящий дядюшка Жан

— А он хорошо пишет, ваш дядюшка! — сказала Розетта, с интересом слушавшая, как Анжелина читает письмо.

— Да, но когда он говорит с тобой, его речь становится более колоритной, порой более грубой. Всякий раз, когда он выходил из себя и принимался метать громы и молнии, что часто с ним случается, Октавия была шокирована.

— Он похож на вашу маму? Вы рассказывали мне о нем, но никогда не описывали.

— Нет. Но я похожа на него до такой степени, что вполне могла бы сойти за его дочь. Волосы у него рыжие, а кожа более светлая, чем у меня. Он высокий, черты лица у него тонкие. В плечах он широкий. Ему пятьдесят четыре года, но выглядит он не на свой возраст. Я уверена, что Луиджи с радостью поедет со мной. Это будет наше первое путешествие в долину, где мы встретились, перед нашим паломничеством в Сантьяго-де-Компостела.

— Мне вас будет не хватать, — вздохнула Розетта. — Это паломничество займет у вас несколько месяцев. Вам придется преодолеть более шестисот километров.

— Мы быстро вернемся. А ты будешь жить у мадемуазель Жерсанды и следить за малышом.

С разрешения отца Ансельма Анжелина исказила правду, объясняя необходимость этого паломничества старой даме, Октавии и Огюстену Лубе. Она постаралась как можно меньше лгать, уточнив, что священник принял такое решение после ее исповеди. Это епитимья за ее преступную связь с Гильемом Лезажем и за зачатие ребенка вне священных уз брака.

— Я не осмеливалась причащаться, отказывала себе в праве на евхаристию, — говорила Анжелина. — И я обещала отцу Ансельму совершить паломничество, поскольку жаждала получить отпущение грехов.

— Это будет странное свадебное путешествие! — воскликнула Жерсанда. — Паломничество — это еще можно понять, но это несправедливое по отношению к новобрачным требование воздерживаться…

— Меня это вполне устраивает, — оборвала старую даму Анжелина.

Это был крик души. Перспектива длительного путешествия с одним только Луиджи приводила в восторг молодую женщину. Они не будут иметь права заниматься любовью, но, вернувшись в родные края, наверстают упущенное. Идти рядом, держась за руки, делить трапезу на обочине дороги, разговаривать по вечерам, глядя на звезды… Анжелина была уверена, что всего этого им вполне хватит.

С начала периода искупления, как называла это время Анжелина, молодая женщина пребывала в благодушном настроении. Порой ей даже казалось, что она стала невинным ребенком. Анжелина была уверена, что ей не удалось бы спасти Денизу и ее малыша, если бы она сначала не примирилась с Богом.

Сейчас же она не без тревоги распечатывала второе письмо, поскольку узнала почерк Клеманс Лезаж. На прошлой неделе невестка Гильема прислала ей коротенькую записку, на которую Анжелина еще не ответила. На этот раз Анжелина не решилась читать письмо вслух, что позволило Розетте вновь погрузиться в меланхоличные размышления.

Моя дорогая Анжелина!

Я напрасно ждала от вас несколько строк, но я не сержусь на вас, поскольку знаю, что в ваших услугах нуждаются многие, так что вы наверняка заняты.

Сегодня я берусь за перо с тяжелым сердцем, в расстроенных чувствах, поскольку мне предстоит сообщить вам печальные новости. Свекор и мой муж возили Гильема в Тулузу на консультацию к известному врачу. Приговор был суров: мой деверь останется парализованным. Он обречен закончить свои дни в инвалидной коляске, во всем зависеть от нас. Это был тяжелый удар для нас всех, но особенно для Гильема. Он, ошеломленный, отказывается верить в этот диагноз, а мы не решаемся оставить его одного из страха, что он отважится на отчаянный поступок. Мне больно смотреть на него. Я так много плачу!

Обеспокоенный состоянием сына, мой свекор нанял медсестру, вдову мадам Меснье, женщину сорока шести лет, весьма крепкого телосложения, что необходимо, чтобы управляться с нашим больным. Я считаю ненужным описывать вам, что означает инвалидность для молодого человека. Неделю назад мы переоборудовали в спальню курительную на первом этаже, примыкающую к большой гостиной. Леонора притворяется грустной, но я, обладая развитой интуицией, догадываюсь, что она испытывает огромное облегчение, даже торжествует в душе, что вызывает у меня отвращение. Эта молодая женщина не нравится мне. Она едва обращает внимание на своих сыновей. Большую часть дня Бастьен проводит с моей трехлетней дочерью Надин и ее няней. Что касается малыша Эжена, то о нем никто не заботится, кроме его кормилицы, славной женщины. Его просто лишили права на ласку и любовь. Этот несчастный трехмесячный малыш тает на глазах. Именно об этом я и собиралась вам написать.

Гильем хотел бы, чтобы вы приехали и осмотрели малыша. Я подозреваю, что он втайне лелеет надежду увидеть вас. Но я все же думаю, что ваши советы помогут улучшить здоровье малыша.

Сообщите мне письмом, когда вы собираетесь приехать. Я буду искренне рада принять вас в мануарии.

Преданная вам Клеманс Лезаж

У Анжелины перехватило дыхание. Побледнев, она сложила листок и спрятала его в карман своего фартука. Она не могла поверить в то, что участь Гильема столь трагична. Этот мужчина, которого она любила, стал калекой в самом расцвете сил.

— Боже мой! — вздохнула Анжелина. — Что с ним будет?

— С кем, мадемуазель? — равнодушно спросила Розетта.

— С Гильемом. Он останется калекой. Господи, как мне его жалко! Он так любил ездить верхом по лесу! Сыновья будут знать отца лишь как озлобленного человека, прикованного к инвалидной коляске. Если бы я не согласилась пойти на свидание, как того требовала Клеманс, этот ужасный несчастный случай не произошел бы.

— Это не ваша вина, — возразила Розетта.

— Как мне хотелось бы убедить себя в этом! Я с нетерпением жду момента, когда буду идти по дорогам Испании, мысленно читая молитвы. Жизнь — странная штука. Я так много страдала! И теперь я счастлива, а вот для Гильема его крестный путь только начинается. В тот день, когда мы встретились около мостков, он был какой-то чудной. Пожалуй, он не контролировал себя, пребывал в каком-то необычном возбуждении.

— Вы считаете, что он тронулся умом?

— Не знаю. Но в тот момент я подумала о приступе безумия. Я поеду в мануарий завтра. Сейчас же напишу Клеманс.

Анжелина распечатала третий конверт. В нем лежал счет на оплату фармакологических компрессов, которые Анжелина заказала и уже получила. Она сложила счет, встала и вынула из ящика лист бумаги, чернильницу и перо.

— Энджи, завтра вы с Луиджи должны обедать у вашего папы, — напомнила ей Розетта.

— Ну что ж, мы придем послезавтра. Я должна увидеться с Гильемом. Надеюсь, Луиджи поймет меня.

Анжелина написала короткую записку и положила ее в конверт.

— Я бегу на почту. Кстати, и счет оплачу. Может, тебе что-нибудь нужно?

— Нет. Не волнуйтесь. Вы можете даже зайти к Анри, чтобы поцеловать его.

Оставшись одна, Розетта отложила книгу и сокрушенно посмотрела на языки пламени. Поглаживая овчарку, лежавшую рядом с ее креслом, Розетта шептала:

— Ты славная собака. У тебя голова не пухнет от вопросов. Ты ешь, спишь, лаешь, когда кто-нибудь приходит. Твоя жизнь, она такая простая. А я не знаю, что делать со своей жизнью. Я не могу никому об этом сказать, особенно мадемуазель Энджи, но что-то сломалось в моем сердце или где-то еще, не знаю. Я думала, что буду счастлива, избавившись от этого ребенка. Но нет! Мне грустно. Очень грустно! И все это, Спаситель, из-за того парня, Виктора. Я была бы рада, если бы он никогда не повстречался на моем пути! В прошлый понедельник он принес мне каштаны в миленькой корзинке, а вчера — фруктовый пирог. Если бы отец не тронул меня, если бы я осталась девицей, я бы иначе относилась к Виктору. Но я навсегда проклята. Да, проклята, черт возьми!

Поговорив доверительно с собакой, позволив себе при этом много языковых вольностей, как говорила Жерсанда де Беснак, Розетта расплакалась. Чтение и вынужденная неподвижность вынудили Розетту снова и снова погружаться в свое горе, от которого до падения ей удавалось убегать, с головой окунаясь в неутомимую деятельность. Теперь, когда она проводила в одиночестве долгие часы, совсем безоружная, ей было сложно справляться с этим. Ей то и дело чудилось лицо мертвой Валентины и терзали душу воспоминания о младших братьях, о судьбе которых она ничего не знала. Но что было хуже всего, Розетта не могла избавиться от жестокого видения, постоянно возникавшего у нее перед глазами: отец хватает ее за горло и бросает на пол, а потом оскверняет, навсегда лишает чистоты. Она часто вновь и вновь переживала эти мгновения, едва проснувшись или в кошмарных снах, похожих на жуткую реальность.

— А вот тебе я скажу, Спаситель! — тихо произнесла Розетта. — Если бы я могла бегать, я вновь прыгнула бы в пустоту. И тогда моим страданиям пришел бы конец.

Пес не понял смысл слов, но почувствовал глубокую печаль в голосе Розетты. Спаситель вскочил на свои мощные лапы и положил белую голову на колени девушки. В сверкающих темных глазах пса Розетта, как ей показалось, прочитала нежность и заботу.

— Не переживай, моя собачка. Я не могу встать. Может, я даже не сделаю этого. Ко мне вернется мужество, и я снова смогу распевать песенки. Однако я больше не хочу видеть Виктора Пикемаля. Этот парень тревожит мою душу.

Закончив свою исповедь, Розетта вытерла слезы и вернулась к приключениям отважных мушкетеров, ждавшим ее на страницах книги.

Мануарий Лезажей, на следующий день, пятница, 30 сентября 1881 года

Отправляясь в мануарий семьи Лезаж, Анжелина оделась с особой тщательностью. Благодаря неиссякаемой щедрости Жерсанды, которая вскоре должна была стать ее свекровью, у Анжелины образовался солидный гардероб. Бланка, запряженная в коляску, трусила по дороге вдоль Сала. Для этой поездки Анжелина выбрала серый бархатный костюм с приталенным жакетом и широкой юбкой. На ней был также шелковый фиолетовый шарф, скрепленный на шее серебряной брошью.

Розетта помогла ей причесаться, собрав волосы в высокий шиньон, подчеркивавший идеальный овал лица молодой женщины.

— Вперед, моя красавица, вперед! — крикнула Анжелина кобыле, которая до сих пор шла мелкой рысью.

Тучи рассеялись, и на чистом голубом небе ярко сверкало солнце. Листья некоторых деревьев уже пожелтели, а в воздухе явственно чувствовался едкий запах дыма, шедшего из труб соседней бумажной фабрики.

«Луиджи не одобрил моего решения, — думала Анжелина, вздыхая. — Он едва вымолвил пару слов, но я все прочитала в его глазах. И он попросил меня соблюдать осторожность. Но по отношению к кому? И когда? Когда я буду ехать в коляске или когда встречусь с Гильемом? Я обещала, что вернусь к обеду».

Последнее время Луиджи уделял много времени музыке, но ближе к вечеру он всегда навещал свою невесту или же она приходила ужинать на улицу Нобль.

«Но сейчас он должен пребывать в хорошем настроении. Он сочиняет, а музыка заставляет его забывать обо всем на свете».

Анжелина направила Бланку на узкую дорогу, ведущую в мануарий Лезажей. Вскоре она увидела остроконечную крышу башни, возвышавшейся на холме над подлеском.

Чем ближе подъезжала Анжелина к мануарию, тем сильнее ей хотелось повернуть назад, не встречаться с Клеманс и Гильемом. Тем более что она вполне могла столкнуться с Оноре Лезажем или Леонорой. Дважды она чуть было не уступила своему желанию, но каждый раз ее удерживали мысли об Эжене, тщедушном малыше, и увещевания отца Ансельма.

«Нет, я поеду в мануарий», — твердо решила Анжелина, взмахнув вожжами.

Бланка помчалась галопом и буквально влетела в просторный двор мануария. Кучер, выполнявший обязанности конюха, выскочил из конюшни и подбежал к коляске.

— Что, ваша лошадь закусила удила? — крикнул он, размахивая руками.

— Нет, вовсе нет. Просто это очень резвое животное, — ответила Анжелина. — Позаботьтесь о нем, я ненадолго.

Взяв саквояж и кожаную сумку, Анжелина вышла из коляски. В одном из квадратиков широкого окна она сразу же заметила лицо Гильема. Он, бледный, с искаженными страданием чертами лица, смотрел на нее словно завороженный. В то же мгновение на крыльцо вышла Клеманс. Она была в черном платье, а ее каштановые волосы были собраны на затылке под бархатной сеточкой.

— Анжелина, очень мило с вашей стороны приехать именно сегодня! — сказала Клеманс, спускаясь по ступенькам. — Не бойтесь, нас никто не потревожит. Свекор и муж уехали в банк, в Сали-дю-Сала. Там они и пообедают.

— Здравствуйте, Клеманс. Могу ли я прежде всего увидеть ребенка? — решительным тоном спросила Анжелина.

— Пожалуйста, я не вижу никаких препятствий. Сейчас я проведу вас в детскую. Хочу предупредить, что кормилица почти не знает французского языка. Она говорит на местном диалекте. Леонору это так раздражает, что она велит этой несчастной замолчать, едва та раскрывает рот.

— Разве можно так третировать кормилицу? Без ее молока Эжен наверняка умер бы. Здесь все крестьяне говорят на местном наречии, и это вовсе не позорно! Это язык наших предков, язык древней Окситании!

— Простите, дорогуша, но я не отношусь к этому с презрением.

Они прошли через вестибюль и стали подниматься по широкой лестнице, покрытой красным ковром. Дверь гостиной была закрыта. «Гильем знает, что я уже в доме. Он, вероятно, бесится из-за того, что я не направилась сразу к нему, — думала Анжелина. — Но сначала я должна осмотреть малыша».

Прекрасный дом был погружен в абсолютное молчание. Не было видно ни одного слуги, не было слышно детского смеха — словом, ни одного звука, которые обычно раздаются в большом доме поздним утром. Женщины шли по коридору второго этажа, украшенному картинами в резных позолоченных рамах. На картинах были изображены пиренейские пейзажи.

— Вы можете познакомиться с моей дочерью, — сказала Клеманс. — Она точная копия Жака.

— Я давно не видела вашего супруга. В последний раз это было, когда я выходила из коммунальной школы, а он гарцевал на пони на площади.

— Он очень изменился. Теперь у него есть усы, и он начинает лысеть. Он старший сын. В следующем феврале мы будем отмечать его сорокалетие.

С этими словами Клеманс открыла двойную дверь просторной комнаты, залитой солнцем. Стены были увешаны коврами в светло-зеленых тонах. Посредине стены были украшены чудесными фризами с цветочными мотивами, а на окнах висели занавески из розового муслина.

— Позвольте представить вам мадемуазель Лубе, — сказала Клеманс. — Это Ортанс, которая следит за нашими херувимами, а это Надин и Бастьен.

— Здравствуйте, мадемуазель, — отозвалась няня, невысокая седая женщина в белом фартуке.

— Здравствуйте, мадемуазель, — повторила приветствие темноволосая девочка со светло-зелеными миндалевидными глазами.

Анжелина ласково им улыбнулась, потом посмотрела на сына Гильема. Бастьен действительно был похож на Анри. Мальчик играл в мяч и не обратил на нее никакого внимания. Чуть в стороне сидела молодая женщина, которая кормила Эжена, прикрывшись платком. Анжелина подошла к кормилице.

— Здравствуйте, мадемуазель. Не волнуйтесь. Я посмотрю, как сосет ребенок, — сказала повитуха на местном диалекте, которым владела в совершенстве.

Удивившаяся, но тут же успокоившаяся крестьянка кивнула. И все же она стала пунцовой, когда элегантная гостья склонилась над ее грудью.

— Господи, да вы говорите на местном наречии! — прошептала ошеломленная Клеманс.

— Разумеется, — сказала Анжелина. — Если бы вы выросли в Испании или в Англии, вы, как я полагаю, знали бы язык родного края. А мы живем в Окситании.

Этой тирадой Анжелина скрепила свое родство с мятежным Жаном Бонзоном, который гордился своими предками катарами и своей фамилией, свидетельствовавшей о его связи со священнослужителями этой исчезнувшей религии. Пламя костров Инквизиции поглотило этих христиан, укрывшихся на юге Франции, в том числе и в отрогах Пиренеев. Однако многие горцы по-прежнему свято хранили воспоминания о том далеком времени.

Няня, уроженка долины Луары, как и Клеманс, нахмурилась. Что касается Надин, то она подошла к Анжелине и взглянула на младенца, придав лицу серьезное выражение, что было весьма комично.

— Мадемуазель, он совсем не набирает веса, — прошептала кормилица на местном диалекте. — А ведь у меня, черт возьми, много молока! Вот! Он наелся, но сейчас срыгнет.

— Дайте его мне.

Анжелина взяла на руки ребенка, легкого, как перышко, придала ему вертикальное положение и, поддерживая его за спинку, подошла к небольшому столику.

— Сейчас я осмотрю тебя с головы до пяточек, мой тщедушный пупсик, — прошептала она ему на ухо.

Ребенок был таким худым, что это вызывало тревогу. Он разительно отличался от трехмесячных малышей, какими они обычно бывают, — с круглыми щечками и пухлым тельцем.

«Как такое возможно? — спрашивала себя Анжелина. — Он должен поправляться, ведь его хорошо кормят».

— Он много плачет? — вслух спросила она.

— Господи, да только его и слышно! — пожаловалась няня. — К счастью, ночью он спит в спальне на третьем этаже вместе с кормилицей, иначе Надин и Бастьен не сомкнули бы глаз.

Анжелине никак не удавалось найти объяснение столь необычному случаю. Но тут она вспомнила о Луизе, дочери Фаншоны и почтальона, и решила, что выход из сложившегося положения найден.

— Надо попытаться перевести малыша на другую еду, — заявила она. — Я уже говорила мсье Лезажу, что, возможно, ребенку пойдет на пользу козье молоко. Вы должны будете его прокипятить, разбавив водой и подсластив медом. По-моему, этот малыш не переваривает грудное молоко.

— Но тогда придется рассчитать кормилицу! — сказала встревоженная Клеманс. — Кто будет заниматься Эженом? Не стоит рассчитывать на Леонору.

— Почему? Это ведь ее ребенок! Это она его родила!

— Она утверждает, что ребенок уродливый и что он обречен, и она не хочет привязываться к нему.

— Какой стыд! — громко воскликнула Анжелина. — В любом случае надо попытаться. Если Эжен почувствует себя лучше, вы сможете уволить кормилицу. Впрочем, она сможет перевязать грудь, чтобы молоко исчезло, и продолжать ухаживать за Эженом.

Но молодая крестьянка, немного понимавшая по-французски, возмутилась.

— Я не собираюсь делать так, чтобы мое молоко пропало! Я найду другое место, в лучшем доме, — заявила она с певучим акцентом, по-прежнему на местном диалекте.

Но поняла ее только Анжелина. Она перевела слова крестьянки нейтральным тоном. Рассерженная Клеманс вспылила:

— С меня довольно! В этом доме вся ответственность лежит на мне! Я одна управляю всем! Я распоряжаюсь, когда подавать трапезы, я выплачиваю жалование слугам, я успокаиваю жену Гильема… Я так больше не могу! О, надо же, она возражает! Одной заботой больше! Войдите! — воскликнула она, услышав стук в дверь.

На пороге комнаты появилась молодая служанка. Ее роскошные формы плотно облегало черное платье. Белый фартук с воланами был туго стянут на талии. Анжелина узнала женщину, которая с любопытством разглядывала ее на паперти собора после исповеди. Крошечный кружевной чепец украшал волнистые светло-каштановые волосы. В светлосерых глазах сверкали насмешливые искорки.

— В чем дело, Николь? — сухо спросила хозяйка дома.

— Мсье Гильем выказывает нетерпение. Он хочет, чтобы эта дама пришла к нему в гостиную вместе с мсье Эженом.

Анжелина не смогла сдержать улыбку при упоминании «мсье Эжена».

— Скажите, что я спущусь с ребенком, как только его запеленаю.

— Очень хорошо, — ответила Николь звонким голосом без всякого акцента.

Едва служанка вышла, как Клеманс дала волю своему раздражению.

— Ее, эту девку, нанял свекор. Но от нее нет никакого толку, она держится высокомерно и выполняет поручения только тогда, когда захочет. Подумать только! Видите ли, Николь приехала из Парижа. Конечно, она считает нас отсталыми людьми. Увы! Леонора привязалась к ней. Но, на мой взгляд, она совершает ошибку.

Анжелина, занятая малышом, рассеянно слушала Клеманс. Ей в голову пришла одна мысль относительно Эжена, и она намеревалась обсудить ее с Гильемом. Дав несколько советов кормилице, она вышла из детской с драгоценным свертком на руках. Клеманс, которой хотелось поговорить и даже посплетничать, последовала за ней.

— Анжелина, у меня есть все основания думать, что Николь спит с Гильемом, — тихим голосом призналась она. — У моего деверя парализованы лишь нижние конечности. Вы меня понимаете? Врач из Тулузы, с которым мы консультировались, был абсолютно уверен в том, что Гильем вновь может сделать ребенка.

Около лестницы Клеманс, раздосадованная молчанием повитухи, добавила злобным тоном:

— И мне кажется, что это Леонора уговорила Николь уступить моему деверю.

— Интимные подробности жизни буржуазных семей меня не интересуют, — оборвала Клеманс Анжелина. — Все это меня не касается. Я думаю только об участи этого несчастного ребенка. И вот еще что, Клеманс. Мне хотелось бы поговорить с Гильемом с глазу на глаз.

— Как вам угодно. Ну а что касается меня, то мне отвратительны похождения простонародья.

— У каждого свой вкус. Впрочем, для меня это не имеет значения. Я не принадлежу ни к одному из этих классов.

— А вы стали изображать из себя гордячку, теперь, когда обручились с аристократом!

— Меня не волнует, кто он такой! Я выхожу замуж за мужчину, которого люблю!

До первого этажа женщины больше не обменялись ни единым словом. Гильем нервно вздрогнул, когда увидел Анжелину с младенцем, прижавшимся к ее груди.

— Наконец-то! — воскликнул он с жалобной улыбкой на губах, разбившей сердце молодой женщины. — Сядь рядом со мной. Я распорядился подать чай с бергамотом и медовые пирожные.

В ответ Анжелина улыбнулась и села в широкое кресло, обтянутое гобеленовой тканью.

— Видишь, в каком плачевном состоянии я нахожусь из-за этого проклятого несчастного случая? Это огромное горе, не правда ли? Младший отпрыск семьи Лезаж должен прозябать до конца своих дней, здесь или там, где пожелают его родные. Впрочем, эта коляска последней модели позволяет мне перемещаться из гостиной в спальню. Отец пожертвовал курительной. Моя спальня там, справа. Она примыкает к маленькой гостиной, поэтому я слышу, как Клеманс играет на пианино.

Гильем говорил быстро, отчаянно жестикулируя, словно желая компенсировать этим неподвижность ног.

— Как Эжен? — спросил Гильем так же быстро. — Кормилица показывает мне его два раза в день. Он все такой же уродливый, но он мой сын, моя кровь.

— Я тебе уже говорила: настолько худой сосунок не может быть красивым. Если он поправится, то превратится в очаровательного пупса.

Смущенная Анжелина упорно смотрела на ребенка. Она была шокирована, увидев Гильема в халате, сидящим в инвалидном кресле с двумя большими колесами, с пледом на неподвижных ногах и без обуви. Она также заметила, что он пожирает ее взглядом и что его глаза налиты кровью, а зрачки расширены.

— Какая ты красивая! — вполголоса сказал Гильем. — Такая элегантная! Настоящая светская дама. Итак, ты выходишь замуж за Жозефа де Беснака. Мне сообщили. Новости разлетаются быстро. По крайней мере, о тебе я все знаю. Ты не собираешься выходить замуж за калеку. Но даже если бы я был здоров, ты предпочла бы его. Знаешь, я не сержусь на тебя! Я, будучи пленником этого средства передвижения, все обдумал. Ты заслуживаешь красивой фамилии и жизни в достатке. Когда искренне любишь человека, ты желаешь ему самого лучшего. Я хотел сказать тебе это в лицо, Анжелина.

— Гильем, прошу тебя! — запротестовала Анжелина. — Ты причиняешь мне боль. Если бы ты знал, как я страстно молила Бога о твоем выздоровлении, как я плакала, увидев тебя лежащим на мостовой! Но я благодарна тебе. Я никогда не забуду это объяснение в любви. Если бы этот несчастный случай произошел три года назад, в то время, когда ты был для меня всем, я бы связала свою жизнь с твоей, ухаживала бы за тобой, лелеяла бы тебя. Но судьба тасует колоду по своему усмотрению. Она решила иначе. Я счастлива. И я умоляю тебя не впадать в отчаяние. У твоих сыновей должен быть отец, которого они уважали бы. Даже сидя в этом кресле, ты можешь воспитывать их, учить их читать, следить за их играми. У тебя есть сиделка, как мне сказала твоя невестка. В хорошую погоду она может вывозить тебя в сад. Ты будешь гулять с детьми, показывать им цветы, бабочек, птичек…

По щекам Анжелины текли слезы сострадания. Гильем протянул руку и вытер их.

— Как странно! — сказал он. — У тебя на руках Эжен так спокойно спит. Обычно даже мне слышно, как он кричит, хотя чаще всего находится с кормилицей на втором этаже.

— Я хотела поговорить с тобой именно о нем. Это очень слабенький ребенок. Тем не менее он отчаянно цепляется за жизнь. Разумеется, он не наслаждается ею, но он энергично выражает свое недовольство. Гильем, мне кажется, ему не хватает любви, привязанности. Клеманс утверждает, что им никто не хочет заниматься. А вот ты, ты мог бы.

— Я?

— Да, ведь у тебя много свободного времени. Давай ему соску, держи на коленях или качай его колыбельку, говори с ним, люби его, поскольку мать им не интересуется.

— Послушай, Анжелина, за кого ты меня принимаешь? — проворчал Гильем. — Виданное ли это дело, чтобы мужчина изображал из себя кормилицу? Мало того, что я прикован к позорному столбу, так я еще должен кривляться, выставляя себя на посмешище?

— С каких это пор спасение сына стало кривлянием? Я думаю, это разумнее, чем приставать к Николь.

— Приставать к Николь? Кто тебе сказал эту чушь?

— А ты как думаешь?

— Моя дорогая невестка, пользующаяся абсолютной властью в этом доме. Нам была нужна разумная женщина, способная заменить мою мать. Да, Николь дарит мне ласки, и я ею доволен. Я даже нахожу в этом утешение. Леонора избегает меня? Бежит от меня? Тем лучше. Мне невыносимо ее видеть.

С этими словами Гильем налил чай в две чашки, стоявшие на круглом столике, и пододвинул к себе медный поднос, на котором лежал курительный прибор, также медный.

— Будешь ли ты делать то, о чем я тебя прошу, — продолжала Анжелина, — чтобы этот на самом деле очень спокойный ребенок почувствовал человеческое тепло? Я убедилась, что он спокойный, видя, как кормилица кормит его грудью. В остальное время он, как я полагаю, лежит в колыбельке?

— Наверно, — ответил Гильем, набивая трубку.

— Я не знала, что ты куришь.

— Я пристрастился к табаку на островах. Мой тесть дарил мне дорогие сигары, а вот кузен Леоноры курил гашиш. Я попробовал и мне понравилось. Я привез гашиш с собой. Он вызывает приятные, поразительные ощущения. Поэт Бодлер был большим любителем гашиша и воспел его достоинства в одном из своих произведений, в «Искусственном раю». Он умер в Париже лет тринадцать назад вследствие разгульной жизни. Но вот что забавно: в юности он тоже жил на Реюньоне.

— Не вижу ничего забавного, — резко сказала Анжелина. — Боже мой, Гильем, ты стал наркоманом! Нам рассказывали о последствиях курения гашиша, когда я училась в Тулузе. Теперь я понимаю, почему после своего возвращения ты показался мне другим, экзальтированным, нервным, болезненно обидчивым. И еще этот странный взгляд и красные глаза.

— Согласись, я имею право бороться с приступами ярости и как-то компенсировать боль от осознания своего нового статуса калеки. Я уже не пью, хотя другие на моем месте пили бы.

— Нет, ты не имеешь права опускаться! Подумай о своих сыновьях. О Бастьене, которого ты обожаешь и который отвечает тебе взаимностью, по словам Клеманс. И об Эжене, отвергнутом всей вашей семьей. Умоляю тебя, Гильем, я не знаю, как ты переносишь этот опасный наркотик, но избавься от своих запасов!

— Я курю только по вечерам, — уставшим голосом сказал Гильем.

Разъяренная Анжелина встала и положила Эжена его отцу на колени. Потом она вырвала изо рта Гильема трубку и бросила ее на столик.

— Мне лучше уйти, Гильем! Ты был честен, мне не в чем тебя упрекнуть. Но только я чувствую себя неуютно в вашем прекрасном мануарии. У меня такое чувство, что здесь все прогнило, погрязло в пороках. Твоя невестка озлоблена, няня хмуро на меня смотрит, несчастная кормилица выглядит потерянной. Что касается твоей супруги, то мне интересно знать, где она прячется, когда ты спишь с одной из служанок. Я нуждаюсь в свежем воздухе и общении с простыми людьми. Прощай. Но, главное, не забывай моих советов относительно малыша.

— Прощай, Анжелина! Возвращайся, когда захочешь. Ты даже не допила чай. Не можешь ли ты попросить Клеманс, которая наверняка подслушивала, стоя за дверью, прийти и забрать Эжена?

Гильем неумело держал малыша на руках. Доведенная до отчаяния, Анжелина взяла Эжена и решительно направилась к двери. Выйдя в коридор, она сразу же увидела Клеманс, притворявшуюся, будто вешает шляпу на вешалку.

— Проводите меня в комнату Леоноры, прошу вас! — сухо сказала Анжелина.

— Но… Анжелина…

— Никаких «но»! Я должна с ней поговорить.

— Учитывая все обстоятельства, жена моего деверя откажется говорить с вами.

— В конце концов, я не нуждаюсь в вашей помощи. Я знаю дорогу.

Анжелина устремилась к лестнице и стала быстро подниматься по ступенькам. Она полагала, что супруга Гильема по-прежнему занимает ту же самую комнату на втором этаже, справа по коридору. Возмущенная признаниями своего бывшего любовника, Анжелина забыла о правилах приличия и всяческих политесах. Сжав руку в кулак, она постучала в дверь.

— Кто там? Я не хочу, чтобы меня беспокоили! — раздался резкий голос.

Анжелина повернула ручку. Дверь не была закрыта на ключ, и она буквально ворвалась в комнату. Леонора лежала на кровати в розовой атласной ночной рубашке. Ее белокурые волосы рассыпались по подушке.

— Вы? — крикнула она. — Как вы осмелились сюда войти? И что вы сделали с моим ребенком?

— Вдруг он стал вашим ребенком? Вы оставили его умирать, лишили материнской ласки и заботы, но стоило мне взять его на руки, как он стал вашим ребенком! Мадам, ноги моей больше не будет в вашем мануарии. Поэтому я хочу сказать все, что думаю о вас. Возможно, ваш муж утверждал, что любит меня, меня и только меня одну. Возможно, это правда. Возможно, он вас бил. Но отныне, как мне кажется, Гильем не может причинить вам зла. После несчастного случая он стал калекой, его ум одурманен наркотиком, которым он, несомненно, злоупотребляет. Но почему вы вымещаете свою ненависть к нему на этом трехмесячном сосунке, вышедшем из вашего лона, сосунке, который борется за жизнь, как я объяснила Гильему? Я не могу, действуя законными методами, спасти ребенка, с которым вы так плохо обращаетесь. Но есть тот, кто стоит выше меня, кому рано или поздно вы будете вынуждены дать отчет в своих поступках.

— И кто же это? — с иронией спросила Леонора, раскрасневшиеся щеки которой выдавали ее смущение.

— Господь Бог! А теперь внимательно выслушайте меня. Я дала рекомендации Клеманс и вашему супругу. И не стану их повторять. Но вашему ребенку не хватает главным образом вас. Я знаю, что в буржуазных семьях считается хорошим тоном отдавать младенцев кормилицам. Забудьте о ваших принципах. Полюбите Эжена, лелейте его, пойте ему колыбельные. В Сен-Лизье я открыла кабинет повитухи. Надеюсь, что через месяц вы в сопровождении Клеманс или няни привезете ко мне малыша и что я найду его в добром здравии.

И Анжелина, под изумленным взглядом Леоноры, положила ребенка на кровать. Малыш проснулся и заморгал.

— Возьмите же его! — продолжала Анжелина. — И простите Гильема. Теперь меня не удивляет его странное поведение, но уже слишком поздно, чтобы помочь ему вновь стать тем человеком, которого вы когда-то любили. Что касается меня, то я скоро выхожу замуж. Таким образом, я больше не буду вашей соперницей. Прощайте, мадам.

Анжелина вышла. Ее сердце бешено колотилось в груди. Она быстро пробежала по коридору и буквально скатилась с лестницы. Леонора прислушивалась к звуку ее шагов. Потом она склонилась над сыном. Смущенная укорами нежданной гостьи, она с любопытством разглядывала малыша. В ней боролись два чувства: ненависть к красавице Лубе, великолепно выглядевшей в сером бархатном костюме, так шедшем к ее фиолетовым глазам с золотистыми ресницами, и нечто вроде горькой жалости к маленькому существу, ерзавшему на одеяле.

«Кем она себя возомнила, эта чертова повитуха? — возмущалась Леонора. — Она всего лишь тщеславная девка, кичащаяся своими знаниями. Правда, она удачливая. Она выходит замуж за дворянина, который, как говорят, очень привлекательный мужчина. Но однажды она дорого мне заплатит за все это!»

Несмотря на свои желчные мысли, молодая мать приподняла малыша и подложила свою руку под его головку. Он смотрел на нее своими почти круглыми темными глазами.

— Ты не такой уж мерзкий, — прошептала Леонора. — Спи, козявка, спи.

Леоноре пришла на память песенка, которую ей напевала няня-мальгашка в благословенные времена ее детства, прошедшего на Реюньоне. И она тихо запела, подавляя жгучее желание заплакать.

Сен-Лизье, в тот же день, в полдень

Анжелина испытала невероятное облегчение, вернувшись на улицу Мобек, где ее ждал Луиджи. Едва заслышав шум колес коляски, он открыл ворота, потом распряг Бланку и отвел ее в конюшню. Молодая женщина последовала за ним.

— Какая ты бледная! — встревожился Луиджи.

— Пустяки! Просто я вся на нервах! Но теперь я здесь, около тебя, и все остальное не имеет значения.

— Кобыла вся в мыле, — заметил Луиджи. — Ты, видно, устроила адскую скачку!

Анжелина мечтательно улыбнулась и сказала:

— Да, чтобы быстрее ускакать из ада! Луиджи, если бы ты знал, как все это ужасно!

Обтерев бока Бланки, Луиджи подошел к Анжелине. Она сразу же обняла его и уткнулась лицом в плечо.

— До такой степени? Любимая, да ты вся дрожишь!

Луиджи нежно обнял Анжелину и осыпал ее лоб и щеки легкими поцелуями.

— Успокойся! Здесь тебя никто не обидит. Я закончил играть на пианино в десять часов и пришел сюда, чтобы составить компанию Розетте. Я поддерживал огонь и готовил обед. Надо было также подмести.

Анжелина слушала Луиджи, завороженная его ласковым голосом, вновь поражаясь его преданности и щедрости.

— Ты редкая птица, — шутливым тоном сказала она, готовая расплакаться. — Мужчины не часто помогают по хозяйству. Совсем недавно я умоляла Гильема заняться своим вторым ребенком, но он возмутился. Я обо всем тебе расскажу, только чуть позже.

Луиджи понимал, что Анжелина взволнована до глубины души, и поэтому не стал настаивать. Когда они шли по двору, Анжелина повернулась к нему:

— Давай немного побудем вдвоем, Луиджи.

Анжелина поцеловала его в губы, и Луиджи страстно ответил на призыв ее шелковистых свежих губ. Пока Анжелины не было, Луиджи терзался ревностью, ведь она встречалась со своим бывшем любовником, отцом Анри. Ревновать было глупо, Луиджи это понимал, но он так боялся ее потерять! С каждым днем его любовь становилась крепче, и он, тот, кто некогда боялся тюрьмы брачных уз, с нетерпением ждал дня, когда по велению судьбы станет перед Богом и людьми мужем Анжелины и наконец будет обладать ее телом и душой.

— Луиджи, любовь моя, сын ветра! — шептала Анжелина, переводя дыхание. — Я так счастлива, что ты есть, что ты рядом со мной!

Он любовался ею, широко улыбаясь, и эта улыбка заставляла Анжелину таять от блаженства.

— Еще один поцелуй! — умоляюще прошептала она.

— Нет! Иначе я рискую нарушить свое обещание. Мне не хотелось бы разочаровывать отца Северина, хранителя наших добродетелей.

— Я тоже связана обещанием, — сокрушенно сказала Анжелина. — Тем хуже. Только один поцелуй!

Луиджи страстно, но нежно впился в ее губы, едва сдерживая неистовое желание.

Они упивались этой утонченной игрой, оба ошеломленные и опьяненные своим счастьем.

— Анжелина, любимая, — наконец сказал Луиджи, отстраняясь от нее, — я долго не выдержу, если ты будешь так мучить меня. Я мечтаю увидеть тебя обнаженной, воздать должное твоей груди, спине, каждой частичке твоего тела. Ты, должно быть, такая красивая! Мне предстоит найти столько сокровищ!

— Ты будешь разочарован, — смеясь, ответила Анжелина. — Возможно, под прекрасными туалетами скрывается нечто отталкивающее.

— Глупышка! — проворчал Луиджи, рассмеявшись. — Пойдем обедать, ты наверняка проголодалась.

Они прошли через двор, взявшись за руки. У Розетты, которая видела их в окно, защемило сердце. Она радовалась их счастью, но оно будило в ней горькие сожаления. Она никогда не пройдется так, связанная глубоким чувством с молодым человеком, который будет испытывать к ней не менее сильное чувство. Тем не менее Розетта прогнала черные мысли, и они все трое оживленно разговаривали за обедом.

Анжелина рассчитывала провести весь день в обществе своего жениха, но судьба распорядилась иначе. В тот момент, когда она предлагала Луиджи прогуляться вместе с Анри, чтобы набрать каштанов или лесных орехов, в ворота позвонили. Анжелина побежала открывать, поскольку услышала крик:

— Повитуха Лубе, на помощь!

Луиджи бросился вслед за Анжелиной. Они увидели супружескую пару, одетую во все черное. Муж поддерживал жену, согнувшуюся чуть ли не до земли. За ними стоял мальчик лет десяти, державший осла за поводок. Животное было запряжено в повозку, груженную мебелью, корзинами с бельем и кухонной утварью.

— Что случилось? — спросила Анжелина.

— У моей жены отошли воды, — объяснил взволнованный будущий отец. — Мы обедали в таверне, там, на площади. Хозяйка дала нам ваш адрес, дело в том, что мы переезжаем. Мы издалека, из Лавелане.

— Идемте же! Мадам, я осмотрю вас в своем кабинете. Луиджи, скажи мальчику, пусть заведет осла и повозку во двор.

Анжелина довела пациентку до диспансера, где царили идеальный порядок и удивительная чистота.

— Можно подумать, что это больница, — пробормотала женщина.

— Я принимаю здесь своих пациенток как повитуха. У вас сильные боли?

— Да, я вся дергаюсь, такое впечатление, будто мне в спину втыкают раскаленные колья.

— Господи, неужели вам пришлось и такое пережить? — рассмеялась молодая женщина, надевая халат и повязывая голову платком.

— Нет! Конечно нет! А вы чудная!

Анжелина добилась своей цели. Незнакомка расслабилась и даже улыбнулась. Ее муж ходил взад и вперед перед стеклянной дверью.

— Я буду держать вас в курсе, мсье, — сказала ему Анжелина, задергивая занавески.

Она приступила к осмотру, довольная, что инструменты тщательно простерилизованы, что есть все необходимое. Вдруг пациентка хрипло закричала:

— Ой, как больно! Гораздо больнее, чем раньше!

Анжелина задрала ее юбку из серой саржи и нижнюю юбку и расстегнула панталоны. Одна деталь вызывала у Анжелины одобрение: эта женщина имела правильные представления о гигиене, что было редкостью.

— Боже мой! — тотчас воскликнула Анжелина. — Я вижу волосики ребенка! Он выходит, мадам! Тужьтесь, мадам…

— Да, да…

— Ну, давайте! Осталось немного!

Не прошло и пяти минут, как Анжелина приняла ребенка, который тут же расплакался.

Никогда прежде в практике Анжелины не встречались столь легкие, столь быстрые роды.

— У вас девочка, мадам. Судя по всему, она весит около трех килограммов. Я редко ошибаюсь. Но я взвешу ее позже.

— Ну и хорошо. Я меньше страдала, чем в первый раз, когда рожала мальчугана, того, что сейчас на улице. Хоть верьте, хоть не верьте, но ему восемь лет. Все дают ему года на два больше.

— Согласна с вами, — ответила Анжелина, перерезая пуповину. — Смотрите, вот ваша малышка. Сейчас я принесу теплую воду и обмою ее и вас. Я вернусь прежде, чем отойдет послед. Если вы почувствуете боль, дышите ровно. И не бойтесь, это может длиться несколько минут.

Анжелина выбежала из диспансера.

Мужчина и его сын, стоявшие около повозки, с тревогой посмотрели на нее.

— У вас прелестная девчушка, — сообщила им Анжелина. — Скоро вы ее увидите.

Анжелине не пришлось входить в кухню. Ей навстречу выбежал Луиджи с тяжелым чугунным котелком. Котелок всегда стоял на треноге, под которой горел огонь, чтобы с утра до вечера в доме была горячая вода.

— У тебя есть холодная вода? — спросил Луиджи.

— Разумеется! Какой ты милый!

— Ведь Розетту кто-то должен заменить! Но она уже скоро встанет. Признаюсь, именно она посоветовала мне отнести тебе котелок.

— Хватило бы и ведра. Осторожно, не ошпарься.

— Сразу видно, что вы поженились недавно, — заметил счастливый отец.

Они, смутившись, заговорщически улыбнулись. Но Анжелине предстояло еще много дел. Войдя в диспансер, она увидела, что ее пациентка, задержав дыхание, кусает губы.

— Вот и я, мадам. Сейчас у вас отойдет послед. Не напрягайтесь, это не больно.

Анжелина приняла плаценту в эмалированный таз и стала всматриваться в нее, как ее учили в больнице Тулузы. Несмотря на легкие роды, одно небольшое несоответствие не давало ей покоя. И тут, словно в подтверждение мыслей Анжелины, раздался голос женщины:

— Послушайте, мне она кажется странной, моя малышка.

— Как это — странной?

— Ее лицо, оно не такое, как у всех…

Охваченная тяжелым предчувствием, Анжелина склонилась над младенцем, пристально вглядываясь в черты его лица. Действительно, у новорожденной было плоское лицо, косой разрез глаз, сами глаза навыкате, желтый цвет кожи, толстая шея и деформированная грудная клетка. К горлу повитухи подкатил ком, и она принялась лихорадочно рыться в памяти. Во время учебы мадам Бертен, главная повитуха больницы Святого Иакова, рассказывала им о младенцах, неправильно развивающихся в утробе матери. Это отклонение описал французский врач-психиатр Жан-Этьен Эскироль[30]. Английский врач Джон Лэнгдон Даун назвал этот синдром монголоидным идиотизмом, поскольку больные имели внешнее сходство с народами Монголии[31].

— Что с ней? — заволновалась мать.

— Мне страшно произносить это вслух, мадам.

— В моей родной деревне, в Леране, был мальчишка, родившийся дурачком. Он так и не научился говорить. Он только смеялся. Рот у него всегда был открыт. Прошлой зимой родители похоронили бедняжку. У него был порок сердца. Скажите, а моя дочь, она не дурочка?

— Мадам, надо проконсультироваться с врачом. Я не специалист в этой области. Сколько вам лет?

— Сорок три. Не слишком подходящий возраст, чтобы рожать, но мы с мужем были так счастливы! Я хотела иметь дочурку. О, Пресвятая Дева! Что он подумает, мой муж?

Смущенная Анжелина гладила младенца по темным волосам. Она искала слова поддержки, чтобы хоть как-то утешить опечаленную пациентку, плакавшую горючими слезами.

— Беда не приходит одна… — прошептала женщина. — Нам пришлось уехать из Лавелане, потому что Робер потерял работу на фабрике по изготовлению роговых гребней. Нам сказали, что здесь требуются рабочие на крупную бумажную фабрику. И вот мы покинули дом, где прожили десять лет, и приехали сюда.

— А где вы будете ночевать сегодня?

— Мы устроимся — натянем холст над повозкой, вот и кров. Мы уже две ночи спим под открытым небом. Робер решил продать осла, наше славное животное.

— Не удивительно, что ваш ребенок так стремительно появился на свет. Весьма неосмотрительно трястись в повозке на таком большом сроке. Мадам, сегодня вы будете спать на хорошей кровати, ваш сын и муж тоже. На втором этаже у меня есть комната для пациенток. Для вашего мальчика мы поставим там походную кровать. Вам нужно отдохнуть и съесть чего-нибудь горячего.

— Но у нас нет ни одного су! Чем мы вам за все это заплатим?

— Вы мои гости. Завтра я попрошу доктора Бюффардо, которому доверяю, осмотреть вашу дочурку. Он сумеет поставить диагноз. Пока же не стоит волноваться. Давайте познакомимся. Как вас зовут?

— Ирена. Мадемуазель, от всей души благодарю вас! Вы такая добрая, такая щедрая! А как ваше имя?

— Анжелина.

— Анжелина… Это имя так подходит вам! Вы такая же красивая и нежная, как ангел.

— Вы льстите мне. Я не лучше других. Прошу вас, не плачьте. У меня в сундуке лежат детские вещи. Мы запеленаем малышку, а затем я сообщу вашему мужу о том, что вы согласились остаться здесь.

— Объясните ему, ну, насчет малышки…

— Это мой долг, и я его исполню. А вы отдыхайте.

Анжелина решительным шагом вышла из диспансера и, озаряемая лучами солнца, направилась к мужчине, который пристально смотрел на нее. Он ни на мгновение не мог заподозрить, насколько ей было тяжело, как она страшилась сообщить ему плохую весть. Но он все понял по ее большим фиолетовым глазам.

— Господи Иисусе! Какие-нибудь неприятности? — дрожащим голосом спросил он.

— Ваша супруга чувствует себя хорошо, дочь тоже. Но я думаю, что этот ребенок… ребенок отличается от других детей. Возможно, у нее монголизм.

— И что? Плевать! Мы все сделаны из разного теста. Это моя малышка, и я хочу видеть ее и поцеловать. Нам ее послал добрый Боженька, и мы будем любить ее такой, какая она есть.

— В таком случае идите и поцелуйте их обеих! — воскликнула Анжелина.

Анжелина сквозь слезы смотрела, как мужчина устремился к диспансеру. Тут на ее плечо легка мужская рука. Это был Луиджи.

— Я дал перекусить этому восьмилетнему крепышу, который все время дразнил Спасителя. Он разговаривает с Розеттой, поглощая все твои запасы сыра. Им негде ночевать. Мы могли бы приютить их, как ты думаешь?

Акробат улыбался. Его темные глаза были полны сочувствия. И вдруг Анжелина расцвела.

— Ты, ты! Ты тот, кто должен жить вместе со мной, ты тот, кем я буду всегда гордиться! Я буду с гордостью называть себя твоей супругой, Луиджи! Спасибо, спасибо!

Анжелина обвила его шею руками, опьянев от счастья, напитанного ароматами рая. Для нее сейчас не имел значения союз их тел, который рано или поздно они скрепят. Ей был важен лишь крепкий союз их душ. Их родственных душ.

Глава 18

Золотая осень

Сен-Лизье, улица Мобек, в тот же день, поздним вечером

Приближалась полночь. Анжелина и Луиджи лежали на кровати молодой женщины, которая, прижавшись к плечу своего жениха, подробно рассказывала ему о своем визите в мануарий Лезажей. Слабый свет свечи падал на стены, выкрашенные в охровый цвет, старый деревянный сундук, потемневший от времени, небольшой угловой камин и массивный шкаф, сколоченный отцом Адриены Лубе несколько десятков лет назад.

— Так значит, Гильем пристрастился к гашишу. — Акробат вздохнул. — И ты этим объясняешь его странное поведение? Возможно, ты права. Надо спросить у доктора. Признаюсь тебе, я никогда не встречал мужчин, курящих гашиш, даже в Барселоне. Впрочем, я не был близок ни к светскому обществу, ни к аристократическим кругам.

— Я заглянула в словарь Жерсанды, когда ходила за одеялами для наших гостей. В общем, он курит индийскую коноплю. На Востоке ее называют травой факиров. Она вызывает причудливые видения, человек становится как бы невменяемым.

— Таким образом, несчастный случай произошел не по твоей вине, — успокоил Анжелину Луиджи.

— Я только и делаю, что твержу себе об этом. Я сразу же испытала огромное облегчение, но меня очень беспокоит судьба этого несчастного ребенка, малыша Эжена.

Луиджи еще крепче прижал Анжелину к себе и поцеловал в лоб. Он чувствовал, что она устала, что ее снедает тревога.

— Ну, успокойся! Сегодня ты сделала все, что было в твоих силах, и заслужила право на отдых. Думаю, ты преподала хороший урок Леоноре Лезаж. Теперь она будет уделять внимание своему малышу. Признайся, мы провели чудесный вечер. Твоя картошка с салом была восхитительна, Робер прекрасно играет на аккордеоне, а его отпрыск то и дело смешил Розетту.

Анжелика нежно улыбнулась. Прежде чем ответить, она прижалась щекой к щеке Луиджи, выпрашивая поцелуй.

— Нет, нет и нет! — тихо возразил он. — Это слишком опасно. Потихоньку ты заманила волка в овчарню, прекрасно зная, что я могу тебя покусать. Я не уверен, что смогу сопротивляться, лежа на этой кровати, на которой ты провела столько одиноких ночей, мечтая обо мне!

— Какой ты самодовольный! — прошептала она.

Они оба старались говорить тихо: Ирену, пациентку Анжелины, устроили в соседней комнате — комнате Розетты, а Робер, ее муж, спал вместе с сыном по имени Пьеро в недавно отремонтированной маленькой комнатке.

— Какие чудесные люди! — тихо сказала Анжелина. — Как они трогательно относятся к своей дочери, несмотря ни на что! Этот ребенок никогда не станет таким, как другие дети. Она будет отставать в умственном развитии, у нее появятся проблемы со здоровьем. Но они ее любят и выбрали для нее такое красивое имя.

— Анжела! Напоминает твое имя.

— Я очень тронута, Луиджи. Мне хотелось бы им помочь. Я ненавижу просить у вас денег, у мадемуазель Жерсанды и у тебя, но на берегу реки, на дороге, ведущей в Ториньян, сдается домик. Чтобы оттуда добраться до бумажной фабрики, достаточно перейти через мост. Вы могли бы заплатить владельцу задаток. Владелец — старый мсье, живущий в богадельне, поскольку не может сам обслуживать себя.

— Хорошая мысль! Пьеро будет прыгать от радости. Я видел, что он расстроен из-за того, что не сможет ходить в школу. Не думай ни о чем. Я сам улажу это дело.

— Спасибо, Луиджи. Ты такой щедрый! Как и твоя мама, которая всегда спешит прийти на помощь. А теперь вот что. Я не успела тебе сказать, что мой дядюшка Жан Бонзон прислал мне письмо, я получила его сегодня утром. Он хочет, чтобы мы навестили его. Не известно как, но он узнал о нашей помолвке и, разумеется, хочет познакомиться с тобой. Мне же доставит огромное удовольствие поездка вместе с тобой в горы, на хутор, раскинувшийся над Бьером. Мой дядюшка тебе понравится. Он вольнодумец и вообще незаурядный человек. Я сразу же сказала ему, что Анри — мой сын. Господи! Это было прошлым летом, когда я совершила ужасную ошибку, выдав тебя полиции.

— Тише! — сказал Луиджи. — Забудь о том времени. Не стоит предаваться плохим воспоминаниям. Я вел себя вызывающе. Ты так очаровала меня, что я постоянно дразнил тебя, словно защищаясь от страсти, которую ты во мне вызывала. По сути, я был идеальным подозреваемым.

Анжелина вздрогнула, вспомнив о том, какую тревогу испытала прошлым летом, узнав о гнусных преступлениях.

— Ты прав, надо об этом забыть. Все позади. Ну, ты поедешь со мной к дядюшке?

— Разумеется! Туда или в любое другое место, но я последую за тобой по всем дорогам земли, моя ненаглядная.

Луиджи любовался профилем Анжелины, достойным античных статуй. Он наблюдал за игрой света на золотисто-рыжей пряди и на ресницах. Блузка Анжелины была расстегнута, частично обнажая грудь. Луиджи отвел глаза.

— Почему мы должны выполнять волю наших духовников? — прошептал он ей на ухо. — Плотский грех — самый приятный, самый безобидный. Разве плохо полюбить друг друга, раз уж мы скоро поженимся?

— Луиджи, на меня наложена епитимья. Я должна оправдать доверие отца Ансельма.

— Но ты пригласила меня в свою комнату. Анжелина, моя любимая, ты дергаешь черта за хвост!

Луиджи, наклонив голову, поцеловал Анжелину в губы и расстегнул блузку до конца. Его окутал приятный аромат лаванды, исходивший от белья и тела молодой женщины.

— Давай позабавимся, не переходя границ, определенных нам этими строгими господами в сутанах, — предложил Луиджи.

Анжелина молча согласилась, полностью отдаваясь этим упоительным ласкам. Луиджи обнажил ей грудь, и сразу же молочно-белая кожа засверкала, отражая пламя свечи.

— Разве грешно любоваться произведением искусства? — продолжал Луиджи. — Господи, да твои груди совершенны! Такие круглые, упругие, роскошные. Теперь распустим волосы. Ты такая красивая, моя любовь!

Луиджи заставил Анжелину сесть и стал распускать пучок, кладя шпильки на прикроватный столик.

— Этой ночью мне хотелось бы просто на тебя смотреть, словно я художник, которому ты будешь позировать полуобнаженной.

Луиджи гладил роскошные темно-рыжие волосы, которыми так часто восторгался. Он снял с Анжелины блузку и вышитую нательную рубашку. Она покорно позволяла ему все, хотя не могла унять внутреннюю дрожь.

— Ты очень красивая! — восхищался Луиджи. — Отныне меня будет преследовать это видение!

Кончиками пальцев он провел по ее грудям и плечам и стал ласкать соски цвета спелой малины. Наконец он добрался до спины и спустился к выемке, едва угадываемой под корсажем юбки.

— Это пытка! — простонала Анжелина. — Поцелуй меня, прошу тебя, поцелуй…

— Для кого пытка? — прошептал Луиджи, целуя ее в шею. — Я обожаю эту пытку.

Анжелина, бросив на Луиджи сладострастный взгляд, перешла к активным действиям и принялась расстегивать его рубашку. Затем она сняла ее и развязала кожаный шнурок, которым были стянуты черные волосы акробата на затылке.

— Теперь мы на равных, мсье де Беснак, — сказала она.

— Но я не такой привлекательный, как ты…

— Сейчас я это проверю.

Своими теплыми ладонями она провела по его гладкой смуглой коже. Он, задыхаясь от восторга, закрыл глаза.

— Какая опасная игра! — Анжелина вздохнула. — Близкая к плотскому греху!

Луиджи, прижав Анжелину к себе, впился в ее губы. Их тела слились воедино. Они никак не могли оторваться друг от друга, чтобы положить конец этому поцелую, который пробуждал в них пылкие чувства, заливал волнами небывалого желания. Луиджи первым потерял голову. Он поднял юбку Анжелины и нетерпеливо просунул дрожащую руку между ее ног, пытаясь отыскать потаенную женскую чашу, такую сладостную и нежную, которую он собирался испить на пике наслаждения. Но нет, не сейчас!

Случай спас их от плотского безумия, готового поразить обоих. В соседней комнате заплакал младенец. Это был пронзительный плач, на который отозвалась Ирена.

— Ну, ну, малышка, ну… — повторяла она и вдруг замолчала.

Анжелина, насторожившись, отпрянула от Луиджи. И тут раздался крик:

— Повитуха Лубе, быстрее! — кричала обезумевшая от ужаса мать.

— Боже мой! Луиджи, моя блузка! — засуетилась Анжелина. — Главное, не шуми, прошу тебя! И вообще тебе лучше уйти. До завтра… Пройди через диспансер.

Луиджи кивнул. Анжелина бросилась своей пациентке на помощь в довольно растрепанном виде. От огарка свечи исходил слабый желтоватый свет.

— Ирена, что случилось?

Прибежал Робер в полосатой пижаме, босиком. Он склонился над своей супругой, качавшей младенца, лицо которого стало пунцовым.

— Она сосала грудь, как вдруг остановилась и закричала. Потом она начала задыхаться. Посмотрите, она не дышит! Господи Иисусе, сжалься над нами! Оставь нам Анжелу, нашу бедную малышку!

Анжелина решительно забрала ребенка у матери. Она перевернула малышку вниз головой, держа ее за щиколотки левой рукой, а правой принялась похлопывать по спине, между лопаток. Изо рта маленькой девочки сразу же потекла слизь.

— Ее бронхи еще не полностью очистились от слизи. Так бывает у большинства новорожденных. Это моя вина. Я не слишком внимательно осмотрела ее.

Анжелина перевернула Анжелу и прижала ее к груди.

— Ну, не корите себя, мадемуазель Анжелина, — сказал мужчина. — Вы со своим женихом и так изрядно потрудились, чтобы устроить нас на ночлег и накормить. А уж ваша служанка со сломанной ногой…

Каждый раз, когда Розетту называли ее служанкой, Анжелина возмущалась. Но сейчас, не спуская глаз с младенца, она решила, что при первой же возможности объяснит этим людям, как она на самом деле относится к Розетте.

— Теперь малышка хорошо дышит, — сказала Анжелина. — Если она заснет, положите ее на бочок рядом с собой.

Робер взял дочь на руки и стал целовать ее.

— Моя малышка, ты так напугала своего папу! Оставайся с нами, Анжела, слышишь? Вот увидишь, ты будешь счастлива.

Ирена плакала, прижимая руку к сердцу.

— Святая Мадонна, я думала, что она умрет у меня на руках! — бормотала она. — Простите меня, мадемуазель! Я так кричала! Наверно, я вас разбудила.

— Нет, я не спала. Вы правильно сделали, что позвали меня. И без колебаний зовите снова, если заподозрите неладное. Я обязательно приду.

В маленьком доме на улице Мобек воцарилась тишина. Анжелина вернулась к себе в комнату. Луиджи ушел. Анжелина села на край кровати, дотронулась рукой до красного стеганого одеяла и стала вспоминать, как они, прижавшись друг к другу, слились воедино, словно их тела притягивала неведомая сила. «Моя любовь, с тобой все становится прекрасным и простым. Ты такой нежный, предупредительный, на редкость любезный! Ты излечил все мои раны».

Анжелина легла и задула свечу. Ее мысли потекли в ином направлении, теперь она думала о Робере и Ирене, этих простых людях. Да, у них не было денег, но они были невероятно щедрые, чистые, как бриллиант, способные безмерно любить свою не совсем нормальную дочку. Анжелина сравнила их с супругами Лезаж и в темноте брезгливо поморщилась. Эти двое купались в золоте в стенах роскошного мануария, где все было нарочито выставлено напоказ, но были лишены самого главного, на взгляд молодой женщины, — сострадания и снисхождения к обездоленным.

«Как я могла любить Гильема? Как я могла мечтать выйти за него замуж? — думала Анжелина. — Если бы это произошло, стала бы я жестокой, озлобленной, презирающей всех? Не думаю. В любом случае, все уладилось. После стольких лет страданий я познала удивительную сладость счастья».

Она заснула одетой, с распущенными волосами и с блаженной улыбкой на губах.

А в кухне Розетта никак не могла уснуть. Сидя в кровати, она пыталась читать при свете керосиновой лампы. Она с трудом разбирала текст и долго преодолевала страницу за страницей. Некоторые слова были ей незнакомы. Но сегодня вечером она упрямо читала, чтобы прогнать беспокойные мысли.

Она слышала, как плакала новорожденная. Когда воцарилась тишина, Розетта нашла строчку, от которой ее оторвал неожиданный плач. Однако вскоре взгляд девушки стал мечтательно блуждать по комнате. В кухне все было убрано, и на нее действовала успокаивающе привычная обстановка: последние языки пламени в очаге, букет роз на буфете, белая овчарка, лежавшая на пороге, как верный страж…

«Можно подумать, что ничего не произошло! Как странно!» — подумала Розетта.

А ведь вторая половина дня выдалась хлопотной! Розетта, сидевшая в кресле, познакомилась с Робером и его сыном Пьеро. Она взяла на себя труд подсказывать Луиджи, что надо сделать по хозяйству, раздосадованная своей неподвижностью и невозможностью быть полезной. К счастью, со своего места она могла видеть двор и наблюдать за поведением всех и каждого. Вид повозки, груженной убогим скарбом бедной семьи, взволновал ее до глубины души, а вот осел, искавший травинки между плитами, позабавил.

«Но я же помогала на кухне! — вспомнила Розетта. — Ведь это я почистила картошку и нарезала лук».

Она закрыла книгу. Как и на Анжелину и Луиджи, на нее тоже произвела сильное впечатление человечность Робера, ставшего отцом ребенка, который родился с серьезным пороком, но о котором он отзывался с удивительной нежностью. Пьеро от себя добавил, морща свой вздернутый нос:

— Никто не будет смеяться над моей сестрой. Я сумею ее защитить. Первому, кто обидит ее, я набью морду!

Этот коренастый и очень смышленый для своих восьми лет мальчуган проявлял неподдельный интерес к Розетте. Он постоянно спрашивал, не нужно ли ей что-нибудь, не доставляет ли ей страданий сломанная нога. В нем Розетта словно обрела своего брата Реми, которому было столько же лет в тот последний раз, когда она видела его. Реми унес вихрь нищеты. Розетта часто представляла, как Реми бродит по высокогорным пастбищам, без теплого пальто, даже без сабо.

«Я должна быть мужественной! — сказала себе Розетта, гася лампу. — Вчера я чувствовала себя несчастной из-за Виктора Пикемаля и всего того, что случилось со мной. Но будет лучше, если я стану смотреть в будущее, всегда вперед, а не назад. Я буду учиться, много учиться. Возможно, когда-нибудь я стану учительницей. Я буду учить детей прекрасному, я буду читать им стихи Виктора Гюго. Надо же, а я ведь не обратила внимания на то, что Пикемаль носит имя великого писателя, как утверждает Анжелина. Ну, если он вернется, этот юноша, мне будет о чем с ним поговорить. Я больше не буду сгорать со стыда, нет, не буду. Ведь Робер не стыдится своей несчастной малышки с раскосыми глазами».

Приняв это решение, Розетта вздохнула и стала молиться. Теперь она изливала свою душу Пресвятой Деве Марии, а также Иисусу, который умеет прощать и любить. Отец Ансельм говорил с ней о Христе, о его великом милосердии и подарил ей Новый Завет.

— Поскольку ты учишься читать, мое дорогое дитя, эта книга вернет твоей душе спокойствие, — сказал он, улыбаясь. — Это история жизни Христа.

Розетта лишь два раза открывала книгу, но очень берегла ее, прятала на ночь под подушку. Благодаря святой книге ей больше не снились кошмарные сны. Во всяком случае, она так думала.

В ущельях Пейремаля, среда, 5 октября 1881 года

Коляска добралась до Керсабанака — реки, образуемой слиянием Арака и Сала. Прозрачные воды текли по руслу, устланному коричневым галечником и усеянному скалистыми глыбами, вокруг которых пенились волны. Именно здесь проходил железнодорожный путь, связывавший Сен-Жирон с бальнеологической станцией Олю.

— Мы могли бы приехать сюда на поезде, — заметил Луиджи.

— А потом? Нам пришлось бы идти пешком километров десять, да еще и с вещами. Но мне хотелось бы, чтобы ты когда-нибудь пригласил меня в Олю. Он славится превосходными ресторанами, которые часто посещают курортники.

Анжелина радостно рассмеялась, такая красивая в соломенной шляпке, украшенной фиолетовой лентой. Этим утром она была счастлива и шутила, возбужденная, словно ребенок, отправляющийся на каникулы.

— Смейся, моя любимая! Ты еще прекраснее, когда радуешься! — нежно откликнулся Луиджи. — Мы поедем туда, куда ты пожелаешь. Я не утратил вкуса к путешествиям.

Луиджи остановил Бланку, поскольку навстречу им ехал дилижанс, который тянули четыре вороные лошади. Это был один из тяжелых экипажей, курсировавших два раза в день между Масса и Сен-Жироном. Анжелина часто ездила на дилижансе, чтобы навестить сына, жившего у кормилицы в Бьере.

— Надеюсь, наши подарки понравятся тетушке и дядюшке, — сказала она, кладя руку на бедро Луиджи.

— Твоим горцам трудно угодить! — проворчал Луиджи. — Знаешь, думая о встрече с Жаном Бонзоном, я немного волнуюсь. Твой отец по-дружески ко мне относится, но каким найдет меня этот человек?

— Это будет сюрпризом. Я прочитала тебе его письмо. Он ликует при одной мысли, что ты будешь топтать своими ногами навоз. Но он будет разочарован, увидев, как ты одет.

— Я и не собирался представляться ему как Жозеф де Беснак!

Собираясь в поездку на хутор Ансену, акробат оделся по своему вкусу. Черные кожаные сапоги, купленные у старьевщика, доходили ему до колен, брюки были сшиты из грубого коричневого бархата. Он также надел белую рубашку и кожаный жилет. Дополняла наряд широкополая фетровая шляпа.

— Ты мне нравишься именно таким, — сказала Анжелина, быстро целуя Луиджи в губы. — Ведь тогда в Тулузе, на берегу канала, я увидела тебя в этом наряде.

Луиджи пустил кобылу рысью, немного смущенный поцелуем, столь же легким, как касание крыла бабочки. После перекрестка дорога стала каменистой. И хотя по ней часто ездили повозки и экипажи, ухабов было достаточно. От Луиджи требовалась повышенная бдительность, тем более что эта модель коляски была приспособлена исключительно для городских улиц.

— Ты уверена, что мы без труда взберемся по дороге, ведущей к хутору? — забеспокоился он.

— Да, если поедем шагом. Но нам придется остерегаться волков и медведей…

— Если ты хочешь меня испугать, то не трать свои силы зря, моя любимая. Я спал в горах, в непроходимых лесах, и никогда ни один зверь не напал на меня.

— Знаю. Просто мне хотелось бы взять с собой Спасителя. Я навязываю овчарке странную жизнь. Спаситель любит резвиться на свободе, бегать по лесам.

— Он хороший сторож. Своим присутствием он будет подбадривать Октавию и мою мать, — напомнил ей Луиджи. — И особенно Анри. Ты не жалеешь, что тебе пришлось оставить своего малыша?

Фиолетовые глаза Анжелины затуманились, и Луиджи пожалел, что задал ей этот вопрос. Однако через мгновение она призналась:

— Да, немного жалею. Но я приняла решение, все хорошо обдумав. Погода может измениться, дорога длинная, а соседка может родить со дня на день. Мне было бы не по себе. К тому же такие маленькие дети не любят перемен. Он привык к твоей матери и Октавии. А еще он любит Розетту и пойдет к ней в гости.

Они продумали все до мелочей, чтобы уехать из Сен-Лизье со спокойным сердцем. Робер и Ирена по-прежнему жили на улице Мобек. Анжелина во всем полагалась на них и была довольна, что у семьи есть крыша над головой.

— Я не уехала бы, если бы Ирена не оправилась так быстро после родов, — добавила Анжелина. — У этой женщины железное здоровье. Она поднялась, как только смогла. Малышка хорошо сосет и уже набирает вес.

Доктор Бюффардо был непреклонен в своем диагнозе: маленькая Анжела страдает монголизмом. Однако, несмотря на столь суровый приговор, он нашел ребенка крепким и довольно развитым.

— В моей практике было три подобных случая, — заявил доктор. — Я не согласен со светилами медицины, считающими таких детей идиотами. Некоторые дети с таким диагнозом умеют выражать свои мысли. Они вырастают веселыми и очень преданными, если, разумеется, родители не обращаются с ними, как с тупицами.

Супруги заверили доктора: их дочь вырастет в атмосфере любви. Анжелина не могла думать о них без слез.

— Извини меня, пожалуйста, — сказал Луиджи. — До сих пор ты была такой веселой, а сейчас вдруг задумалась.

— Ничего страшного. Я думала об Анжеле, но в основном об Октавии. Мы слишком много от нее требуем.

— О, ты преувеличиваешь, поскольку Октавия сама предложила свои услуги! — напомнил Луиджи.

— Возможно, ты прав. Но Октавия должна еще заниматься Розеттой, поскольку та не может приводить себя в порядок без посторонней помощи. Ведь не попросишь же об этом Робера или Пьеро. А на улице Нобль Октавия должна следить за Анри, купать его, кормить.

— На мой взгляд, моя дорогая мать не такая уж и беспомощная! — возмутился Луиджи. — Анжелина, мы возвращаемся в субботу. Я уверен, что во время нашего отсутствия все будет хорошо. В эти дни никто рожать не собирается.

— Порой за мной приезжают неожиданно, приглашают к женщинам, которых я не знала до родов. Именно по этой причине мой диспансер может быть таким полезным. Мне хотелось бы осматривать будущих пациенток до решающего момента, наблюдать за ними в течение беременности. В любом случае, я предупредила Робера. Если у кого-нибудь возникнет необходимость в моих услугах, он должен дать адрес мадам Фигаре, акушерки из городской больницы.

— Тогда давай наслаждаться этой поездкой! — воскликнул Луиджи. — Вперед, Бланка, рысью, рысью…

Кобыла ускорила свой бег. Они ехали вдоль Арака, по берегам реки росли низкие кустарники с уже пожелтевшими или покрасневшими листьями. Справа возвышались темные скалы, поросшие светло-зелеными лишайниками и мхом. Вода текла в трещинах белой скалы, на уступах которой сверкали серебристые отблески. Это был суровый, дикий пейзаж, который немного оживляли золотистая листва буков и розовый вереск. Воздух был чистым, немного прохладным, наполненным пряными ароматами мокрой земли и отмирающих растений.

— В ноябре исполнится три года, как я ехала на нашей старой ослице по этим ущельям, — тихо сказала Анжелина. — Я чувствовала, что вот-вот должна родить. Я так торопилась добраться до пещеры Кер! Сейчас на это у меня не хватило бы мужества.

— Думаю, что хватило бы. Ты на удивление сильная и решительная, — сказал Луиджи. — Меня восхищает, что ты родила без посторонней помощи. Ведь никто не держал тебя за руку, никто не ухаживал за тобой.

— Меня всему научила моя мать. Я сама отслеживала рождение своего ребенка. Как бы мне хотелось, чтобы ты был знаком с моей матерью! Это была исключительная женщина. Каждый раз, когда я встречаюсь с дядюшкой, у меня появляется чувство, что я общаюсь и с ней, ведь он старший брат мамы.

Анжелина замолчала. Ее хорошее настроение улетучилось. Пытаясь скрыть свои чувства, она обернулась и проверила, крепко ли привязаны свертки к задку коляски, оборудованной своего рода открытым сундуком, в который можно было класть багаж.

— А ты взял скрипку? — воскликнула вдруг Анжелина.

— В самый последний момент, когда ты целовала Анри и обещала привезти ему подарок. Инструмент мне понадобится, чтобы умаслить Жана Бонзона. Ты ведь говорила, что он хорошо поет.

— Да, у него великолепный голос. Луиджи, посмотри, мы подъезжаем к Касте-д’Алю. Ты помнишь?

Анжелина дрожала, хотя в этот теплый прекрасный осенний день на ней был шерстяной жакет. Молодой женщине казалось, что она вернулась в прошлое, в то холодное зимнее утро. Тогда все было белым-бело, каждая веточка была покрыта инеем.

— Я помню все до мелочей, — ответил Луиджи. — Я шел за тобой до таверны, той самой, терраса которой увита глицинией. Смотри, вон там остались цветы цвета твоих глаз, как фиалки или как сирень. Знаешь, о чем я тогда думал?

Заинтригованная Анжелина отрицательно покачала головой.

— Я думал, что если судьба свела меня со столь очаровательной девушкой с удивительными глазами, то это не случайно. Я говорил себе, что ты призвана сыграть решающую роль в моей жизни. В глубине души я был уверен, что снова встречу тебя, и не ошибся. Признайся, наша встреча в Тулузе была довольно странной. Я возвращался с юга. Меня прельстило путешествие на барже, на которой я собирался добраться до Ажана или Бордо, а ты завтракала на траве с подругами.

Они улыбнулись друг другу, но не стали углубляться в эти воспоминания, связанные, в частности, с трагической смертью Люсьены, одной из учениц больницы Святого Иакова. Посетители, сидевшие за одним из мраморных столиков таверны, приветственно помахали им руками.

— Мы могли бы сделать здесь остановку, — предложил Луиджи. — Бланка немного запыхалась. Что ты думаешь о кофе, который варится на плите, или о стаканчике вина?

— Я не хочу ни кофе, ни вина. Но у хозяйки наверняка есть сидр или пиво. Ты прав, давай передохнем. И будем думать только о том, что ждет нас впереди. Мне тяжело вспоминать прошлое. Это было время лжи и подозрений. Я жила в печали и страхе. Теперь ты рядом, мы помолвлены, и я счастлива.

— И то правда. Зачем столь прекрасной осенью ворошить давно остывший пепел? Я не жаловался тогда на свою кочевую жизнь, но, сравнивая ее с моим нынешним существованием, я воспринимаю ее как сюжет дешевого романа, когда герои после тяжких испытаний получают право на счастье. У меня есть мать и женщина, которую я люблю, — словом, семья. К тому же я богат.

— Замолчи! — смеясь, воскликнула Анжелина. — Все знают, что в ущельях Пейремаля прячутся разбойники. Не кричи во весь голос, что ты богатый наследник, иначе нам обоим перережут горло еще до того, как мы доберемся до Бьера.

Луиджи передернул плечами. Он остановил коляску в тени огромной липы, одного из Деревьев свободы, посаженных в 1848 году в честь Второй Республики после отречения короля Луи-Филиппа. Бланка всегда смирно стояла на привязи.

После восемнадцати километров пути в коляске Анжелина с удовольствием разминала ноги. Она не стала собирать волосы в пучок, и они сверкали в лучах утреннего солнца, мягкими волнами спускаясь по спине. Подол ее широкой юбки из черной саржи приятно шуршал, касаясь ботинок на шнуровке. Молодая женщина упивалась ощущением счастья, идя к террасе таверны под руку с женихом.

Они хотели во что бы то ни стало соблюсти обет целомудрия, наложенного на них Церковью. Однако это не мешало им обмениваться долгими поцелуями, ласками и невинными объятиями, которые только разжигали их взаимное желание. И они все сильнее влюблялись друг в друга.

Сен-Лизье, улица Мобек, в тот же день

Розетта чинила простыни, но уже не сидя около камина. Робер предложил перенести для нее кресло на улицу и поставить его под сливой.

— Светит солнце, воздух такой теплый. Мадемуазель, вам будет лучше во дворе.

Пьеро взялся перенести кресло, а его отец вынес Розетту на улицу на руках, утверждая, что она легче перышка. Розетте очень нравилось ее особое положение. Теперь она с наслаждением вдыхала свежий воздух и с интересом смотрела, как мальчик играет в мяч, бросая его о стену.

«В первый раз за многие месяцы я не увижу Анжелину в течение нескольких дней, — говорила себе Розетта, вынимая иголку. — Но я очень рада за них. Они много времени проведут наедине».

Эти рассуждения были овеяны смутной завистью, ведь Розетте тоже хотелось познать подобные моменты. Желая себя утешить, девушка погрузилась в воспоминания о своем прошлом, о том благословенном времени, когда была жива ее мать, когда они все вместе жили в Перпиньяне в доме с белыми стенами, окруженном двориком, в котором росло лимонное дерево. «Тогда отец был таким же любезным, как мсье Робер. Он изменился после смерти мамы. Черт возьми, как он пил! От горя, разумеется».

Кто-то окликнул Розетту из окна второго этажа. Она подняла голову и увидела Ирену, стоявшую с ребенком на руках.

— Здравствуйте, мадемуазель! — крикнула женщина. — Мы сегодня с вами еще не виделись. Но я сейчас спущусь и помогу вам.

— Здравствуйте, мадам Ирена. Время терпит, отдохните еще немного. Рано утром приходила Октавия. Я ни в чем не нуждаюсь.

Робер и Пьеро, чистившие конюшню, где во втором стойле стоял осел, вышли во двор.

— Эй, мужчины! Представьте себе, наша малышка Анжела улыбнулась мне! — крикнула Ирена.

— В добрый час! — обрадовался ее муж. — Пусть улыбается почаще! Слава Богу!

С этими словами, в которых звучала надежда, отец и сын вновь принялись за работу. Ирена отошла в глубь комнаты. Судя по всему, день должен был пройти спокойно. Но вдруг зазвонил колокольчик. Обычно овчарка сразу же подавала свой зычный голос, но сейчас она была у Жерсанды де Беснак.

— Входите, не заперто! — крикнула Розетта, сердце которой забилось быстрее.

Предчувствие девушку не обмануло. Во дворе появился Виктор Пикемаль в костюме из серого джерси, полосатой рубашке и галстуке. Вероятно, он напомадил свои темные волосы, поскольку непослушная прядь больше не спускалась на лоб. В руках он держал корзину с букетом красных георгинов.

— Какой сюрприз! Я не ожидал увидеть вас здесь, мадемуазель Розетта! — сказал он, подходя ближе. — Здравствуйте! Как поживаете?

Розетта напряглась, объятая противоречивыми чувствами: одновременно радостью и тревогой, надеждой на счастье и сожалением, что это тщетная надежда. Виктор ей нравился, было бы глупо это отрицать, и это тайное чувство не давало девушке покоя.

— Здравствуйте, — вполголоса ответила она. — Хорошо.

Розетта обрисовала Виктору сложившуюся ситуацию. Молодой человек сразу же принялся искать глазами Робера и его сына. Но тут Розетта добавила вроде бы шутливым тоном, но в нем улавливалась и горечь:

— Вероятно, вы разочарованы отсутствием Анжелины. Вы навещали нас четыре раза и всегда, когда она удалялась, говорили, как вы ею восхищаетесь, какая она красивая!

Растерявшийся Виктор прикусил нижнюю губу. Через несколько секунд он сказал, широко улыбаясь:

— Разумеется, но только потому, что не осмеливался сделать вам такие же комплименты, ведь я хорошо воспитанный юноша. Мои родители учили меня уважать молодых девушек.

Последние слова задели Розетту за живое, ведь она, как бы ей этого ни хотелось, считала себя недостойной так называться.

— Держите, — вежливо произнес Виктор. — Я принес вам цветы из нашего сада и яблоки. Они очень вкусные.

— Большое спасибо. Но вам ведь надо вернуть корзину! Не будете ли так любезны выложить яблоки на кухонный стол и поставить цветы в воду… Увы! Я не могу этим заняться…

Розетта внимательно следила за своим произношением, тщательно подбирала слова.

— Разумеется, я понимаю вас.

Молодой человек знал дом, поскольку Анжелина зазывала его в кухню каждый раз, когда он приходил. Пока Виктор хлопотал в доме, к Розетте подошел Робер.

— Послушайте, мадемуазель, я поднимусь, чтобы помочь жене убрать кровать и привести себя в порядок. Пьеро захотел прогуляться по городу, и я разрешил ему. Готов спорить, что он будет бродить вокруг коммунальной школы. А вы сможете спокойно пообщаться с вашим женихом.

— Он мне не жених, — тихо сказала Розетта.

— Простите меня, я думал…

Смущенный Робер удалился. Он прошел в дом через диспансер. Пьеро, что-то насвистывая, выбежал за ворота. Виктор вернулся с пустой корзиной.

— Могу ли я сесть около вас? — спросил он.

— Да, как вам угодно.

Они замолчали. Розетта твердила себе, что она прилично выглядит в старом летнем платье Анжелины из бежевого ситца с цветочным рисунком. Она заплела свои темные волосы в косу, кокетливо лежавшую на ее правом плече.

— Я говорил о вас с моей матерью, — начал Виктор, внезапно покраснев. — Ну, я сказал ей, что буду вашим кавалером на свадьбе мадемуазель Лубе. Мои родители тоже приглашены.

— Я знаю. Анжелина сказала мне.

— Хорошо. Что вы читаете?

— Евангелие, — ответила Розетта. — Я готовлюсь к монашеской жизни. В следующем году я стану послушницей.

Явно разочарованный, Виктор нахмурился.

— Мне очень больно это слышать, — признался он. — В таком случае мне ничего не остается, кроме как записаться в солдаты.

— Заметьте, Анжелина обо всем мне рассказывает. Вы сказали ей то же самое, когда узнали, что она помолвлена.

Виктор рассмеялся, но быстро вновь стал серьезным. Его темные глаза блестели от нетерпения. Он пытался поймать взгляд Розетты.

— С вашей подругой я шутил, но сейчас я говорю искренне. Мадемуазель Розетта, я еще не встречал лучшей девушки, чем вы. Некоторые вещи невозможно объяснить. Как только я увидел вас сидящей около огня, склонившись над шитьем, я сразу же почувствовал, как у меня защемило сердце. И вот сейчас я опечалился, узнав, что вы решили посвятить свою юную жизнь Богу.

Розетта, терзаемая невыносимыми муками, опустила голову и принялась разглядывать детскую простыню, на которой она вышивала инициалы Анри.

— Возможно, я должна была вам об этом сказать при первой же нашей встрече. — Девушка вздохнула.

В ней боролись противоречивые чувства. Конечно, Розетта была бы счастлива выслушать нежные признания Виктора. Но нет, она пребывала в отчаянии, поскольку, будучи честной сама с собой, считала своим долгом лишить его всякой надежды.

— Розетта, мы одни. Вы можете говорить со мной откровенно. Я добропорядочный католик и восхищаюсь вашим выбором, но мне хотелось бы знать, что вас побудило вступить на этот путь.

— Не вижу необходимости объяснять вам. В нашем краю есть много других девушек, которые по достоинству оценят вас. Послушайте, мсье Виктор, не надо больше приходить ко мне.

Виктор пристально посмотрел на Розетту, очарованный ямочкой на ее подбородке и высоким, скорее детским голосом.

— Я серьезный человек и не флиртую со всеми подряд. Разумеется, я люблю танцевать, когда на ярмарочной площади устраивают гуляния. Я кружил в танце многих барышень, но с вами все иначе. До Рождества мне, возможно, удастся убедить вас отказаться от решения стать монахиней. А что об этом думает Анжелина?

— Она еще ничего не знает.

— Но вас будет ей не хватать! Я думал, что вы ее ассистентка в диспансере. По крайней мере, она так говорила мне до того, как представила меня вам.

Из глаз Розетты брызнули слезы. Она была на грани нервного срыва, у нее больше не было сил следить за своей речью и врать. Ей хотелось только одного: прогнать Виктора со двора, из своих мыслей и своего обновленного сердца. Ее влекло к этому юноше, и это было мучительно, как тяжелая болезнь.

— Со стороны Анжелины это так мило! — воскликнула Розетта. — Я не ее подруга и тем более не ассистентка. Я ее служанка, оказалась в ее доме прошлой зимой. Я просила милостыню на паперти, а она взяла меня под свое крыло. У меня нет семьи, мсье, я уличная девчонка, выросшая в трущобах. А ваш отец — судебный исполнитель, вы выросли в прекрасном уютном доме, не ведая, что такое холод и голод.

Розетта разрыдалась. Ошеломленный юноша отвернулся, не зная, что делать.

— Я ей обязана всем, ей, Анжелине, — добавила Розетта. — Посмотрите на это платье, когда-то она носила его. Она дала мне даже этот платок. Она научила меня читать и правильно выражаться…

После этих слов Розетта так по-детски вытерла слезы, что у Виктора защемило сердце.

— Теперь вы можете уйти, — прошептала Розетта.

— Если это приказ, то я уйду. Если нет, то как я могу уйти? Вы плачете! Неужели вы думаете, что я способен опуститься так низко, что оставлю вас наедине со своей печалью?

— Мне лучше побыть одной, выплакаться, — пробормотала Розетта. — Если вы останетесь, я могу наговорить вам всяких гадостей, просто так, чтобы вы прониклись ко мне отвращением.

Он колебался, тронутый ее отчаянием. Виктор Пикемаль, бакалавр[32], читал романы Золя и, к великому неудовольствию отца, относил себя к левым республиканцам. Он разделял взгляды некоторых приверженцев социализма, что побуждало его считать плакавшую девушку жертвой социальной несправедливости.

— Мадемуазель Розетта, мне очень жаль, что я поставил вас в столь затруднительное положение. Но я тронут вашей откровенностью и восхищен непреклонным стремлением учиться. Я полагаю, что вы умная и добрая особа, веселая в иных обстоятельствах.

— Почему?

— Ваше лицо излучает жизнерадостность. Об этом свидетельствуют ямочки на щеках и подбородке.

— Да, прежде я была веселой, постоянно пела. Мсье Луиджи утверждает, что у меня красивый голос.

— Прежде? — удивился Виктор. — Еще раз простите меня, но мне кажется, что вы очень привязаны к Анжелине, приютившей вас. Очевидно, вы были несчастливы до этой зимы…

— Да замолчите же вы! — вспылила Розетта. — Чего вы хотите? Вытащить из меня правду клещами? Прежде — это значит прежде, и точка. Оставьте меня в покое, прошу вас!

Розетта с трудом удержалась, чтобы не выругаться. Виктор встал со складного стула.

— Совсем недавно вы угрожали мне, что наговорите гадостей, лишь бы вызвать у меня отвращение, — ласково произнес он. — Но я приверженец логики. Почему вы хотите вызвать у меня отвращение к себе? Полагаю, потому, что мои родители буржуа, а вы родились на помойке, как говорите. Однако вы ошибаетесь, мадемуазель Розетта. Я был бы жалким типом, если бы стал презирать вас из-за социальных различий, за которые мы оба не несем никакой ответственности. Разве я мечтал родиться в семье мэтра Пикемаля, владеющего огромным состоянием, в том числе и тремя домами в Сен-Жироне? Нет! Разве вы требовали, чтобы вас произвели на свет в трущобах, говоря вашими словами, которые возникли в результате несправедливого правления, стали плодом промышленной революции? Нет! Мы рождаемся свободными и равными в правах и должны оставаться таковыми, как записано в Декларации прав человека и гражданина 1789 года. Что касается Бога, которому вы поклоняетесь, то разве он не учит нас смирению, вере и презрению к деньгам? Иисус изгнал торговцев из Храма…

Ошеломленная этим потоком слов, Розетта то и дело согласно кивала. Она не была готова к столь страстной речи и не могла ничего ответить.

Возбужденный, не замечая непослушную прядь, опять упавшую на высокий лоб, Виктор, уже спокойнее, продолжил:

— Анжелина, вероятно, вам сказала, что в прошлом году моя сестра Альбертина, которую я нежно любил, умерла при родах. Вместе со всей моей семьей я провел у ее смертного ложа всю ночь. Было ужасно видеть, как она лежит, такая еще красивая, вместе со своим тоже мертвым ребенком, которого мы положили рядом с ней. Я был потрясен, возмущен этой трагедией, этой несправедливостью. С тех пор я смотрю на жизнь с иной точки зрения. Ну, я хочу сказать, жизнь — слишком ценное достояние, которое не надо тратить в бесплодных поисках или тщеславии. Лучше ловить каждый лучик радости и счастья. И, главное, надо уважать своих близких. Я бесконечно уважаю вас, мадемуазель Розетта.

— Посидите еще немного, Виктор. Через несколько минут вы перестанете меня уважать. Я почти вас не знаю, но, слушая вас, я поняла, что вы очень милый юноша. Вы мне тоже нравитесь, и поэтому я не стану скрывать от вас правду. После этого вы можете уйти. В один прекрасный день вы встретите настоящую барышню, достойную вас.

Обеспокоенный Виктор сел. Розетта больше не плакала, но стала суровой и бледной, как мел. В ее глазах он уловил животный страх и хотел даже попросить девушку замолчать.

— У меня есть только два пути, — продолжала Розетта. — Уйти в монастырь или провести остаток своих дней рядом с Анжелиной и Луиджи. Они постоянно повторяют, что я член семьи, что они любят меня как сестру, и я им верю. Но мне будет лучше в монастыре, поскольку тогда я уже не встречу красивого юношу, похожего на вас, который захочет за мной ухаживать и жениться на мне. Я не могу выйти замуж, вот. То, что делают муж и жена, поженившись, внушает мне ужас. Я не смогу это вытерпеть. Из-за моего отца… После смерти мамы он начал пить. Мы жили около Перпиньяна, моя старшая сестра Валентина, мой младший брат Реми и я… О, об этом тяжело говорить! Валентине наш отец сделал двух детей. Она жила в аду, в этом я могу поклясться!

Розетта подробно рассказала о первой встрече с Анжелиной, о том, как молодая женщина пришла в хибару, расположенную недалеко от города, потом о своей жизни в Сен-Годане, в квартале дубильщиков, о грязи, крысах и о страхе, о постоянном страхе.

— Я спаслась, мне удалось ускользнуть от отца и остаться непорочной. Я так дорожила своей невинностью! Я побиралась в Люшоне, где меня встретила Анжелина. Она поселила меня в раю. Я была счастлива и гордилась тем, что выучила алфавит и могла посылать деньги сестре и братьям. Но мне захотелось вновь увидеть Валентину. Она лежала там мертвая… Однако был еще мой отец… Боже мой, какой ужас!

Слабым, дрожащим голосом Розетта продолжила свою исповедь. Когда она говорила о варварском акте, совершенном отцом, у нее стучали зубы. Ошеломленный, оцепеневший от ужаса, Виктор слушал, уставившись на мыски своих туфель.

— Моя нога… Я сломала ее, спрыгнув со стены, там, позади дома. Я хотела умереть. Я хотела, чтобы все это закончилось — стыд, мысли. Мсье кюре сказал, что это не моя вина, что когда-нибудь я обо всем забуду. Но это не так. Я никогда об этом не забуду! Моя юность, моя жизнь — все осквернено. Отец уничтожил мою радость и мою девственность.

Однако Розетта умолчала о последствиях изнасилования. Это должно было оставаться в тайне ради безопасности Анжелины. В любом случае Розетте было бы невыносимо поведать об этой части своей истории, которую она яростно пыталась вычеркнуть из памяти.

— Прошу вас, уходите быстрее, теперь я не могу смотреть вам в глаза. Так будет лучше, уверяю вас. Я не такая, как вы думали.

Розетта сидела, опустив голову. И все же, как ни странно, она чувствовала облегчение. Признавшись во всем, девушка поступила в соответствии со своей натурой, поскольку терпеть не могла врать и лукавить.

— Да, я уйду! — сказал Виктор Пикемаль.

У Розетты защемило сердце. Она была уверена, что он направится прямо к воротам, даже не обернувшись. Она уже страдала оттого, что больше не увидит Виктора, что потеряла интерес к нему. В книгах и в вере она найдет силы, чтобы залечить эту душевную рану. Но тут произошло нечто неожиданное. Сын порядочных родителей встал на колени и взял Розетту за руки.

— Розетта, посмотрите на меня! Вы должны на меня посмотреть! — настаивал Виктор.

Ошарашенная Розетта подчинилась. С широкой улыбкой, горячей, как солнце, Виктор любовался ею. Смущенная Розетта закрыла глаза, потеряв дар речи от изумления. И тут он, чуть приподнявшись, быстро и нежно поцеловал ее в щеку.

— Вы самая справедливая и отважная девушка из всех, кого я знаю, — сказал он, резко вставая. — До свидания, Розетта! Я вернусь!

По дороге в Ансену, в тот же день, в три часа

Бланка шла шагом, порой тревожно фыркая. Огромные деревья, окружавшие их, шум водопадов, ароматы подлеска — все нервировало ее, казалось странным. Чуть раньше из-за гигантских буков на дорогу выскочили кабаны, и кобыла шарахнулась в сторону. Луиджи с трудом удалось успокоить ее. Он даже опасался, что коляска вот-вот опрокинется. С того момента Анжелина старалась ободрить животное, разговаривая с ним, как это часто делала в своих поездках.

— Ну, ну, моя красавица, мы скоро приедем.

— Ты уверена? — спросил Луиджи. — На горизонте я не вижу ни одной крыши.

— Конечно, осталось чуть-чуть. За этим утесом мы свернем направо.

Несмотря на то что он много путешествовал по разным местам, акробату редко доводилось бродить по таким дорогам, зажатым с обеих сторон горами. Окружающий пейзаж очаровывал его. Здесь была представлена вся палитра осенних цветов: от золотисто-желтого до темно-красного, от бледно-зеленой листвы ясеней до рыжих крон величественных дубов. На бурых склонах в изобилии росли скромные осенние цветы, украшавшие величественный декор своими сиреневыми колокольчиками.

— Как ты думаешь, твой дядя получил письмо? — спросил Луиджи. — Неужели почтальон поднимается сюда из Бьера?

— Он ходит напрямик, по более короткой, чем эта дорога, тропинке, идущей через лес, — забавляясь, уточнила Анжелина. — Бедный мсье де Беснак чувствует себя неуютно в столь враждебном окружении!

— Что? Ты смеешься надо мной? — возмутился Луиджи, обхватив Анжелину за талию. — Твой отец предупреждал меня. Он утверждает, что твоя кровь еретички, маленькой мятежницы взыграет, едва ты окажешься рядом со своим знаменитым дядюшкой Жаном Бонзоном.

— Вполне возможно, — сказала Анжелина. — Но катары, от которых мы ведем свой род, были чисты духом. Они рассматривали земной мир как творение дьявола, презирали плотское влечение, что уберегало их от многих грехов.

— Повитуха Лубе, вы разочаровываете своего жениха!

— Не называй меня так!

Анжелина обняла Луиджи за плечи и поцеловала в щеку и в уголок губ. Он остановил кобылу, чтобы подарить ей ответный поцелуй, так ласкова была с ним Анжелина.

— Прости, моя любимая, прости, — шептал Луиджи, ища ее губы. — В этих огромных золотистых лесах ты расцвела особенной красотой. Цвет твоих глаз так похож на цвет колокольчиков. Я люблю тебя безумной любовью, да!

— Я тоже, я очень люблю тебя. Я даже не знала, что можно так любить!

Их губы слились в долгом поцелуе в предвкушении постоянно обновляемой таинственной алхимии, каждый раз властвовавшей над их телами. Оба испытывали одни и те же чувства — удивительное смешение возбуждения, обретенной наконец безопасности, огромного лучезарного счастья.

— Мы проводим последние минуты наедине. Скоро мы приедем к Бонзонам, — вздохнул Луиджи.

Анжелина тихо рассмеялась. Кобыла сама тронулась в путь. Немного погодя, переехав через мост, перекинутый через бурный ручей, они оказались в более суровом месте. Деревья уступили место дроку, кустарникам, зарослям вереска. Солнечные лучи ярко освещали эту более открытую часть горы. Две козы цвета меда испуганно убежали при их приближении.

— Какие они грациозные! — восхитилась Анжелина. — А я тебе говорила, что в тот день, когда я родила Анри, волки набросились на мою ослицу, но та сумела спастись? Чуть позже появился Спаситель. Если бы не он, я всю ночь дрожала бы от страха.

— Вновь вмешалось Божественное Провидение! — воскликнул Луиджи. — Ты мне не говорила, но однажды вечером, когда мы беседовали с матерью в гостиной, она мне об этом рассказала.

— Я тебе не сказала еще кое о чем. Коралия, соседка моего дядюшки, которая должна вскоре родить, приходится Блезу Сегену кузиной.

— Тебя смущает, что ты должна помогать ей при родах?

— Нет, я не придаю этому никакого значения. В детстве она жила на маленькой улочке за улицей Республики. Иногда мы встречали ее на рынке. Мать Коралии обменивалась несколькими словами с моей матерью. Сегены — порядочные люди. Отец Блеза и его младший брат Мишель были людьми очень любезными, но они закрыли шорную мастерскую и переехали.

— Я понимаю их. Когда член семьи оказывается убийцей, трудно смотреть не только соседям, но и жителям всего города в глаза.

Они замолчали. У обоих настроение сразу же испортилось при одном только упоминании о шорнике. Луиджи никогда не видел его. Блез Сеген — это было для него только имя, за которым скрывался опасный тип со звериными повадками. Анжелина еще долго будет помнить этого человека, наделенного невероятной жестокостью, извращенца, убийцу, который обвинил ее в своих кровавых преступлениях.

— Давай поговорим о чем-нибудь приятном, иначе мы приедем к твоему дядюшке с расстроенными физиономиями! — предложил Луиджи.

— О чем?

— О нашей свадьбе… о наших планах отпраздновать Рождество в Лозере.

— Мне кажется, что это будет так нескоро, но я знаю, что мадемуазель уже получила отрез для моего платья. Это настоящее чудо! Я мечтала о таком цвете. Для тебя это будет сюрпризом. Будущий муж не должен видеть наряд невесты до церемонии бракосочетания. Даже ткань.

— А я впервые в жизни надену фрак, но вот цилиндр надевать не собираюсь.

— А как же твои волосы?

— Я свяжу их в хвост. Или ты хочешь, чтобы я постригся?

— Нет, ни за что! Оставь свои волосы такими, какие они есть!

Анжелина и Луиджи еще немного поговорили. Кобыла, почувствовав запах жилья, сама перешла на рысь. Луиджи направил ее на нужную дорогу, и вскоре они увидели крытые соломой крыши.

— Дом дядюшки Жана стоит немного в стороне, — уточнила Анжелина. — Не забудь, моя тетушка не смогла родить ребенка. Не задавай ей об этом вопросов.

— Ты меня уже предупреждала. Не беспокойся, я помню.

Луиджи разглядывал низкие дома с фасадами из белого гранита, купавшиеся в ярком свете солнца. Окна были узкими, с решетками и без ставней. Около дверей висели связки лука и чеснока.

Всюду ходили куры, что-то склевывая с земли, черной, как копоть. Бланка заржала. Тут же из овчарен, возведенных за домами, послышалось блеяние.

Появление элегантной коляски с запряженной в нее белой лошадью сразу же привлекло внимание местных жителей. На пороге одного из домов появились мужчины с обветренными лицами, в грубых сабо и длинных рубахах, не заправленных в штаны, низ которых был испачкан землей. За ними угадывался силуэт женщины в белом чепце, которая вытягивала шею, чтобы лучше разглядеть приезжих.

— Здравствуйте! Я племянница Жана Бонзона, — крикнула Анжелина на местном диалекте.

Ее приветствовали взмахом руки. Из-за овина выскочила черно-рыжая собака и принялась лаять. Кобыла шарахнулась, затрясла гривой и понеслась галопом.

— О-ля-ля! — воскликнул Луиджи, пытаясь ее сдержать.

— Бланка, осторожнее! — подхватила Анжелина. — Ну, ну, моя красавица!

Анжелина схватила вожжи и, привстав, сумела справиться с кобылой. Потом она направила ее к двухэтажному дому с деревянным балконом. Под одним из окон лежал огромный плоский камень, служивший скамьей. Высокий мужчина поджидал их, опершись на черенок вил, зубья которых вонзились в землю.

— Черт возьми! Племянница, наконец-то! — раскатисто произнес он.

Это был статный пятидесятилетний мужчина. У него были квадратные плечи, мощная шея и голова, увенчанная ярко-рыжей шевелюрой. Из дома вышла небольшая худенькая женщина в сером платье с синим воротником. На висках ее светло-каштановые волосы уже посеребрила седина, а ведь Албани Бонзон было только сорок четыре года! Луиджи спрыгнул на землю и помог Анжелине выйти из коляски.

— Здравствуйте, мадам! Здравствуйте, мсье! — воскликнул он, ведя свою невесту под руку.

Как ни странно, акробат оробел. Жан Бонзон почесал подбородок. Вид у него был озадаченный.

— Разрази меня гром! — гаркнул он, выпучив глаза. — Но что за чушь ты несла, племянница? Где он, твой Жозеф де Беснак?

— Здесь, дядюшка, рядом со мной! Дай мне хоть слово сказать, и я представлю его тебе!

— Да, Жан, почему ты так громко кричишь? — спросила его супруга.

— Черт возьми! Я узнал его, этого парня! Это тот, кого в Бьере народ хотел побить камнями. Меня не проведешь! Черт возьми! Это его ты выдала жандармам!

Анжелина стала пунцовой. Жан Бонзон узнал о ее помолвке от посторонних людей, а в своем письме она просто подтвердила слухи, не вдаваясь в подробности.

— Да, это он, скрипач, которого я подозревала, Луиджи! — скороговоркой произнесла она. — Прости меня, дядюшка, я не потрудилась рассказать тебе всю нашу историю. Но я собиралась это сделать, приехав сюда.

— Вздор! — буркнул Жан Бонзон. — Если бы я не написал тебе пару недель назад, тебе бы и в голову не пришло навестить нас. И вот доказательство моим словам: разве мы с Албани видели тебя хотя бы раз с прошлого лета? А твой малыш, почему ты его не привезла?

Луиджи стоически ждал. Наконец буря утихла.

— Я предпочла оставить его в Сен-Лизье под присмотром своей будущей свекрови Жерсанды де Беснак. Ведь мне придется помогать твоей соседке при родах. Прошу тебя, дядюшка! Ты все поймешь, когда я смогу с тобой спокойно поговорить. Я еще даже не поцеловала тетушку.

Анжелина обняла хрупкую женщину, дрожавшую от радости. Женщина прошептала:

— Входите же в дом, твой жених и ты. Я приготовила кукурузный пирог. Мы с Жаном сделали яблочный сок, он совсем свежий.

— Минуточку! — рявкнул хозяин дома. — Племянница, если ты хочешь заставить меня поверить в небылицы, то тебе это не удастся. А вы, мсье, вы что, язык проглотили?

Жан Бонзон смерил Луиджи лукавым взглядом.

— Вовсе нет, мсье, — ответил акробат. — Просто я счел необходимым молчать, поскольку слушала бы меня разве что только ваша очаровательная супруга. Позвольте представиться. Жозеф де Беснак, потерянный, потом обретенный сын Жерсанды де Беснак, которая покровительствовала Анжелине много лет. Я также этот самый Луиджи, на которого вы смотрели без ненависти и презрения около мостков в Бьере, когда его бросили на съедение славным людям, считавшим его опасным убийцей. В тот день, несмотря на свое незавидное положение, я сумел заметить порядочного человека в разбушевавшейся толпе. Вы не осуждали меня, я это чувствовал, пусть даже не были абсолютно уверены в моей невиновности. Спасибо, мсье, за ваше сострадание и любовь к справедливости.

Изумленный, но польщенный в глубине души, Жан Бонзон какое-то время молчал.

— Разрази меня гром! — наконец воскликнул он. — По крайней мере, вы не злопамятны. А я никогда не ошибаюсь, и я не сомневался, что моя племянница уже тогда сохла по вам. Ох уж эти женщины! Когда вы им нравитесь, они делают все, чтобы избавиться от вас! Ну, давайте выпьем по стаканчику!

И горец хлопнул по плечу Луиджи, который с трудом удержался на ногах.

— Сначала надо распрячь Бланку и поставить ее в конюшню, — сказала Анжелина. — Дорога была для нее долгой и утомительной.

— Я этим займусь. Мне нечасто приходится ухаживать за таким красивым животным. Мой осел будет глазеть на нее, радуясь, что в конюшне появилась настоящая принцесса.

Теперь Жан Бонзон смеялся, и его громкий смех уносился ввысь, звенел в прозрачном воздухе, уже становившемся прохладным. Он размашистым шагом направился к кобыле и мимоходом пощекотал племянницу под подбородком.

— Юная упрямица, я очень рад, что ты приехала с женихом, — процедил он сквозь зубы.

Анжелина с нежностью посмотрела на Луиджи. Теперь она была спокойна. Ее жених сразу завоевал сердце этого вспыльчивого мужчины, который был так дорог ей.

— Мне очень жаль, что у меня нет возможности почаще приезжать к вам, — доверительно сказала она Албани.

— Мы были бы очень рады видеть вас обоих, — призналась женщина.

Луиджи заметил, что Анжелина светится от счастья. Ее лицо озаряла почти детская улыбка. Казалось, ничто ее не раздражало — ни долгая дорога, ни ворчание ее дядюшки. Потом он залюбовался прекрасным диким пейзажем, вершинами, покрытыми первым снегом, ледником горы Валье, неровной линией гигантских елей, врезавшихся верхушками в бледно-лазурное небо с золотисто-розовыми облачками. Женщина, которую он любил, была здесь у себя дома, там, где хранились ее самые дорогие детские воспоминания, почти около неба.

Глава 19

Законы судьбы

Хутор Ансену, в тот же день

Порозовевшая от смущения Албани пригласила Анжелину и Луиджи в дом. По безукоризненно чистому полу и начищенной воском мебели, сделанной Антуаном Бонзоном, отцом Жана, было ясно, что Албани — хорошая хозяйка. В огромном камине пылал огонь.

— Садитесь. Сейчас я накрою на стол, — сказала Албани. — После такой поездки вам надо восстановить силы.

Для этой женщины с миловидным лицом Сен-Лизье был краем света. Она никогда не покидала своей родной долины. Когда муж возил Албани в Масса, для нее это было знаменательным событием.

— Кукурузный пирог еще теплый. Я только что подогрела его в печке. Понимаете, мсье, для моей племянницы это настоящее лакомство. Вчера я испекла несколько пирогов.

Семеня по комнате, Албани поставила на стол горшочек с черничным вареньем, четыре тарелки и стаканы, положила ложки. В ее движениях было нечто торжественное, словно она считала этот прием очень важным. Она даже дрожала от волнения.

— Тетушка, не утруждай себя! — попросила ее Анжелина.

— Я впервые принимаю семью, это доставляет мне удовольствие, — отозвалась Албани, словно оправдываясь. — Вот, все готово. Теперь дождемся моего мужа. Ну, мсье, так как я должна называть вас, Жозефом или Луиджи?

— Луиджи. Я не привык к своему настоящему имени.

— Хорошо, хорошо!

В окне показался Жан Бонзон и направил на акробата испытующий взгляд.

— Эй, аристократ! Не могли бы вы мне помочь? Надо принести охапку сена для кобылы.

— Сейчас иду! — воскликнул, вскакивая с табурета, Луиджи. — Анжелина, заодно я занесу в дом наши вещи.

Луиджи вышел, уверенный, что ему придется ходить по навозу или доказывать, что он не боится физической работы. Оставшись одни, женщины улыбнулись, представляя, как горец и молодой человек будут общаться.

— Надеюсь, что Жан не будет подтрунивать над твоим женихом, — вздохнула Албани.

— Не волнуйся, Луиджи не даст себя в обиду.

— Он красивый юноша, но я не представляла твоего жениха таким, со слишком длинными волосами и серьгой в ухе…

— В городе, тетушка, его считают эксцентричным.

— Эксцентричным? Я не знаю такого слова.

— Так называют человека, который ведет себя необычно, словно бросая вызов всему привычному.

— Да ты ученая! Когда вы собираетесь пожениться?

— В субботу, 10 декабря. Вчера я разговаривала об этом с отцом Ансельмом, нашим приходским священником. Мне хотелось бы, чтобы вы приехали, ты и дядюшка. Я закажу для вас комнату в таверне мадам Серена, это на соборной площади.

От испуга Албани широко раскрыла глаза. Отрицательно помотав головой, она сказала:

— Но как мы поедем? А наши животные? Жан не доверяет соседям. Ты же знаешь своего дядюшку! Он не оставит своих овец на два дня.

— Но вы моя семья! В дилижансе вы доберетесь за несколько часов.

— Ты будешь стыдиться меня. У меня есть только траурное платье, которое я надеваю по воскресеньям, когда хожу на мессу.

— Я никогда не стыжусь тех, кого люблю, тетушка.

Албани загрустила и тихо спросила:

— Почему ты не привезла малыша Анри? Я была бы так рада его видеть! Жан мне сказал, что это твой сын. Знаешь, я об этом догадалась. Я поиграла бы с малышом.

В голосе Албани слышалась неизбывная боль. Вот уже двадцать лет она страдала из-за того, что у них с Жаном нет детей.

— Если вы приедете на свадьбу, ты увидишь Анри, — продолжала настаивать Анжелина. — Он будет в прелестном костюме из серого бархата. С тех пор, как мы были у вас, он очень изменился. Теперь он хорошо говорит. Но я предпочла оставить его с мадемуазель Жерсандой. Я думала о Коралии, которой предстоит рожать. Мне так жаль, тетушка!

— Я бы приглядывала за ним, пока ты была бы занята. Впрочем, ты, несомненно, поступила так, как сочла необходимым. Кстати о Коралии! Она очень устала и жалуется на боли в спине. Я настаиваю для нее ивовую кору и зверобой. Эти настойки помогают ей.

— Я осмотрю ее вечером.

Анжелина замолчала, испытывая угрызения совести. Она лишила тетушку великой радости, причем из-за своего эгоизма. «На самом деле я могла бы взять с собой Анри, но мне хотелось побыть наедине с Луиджи, — призналась она себе. — Я искала объяснения, предлоги. По сути же я хотела вполне насладиться этими тремя днями, не беспокоясь о своем ребенке».

Огорченная до глубины души, Анжелина подняла голову и увидела, что ее тетушка плачет.

— О нет! Ты плачешь по моей вине! Прости меня!

Анжелина сжала руки Албани, но та заплакала еще громче.

— Какая я глупая! — шептала она. — Здесь нет твоей вины. Просто мне немного не по себе. Думаю, это все возраст. Иногда у меня такие сильные приливы, что я едва не теряю сознание. Я плохо сплю. А с весны у меня больше не бывает недомоганий. Ну, ты понимаешь, о чем я. Я говорю себе, что все кончено, что у меня больше никогда не будет детей. Если бы добрый Боженька послал мне ребенка, пусть даже на склоне моих лет, я была бы счастлива!

— Моя бедная тетушка! Мне очень жаль. Тебе надо пить настойку шалфея.

С улицы до них донесся смех. Испуганная Албани вытерла мокрые от слез щеки и сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Не стоило показывать свое горе такому человеку, как Жан Бонзон.

— Это очень большое горе — быть бесплодной, — со вздохом произнесла бедная женщина.

— Может, бесплодна вовсе не ты, — сказала Анжелина. — Жермене, второй жене моего отца, ни разу не удалось забеременеть от своего первого мужа. А в этом году она забеременела. К сожалению, у нее случился выкидыш, но я много размышляла по этому поводу. Вполне возможно, проблемы возникают и у мужчин, а не только у женщин, как это принято считать. Вероятно, когда-нибудь медицина найдет ответ, почему это происходит.

— Увы! Тогда я уже буду лежать на кладбище, — сказала тетушка Анжелины тоном фаталиста.

Через несколько минут в дом вошли Луиджи и Жан Бонзон. Акробат нес чемоданы и свертки, а горец держал в руках кожаную сумку и футляр для скрипки.

— Э, сколько барахла! — воскликнул он. — Можно подумать, что вы собираетесь жить у нас всю зиму!

— Нет, дядюшка. Иначе у нас было бы еще два-три чемодана, — пошутила Анжелина. — Положите вещи и идите к столу. Будем есть кукурузный пирог. А потом я осмотрю Коралию. Как похолодало!

— Ба! Вчера я предупредил ее, что ты едешь в Ансену, и это ей не понравилось. Она не слишком-то умная, эта девица. Поскольку ее кузен повесился в тюрьме после того, как повздорил с тобой, она думает, что ты не захочешь принимать у нее роды.

— Повздорил? Это слишком мягко сказано, — горько возразила молодая женщина.

— Так она говорила, — проворчал Жан. — Я заявил ей, что ты не из тех, кто будет срывать злобу на беременной женщине. Или я ошибаюсь, племянница?

— Ты прекрасно знаешь, что не ошибаешься!

— Не попробовать ли нам знаменитый кукурузный пирог? — вмешался Луиджи. — Я проголодался… Моя любимая, я сходил в овчарню и постелил солому на пол в стойле Бланки. Потом я вымыл сапоги в водопойном желобе.

— «Моя любимая»! Что за глупости! — Горец усмехнулся, тяжело опускаясь на стул.

— Дядюшка, ты нарочно прикидываешься грубияном, — упрекнула его Анжелина. — А я так расхваливала тебя Луиджи!

В золотистых глазах потомка катаров зажглись лукавые искорки.

— Так что, мсье аристократ, вы разочарованы? — рявкнул он.

— Нет, меня это забавляет. Еще несколько месяцев назад я не знал, что я аристократ. Вы называете меня так без всякой нужды. Мой титул отнюдь не свидетельствует о моих достоинствах. Я считаю, что аристократы — это лучшие граждане античного общества, благородные люди наших дней. Кстати, возможно, вы, мсье Бонзон, в большей степени аристократ, чем я. Здесь, в Ансену, и даже во всей долине, как я узнал от Анжелины, вас уважают, несмотря на ваш откровенный антиклерикализм.

— Разрази меня гром, что за тарабарщина! — воскликнул горец. — Я — аристократ! Ты что-нибудь понимаешь, женушка?

— Прекрати, Жан! — проворчала Албани. — Хватит язвить. Принесу лучше яблочного сока. Анжелина права: зачем ты изображаешь из себя грубияна? Каждый раз, когда у нас гости, ты портишь мне удовольствие.

— Э, я не всегда порчу его, твое удовольствие! — тихо возразил ее муж.

Албани покраснела и не смогла сдержать слез от обиды. Луиджи стало жаль женщину, и он поспешил, причем довольно ловко, переменить тему разговора. Он выбрал единственный сюжет, который был способен успокоить задиристого хозяина дома и вернуть ему хорошее настроение.

— Возвращаясь к своему социальному происхождению, хочу уточнить, что в течение многих лет я бродил по дорогам юга Франции, бывал я и в Испании. Я зарабатывал себе на жизнь игрой на скрипке. Часто я присоединялся к дрессировщикам медведей или ярмарочным жонглерам. Сегодня вечером, перед сном, мы с Анжелиной вам расскажем, как нас свела судьба, но сейчас я хотел бы поведать вам об одном удивительном вечере из своей жизни акробата. Вернее, об одном удивительном утре. Я провел неделю в Мирепуа, очаровательном городке, где живут щедрые зеваки, всегда готовые развязать свои кошельки. Потом я собирался возвратиться в Масса, где один мой друг должен был приютить меня в своем доме. По дороге я решил добраться до руин замка Монсегюра, небывалую красоту которых мне расхваливал поэт, встреченный мною случайно.

Луиджи ненадолго замолчал, тронутый вниманием слушателей. При упоминании о Монсегюре Жан Бонзон стал суровым и собранным. Он не отводил взгляда от своего гостя, сгорая от нетерпения услышать продолжение рассказа.

— В сумерках я дошел до подножия ската. Именно так местные жители называют эту гору причудливой формы. Это происходило в конце июня 1878 года. Еды у меня было достаточно. Я поднялся к замку, резко выделявшемуся на фоне розового неба. Сам замок позолотили лучи уходящего солнца. Какая-то непреодолимая сила заставляла меня пробираться между обломками скал и кустарниками. До наступления ночи я добрался до вершины. Очутившись там, я испытал глубокое чувство удовлетворения. Надо вам сказать, что в то время я был неисправимым бродягой, разыскивавшим семью. Ничто не могло удержать меня на одном месте. Я вел разгульный образ жизни, полагаясь на доброту женщин, которых легко было разжалобить, и тогда они дарили мне фрукты или хлеб вкупе со своей улыбкой… Но я отвлекся. Итак, я оказался в Монсегюре, между стен, которые на протяжении нескольких столетий разрушали дождь, снег и ураганный ветер. Я чувствовал себя защищенным вдали от человеческой низости, от всяких превратностей нашего мира. Моя вера, столь часто улетавшая от меня, обрела силу. Я помню, что горячо молился, стоя на коленях на плоском камне, опьяненный ароматом самшита. Я молился, я просил Небеса, столь близкие ко мне, направить меня на истинный путь, на тот, по которому я, ничего не знающий о своем происхождении, получивший в наследство только имя Жозеф и золотой медальон с двумя инициалами, буду идти не один.

Потрясенная Анжелина вздрогнула, представив себе, как Луиджи стоял один-одинешенек на горе, которую многие считали священной.

— Я любовался бескрайним горизонтом, великолепным зрелищем, когда туман покрывал ярко-зеленые сосняки. Мои глаза были устремлены в вечность. Наконец наступила ночь. Я даже не дотронулся до своих скромных припасов. Испытывая глубокое умиротворение и безмерную радость, я заснул посредине внутреннего двора замка. На рассвете меня разбудило пение птиц, и я стал свидетелем явления редкой красоты. Вставало солнце, и его ярко-красные лучи проникали сквозь бойницы, озаряя камни. Небо было сиреневым, как первые весенние цветы. Казалось, сама десница Божья зажгла все эти сверкающие огоньки. Я расценил это как ответ на мои молитвы. Думаю, так оно и было. И тогда я взял скрипку и сыграл вот эту мелодию…

Акробат проворно встал перед своими немногочисленными слушателями, завороженно смотревшими на него. Он вынул инструмент из футляра и сыграл меланхоличную и одновременно радостную мелодию, напоминавшую провансальскую песню, столь дорогую сердцу жителям Арьежа.

На глазах Жана Бонзона заблестели слезы, но горец не желал поддаваться чувствам и поэтому встал, держа в руке стакан.

— Браво! Ты, парень, настоящий аристократ среди трубадуров, — заявил он. — Давай выпьем! Своей болтовней ты вывернул мне все кишки!

— Нет, Жан, нет! — простонала Албани, очарованная этим трогательным признанием. — Это вовсе не болтовня! Как тебе не стыдно?! Мсье Луиджи, не обращайте внимания на моего мужа. И что же это был за ответ?

— Сейчас я вам объясню. Этот ответ, который вас так заинтриговал, имеет человеческий облик, причем весьма изящный. Это произошло в том же году, в начале зимы, в Масса, в ярмарочный день. Я был в своем костюме акробата, в старой куртке из волчьей шкуры, а в ухе у меня была медная серьга. Чтобы заработать несколько су, я играл на скрипке, стоя рядом с дрессировщиком медведей, весьма довольным своей выручкой. Несчастное животное неуклюже плясало, а дрессировщик держал его за цепь, другой конец которой был привязан к кольцу, продетому в нос. Толпа представлялась мне скученной серой массой, поскольку состояла из мужчин и женщин, одетых во все темное. На меня напала меланхолия. Снегопад усиливался, небо стало свинцовым. И вдруг в толпе я заметил девушку. Мое сердце было готово выпрыгнуть из груди, поскольку мне показалось, что эта барышня озарила своей красотой унылое холодное утро. Я был очарован. У нее были фиолетовые глаза, светло-фиолетовые, и волосы, достойные самой Авроры, — темно-рыжие. Это была Анжелина. Но поскольку я тогда не знал, как ее зовут, я нарек ее Виолеттой. Это и был чудесный ответ на мои молитвы.

Потрясенная молодая женщина одарила Луиджи взглядом, преисполненным благодарности. Она с трудом сдерживала желание броситься ему на шею и расцеловать его в присутствии дядюшки и тетушки. В конце концов она послала к черту целомудрие, подошла к нему и обвила руками его шею. Он прижал ее к себе и закружил по комнате.

Албани восторженно хлопала в ладоши. Что касается Жана Бонзона, то он проворчал:

— А этот пирог, мы будем его есть? Да или нет? Ты еще успеешь нам поиграть на своей скрипке. Эй, племянница, оставь в покое своего болтуна!

Анжелина и Луиджи сели, держась за руки. Все четверо с удовольствием ели сытный пирог, разговаривая на общие темы.

— Дядюшка, я хочу навестить Коралию, — сказала Анжелина, когда все поели. — Я могла бы оценить ее состояние и, возможно, понять, как скоро начнутся роды.

— Я провожу тебя, племянница.

— Хорошо. Сейчас я соберусь.

Анжелина открыла саквояж, чтобы убедиться, что ничего не забыла. Из кожаной сумки она вытащила халат и платок.

— А твои кожаные перчатки? — заволновался Луиджи. — Ты их взяла?

— Да, я положила их в карман.

— А зачем тебе нужны перчатки? — удивился дядюшка Анжелины.

— Из соображений гигиены, чтобы, не дай бог, чем-нибудь не заразиться[33]. Теперь у меня есть несколько пар перчаток, ведь я богатая невеста. Луиджи щедро снабдил меня всем необходимым. Если бы вы видели мой диспансер!

Анжелина не осмелилась добавить, что многие ее пациентки вовсе не мыли то интимное место, которое она осматривала. К числу таких женщин принадлежала и Коралия Сеген. Дядюшка довел Анжелину до порога дома Коралии. Войдя внутрь, Анжелина увидела молодую женщину лет тридцати с кукольным лицом, голубыми глазами, чрезмерно полную, с огромным животом. На ней был бесформенный халат, весь в пятнах, темные волосы прикрывал пожелтевший чепец.

— Здравствуйте, мадемуазель Лубе, — сказала она, не вставая со стула, стоявшего около камина. — Как славно, что вы решили уделить мне внимание! Я не поверила своим ушам, когда мсье Бонзон сказал мне об этом.

— Если вы намекаете на вашего кузена Блеза, то знайте, мадам: я считаю вас абсолютно непричастной к тем ужасным преступлениям, которые он совершил. С сегодняшнего дня вы моя пациентка, только и всего.

Дом имел жалкий вид. В нем плохо пахло, он был мрачным, с закопченным потолком и стенами. Занавеска, закрывавшая кровать, была неопределенного цвета — бежевого с желтоватыми и серыми разводами. Пол был земляной. По сравнению с этим запущенным жилищем опрятный дом Албани Бонзон казался дворцом, пусть и деревенским.

— Как вы рассчитали срок родов? — участливо спросила Анжелина. — Судя по словам дядюшки, вы назвали определенную дату.

— О, это все ведьма с плато Гирель! Я встретила ее на дороге. Это было на День святого Иоанна. Она показала пальцем на мой живот и сказала, что малыш родится 6 октября. Эта ведьма никогда не ошибается.

— Хорошо. Вы должны лечь на кровать, чтобы я смогла осмотреть вас. Это ваш первый ребенок…

— Я была беременной два раза, но у меня все время бывала течка.

— Так говорят о кобылах и коровах, мадам! — возмутилась Анжелина.

— Послушайте, раз уж нам придется провести вместе какое-то время, называйте меня лучше Коралией. Вы и так выражаетесь как дама.

— Не надо опасаться образованных людей! — воскликнула Анжелина на провансальском диалекте. — Как видите, я могу говорить на понятном вам языке, если вам угодно.

— Нет, мне приятно слушать, как вы говорите. Можно подумать, что вы поете.

Коралия со вздохом встала, упершись рукой в левое бедро. Она тяжело дышала и с трудом передвигалась.

— Где ваш муж?

— Ив работает на лесопилке, около Араньу. Он не вернется до наступления темноты. Я одна с утра до вечера. Но в моем состоянии это хорошо.

Анжелина надела перчатки, надеясь, что будущая мать не обидится на нее. Она помогла Коралии лечь, открыла саквояж и в этот момент сообразила, что в доме слишком темно.

— У вас есть керосиновая лампа или свечи?

— Только свечи. Но мы ими не пользуемся. По вечерам огонь в камине освещает комнату, а встаем мы с первыми лучами солнца. Если вам нужны свечи, возьмите там, в шкафу, около камина. Они завернуты в синюю бумагу.

Анжелина зажгла три свечи и поставила их на стул. Как только она приподняла платье пациентки, в нос ей ударил резкий неприятный запах.

— Коралия, не обижайтесь, но интимные части тела надо мыть с мылом по крайней мере один раз в день. Особенно перед родами.

— Скажете тоже! Я не какая-нибудь городская шлюха!

— Я тоже не шлюха, но я подмываюсь утром и вечером. Всем женщинам, которых я наблюдаю, я советую неукоснительно соблюдать правила гигиены, Коралия. Если бы у вас начались схватки, я бы вымыла вас, но сейчас вы можете сделать это сами. У вас есть таз?

Следуя указаниям хозяйки дома, Анжелина отыскала таз, потом тщательно вымыла его в водопойном желобе, устроенном у стены овчарни. По желобу текла родниковая вода, свежая, прозрачная. Наполнив таз водой до середины, Анжелина вернулась в дом. Здесь она разбавила холодную воду кипятком из котелка, стоявшего на углях.

Сконфуженная Коралия встала. Тяжело подойдя к почерневшему громоздкому деревянному буфету, она вынула кусок мыла, который берегла для стирки.

— И как это делать? — проворчала она.

Анжелина поставила таз на низкий стул, затем дала ей две ватно-марлевые повязки, которые используют для компрессов.

— Намочите их, а затем протрите между ног и ополоснитесь. Это не сложнее, чем мыть тарелку или стирать белье. Я подожду на улице.

Анжелина испытала облегчение, когда вышла и села на пороге. Она любовалась горами, увенчанными снежными шапками. Солнце садилось. Воздух, по-прежнему прозрачный, стал еще прохладнее.

«Все же у меня странное ремесло! — думала Анжелина. — Папа часто так говорил, но я тогда его не понимала. В самом деле, я вторгаюсь в жизнь чужой семьи, вижу, как она живет, сталкиваюсь с нищетой и грязью или с достатком и чистотой. Вопреки собственной воле мне нередко приходится выслушивать исповеди. Я узнаю о тайнах супружеских пар. Именно поэтому раньше повитухи давали клятву сродни обету молчания. Мы и теперь должны ее соблюдать».

С легкой улыбкой Анжелина вспомнила признания своей мачехи Жермены, когда та поняла, что беременна, и о лукавом замечании дядюшки, пошутившего насчет удовольствия. «Разумеется, все семейные пары или любовники занимаются любовью, вне зависимости от возраста, в чем я убедилась. Но если бы я не была повитухой, то, глядя на себе подобных, думала бы об этом гораздо меньше».

— Думаю, я чистая! — крикнула из дома Коралия.

— Иду…

Теперь Анжелина могла приступить к осмотру. Ее очень беспокоило тяжелое дыхание пациентки. Она объясняла это излишним весом, но неровное и шумное дыхание было для нее тревожным сигналом.

— Вы консультировались с доктором? — спросила Анжелина, сосчитав пульс и прослушав сердце младенца с помощью небольшого деревянного рожка.

— Да, но для этого пришлось спускаться в долину Масса на телеге, а я боялась по дороге снести мальца.

Анжелина решила смириться с тем, что Коралия употребляет слова, которые произносят, когда речь заходит о животных.

— Вы, наверно, рады, что выносили этого ребенка до конца беременности? — все же спросила Анжелина.

— Да не очень-то! Если у меня будет мальчик, то он сможет помогать отцу. Но если девочка… Это будет настоящая беда. Муж мало зарабатывает, а тут еще лишний рот. Мне не надо было уезжать из Сен-Жирона. Там я могла наняться служанкой. Здесь так тяжело жить! Мы как взаперти с ноября по май, да еще снег и волки, которые бродят в окрестностях. Хотя, похоже, здесь собираются открыть школу.

— Школу?

— Послушайте, в Ансену живут десятка два мальчишек и девчонок, которым приходится ходить за три километра в новый хутор Раме, чтобы посещать уроки молодого учителя. Он дает их в хижине около ручья[34].

Анжелина позволяла Коралии говорить, зная, что это поможет будущей матери расслабиться, что было очень важно во время детального осмотра.

— Это хорошо! Вашему малышу не придется проделывать такой долгий путь, чтобы попасть в школу. Это хорошая новость. А теперь согните ноги в коленях и разведите их в стороны. Я понимаю, это вас смущает, но постарайтесь думать о том, что я всех женщин, которых осматривала, видела в такой позе. У меня нет другого способа удостовериться, что все в порядке.

— Ладно.

— Господи! — воскликнула Анжелина, осмотрев будущую мать. — Шейка вашей матки широко раскрылась. Вы должны чувствовать схватки. Скажите правду, Коралия, у вас нет регулярных болей?

— Да нет, просто ноет поясница, вот и все.

— Возможно, вы не ощущаете спазмов вашей, на мой взгляд, слишком растянутой матки. Похоже, у вас родится крупный ребенок. Попросите вашего мужа, чтобы сегодня вечером он помог вам походить. Вы должны как можно больше двигаться.

— Черт возьми, он не будет. Он съест суп и ляжет спать.

Обеспокоенная Анжелина подумала, что для ее пациентки было бы безопаснее рожать в больнице. Однако везти ее в Сен-Жирон было слишком поздно.

— Коралия, я остановилась у своего дядюшки. Скажите мужу, чтобы он пришел за мной, если что-нибудь произойдет. Например, если у вас отойдут воды или вы почувствуете острую боль. Даже ночью!

Анжелина старалась говорить спокойным тоном, чтобы не пугать будущую мать.

— Да, мы так и сделаем. Вы очень милы, надо же! А все говорили, что вы гордячка. Но я так не думаю.

— Надо всегда самим судить о других людях, — ответила Анжелина, улыбаясь. — Я покидаю вас. До скорого!

* * *

Вернувшись в дом дядюшки, Анжелина застала Луиджи и Жана Бонзона жарко спорящими о политике и теологии. У сидевших на камне около очага мужчин, похоже, были одни и те же взгляды.

— Ну, племянница, — прорычал горец, — как там Коралия?

— Ребенок должен родиться завтра, судя по предсказаниям ведьмы с плато, — ответила Анжелина. — Осмотрев Коралию, я склонна с этим согласиться.

Албани перекрестилась. Она так делала каждый раз, когда в ее присутствии упоминали о дьявольских силах, которых считала могущественными и поэтому боялась. Потом она стала тихо, как мышка, сновать по дому, устраивая своих гостей на ночь.

— Я приготовила тебе кровать в комнате на втором этаже, Анжелина. Твоему жениху придется спать на чердаке, но там тоже стоит кровать, та, на который ты спала, когда была маленькой девочкой.

— Очень хорошо, — откликнулся акробат. — Мне часто приходилось спать на земле в лесу.

Его последние слова направили в новое русло разговор. Луиджи пришлось рассказывать о годах странствий и почти сыновней привязанности к отцу Северину, теперь приору аббатства Комбелонг. Он вкратце поведал мрачную историю своего ареста и приукрасил не только бегство, но и свое пребывание в Испании. А тем временем Албани подала восхитительный ужин, состоявший из колбасы, заячьего паштета, толстого омлета с белыми грибами и зеленого салата, приправленного белым вином.

— Мы каждый год выращиваем свинью, — сказала Албани. — Я дам вам лярда и сала. Оно уже просолилось.

Жан Бонзон откупорил бутыль сидра. Он ликовал, видя за своим столом любимую племянницу и ее жениха. Луиджи внушал ему полнейшее доверие. Горец был, пожалуй, даже очарован им, покорен.

— Он именно тот мужчина, который тебе и нужен, Анжелина, — заявил он. — Твой доктор из Тулузы, за которого ты собиралась замуж, ничего не стоит по сравнению с ним. Своего аристократа ты любишь по-настоящему, я это чувствую.

— Спасибо, мсье, — фыркнув, сказал Луиджи.

— Э! Никаких «мсье», тем более «вы». Зови меня Жаном. Или дядюшкой Жаном, раз ты входишь в нашу семью.

— Кстати, — вмешалась в разговор Анжелина, — мне искренне хотелось бы, чтобы вы, тетушка и ты, присутствовали на нашей свадьбе. Ты не можешь мне отказать, дядюшка. Это будет так, словно в этот знаменательный день меня поздравит мама.

— Плутовка, ты играешь моими чувствами! Договорились, мы приедем. Если, конечно, я получу приглашение! Разрази меня гром! Я сумею натянуть нос твоему папаше и его Жермене!

— Жан, ты хочешь испортить свадьбу? — испугалась Албани.

Несмотря на это досадливое восклицание, Албани обрадовалась перспективе увидеть город Сен-Лизье с его собором и заночевать в таверне. Анжелина, обрадовавшаяся не меньше тетушки, встала и объявила:

— А теперь настал час подарков!

— Что еще за подарки? — проворчал горец. — Девочка, лучший твой подарок — это ты сама.

Анжелина молча протянула объемный сверток тетушке и два свертка поменьше дядюшке.

— Пресвятая Дева! — восхитилась Албани, освобождая от бумаги зеленое бархатное платье, так шедшее к ее глазам.

Это был туалет, о котором она даже не смела мечтать, с изящной отделкой, очаровательными перламутровыми пуговицами и кружевным воротником, подчеркивающими элегантность наряда. Отдельно, в коробке, лежали тонкие ажурные бежевые перчатки и такого же цвета бархатная шляпка.

— Боже мой! А ведь я только один раз надену эти прекрасные вещи — на твою свадьбу! — посетовала Албани. — Но я часто буду ими любоваться, да!

Обрадованный супруг заявил, что будет каждое воскресенье возить ее на мессу, чтобы она утерла нос всем сплетницам Бьера.

— Разверни свои свертки, дядюшка Жан, — попросила Анжелина, радуясь, что угодила тетушке.

Как только Жан Бонзон разорвал бумагу, его радость уступила место молчаливому восторгу. Он погладил тыльной стороной кисти обложку лежавшей сверху книги, потом посмотрел на корешки четырех остальных. Его глаза блестели, а губы расплывались в довольной улыбке. В это мгновение Луиджи отметил, насколько Анжелина похожа на своего дядюшку. У обоих были тонкие и гармоничные черты лица. Даже изгиб бровей был одинаковый.

— Племянница, у меня нет слов! — наконец произнес он.

— Что это, Жан? — спросила Албани.

— «История альбигойцев» Наполеона Пейра[35] в пяти томах, — ответила Анжелина. — Этот труд вышел в свет девять лет назад, дядюшка. Луиджи просмотрел книги. Этот пастор, который был также поэтом, полагает, что исключительная женщина, Эсклармонда де Фуа, упокоилась в крипте, вырытой в скале под замком. Более того, автор родом из Арьежа. Он родился в начале века в Борд-сюр-Ариз.

— Эсклармонда! — воскликнул Жан Бонзон. — Благородная дама, истинная катарка, основавшая цитадель Монсегюра и защищавшая ее![36] Вот это роскошный подарок, дети мои! Как мне хочется, чтобы поскорее пошел снег! Мне не терпится почитать эти книги, сидя весь день у очага, теперь, после того как я купил очки у фармацевта из Масса. Дай я тебя поцелую, малышка!

И Анжелина получила в награду далеко не нежный поцелуй дядюшки. И тут Луиджи вытащил свой подарок — небольшую бутылку арманьяка.

— Этот подарок я тоже с радостью принимаю, парень. Выпьем, чтобы отпраздновать вашу помолвку! А теперь я хочу узнать вашу историю, да, вашу, мои голубки!

Племянница Жана Бонзона рассказала, не вдаваясь в подробности, о возвращении Луиджи в город и о его встрече с матерью, Жерсандой де Беснак. Она не стала описывать все их колебания, перемены настроения и ссоры. Несмотря на внешнюю веселость и юмор, с каким она описывала некоторые эпизоды, на душе у нее было неспокойно. Анжелика часто прислушивалась, не доносятся ли с улицы посторонние звуки. Иногда перед ее глазами появлялось багровое лицо Коралии, и ей казалось, что она слышит ее учащенное дыхание. А дядюшка и тетушка засыпали племянницу вопросами о Розетте, овчарке, Анри. И Анжелина пускалась в новые объяснения, все время ощущая глухую тревогу, не дававшую ей покоя.

— Думаю, пора спать, — сказал Жан Бонзон около одиннадцати часов. — Я не привык засиживаться допоздна! Луиджи, завтра я поведу тебя на хребет, возвышающийся над плато ведьм. Вид Пиренеев стоит того, чтобы вскарабкаться туда. А на обратном пути, готов спорить, мы наберем полные корзины каштанов и белых грибов.

— Буду очень рад, — заверил его акробат. — Жаль, что я не сыграю вам на скрипке.

— Вы будете играть завтра вечером, — робко пробормотала Албани. — А мы с Анжелиной с утра выгоним овец. На пастбище еще есть трава.

— С радостью, тетушка.

Чувствовалось, что супруги счастливы принимать у себя молодых людей в течение целых трех дней. Привязанные друг к другу, по-прежнему влюбленные, несмотря на столько прожитых вместе лет, они не сетовали на свое одиночество, однако ценили общество, особенно общество своей племянницы.

Луиджи и Анжелина поднялись на второй этаж и пожелали друг другу спокойной ночи на лестничной площадке. Там сушились связки лука, а также колбасы, посыпанные золой буковых поленьев.

— Ты чем-то озабочена, моя любимая… — вполголоса произнес акробат. — Ложись со мной на чердаке. Никто об этом не узнает, а я буду умником. Мы будем играть в Тристана и Изольду, разделенных мечом короля Артура.

— Мне очень жаль, но я вынуждена тебе отказать, любовь моя! Анжелина вздохнула. — Как мне отблагодарить тебя? Ты такой предупредительный, ты всегда знаешь, когда мне грустно. К тому же ты умаслил моего дядюшку, который порой бывает таким нетерпимым, таким раздражительным. Я уверена, что он приедет на нашу свадьбу только из-за тебя. Луиджи, обними меня. Мне действительно страшно. Я волнуюсь за нашу соседку, Коралию. Она молодая, ей лет тридцать, но я уверена, что у нее серьезные проблемы либо с сердцем, либо с легкими. Роды при такой патологии могут обернуться трагедией.

— Если хочешь, мы можем отвезти ее завтра утром к врачу в Масса или, по крайней мере, предупредить его.

— Это очень мило с твоей стороны, но в данном случае доктор не сможет ей помочь. Коралия должна была проконсультироваться с ним гораздо раньше. Я ей так и сказала. Я помню, как в Тулузе мадам Бертен, наша главная повитуха, потеряла пациентку, сердце которой перестало биться сразу после родов. И это произошло в больнице. Прибежали врачи, но они не сумели ее спасти.

— Так что, ты думаешь, что твоя пациентка обречена?

— Нет, нет и еще раз нет! Просто я опасаюсь. Это всего лишь опасение!

В порыве страсти Луиджи нежно обнял Анжелину. Он опьянел от сидра, белого вина и арманьяка. Добрые намерения куда-то улетучились вместе с трезвостью. Он требовательно поцеловал Анжелину, а его рука стала взбираться от бедер молодой женщины к ее груди.

— Моя красавица, моя прелестница, — выдыхал он ей в рот, — идем, прошу тебя! Я не могу больше просто желать тебя, мечтать о твоем теле. Я ничего с тобой не сделаю, я просто хочу видеть тебя голой с ног до головы и ласкать тебя.

— Луиджи, нет, не здесь! Умоляю тебя! Не сердись, но я не могу! Мой дядюшка может услышать шум. Я хорошо его знаю, сейчас он прислушивается к каждому звуку.

— А я думаю, ему плевать на нашу добродетель. И потом, мы не будем шуметь. Сними туфли и иди! Сжалься надо мной, я так люблю тебя!

Анжелина уступила мольбам Луиджи, уверенная, что их любовные игры помогут ей избавиться от внутреннего страха, угнетавшего ее. На чердаке было холодно. На деревянных полках лежали яблоки. В углу куча каштанов напоминала причудливое животное с колючками, которое наконец-то спряталось от всех. Кровать стояла около маленького окошка с двумя деревянными ставнями. На ней лежали подушка, простыня и одеяло.

— Смотри, нам светит луна, прошептал Луиджи, сгоравший от желания.

Он подхватил Анжелину на руки и усадил ее на матрас, от которого исходил стойкий запах овечьей шерсти.

— Доставь мне это счастье, моя невестушка, моя пастушка с глазами цвета колокольчиков!

— Тихо! Замолчи! — велела ему Анжелина.

Луиджи послушно кивнул, расстегивая ее платье, которое через мгновение стянул с нее с каким-то неистовством. Анжелина больше не носила корсет, а ее чулки держались благодаря подвязкам на бедрах, украшенным маленькими розовыми ленточками. Она так и предстала перед Луиджи — в нижней рубашке на бретельках, с обнаженными плечами и руками, в обтягивающих ноги черных шелковых чулках.

— Ты возбуждаешь меня, дорогая, сводишь с ума…

Задыхавшаяся Анжелина смотрела на Луиджи, черты которого делал неясными бледный свет луны. Луиджи наклонился и провел пальцем по ее коротким ситцевым штанишкам новой модели, которая была восхитительно бесстыдной.

— И откуда же у нас такое кокетливое белье? — прошептал он ей на ухо.

— Я заказала его по каталогу, который выписываю. Оно продается в одном магазинчике Тулузы. Длинные панталоны скоро выйдут из моды, мсье, который слишком много выпил. Ты дрожишь как осенний лист.

— Я Дрожу от желания, Анжелина.

Анжелина прижала Луиджи к себе. Он почувствовал, как ее соски скользят по его телу, и потерял над собой контроль. Луиджи, обычно столь уравновешенный и умеющий управлять своими чувствами, превратился в дерзкого распутника, прерывистое дыхание которого выдавало его возбуждение. Нижняя рубашка молодой женщины полетела на пол. Горячими губами Луиджи покрывал поцелуями соски. Потом он прижался лбом к золотистой шевелюре, той, что находится внизу живота, такой шелковистой. Анжелина хотела было отстраниться, поскольку Гильем обожал припадать к ее интимному цветку и порой доводил ее своим умелым языком до экстаза.

— Нет, только не это! — тихо простонала она.

Но Луиджи не слушал Анжелину, он осознавал свою власть над ее влажным и теплым телом. И тогда она забыла о своем первом любовнике, поскольку акробат использовал все сокровища премудрости и настойчивости, чтобы она почувствовала себя отдавшейся, погруженной в чувственный бред. Вдруг он, выпрямившись, отстранился от нее и застыл, прислушиваясь.

— Энджи, внизу кто-то стучит! — сказал он.

— Вероятно, это муж Коралии. Который час?

— Не знаю, около полуночи.

Анжелина надела платье, забыв о нательной рубашке, лежавшей на полу. Даже не взглянув на Луиджи, она на цыпочках спустилась по лестнице и как можно тише вошла в отведенную ей комнату. Во входную дверь продолжали стучать. Анжелина спрашивала себя, почему дядюшка и тетушка не открывают. Больше не притворяясь, что ее разбудили, Анжелина сбежала по ступенькам. Из своей комнаты вышел разъяренный Жан Бонзон в ночном колпаке на рыжей шевелюре. В руках он держал свечу.

— Разрази меня гром! — рявкнул он. — Что за базар?

— Надо идти к нам, черт возьми! — раздался грубый мужской голос с ярко выраженным акцентом.

— Иду, мсье! Возвращайтесь к своей жене, — крикнула Анжелина. — Дядюшка, да ты глухой, честное слово! Это не базар, а муж, который хочет, чтобы я помогла его супруге, это Ив Жаке. Посвети мне. Я должна взять халат и саквояж. Может, тетушка присоединится ко мне на рассвете и наведет порядок в доме несчастной Коралии? Мне становится больно при одной мысли, что младенец появится на свет в такой грязи!

— Вздор, племянница. В этом краю многие малыши рождались среди нечистот, и из них выросли крепкие, сильные люди. Грязь еще никого не убивала.

— Именно из-за грязи умерли многие роженицы! — запальчиво возразила Анжелина.

— В больницах, но не здесь, в горах.

Анжелина пожала плечами и, убедившись, что ничего не забыла, выбежала на улицу. В нескольких метрах от дома Жаке ее догнал Луиджи.

— Анжелина, любимая моя, крепись! Прости меня, ты права. Я был пьян.

— Мне не за что тебя прощать.

Они обменялись быстрым поцелуем, лишенным любовного пыла, который еще недавно сводил их с ума, но полным нежности.

— Я не знаю, как долго мне придется оставаться возле Коралии. Возвращайся домой и ложись спать. Тебе надо отдохнуть.

С этими словами Анжелина побежала к двери, за которой ее ждала роженица. В окне горел слабый огонек — около самого стекла стояла свеча. Ив Жаке сразу же открыл дверь, поскольку он ждал Анжелину. Повитуха оказалась лицом к лицу с коренастым мужчиной одного с ней роста. Очевидно, он был ровесником Луиджи, но жизнь на открытом воздухе, палящее летнее солнце и зимние холода обветрили его немного вытянутое лицо с орлиным носом. Темноволосый, как и Коралия, он пристально посмотрел на Анжелину своими серо-голубыми глазами.

— Это началось час назад, — объяснил он по-французски. — У нее отошли воды. Но и кровь вытекла.

— Сейчас я ее осмотрю. Не могли бы вы подкинуть в огонь хвороста? Иначе я ничего не увижу. Надо также нагреть воды, много воды.

— Не волнуйтесь, котелок уже стоит на плите. Располагайтесь, мадемуазель.

— Что я вам говорила? — подала голос Коралия. — Уже пробила полночь. Малыш родится 6 октября.

— Вы чувствуете схватки? Когда отходят воды, схватки учащаются.

— Да, я чувствую схватки, но несильные.

Анжелина вновь осмотрела Коралию. Она боялась ягодичного предлежания, но ее страхи оказались напрасными: ребенок шел головой. «Сегодня днем я ошиблась из-за полноты Коралии. Пальпируя живот, я не смогла прощупать положение ребенка», — думала Анжелина.

— Хорошо, все идет своим чередом, — сообщила Анжелина. — Похоже, будущий школьник торопится познакомиться с вами.

Ив Жаке сидел около камина и, насупившись, курил трубку. Анжелина сказала себе, что этот мрачный мужчина начисто лишен сердечности, жизнерадостности. Она жалела Коралию, которая круглый год жила на этом затерянном в горах хуторе с мужем, отсутствующим дома с утра до вечера.

— Ваши соседки не придут? — спросила Анжелина, удивленная тем, что их еще нет.

По давней традиции соседки собирались в доме роженицы. Анжелину обычно раздражала эта традиция, поскольку ей приходилось буквально выдворять любопытных, пришедших поддержать родственников роженицы.

— Уже слишком поздно, да и Ив не любит, когда его беспокоят, — прошептала Коралия. — Днем мы разговариваем около мостков, знаете ли. Самая милая соседка — это ваша тетушка. Хочу вам прямо сказать: с тех пор как здесь узнали о моем кузене, ко мне стали по-иному относиться.

«Разумеется! Газеты посвящали этой ужасной истории целые полосы! — подумала Анжелина. — Шорник, имевший собственный дом в Сен-Жироне, убийца трех девушек. Насильник! Боже мой, он мог убить Розетту! Если бы не моя овчарка, он изнасиловал бы и задушил ее, как и других».

— Да, люди такие, — произнесла она вслух. — Я очень сочувствую вам, Коралия. Но вы должны защищаться, вы должны объяснить, что совсем не причастны к этому.

Женщина смиренно улыбнулась и сразу же скорчилась. Ее лицо исказилось от боли.

— Ой, черт возьми, как больно! Мне хочется тужиться! Я просто должна тужиться!

— Нет, нет, еще рано. Прошу вас! Шейка матки раскрылась, но ребенок должен сначала высвободиться. Это произойдет через несколько минут. Надо немного подождать. Скажите, где лежит приданое ребенка. Я приготовлю пеленки и распашонки.

— В сундуке, рядом с кроватью, — с трудом произнесла Коралия.

— Пойду подышу воздухом, — сказал Ив Жаке. — Дайте мне знать, когда малыш появится.

Возмущенная такой холодностью и равнодушием, Анжелина не осмелилась возразить, хотя, возможно, ей могла понадобиться помощь. Пытаясь обуздать свое раздражение, она стала раскладывать белье, необходимое для новорожденного. Несмотря на вызывающее поведение будущего отца, она испытывала искреннее облегчение. Пациентка вела себя спокойно и ровно дышала. Судя по всему, роды должны были пройти без осложнений.

— Опять схватки, мадемуазель, — сообщила Коралия. — Пресвятая Дева, у меня сводит живот…

Анжелина подошла к кровати и принялась массировать твердый живот женщины, потом опять осмотрела ее.

— Браво! Ребенок уже на подходе, так что, когда опять начнутся схватки, вы должны будете тужиться.

В этот момент в дверь тихо постучали. Не дожидаясь ответа, в комнату вошла Албани в голубом холщовом переднике, с черным платком на голове и в накинутой на плечи шали.

— Я могу чем-нибудь помочь? — робко спросила она.

— Тетушка, как это мило с твоей стороны! Ребенок выходит, все хорошо, но твоя помощь понадобится. Мне нужен очень чистый таз с горячей водой и ушат с теплой мыльной водой. Коралия, вы ужинали?

— Нет, мне кусок в горло не лез.

— Когда родите, почувствуете голод. Тетушка?

— Не волнуйся, Анжелина, я подогрею ужин.

Присутствие Албани придало уверенности не только пациентке, но и повитухе. Они слышали, как она ходит по дому, гремит посудой, наводит порядок. Но время шло, а у Коралии больше не было схваток, и она забеспокоилась.

— Это нормально? У меня больше нет желания тужиться.

— Дышите глубже и сядьте. Это лучшая поза. Возможно, ребенок устал или ему не хватает воздуха.

Вскоре благодаря советам Анжелины пациентка согнулась от сильнейшего спазма.

— Вот, хорошо! Теперь тужьтесь, тужьтесь! Осталось недолго!

Стоя около очага, Албани, заламывая руки, побелевшими губами шептала молитву. Багровое лицо соседки, раздвинутые ноги и темные волосы, окружавшие растянутые половые органы, наводили на нее ужас.

— Тужьтесь! Дышите! Тужьтесь! — повторяла Анжелина. — Я вижу волосы. Подождите, пуповина обвилась вокруг шеи. Сейчас я ее уберу.

Роженица хрипло застонала, еще шире раздвигая ноги, чтобы освободить проход ребенку.

— Ну вот, я убрала ее! — воскликнула молодая женщина. — Последнее усилие — и все закончится.

Коралия, теперь уже пунцовая, покачала головой. Наклонившись вперед, она вцепилась в руки Анжелины и изо всех сил стала тужиться. Из ее груди вырвался громкий крик, в котором слышалась боль и одновременно облегчение. Новорожденный вырвался из телесной тюрьмы в потоке крови и тоже закричал.

— Это мальчик, Коралия, красивый мальчик!

Вся в слезах, Албани перекрестилась и от всего своего сердца, преисполненная благодарности, возблагодарила Господа.

И только через несколько секунд она заметила, что ее племянница, смертельно бледная, открыв рот, испуганно смотрит на молодую мать.

— Сейчас я обрежу пуповину, — срывающимся голосом сказала она. — Тетушка, быстрее возьми малыша.

Мать откинулась на подушки, учащенно дыша.

— Я сейчас буду стимулировать ей матку, у нее кровотечение, — прошептала Анжелина, обращаясь к тетушке. — Господи, только бы кровь перестала течь рекой!

И Анжелина начала производить необходимые манипуляции, которым ее учила сначала мать, а потом мадам Бертен. Сомкнутыми пальцами она несколько раз нажала на матку, а потом слегка ударила ее кулаком. Но кровотечение не останавливалось.

— Тетушка, позови ее мужа! Пусть он быстрее идет!

— Я подохну, да? — с трудом выговорила Коралия. — На меня вдруг усталость навалилась. Я истекаю кровью, она все течет, я знаю.

— Держитесь, прошу вас! — крикнула Анжелина. — Сейчас я сделаю вам больно, буду бить по животу, но это ради вашего спасения!

Предупрежденный Албани, в дом неспешно вошел Ив Жаке. В свете свечей он склонился над младенцем, а потом странно усмехнулся. Наконец он подошел к кровати, стараясь не смотреть на окровавленные простыни.

— Как дела, моя бедная женушка? — спросил он.

— Плохо, муженек, очень плохо…

Анжелина почувствовала руками спазм. Она осторожно потянула за пуповину, и с еще более сильным потоком крови отошла плацента.

«Мама, Господи Иисусе, сделайте так, чтобы эта несчастная выжила! О, прошу вас!» — мысленно молила Анжелина.

Словно в ответ на молитвы Анжелины, кровотечение прекратилось. У Анжелины вновь появилась надежда, но тут Коралия, широко открыв глаза и рот, начала задыхаться. Албани сдержала крик ужаса, поскольку было страшно смотреть на внезапно побледневшую женщину.

— Коралия, Коралия! — закричала Анжелина. — Оставайтесь с нами, с вашим малышом!

Но эти призывы оказались напрасными. Коралия задыхалась, ей словно не хватало воздуха. Она потеряла сознание и через несколько минут умерла[37].

— Боже мой, нет, нет! — бормотала повитуха, упав на колени и прижавшись лбом к матрасу.

Ошеломленные Албани и Ив Жаке перекрестились. Они недоуменно смотрели на покойницу. Тишину нарушали лишь слабые крики новорожденного.

— Вот уж горе! — наконец произнес со вздохом муж. — У меня нет денег на похороны. Скажите, что произошло?

— Не знаю, мсье, — ответила Анжелина, вставая. — Я боялась, что у вашей супруги будут трудные роды, поскольку, осматривая ее сегодня, заметила, что у нее проблемы с дыханием. Возможно, у Коралии остановилось сердце из-за чрезмерных усилий. У нее началось кровотечение. Я не врач. Простите меня, но я не знаю, что убило вашу супругу. Сердце, а может, эмболия.

— Это еще что такое?

— Кровеносный сосуд закупоривается, что нарушает работу всего организма.

— Ладно. В любом случае это ничего не изменит. Я остался вдовцом с мальчишкой на руках. Мои родители давно умерли.

Шокированная равнодушием своего соседа, Албани прижала младенца к груди. Судьба посмеялась над ней, отказав в счастье материнства, а этого малыша она сделала сиротой.

— Я могу воспитать его, твоего сына, Ив, — услышала Албани свой твердо прозвучавший голос, хотя по натуре была робкой и стеснительной. — Я хотела иметь детей, но Господь решил иначе. Если это тебя устроит, я возьму его к себе и буду кормить овечьим молоком. Ты можешь видеть его, когда захочешь. Он узнает, что ты его отец, когда немного подрастет.

— А Бонзон-то согласится?

— Даже если Жан не согласится, я возьму его к себе, этого славного малыша. Поверь, он ни в чем не будет нуждаться.

Еще дрожавшая от пережитого, Анжелина была потрясена. Ее тошнило, ей хотелось выплакаться. Но Анжелине еще предстояло выполнить самую тяжелую работу: обмыть Коралию, убрать окровавленные простыни и придать телу бедной женщины достойный вид.

— Забирай его, малыша, — проворчал Ив Жаке. — Надо его окрестить. Сегодня, 6 октября, день святого Бруно. Так и назови его — Бруно! Я буду давать тебе денег из тех, что зарабатываю на лесопилке.

Албани испуганно взглянула на племянницу, словно та могла воспрепятствовать их устному соглашению, и, закрыв шалью свою драгоценную ношу, собралась уходить.

— Тетушка, обмой малыша и запеленай его. Все готово, пеленки лежат на столе. Ему потребуется соска. Но, главное, молоко надо кипятить.

— У меня есть соска. Жан купил ее для наших ягнят. Я прокипячу ее, а уж потом дам малышу. А позже мы купим другую соску в аптеке в Масса.

— Я полностью доверяю тебе, тетушка, — тихо сказала Анжелина.

Минут через десять Албани ушла, похожая на удирающую похитительницу клада. Мужу и повитухе понадобилось два часа, чтобы закончить свою скорбную работу. Наконец Коралия Жаке, урожденная Сеген, лежала на кровати, тщательно причесанная, одетая в свое воскресное платье, держа четки в руках, сложенных на груди.

— Я посижу с вами, мсье.

— Не стоит. Вам лучше вернуться в дом вашего дядюшки и поспать. Я хоть и нелюдим, как говорила моя жена, но хочу побыть с ней наедине.

— Я понимаю вас. Я приду утром.

Анжелина уложила свои вещи в саквояж и сняла окровавленный халат. Ее сердце разрывалось от невыносимой печали, когда она вышла на улицу, в роскошную звездную ночь. Небо казалось бесконечным, воздух был наполнен тонкими ароматами.

«Почему? Господи, почему?» — думала Анжелина.

Уставшая, разбитая, она медленно шла к дому своего дядюшки. А в доме Жаке плакал мужчина, сидя у камина.

У Жана Бонзона, той же ночью

Жан Бонзон спал. Во сне он видел голодного котенка. Котенок все время мяукал, и это немного раздражало Жана. Котенок забрался на крышу овчарни, и Жан спрашивал себя, как заставить его спуститься. Наконец Албани поставила на землю блюдечко с молоком, котенок спрыгнул на землю и стал пить молоко. Но, даже насытившись, он продолжал мяукать. Жан Бонзон выругался и проснулся. Как ни странно, даже узнав занавески, закрывавшие кровать, и поняв, что он дома, Жан по-прежнему слышал эти то ли жалобные крики, то ли мяуканье котенка. «Разрази меня гром! Что это такое?» — спросил он себя, широко открыв глаза.

Приподнявшись на локте, горец немного раздвинул занавески. Супружеская кровать стояла в углу главной комнаты дома, в котором они с Албани прожили много лет.

— Черт возьми! Я что, еще сплю? — проворчал он.

Сцена, представшая перед глазами Жана Бонзона, могла произойти в начале их супружеской жизни. Его супруга сидела около камина, в который щедро подбросила дров, и держала на руках младенца. Свет языков пламени, а также восторженная улыбка придавали ей молодой вид.

Мяуканьем оказались крики младенца. На мгновение Жан Бонзон подумал, что стал жертвой галлюцинации или же перенесся в другую жизнь, в которой они могли любить и лелеять малыша, рожденного от их любви. Наконец его мысли упорядочились. Он порывисто встал и, как был, в длинной белой ночной рубашке, подошел к жене.

— Албани! — позвал он ее. — Откуда он взялся, этот малыш? Не соседский ли это ребенок?

Жена обернулась к Жану Бонзону. Ее лицо выражало решимость, а в глазах сверкали властные искорки.

— Увы, да. Коралия умерла. Ив не знал, что делать со своим сыном. Я сказала, что заберу ребенка и воспитаю его. Если ты, Жан, не согласен, я уйду жить в дом Жаке. И этот бедный малыш получит все необходимое. Отец доверил его мне, и я буду им заниматься. Посмотри, какой он красивый!

Жан Бонзон наклонился и принялся разглядывать новорожденного, который перестал плакать и теперь спокойно спал.

— Да, он красивый. Албани, послушай меня. Ты никогда меня ни о чем не просила, да, никогда. Значит, я не мог что-либо дать тебе или отказать в чем-либо с тех пор, как ты стала носить фамилию Бонзон. Я хорошо знаю, как ты страдаешь из-за того, что у нас нет детей. И тебе не стоит уходить на ту сторону гор или в дом Жаке, чтобы воспитывать этого малыша. Мы оставим его себе.

С этими словами, сказанными нежным тоном, Жан Бонзон обнял свою супругу и на какое-то мгновение прижался щекой к ее щеке.

— Я всегда хотел, чтобы ты была счастлива, моя сладкая! — прошептал он. — Но очень печально, что это произошло ценой огромного горя наших соседей.

И, прежде чем выпрямиться, он страстно поцеловал Албани в губы. Под напускной грубостью горца скрывались большое сердце и прекрасная душа, чистая, как родниковая вода.

Когда Анжелина вернулась, ее тетушка сидела, не шевелясь, а дядюшка вновь лег спать. Анжелина поставила саквояж на пол и присела около огня. Она была мертвенно-бледной, изможденной.

— Мне очень жаль, что я не могла помочь тебе и Иву, — тихо сказала Албани.

— Что мы будем делать с ребенком? Завтра я попрошу дядюшку и Луиджи принести колыбельку, которую Коралия одолжила у одной из своих сестер. Как он?

— Он очень спокойный. Правда, он немного поплакал, но я убаюкала его. Не знаю, где он будет спать этой ночью.

— В тепле, в вашей супружеской кровати.

— Твой дядюшка проснулся и видел его, — прошептала Албани. — Он хочет, чтобы мы взяли его к себе.

— Тетушка, я знаю, ты будешь счастлива воспитывать маленького мальчика. Но не привязывайся к нему. Ив Жаке может снова жениться и забрать сына.

— Там будет видно, — сказала Албани. — Но я очень удивлюсь, если Ив снова женится. Он очень любил свою жену. Господи, бедная Коралия! Я всем сердцем молюсь за нее. Знаешь, я даже с ней говорю! Я обещаю ей заботиться о малыше. А тебе, племянница, тебе надо поспать. Ты плохо выглядишь. Возьми подсвечник. Свеча еще погорит. Твоя сумка наверху, ее забрал твой жених.

— Да, ты права, я падаю от усталости.

У Анжелины не хватило сил излить тетушке всю свою печаль. Она встала, чувствуя себя совершенно разбитой. Голова у нее гудела. Каждая ступенька давалась Анжелине с трудом, настолько она была обескуражена этой жуткой трагедией, тем, что считала своим поражением.

Оказавшись в своей комнате, она разделась догола и, заметив таз и кувшин, стоявшие на столе, привела себя в порядок. Сначала она умыла лицо и шею, затем грудь.

Наконец очередь дошла до ног. Холодная вода придала ей сил.

«Почему умерла Коралия? — спрашивала она себя. Загадочная смерть молодой женщины не давала ей покоя. — Я напишу Филиппу, подробно опишу роды. Возможно, он найдет объяснение».

Роясь в сумке в поисках ночной рубашки, Анжелина заметила блеск черных глаз. Луиджи не пошел на чердак, а лег на кровать Анжелины.

— Только не задувай свечу, — прошептал он.

— О нет! Ты смотрел на меня?

— Прости, я думал, что ты меня сразу заметишь, но ты даже не посмотрела в сторону кровати. Это было такое очаровательное зрелище, что я не решался остановить тебя.

Смущенная, Анжелина прикрылась ночной рубашкой, которую не успела надеть.

— Ты преувеличиваешь, Луиджи. Ты мог бы окликнуть меня, кашлянуть, что ли…

Анжелина не знала, что добавить, и расплакалась. Луиджи протянул руку.

— Иди ко мне, любимая.

Почти на ощупь Анжелина дошла до кровати и легла, сотрясаемая рыданиями. Луиджи прижал ее к себе, догадавшись, что роды оказались для матери смертельными.

— Коралия умерла, — подтвердила Анжелина. — Я не смогла ее спасти. А ведь мне удалось остановить кровотечение! Она потеряла много крови, но умерла не из-за этого. Ей не хватало воздуха. Она задыхалась, глядя на меня глазами, полными непонимания и печали.

— Ты впервые потеряла свою пациентку? — ласково спросил Луиджи.

— Да. Правда, в Тулузе и Тарбе пациентки умирали от потери крови или вследствие послеродовой горячки, но не в дни моих дежурств. Я не понимаю, что произошло. Все случилось так быстро, и это было так жестоко! Почему Господь допускает такую несправедливость? Коралии было тридцать лет. Она даже не успела попрощаться с мужем и сыном. Мы молились, мы взывали к божественному милосердию, но напрасно. Помогая Иву Жаке одевать его супругу, я думала о Розетте. Наверно, я правильно поступила, избавив ее от плода. Ты понимаешь? Розетта, которую мы так любим, умная и необыкновенно добрая девушка, могла бы тоже умереть при родах, поскольку отец, пьяница, человек без стыда и совести, изнасиловал ее! Мне кажется, что Церковь более снисходительно относится к таким мужчинам, чем к их жертвам.

Анжелина продолжала плакать, прижавшись к Луиджи, который нежно гладил ее по волосам.

— Значит, твои опасения были не напрасны, — сказал он.

— Вот именно! Даже во время ужина я мысленно была не с вами, я все время думала о Коралии и боялась за нее.

— Ты сделала все, что было в твоих силах.

— Этого оказалось недостаточно. Женщины не должны умирать, даруя жизнь. Моя мать пыталась противостоять неизбежному, и я буду поступать так же!

— Моя любимая, не терзай себя! Я уверен, что ты не могла ее спасти. Вероятно, у нее просто не выдержало сердце.

— Несомненно. Теперь я говорю себе, что, возможно, доктор лучше справился бы, чем я.

— Учитывая тот факт, что на дорогу ушло бы слишком много времени, это ничего не изменило бы. А ребенок?

— Его забрала моя тетушка.

Анжелина инстинктивно потянулась лицом к лицу, такому близкому, своего возлюбленного. Их губы встретились. И тут она осознала, что они оба голые. Их тела соприкасались, теплые, привыкшие друг к другу за время разговора.

— Я хочу стать твоей женой, здесь и немедленно, — прошептала Анжелина на ухо Луиджи. — Я уже твоя жена, поскольку люблю тебя всей душой и скоро официально ею стану. Луиджи, мой любимый, мне плевать на грех. Я на коленях поползу в Сантьяго-де-Компостела, если надо, но я должна почувствовать тебя живым, я ощущаю потребность тебя в себе.

— Правда? И ты не будешь жалеть об этом?

— Нет! Прошу тебя!

Анжелина отбросила простыню и одеяло. В умирающем свете свечи Луиджи любовался ее грудями и напряженными сосками, тонкой талией, животом, изгибом бедер, всеми этими сокровищами, на которые он тайком смотрел несколькими минутами ранее. Потом он взглянул на ее лицо. И вновь был очарован изящными чертами, влажным блеском аметистовых глаз, золотисто-рыжей прядью, падавшей на лоб. Он находил ее такую, обнаженную, хрупкую, еще более прекрасной, еще более пленительной.

Анжелина выжидающе смотрела на Луиджи. Глаза ее затуманились, а потом взгляд стал медленно скользить по плечам, поджарому телу и мускулистым рукам мужчины. Анжелину охватило неистовое желание, и она, выпрямившись, стала ласкать губами его шею, щеки, вцепившись пальцами в черные волосы. Луиджи едва сдерживал сладострастные стоны. Закрыв глаза, он лег на нее. И они слились в бесконечном поцелуе, выражавшем их обоюдное желание. Постепенно они забыли о том, где находятся, о жестокой смерти, о церковных догмах и правилах благопристойного общества.

В эту октябрьскую ночь для них больше ничего не имело значения, кроме удовольствия, сотканного из любви и уважения, и искорок счастья, которые пронизывали все естество каждого из них.

Глава 20

Ветер с гор

Хутор Ансену, у Жана Бонзона, шесть часов утра

Стояла еще ночь, когда Анжелина проснулась. Посмотрев в окно с запотевшими стеклами, она различила, что небо было темно-синим. Она тут же почувствовала тело Луиджи, прижавшееся к ней, и на ее губах заиграла счастливая улыбка. Никогда прежде она не делила ложе с мужчиной. Теплые простыни, запах, исходивший от их тел, и это новое ощущение близости возродили воспоминания об объятиях, совершенство которых дарило ей сладость земного рая. Она испытала не ожидаемое молниеносное удовольствие, но удивительное блаженство, рождающееся из гармонии движений и сказочного результата — бесконечной радости.

Смущенная яркими воспоминаниями, Анжелина повернулась к своему любимому. Она слушала размеренное дыхание Луиджи, с трудом сдерживаясь, чтобы не поцеловать его. «Мой муж, мой возлюбленный! — думала она. — Этой ночью мы справили нашу тайную свадьбу, и отныне мы будем одним целым».

Вопреки своей воле Анжелина вспомнила о плотской связи с Гильемом. Разумеется, первый любовник молодой женщины умел ее удовлетворять, доставлять ей невероятное наслаждение, однако оно — как теперь она осознавала — было лишено такой любви, которая уносила ее на седьмое небо в момент соединения с Луиджи. Он овладел ею столь нежно, столь деликатно, словно исполнял священный ритуал, когда каждое мгновение имело важное значение.

«Потом я плакала… — вспоминала Анжелина. — Это были слезы благодарности. У меня было такое впечатление, что я вознеслась на небо, к чудесному свету, среди которого я летала, свободная, очарованная».

Дрожа от переполнявших ее эмоций, Анжелина дотронулась ладонью до руки Луиджи. Отныне никто не сможет убедить ее в том, что акт любви может быть грехом, при условии, конечно, что мужчина и женщина любят друг друга всей душой, всем сердцем. Анжелина ни о чем не жалела, уверенная, что единственное бедствие на земле — это смерть, расставляющая многочисленные ловушки, куда заманивает своих жертв. Анжелина вновь увидела Коралию, безжизненно простершуюся на кровати с закрытыми глазами, и подавила рыдание.

— Что с тобой, любимая? — тихо спросил проснувшийся Луиджи.

Ничего не ответив, Анжелина бросилась в объятия Луиджи и осыпала его лицо поцелуями.

— Я была так счастлива, но тут подумала о Коралии, — доверительно сказала она. — Прости, что говорю тебе это сейчас!

— Я все понимаю, не волнуйся.

Луиджи обнял Анжелину и стал нежно гладить ее по спине. Для него было чудом обнаружить ее рядом, совершенно нагую. Луиджи упивался ощущениями, которые ему дарили прикосновения к ее шелковистой коже, такой теплой, такой восхитительной. Его вновь охватило желание, член напрягся, и Анжелина почувствовала это признание мужской плоти.

— Ты такая нежная, такая ласковая! — сказал он, словно извиняясь.

— Иди ко мне! — прошептала она ему на ухо.

Луиджи удивился, поскольку думал, что она откажется. По его мнению, накануне Анжелина была потрясена смертью своей пациентки, испереживалась. Если бы она не стала умолять его заняться любовью, он бы отнесся к ней с пониманием. Но ведь она могла решить, что он воспользовался таким ее состоянием.

— Значит, ты на меня не сердишься? — спросил он.

— Почему я должна на тебя сердиться?

— Я лег в твою кровать, чтобы подбодрить тебя, когда ты вернешься, а также согреть в своих объятиях. А потом я видел, как ты раздеваешься, такая желанная!

— Луиджи, какая разница! Ты прав, я не смогла бы лежать одна в этой кровати после всего того, что мне пришлось пережить. Теперь я твоя жена.

— Нет! Ты моя обожаемая женушка, — уточнил он, целуя Анжелину, — небесная чаша, из которой я буду пить всю радость мира!

— Боже, да ты вновь стал трубадуром! — пошутила она.

Объятые безумной страстью, они вновь и вновь шептали друг другу нежные слова, обменивались словесными ласками, как это свойственно восторженным любовникам. Вдруг Луиджи, став серьезным, лег на Анжелину и, закрыв глаза, медленно вошел в нее. Она обхватила ногами бедра Луиджи и стала плавно изгибаться. Луиджи стал неспешно двигаться в такт. Он был счастлив вновь чувствовать ее интимную плоть, сообщницу каждого его движения. Они молчали, были сосредоточенными, внимательными друг к другу. Вскоре Анжелина утратила представление о месте и времени, а Луиджи сдерживался, чтобы довести свою возлюбленную до пика наслаждения. Как только Луиджи увидел, что Анжелина мотает головой из стороны в сторону, зажав рукой рот, чтобы не закричать, он подчинился желанию, такой неистовый, дрожащий, ошеломленный.

— С другими женщинами я не испытывал ничего подобного, — доверительно сказал он. — Конечно, не слишком-то любезно вспоминать об этой стороне моего прошлого, но я должен был высказаться. С тобой наслаждение захлестнуло и мое сердце, которое прежде никогда так лихорадочно не билось, когда ликовало тело.

— Понимаю. Я испытывала те же самые чувства, — ответила Анжелина. — Поцелуй меня! Давай забудем о прошлом.

— Охотно, прекрасная дама!

Стук в дверь заставил их обоих вздрогнуть. Они испуганно посмотрели друг на друга. И тут раздался голос Жана Бонзона, похожий на раскат грома:

— Ну, племянница! Там, внизу, нужна твоя помощь! Малыш пищит и отказывается брать в рот соску. Послушай, малышка, твой жених уже встал. Его кровать пуста, к тому же она остыла. Какое несчастье! Ты, по крайней мере, разыскала кюре ночью, чтобы он вас поженил и чтобы аристократ получил право забраться в твою кровать, а?

— Что ты такое говоришь, дядюшка! — спокойно ответила Анжелина. — Скажи тетушке, что я сейчас спущусь.

— Да, конечно скажу! А потом я пойду доить животных, чтобы твоему Луиджи было сподручнее выйти отсюда.

И горец тяжелым шагом стал спускаться по лестнице, громко хохоча.

— А мне твой дядюшка нравится, — прошептал акробат. — Этот человек не боится Бога.

— Я предупреждала тебя, что он вольнодумец. Мне надо вставать, моя любовь.

Они обменялись последним поцелуем, жалея, что вынуждены оторваться друг от друга. Анжелина выскользнула из-под простыни. Слабый голубоватый свет, лившийся в окно, позволил ей одеться, не испытывая смущения. Она надела длинную шерстяную юбку, блузку и жилет, связанный Розеттой.

— Я потом причешусь, — прошептала Анжелина, заметив, что ее волосы растрепались.

Спустившись по лестнице, она услышала, что малыш Коралии плачет. Вернее, это был слабый писк, что обеспокоило ее. Анжелина тут же упрекнула себя за то, что не осмотрела малыша ночью. Тетушка Анжелины ходила по комнате, держа новорожденного на руках. В камине потрескивали дрова. Огонь, несомненно, разжег Жан Бонзон.

— Анжелина, мне очень жаль было будить тебя так рано. Ты, несомненно, сладко спала. Но я попыталась напоить его овечьим молоком из соски, а он отказывается сосать.

— Это вчерашнее молоко?

— Я всегда кипячу литр молока, как только Жан приносит бидон, и ставлю бутылку на холод.

— Покажи мне соску. Если это соска для ягнят, наверняка она слишком толстая. Он хорошо спал, наш малыш?

— Да, он спал около меня в кровати. Боже мой, я легла, даже не сняв платье! Бедный малыш искал мою грудь. Анжелина, возможно, я эгоистка, возможно, я думала только о себе. Вероятно, будет лучше, если мы отдадим его кормилице.

— Если ты окружишь его любовью, он привыкнет к овечьему молоку и станет быстро набирать вес. Я могу привести тебе убедительный пример. Я знаю богатых людей, у которых есть ребенок. Они сразу же отдали малыша молодой кормилице. Но на этого бедного пупса было больно смотреть, такой он был хилый, такой тщедушный. Даже страшненький. И это потому, что им никто не занимался.

Анжелина говорила об Эжене, втором ребенке Гильема, не называя имен.

— Это хорошая соска, — сказала она, осмотрев стеклянную бутылочку со шкалой и соску в форме груши. — Так, разбавь молоко водой. Можно еще добавить немного сахара. Давай я возьму его, нашего малыша Бруно.

Албани передала ребенка племяннице и поспешила последовать ее советам.

— Ты переодела его и вымыла пупок? — спросила Анжелина. — Очень важно мыть пупок мыльной водой. Оставшийся кусочек пуповины засохнет и сам отпадет, но нужно следить, чтобы пупок не воспалился.

— Сейчас я этим займусь. Увы! Нужно пойти к Иву и забрать пеленки и остальные вещи, которые приготовила Коралия.

Убаюкивая малыша, продолжавшего хныкать, Анжелина пыталась определить, сколько он весит. Это был прелестный ребенок, крепкий и, судя по внешнему виду, спокойный.

— Кто-нибудь из ваших соседей держит козу? — спросила Анжелина.

— Да, мадам Бертранда. А что, козье молоко лучше овечьего?

— Оно легче усваивается.

Впрочем, через десять минут Бруно Жаке, которому было всего несколько часов от роду, все же выпил все содержимое бутылочки. Насытившись, он заснул, лежа на подушке Албани.

— Это благодаря тебе, Анжелина, — вздохнула она. — Господи, как болит спина! Он тяжелый, этот малыш…

— Крепись, тетушка, тебе еще долго придется носить его на руках, твоего подопечного.

— О, крепости духа мне не занимать. Знаешь, я думаю, что Жан очень доволен. Скажи, плохо то, что мы радуемся? Этот ребенок послан нам Небесами, я счастлива, что могу его нянчить. А его мать умерла. Возможно, Господь накажет меня!

— Бруно тоже мог умереть, тетушка. Но он вырастет, будет играть около дома, восхищаться горами, наслаждаться вашими ласками. Он получит хорошее воспитание. Почему Господь накажет тебя, ведь ты делаешь благое дело? Порой я говорю себе, что у Господа хватает и других забот и ему некогда заниматься нами, несчастными грешниками, которых подстерегают ловушки, расставленные судьбой. Я уверена только в одном, тетушка Албани. Если бы Коралия осознавала, что умирает, если бы у нее было время высказать свою последнюю волю, думаю, она доверила бы своего сына тебе. Еще до родов несчастная женщина призналась, что ты единственная, кто к ней хорошо относится.

Растроганная этими словами, Албани расплакалась.

— Благодарю тебя, Анжелина.

Тут в дом вошел Луиджи. После прогулки у акробата были мокрые сапоги и свежий цвет лица.

— Здравствуйте! — воскликнул он. — Небо прояснилось, на нем не видно ни облачка. День будет солнечным.

— Как и ваша улыбка, — ласково отозвалась Албани. — Вероятно, вы встали до рассвета…

— Да, — солгал Луиджи, хотя ему было стыдно обманывать эту женщину, которая ему так нравилась.

Но Албани, лукаво глядя на него, рассмеялась. Молодые люди поняли, что дядюшка Жан и его супруга разоблачили их. Анжелина покраснела как рак, а Луиджи сконфуженно опустил голову.

— Сейчас мы выпьем вкусный кофе, — сказала хозяйка дома, словно ничего не произошло.

Она взяла с полки, висевшей посредине стены, пышную буханку, завернутую в полотенце. Чайник свистел на углях, и вскоре аромат кофе наполнил комнату. Казалось, Луиджи глазами что-то искал.

— А, вот, я вижу ребенка, — вполголоса сказал он. — Я все думал, где он.

Луиджи встал и нагнулся над младенцем. В голове у него мелькали мысли: «Возможно, скоро я стану отцом такого же крошечного существа, девочки или мальчика. Ребенок будет плодом нашей любви. Но… Если Анжелина умрет при родах… Нет, такой ужас не может с нами случиться!»

Тем не менее страх за любимую испортил Луиджи настроение. Он сел, любуясь очаровательным профилем молодой женщины. Он не на шутку разволновался, представив Анжелину с закрытыми глазами, мертвенно-бледной, навсегда потерянной для него. И в это мгновение он осознал, какую ответственность несет Анжелина за своих пациенток, он понял, почему она так усердствует, стараясь, чтобы роды закончились благополучно. На протяжении многих столетий матроны и повитухи не щадили себя у кроватей своих рожающих сестер, чтобы помочь им подарить жизнь младенцу и, главное, чтобы они не умерли в муках.

«Я никогда не буду запрещать ей заниматься ее ремеслом, вернее, искусством, поскольку это действительно искусство. Но кто поможет нашему ребенку прийти в этот мир?» — спрашивал себя Луиджи.

Анжелина разволновалась, увидев встревоженное лицо Луиджи, и взяла его за руку.

— Луиджи, что тебя беспокоит?

Анжелина улыбалась. Она была необычайно красива, несмотря на темные круги под глазами. Губы Анжелины немного опухли от поцелуев, на прядях упавших на лоб волос играли золотистые отблески огня. Луиджи думал о том, что три года назад она, спрятавшись в пещере, дала жизнь малышу Анри без всякой посторонней помощи и поддержки.

— Ничего, совсем ничего… вернее, ничего определенного, — ответил Луиджи. — Скажем, просто я остро почувствовал сострадание и жалость к матери этого младенца. Я восхищаюсь вами, мадам Албани, ведь вы приютили его. Я знаю, что у вас он будет счастлив, что вы будете холить его и лелеять.

— Спасибо, Луиджи, но зовите меня тетушка Албани.

— Обещаю вам.

В этот день они не гуляли в горах и не выгнали овец на пастбище. Жан Бонзон решил поехать в Масса за покупками.

— Это необходимо, поскольку мы взяли под свою опеку малыша. — Указав пальцем на Луиджи, Жан Бонзон продолжил: — Я забираю тебя с собой, парень! А женщины пусть возятся с малышом. Жаке просил меня предупредить кюре насчет Коралии. Бедный парень, больно смотреть на него. Я ходил к нему, чтобы поздороваться с ним и попрощаться с нашей соседкой.

— Хорошо, я сейчас запрягу Бланку, — счел своим долгом ответить акробат.

— Разрази меня гром! Зачем нам так долго трястись в вашей коляске для городских? Мы быстрее доберемся пешком через пастбища Уэрта. В конце концов нам предстоит преодолеть только один склон.

— Но, дядюшка, это далеко! — возразила Анжелина.

— Ходьба еще никого не убивала. Твой жених это знает, не так ли? Он прошел на своих ногах пол-Франции и треть Испании. Мы вернемся к ужину.

Через полчаса женщины оказались одни. Все утро они доверительно беседовали, открывая свои сердца воспоминаниям. В полдень они пообедали омлетом со щавелем. Младенец выпил вторую бутылочку и, как и все сытые младенцы, заснул глубоким сном.

После полудня жители Ансену, большинство с детьми, стали навещать Албани и выражать свои соболезнования Иву Жаке. Соболезнования лились рекой, не меньше было и восхищенных возгласов при виде Бруно.

Анжелина помогала тетушке, которая сочла необходимым поставить на стол сидр, свежую воду и кофе. Вереница гостей иссякла, когда настало время доить скотину.

— Тетушка, все эти дамы хвалили тебя за то, что ты взяла Бруно под свое крыло, — сказала Анжелина.

— Да, они испытывают облегчение, — с усмешкой отозвалась Албани. — Как только подумаю, что некоторые из них скрещивали за спиной пальцы при виде бедной Коралии, словно она ведьма! Но разве она виновата в преступлениях своего кузена?

— Родственники или супруги убийц часто страдают от такого к ним отношения. — Анжелина вздохнула. — Надеюсь, никто не станет оскорблять Бруно, когда он пойдет в школу.

— Ну, до того момента много воды утечет, — подхватила Албани.

Немного погодя в дом вошел Ив Жаке с колыбелькой. Он приподнял берет, проворчал приветствие и поставил колыбельку около камина.

— Сейчас я принесу вам и другие вещи, — сказал он, опустив голову.

Анжелина ждала его на пороге дома. Мужчина вскоре вернулся, неся на спине чемодан.

— Это для ребенка. Пеленки, одежда. Коралия несколько месяцев подряд шила, — сказал он, входя в комнату. — Я также положил игрушку, которую вырезал из тополя для него, для малыша. Албани, после похорон я уеду. Я тебе оставлю ключ от дома, вдруг тебе что-нибудь понадобится.

— Но куда ты поедешь? — заволновалась Албани.

— Поищу работу на стройке, неважно где, только бы подальше отсюда. Я не смогу жить в Ансену. Черт возьми! Мне было здесь не так уж плохо, пока рядом была Коралия, но сейчас я не хочу оставаться. А для Бруно я буду посылать деньги.

— Не стоит, лучше экономь свои су. Мы с Жаном ни в чем не нуждаемся. Твой сын всегда будет сыт. И со временем он узнает, кто его отец. Посмотри, как ему хорошо!

Ив Жаке бросил беглый взгляд на кроватку.

— Я не хотел его, ну, ребенка. Да только не всегда этого можно избежать. Из-за него умерла моя жена. Да и моя мать умерла, рожая меня. Ну ладно, я пошел.

— Приходи сегодня к нам на ужин.

— Нет, не хочу оставлять Коралию одну. Нет, лучше не надо. Прощайте, мадемуазель Лубе, прощай, Албани. Я благодарен Богу, что ты живешь на этой земле. Ты станешь хорошей матерью малышу.

К горлу Ива Жаке подступил ком, и он ушел. Анжелина с трудом сдерживала слезы. Она плохо думала об Иве Жаке, но он по-своему любил жену, хотя и отказывался демонстрировать свою любовь к ней, даже когда она корчилась от боли.

— Господи, какая трагедия! — вздохнула тетушка Албани, проводя рукой по спинке изящной деревянной колыбельки, выкрашенной в белый цвет. — Ну вот, я смогу баюкать малыша, сидя рядом с ним. Давай, племянница, переложим Бруно.

— Сначала откроем чемодан.

Они положили в кроватку маленький матрас, сшитый из плотной льняной ткани. Осторожно они вынимали из чемодана приданое малыша: шапочки, пинетки, шерстяные распашонки.

— У меня осталось несколько овечьих шкур. Я сошью ему теплую шубку до наступления январских морозов, — решила Албани. — И меховые сапожки. От обморожения может спасти только овечья шкура.

Анжелина наблюдала за своей тетушкой, которая, казалось, помолодела лет на десять. Она мысленно представляла, как та будет шить около очага, думая лишь о том, как бы потеплее одеть малыша, которого подарило ей само Провидение.

Едва они поставили чемодан около кровати, как вернулись с полными сумками Жан Бонзон и Луиджи, ходившие в Масса.

— Как вы тут, женщины? — с порога спросил горец.

— Жан, не так громко! Малыш спит! — возмутилась его супруга.

— Разрази меня гром! Я и забыл про него. — Жан Бонзон усмехнулся. — Где он, этот карапуз? Еще в нашей кровати?

И Жан Бонзон склонился над новорожденным, который открыл глаза. Их взгляды встретились. Мужчина и младенец с любопытством смотрели друг на друга.

— Ну, малыш, тебе хорошо у Бонзонов? — спросил горец своим громовым голосом.

Он не знал, что этот ребенок, которому от роду было всего лишь несколько часов, почти не видел, лишь смутно различал силуэты. Но когда Бруно улыбнулся, Жан Бонзон чуть не запрыгал от радости и стал хорохориться, как петух.

— Э! Этот мальчуган узнает своих, черт возьми! Он улыбнулся дядюшке.

Усталый Луиджи сидел за столом. Подойдя к нему, Анжелина обняла молодого человека за плечи и поцеловала в щеку.

— Хорошо прогулялся? — спросила она его на ухо.

— Да… да… — ответил он. — Но я здорово вымотался. У твоего дядюшки стальные ноги. Я с трудом поспевал за ним, особенно на обратном пути, когда пришлось взбираться по крутому склону.

— Он привык, он же здесь вырос. Но тебе тоже приходилось много ходить.

— Я ходил в своем ритме и останавливался, когда у меня возникало желание. К тому же за то время, что я живу в Сен-Лизье, я потерял сноровку, а мать раскормила меня.

Эти стенания рассмешили Албани, но Луиджи не обиделся. Внимательно посмотрев на женщину, он сказал:

— Дорогая тетушка, если мне удалось развеселить вас, то я нисколько не жалею, что мои ступни горят, а икры сводит судорога, — заявил он.

— О да, моя племянница, твой аристократ — просто баба! И он хочет, чтобы я поверил, будто он взбирался до крепости Монсегюра! Ладно, Албани, разбирай сумки!

Довольный Жан Бонзон сел около камина. Он с удовольствием смотрел на свою жену, которая вскрикивала от восторга, вынимая вещь за вещью.

— Две настоящие соски для младенцев с новыми насадками! О, аптечная вата и губки! И погремушка, и градусник! Ой, печенье! Мое любимое, ванильное!

Из сумки, которую нес Луиджи, она вынула кусок мяса, завернутый в плотную коричневую бумагу.

— Говядина, изжаренная на вертеле! Но Жан, это дорого! Это очень дорого!

— Черт возьми, мы принимаем дорогих гостей!

Жан Бонзон купил также большую булку с повидлом и две бутылки бордоского вина.

— Сегодня вечером мы будем пировать! — заявил он.

Анжелина порывисто обняла дядюшку. Никогда этот человек не разочарует ее, и это успокаивало молодую женщину. Она гордилась, что в их жилах течет одна кровь, пусть даже эта кровь и делает ее немного еретичкой, как считали недальновидные умы.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Анжелина вновь увидела себя в толпе, собравшейся в Бьере. Ей было жутко присутствовать при самосуде, учиненном над Луиджи. Тогда местные жители хотели забросать его камнями. Жан Бонзон сурово отчитал ее. Разгневанный горец упрекал свою племянницу в том, что она выдала акробата, не имея веских доказательств его виновности. «Дядюшка сразу понял, что Луиджи не виновен. Я могла бы потерять его, пройти мимо этой единственной, бесценной любви!» — думала Анжелина.

Взволнованная, вновь терзаемая угрызениями совести, Анжелина поставила стул рядом и села, прижавшись к своему любимому. Весь вечер она проведет вместе с ним, а когда настанет время сна, они вновь улягутся на старую деревянную кровать, ставшую свидетельницей их тайной свадьбы.

Сен-Лизье, суббота, 8 октября 1881 года

Октавия пришла, чтобы помочь Розетте привести себя в порядок. Одетая в темно-розовое сатиновое платье, девушка попросила причесать ее.

— Ты хочешь, чтобы я собрала твои волосы в пучок? — спросила удивленная служанка. — А в какой? На затылке? Или на макушке?

— Так, как это делает Анжелина. Чуть приподняв волосы сзади.

— Хорошо. Скажи, а они сегодня возвращаются, наши жених и невеста?

— Да. Они сказали, что вернутся в субботу. Мне не терпится увидеть Энджи. Мне надо ей кое-что рассказать.

— А я уже не в счет! Мне ты рассказать не можешь!

— Не обижайся, Октавия. Это сюрприз.

Октавия пожала плечами. Взяв шпильки, она принялась собирать в пучок темные волосы Розетты.

— Доктор приходил? — спросила она.

— Вчера вечером. Он снимет гипс через три недели. Потом мне придется ходить на костылях. Надеюсь, что в день свадьбы я смогу танцевать.

— Тьфу, опять эта свадьба! Мадемуазель только о ней и говорит. Она составила по меньшей мере десять меню, но ни одно ее не удовлетворило. К тому же, насколько я ее знаю, она готовит неприятный подарок своему сыну…

— О чем ты говоришь, Октавия?

— Черт возьми! Неужели ты считаешь, что протестантка пойдет в собор? Я удостоилась чести выслушивать ее откровения. Мадемуазель не будет присутствовать на церковной церемонии. До сих пор об этом никто не подумал. Мсье Луиджи — католик, Энджи тоже. Но Жерсанда де Беснак — упрямая, как осел, и ничто не в состоянии заставить ее изменить свое решение.

— Черт! — воскликнула Розетта. — Не слишком-то любезно с ее стороны!

Служанка тяжело вздохнула. Причесав Розетту, она взяла небольшое зеркало и протянула его девушке.

— Ты довольна, малышка?

— Конечно. Именно так, как я и хотела. Спасибо, Октавия, ты так хорошо заботилась обо мне. И следила за порядком в доме.

Они обе обвели взглядом комнату. На чугунной подставке в камине пылали дубовые поленья. Стол, начищенный пчелиным воском, блестел. Пол, который подметали утром и вечером, был безукоризненно чистым.

— Ты видела букеты, которые сделал Пьеро? Правда, милые? — спросила Розетта. — У этого мальчика богатая фантазия!

Октавия залюбовалась ветками орешника с желтыми листьями, стоявшими в вазе с зимними сиреневыми астрами, этими маленькими цветочками, похожими на маргаритки, которые зацветают в октябре.

— Скажи ему, чтобы он отнес букеты мадемуазель. Она даст ему монетку. А как мадам Ирена? Поправляется?

— О да. Слава Богу, у этой славной женщины железное здоровье. Утром муж не позволяет ей вставать с кровати, но после полудня она спускается в кухню и принимается готовить или убирать посуду. Представляешь, она доверяет мне свою малышку, чтобы у нее руки были свободными. Я держу малышку на коленях. Анжела совсем маленькая. А мсье Робер, едва увидев дочурку, гладит ее по щечке или целует в лобик. У меня от умиления слезы выступают на глазах, честное слово!

Октавия и Розетта еще немного поговорили, потом служанка взглянула на часы.

— Пора возвращаться на улицу Нобль. Анри обедает в одиннадцать часов, а мадемуазель в полдень. Главное, скажи Энджи и мсье Луиджи, чтобы они сразу, как только вернутся, пришли к нам.

Розетта обещала. Оставшись одна, она вновь посмотрела на себя в зеркало, которое служанка оставила в ее распоряжении. Виктор Пикемаль не приходил со среды, когда она рассказала ему о своем тяжелом прошлом, однако прислал письмо. Листок голубой бумаги, надушенный лавандовым одеколоном, был сложен вчетверо и лежал между нижней рубашкой и блузкой Розетты, рядом с сердцем. Розетта знала содержание письма наизусть. Тем не менее она вытащила его из своего тайника и в очередной раз принялась перечитывать.

Дорогая Розетта!

Я пишу Вам эти строки из Тарба, поскольку боюсь, что вы станете сомневаться в моей дружбе, ибо я не пришел к вам, как обещал. Мой отец послал меня в этот гарнизонный город, чтобы я встретился там с его другом, полковником. Я должен обсудить с полковником мою карьеру военного. Буду откровенен: теперь у меня нет никакого желания записываться в солдаты, но мои родители, едва услышав о вас, решили, что сначала я должен предоставить доказательства своей привязанности к вам и, главное, подождать два года, а уж потом говорить о помолвке.

Но я все понимаю. Они просто хотят, чтобы я оказался как можно дальше от вас. Розетта, вы должны знать одну вещь. Моими главными достоинствами являются верность и постоянство. Я об этом говорю не из тщеславия. В тот день, когда я подарю вам свою любовь, я это сделаю навсегда и без всяких условий. Я надеюсь вернуться в субботу днем и навестить вас, что позволит мне вновь увидеть ваши нежные глаза пугливой лани и ваше очаровательное лицо.

Еще раз благодарю вас за то, что вы оказали мне доверие, поведав об ужасных страницах своей жизни, которые я помогу вам перевернуть и стереть из вашей памяти, если это возможно.

Обнимаю вас.

Преданный вам Виктор

— Только бы он пришел! — прошептала Розетта. — Только бы он пришел до приезда Анжелины и Луиджи, после того как Роббер уйдет вместе с Пьеро собирать каштаны. Так нам обоим будет удобнее.

Розетта прислушалась. Кто-то ходил на втором этаже. Через несколько минут появилась Ирена с младенцем на руках.

— Господь всемогущий! Какая ты красивая с такой прической! — воскликнула Ирена.

Они обе были из народа, поэтому быстро перешли на «ты» и стали обращаться друг к другу по имени, что делало их отношения особенно близкими.

— Возьмешь мою малышку? Надо признать, это утомительно для тебя.

— Вовсе нет, я с удовольствием держу ее на руках. Ведь должна же я быть хоть чем-то полезна.

— Знаешь, Розетта, мы с Робером подумали и решили, что ее крестной станешь ты. Через неделю мы переедем в домик у дороги, ведущей в Ториньян, благодаря щедротам мсье Луиджи. Я с нетерпением жду, когда у нас будет собственная крыша над головой, но мне грустно расставаться со всеми вами. Ты понимаешь? Робер захотел осмотреть наш будущий дом. Двое рабочих клеят обои, и за это тоже заплатил мсье Луиджи. Я, едва проснувшись, благодарю Господа за то, что он привел нас в Сен-Лизье и что хозяйка таверны послала нас сюда, к повитухе Лубе. Иначе я родила бы на обочине дороги, около нашей повозки. Переехав в свой дом, мы продадим осла, и у нас появится немного денег. Ну как, ты согласна стать крестной матерью? Мы покрестим малышку, когда ты сможешь ходить, будь уверена…

— Я польщена! Я стану крестной! Разумеется я согласна! А кто будет крестным отцом?

— Мсье Луиджи… — ответила Ирена.

И, вздохнув с облегчением, она отдала ребенка Розетте, которая тут же принялась напевать свою любимую песенку:

У меня болит нога, натирает седло, натирает седло,

У меня болит нога, натирает седло спину моей лошади!

Робер и Пьеро, собиравшие за городом каштаны, вернулись к обеду. Робер переставил кресло Розетты ближе к столу, и они с удовольствием стали есть фасоль, тушеную с шалфеем и кусочками сала.

— Сегодня вы такая красивая, Розетта! — сказал после обеда Робер. — Готов спорить, что этот парень, который не ваш жених, но который может им стать, скоро просунет свой нос в ворота.

— А я вот ревную! — пошутил Пьеро. — Я собирался жениться на Розетте, когда вырасту.

— В таком случае ты получил бы в жены женщину, которая старше тебя на десять лет, маленький сорванец, — сказала, посмеиваясь, Розетта.

— Ну и что? Через десять лет ты все равно будешь красивой.

Родители Пьеро рассмеялись. Ирена сварила кофе с цикорием. Когда она собралась уйти в свою комнату, чтобы покормить малышку, ее муж шутливо пригрозил:

— Я приказываю тебе отдохнуть, тем более что некая барышня, присутствующая здесь, ждет гостей. А мы с сынком займемся посудой, а потом снова уйдем в лес. Я уверен, что мадемуазель Анжелина сегодня вечером с удовольствием поест жареных каштанов.

Вскоре в кухне осталась одна Розетта. Она жалела, что рядом не было Спасителя, но мадемуазель Жерсанда забрала овчарку к себе, чтобы порадовать малыша Анри.

«Как хорошо было бы поскорее выздороветь! — думала Розетта. — Как мне всего этого не хватает! Бегать во дворе, скакать по улицам! В день свадьбы я уже буду ходить и пойду за Энджи до алтаря по центральному проходу собора. Похоже, у меня будет красивое платье. А Виктор будет держать меня под руку».

Размечтавшись, Розетта не услышала, как ворота открылись. Робер днем не запирал их на ключ, чтобы Октавия и его жена могли свободно входить и выходить. В дверь тихо постучали.

— Входите! — воскликнула задрожавшая Розетта.

Ее сердце бешено билось, щеки раскраснелись. В комнату вошел Виктор Пикемаль в дорогом коричневом шерстяном пальто и шляпе такого же цвета.

— Здравствуйте, Розетта! — широко улыбаясь, сказал он. — Господи, до чего же вы очаровательны! А какая у вас прическа!

— Благодарю вас.

Виктор держал в руках букет белых роз, завернутый в голубую папиросную бумагу.

— Здравствуйте, Виктор, — поприветствовала его Розетта дрожащим голосом. — Я получила ваше письмо. Знаете, я его не раз перечитывала. Очень мило было с вашей стороны написать мне.

Розетте не терпелось сказать Виктору, насколько это послание было для нее важным. Он должен был это знать, чтобы ни секунды в этом не сомневаться.

— Я очень рад, — сказал Виктор, протягивая девушке букет цветов.

— Большое спасибо! Но вы их купили, эти розы. Не стоило тратиться.

— Я был вынужден купить их. В саду около нашего дома все цветы давно отцвели. Но ничего страшного. Я выбрал белые розы как символ дружбы, нашей такой замечательной дружбы.

Он, оставив Розетту любоваться цветами, пошел за вазой, но Пьеро занял их все.

— Возьмите графин, — посоветовала Виктору Розетта.

Сердце девушки по-прежнему бешено колотилось. Когда Виктор забирал у нее цветы, их пальцы соприкоснулись.

— Я удивился, не увидев вас на улице в такую хорошую погоду, — сказал Виктор. — Кстати, я хотел предложить вам кое-что. Я приехал в фаэтоне своих родителей. Мы могли бы прогуляться в нем по окрестностям города. Вам по душе мое предложение?

— Да, я была бы очень рада. Но как это сделать?

— Я все продумал. Я могу въехать во двор и донести вас до экипажа на руках.

— Не знаю, прилично ли это, Виктор. Нас увидят люди. Я должна спросить разрешения у мадемуазель Жерсанды де Беснак, будущей свекрови Анжелины.

— Господи, вы нуждаетесь в разрешении? Разве так уж плохо немного развлечься, подышать свежим воздухом, полюбоваться листвой деревьев на холмах, такой разноцветной в это время года? Я привезу вас домой через час, обещаю.

Розетта уступила его просьбе, будучи не в силах возражать.

— Хорошо. Но только один час!

И Виктор с энтузиазмом принялся за дело. Ему хватило десяти минут. Розетта оказалась в фаэтоне с одеялом на ногах и завязанным на груди платком. Услышав цокот копыт во дворе и скрип колес, Ирена подошла к окну.

— Что происходит? — крикнула она.

— Мсье Пикемаль везет меня на прогулку, — объяснила Розетта.

— Чудесная мысль! Так наслаждайся же!

— Вы можете полностью доверять мне, мадам! — крикнул ей Виктор.

— Я вам верю, мсье.

Наконец фаэтон поехал по улице Мобек в сторону укреплений. Розетта, долгие дни проводившая в четырех стенах, с радостью смотрела на кроны дубов, росших за Дворцом епископов, любовалась бескрайней долиной, простиравшейся на северо-востоке, восхищалась цветущими колокольчиками и последними розами. На огородах среди увядшей растительности на земле лежали огромные оранжевые тыквы.

— Я пустил лошадь шагом, чтобы избежать тряски, — сказал Виктор, сидевший на переднем сиденье. — Ведь так лучше для вашей загипсованной ноги, правда?

— Я ничего не чувствую, не беспокойтесь.

Счастливая Розетта держалась очень прямо. Она изображала из себя великосветскую даму и жалела, что не надела шляпку. Это придало бы ей особый шик. Ее застенчивость улетучилась, страхи прошли. Она вновь и вновь переживала тот момент, когда Виктор взял ее на руки и донес до фаэтона. Одной рукой он обхватил спину Розетты, другую просунул под бедра, а она крепко обняла его за шею. «Мне хотелось бы как можно дольше оставаться в таком положении, — думала Розетта. — У меня такое чувство, что я стала совсем невесомой. И я больше не боюсь его».

Виктор уже занимал много места в душе и сердце Розетты. Девушка пристально смотрела на него, подмечая каждую деталь. У Виктора была широкая спина, а каштановые пряди волос ложились на воротник его пальто.

— Было бы лучше, если бы я сидела рядом с вами! — воскликнула Розетта. — А то так мы даже не можем разговаривать.

— Согласен, — отозвался Виктор, полуобернувшись. — Но с больной ногой вам было бы здесь неудобно. Я остановлюсь на дороге, ведущей в Монжуа. На самом деле я и собирался отвезти вас туда. В этой деревне есть замечательная колокольня с тремя колоколами и треугольным фронтоном. Как видите, я интересуюсь архитектурой.

Розетта кивнула. Она видела своего своенравного спутника в профиль. Ей нравились его тонкие усики.

— Поехали в Монжуа! — сказала Розетта.

Виктор пустил лошадь рысью. Розетта полной грудью вдыхала знакомые запахи влажного подлеска, спрашивая себя о тайнах жизни. Еще четыре недели назад она всей душой хотела умереть, охваченная глубочайшим отчаянием. Теперь же она, выжив благодаря Луиджи и Анжелине, чувствовала бесконечное облегчение. Череда непредвиденных обстоятельств позволила ей оказаться в этом изящном экипаже, одетой в прелестное платье, хорошо причесанной, с бежевыми кружевными перчатками на руках. А еще существовал юноша, который поцеловал ее в щеку в прошлую среду, юноша, упомянувший о помолвке в своем письме.

«Почему мне так везет? — спрашивала себя встревоженная Розетта. — Я не могла и мечтать, что все это случится со мной. Может, это сон? Но нет, я не сплю».

На бледно-голубом небе возник силуэт колокольни Монжуа. Над головой летали стаи ласточек. Черные птицы, исчерчивавшие лазурное небо края с весны до прекрасного октября, собирались отправиться в длительное путешествие в далекие края с более теплым климатом.

— Мы приехали, — сказал Виктор, явно довольный собой. — Розетта, я привез вас сюда не только для того, чтобы вы полюбовались церковью. Посмотрите направо, на этот дом, перед которым растет липа. Это мое наследство. Когда я женюсь, буду жить здесь вместе с супругой.

Ошеломленная Розетта потеряла дар речи. Лошадь замедлила свой бег, подчиняясь воле хозяина, который направил ее под вяз, росший рядом с мэрией, небольшим неприметным зданием. Остановив лошадь, Виктор пересел к Розетте на заднее сиденье.

— Вы были откровенны со мной, — начал он. — Я тоже буду с вами откровенен. Я не знаю, станете ли вы моей женой, и, возможно, мои речи покажутся вам слишком пылкими. Я познакомился с вами недавно, но если я могу надеяться на наше общее будущее, я уеду не с таким тяжелым сердцем и преисполненный отваги. Розетта, в понедельник я уезжаю в Тарб, где буду учиться как волонтер. Меня заверили, что я могу рассчитывать на увольнения, в частности в декабре. Я буду вашим кавалером на свадьбе мадемуазель Анжелины. Это будет замечательный повод увидеться с вами. Розетта, моя дорогая малышка, у меня не было выбора. Если вы согласитесь меня ждать, мы будем с вами переписываться.

— Я еще не умею писать, — смущенно пробормотала Розетта. — Боже мой! Как меня огорчает ваш отъезд!

Не в силах изображать равнодушие или смирение, Розетта расплакалась. Растроганный печалью девушки, Виктор сжал ее руки в своих ладонях.

— Прошу вас, моя дорогая малышка, не плачьте. Розетта, я говорил о вас со своими родителями. Отец считает, что я еще мальчишка. Он отправляет меня в армию, чтобы мой характер закалился. Мать же склонна встретиться с вами. Она так счастлива с тех пор, как моя сестра Дениза родила прелестного малыша. Однако они оба попросили меня подождать, не вступать с вами в серьезные отношения год или два. Но не бойтесь, мы будем встречаться, даю вам слово. Вы должны научиться писать, чтобы я мог читать ваши письма и бережно хранить их как залог нашей дружбы. Ну, вытрите слезы!

Розетта, кивнув, вынула из кармана чистый, тщательно отутюженный носовой платок и промокнула им глаза.

— Время покажет, насколько сильны наши чувства друг к другу. Учитесь, Розетта, работайте над собой, чтобы стать учительницей.

— Я буду прилежно учиться, Виктор, обещаю вам, — сказала Розетта, хлюпая носом. — В Тарбе вы наверняка познакомитесь с настоящими барышнями, такими, которые нравятся вашим родителям.

— Ни одна из них не вытеснит вас из моего сердца, поскольку вы такая прелестная и нравитесь мне. Увы, я не знаю, как уверить вас в этом. Послушайте, в тот вечер, когда я приехал в Сен-Лизье вместе с матерью, чтобы просить о помощи мадемуазель Анжелину, я боялся, что, вернувшись домой, найду сестру мертвой. Когда же я понял, что и она, и младенец спасены, я был на седьмом небе от счастья, опьянел от радости. У меня было такое чувство, что непременно должно произойти нечто необыкновенное, что на меня снизойдет откровение относительно моего будущего. На следующее утро я увидел вас, и я всегда буду благодарен за это вашей подруге Анжелине. Я никогда не забуду, что испытал в тот момент. Я часто об этом думаю. Вы, очевидно, и есть та особа, о которой я грезил с тех пор, как достиг возраста, когда люди начинают думать о любви. Розетта, мы должны набраться терпения, только и всего. В январе мне исполнится двадцать лет, а еще через двенадцать месяцев я стану совершеннолетним. Если вы по-прежнему будете хотеть этого, мы обручимся. Держите, это подарок вам, первый залог моей дружбы. Я не осмеливаюсь произнести другое слово из опасения смутить вас.

Виктор протянул Розетте темно-зеленый картонный футляр. Открыв его, Розетта увидела очаровательное украшение — золотую цепочку с кулоном в виде цветка, в сердцевину которого был вставлен розовый камень.

— Какое роскошное украшение! — пробормотала Розетта. — Я ни за что не расстанусь с ним! Виктор, я буду носить его днем и ночью.

Юноша улыбнулся. Розетта пробуждала в нем глубочайшую нежность. Он хотел оберегать ее, лелеять, надеясь, что это хоть как-то компенсирует то горе, которое ей пришлось пережить. Розетта подняла глаза и посмотрела на Виктора с таким обожанием, что он задрожал.

— Спасибо, Виктор, — прошептала Розетта. — Вероятно, Иисус меня немного любит, поскольку я на своем пути постоянно встречаю ангелов. Анжелина, мсье Луиджи… и теперь вы. Я так сегодня счастлива, и все благодаря вам!

— Розетта, я хотел бы дарить вам счастье всю свою жизнь. Моту ли я поцеловать вас, чтобы скрепить наши обещания?

Раскрасневшаяся от сильных переживаний Розетта кивнула. Он припал к ее губам, довольствуясь целомудренным, нежным и уважительным поцелуем.

— Благодарю вас за то, что вы подарили мне несколько благословенных мгновений. Я был словно в раю, — прошептал он. — Розетта, я хочу задать вам еще один вопрос, очень важный для меня. Если я женюсь на вас, а этого, повторяю, я хочу всем сердцем, сможете ли вы любить меня так, как любят друг друга муж и жена? Вы понимаете, о чем я говорю?

— Понимаю. Но я не знаю, — не раздумывая, ответила Розетта. — Я не могу дать вам ответ, Виктор. Мне кажется, что да…

— Господи, вы действительно очаровательны! Вы не лукавите. Сколько девушек, окажись они на вашем месте, поклялись бы в этом, чтобы не разочаровать меня. Я не буду больше докучать вам вопросами. Время покажет. Надеюсь, ваши душевные раны заживут.

— С вашей помощью в качестве лекарства такое вполне возможно, — весело отозвалась Розетта.

Они оба рассмеялись, поверив во взаимную любовь — чувство, которое будоражило их юные жизни и к которому они еще не были готовы.

— Пора возвращаться, тысячу раз увы! — вздохнул Виктор, целуя руки Розетты.

* * *

Поскольку ворота дома на улице Мобек оставались открытыми, Виктор въехал во двор и поставил фаэтон рядом со сливой. Он перенес Розетту в кухню. На этот раз щеки их соприкасались. Никто не стал свидетелем этого знаменательного события, о котором девушка будет всегда помнить. Расставались они с большим сожалением.

— Могу ли я приехать завтра в это же время, чтобы попрощаться с вами? — спросил погрустневший Виктор.

— Разумеется! Только здесь будет много народу. Сегодня вечером возвращается Анжелина со своим женихом. Я буду ждать вас во дворе. Мсье Робер поставит мое кресло поддерево.

— Тогда до завтра, моя дорогая Розетта.

Виктор поклонился, не попросив о последнем поцелуе, что немного расстроило Розетту. Изобразив на лице разочарование, она умоляюще посмотрела на него.

— Слава Богу! — воскликнул Виктор. — Я не осмеливался, я так боялся, что вы сочтете меня навязчивым!

Виктор наклонился и, обняв Розетту, припал к ее теплым губам. Уходил он в состоянии радостного возбуждения.

До самого вечера Розетта думала о тех странных ощущениях и о дрожи во всем теле, которые возникали, когда Виктор прикасался к ней, но так и не смогла решить, какими эти ощущения были — приятными или неприятными. Ничего подобного она раньше не испытывала. Она была рассеянной даже в присутствии Робера и Пьеро, радовавшихся, что им удалось набрать целую корзину каштанов.

Едва в восемь часов вечера Анжелина переступила порог своего дома, как сразу же заметила, что у ее протеже таинственный вид. Она поцеловала девушку, а также Пьеро, потом пожала руку Роберу, разгребавшему остывшие угли.

— Ну что же, все идет своим чередом! — пошутила она. — Как ни странно, но у меня такое ощущение, что я уехала отсюда несколько недель назад. Как чувствуют себя Ирена и малышка Анжела?

— Они обе в добром здравии, — ответил отец семейства. — Я поджарил каштаны. Помнится, вы говорили, что любите их?

— О, для меня это настоящее лакомство! Большое спасибо, Робер! Мы должны были насладиться каштанами у моего дядюшки, но ни он, ни Луиджи не смогли собрать их. За ужином я расскажу вам почему.

— А где мсье Луиджи? — заволновался Пьеро.

— Он распрягает кобылу и кормит ее.

— Пойду помогу ему! — крикнул мальчик, выбегая на улицу.

Розетта смотрела на Анжелину так, словно перед ней появилась фея. Анжелина посвежела, ее глаза сверкали как драгоценные камни, лицо было на удивление безмятежным. Она стала еще прекраснее. Дорожный костюм из серого бархата подчеркивал изящество ее фигуры.

— Вы как-то изменились, мадемуазель Энджи, — радостно сказала Розетта.

— Это ветер с гор. Ветер, пахнущий свободой и безумством. Но и ты как-то странно улыбаешься!

— Черт возьми! Это ветер с холмов. Он кружит мне голову. Представляете, мсье Виктор пригласил меня прогуляться с ним в фаэтоне. Все честь по чести, как говорит мадемуазель Жерсанда.

Заинтригованная Анжелина улыбнулась. Она понимала, что скоро узнает, чем закончилась эта прогулка. Розетта охотно будет откровенничать, но она сама целомудренно сохранит свою тайну о ночах безумной любви, которые они пережили с Луиджи в доме Жана Бонзона с молчаливого благословения хозяина.

Улица Нобль, пятница, 11 ноября 1881 года

Жерсанда де Беснак, которой всегда было холодно, села поближе к камину. Вот уже целую неделю шел бесконечный дождь, а на вершинах Пиренеев лежал снег. Старая дама, подняв голову, стойко выдерживала удрученные взгляды Луиджи и Анжелины. Они отметили третий день рождения Анри, с удовольствием съели пирог и уложили малыша спать. И тут вспыхнула ссора.

— Мама, я надеюсь, что это шутка, дурного вкуса, но все-таки шутка, — сказал побледневший от негодования акробат. — Октавия говорила об этом Розетте в прошлом месяце, когда мы были в отъезде, но у меня это вылетело из головы. Вы действительно отказываетесь присутствовать на церковной церемонии?

— Мадемуазель, я отреагировала так же, как и Луиджи, когда Розетта шепотом сказала мне об этом, — поддержала Луиджи Анжелина. — Это настолько абсурдно, что я больше об этом даже не думала. Я расценила ваше решение как мимолетный каприз, а теперь вы вновь заявляете, что ноги вашей не будет в соборе. Вы причиняете мне невыносимую боль, и к тому же, насколько я помню, вы присутствовали при крещении Анри. И это происходило в том же соборе, разве я не права?

— Обряд крещения не такой длительный, как свадебная церемония, дети мои, — возразила Жерсанда. — И нас не окружали любопытные зеваки. И я как приемная мать Анри должна была находиться там.

Луиджи кипел от негодования. Стоя около кресла своей матери, он воздел руки.

— Напоминаю вам, если вы вновь забыли, что вы и моя мать… и не приемная, по крайней мере, я так полагаю. Но вы непредсказуемы. Еще немного, и вы скажете, что я не ваш сын…

— Луиджи, не подвергай все сомнению, — простонала Жерсанда. — Нельзя отрекаться от веры своих предков, когда стоишь на пороге смерти.

Анжелина потеряла терпение. С трудом сдерживая слезы разочарования, она прошептала:

— Вы не стоите на пороге смерти, насколько мне известно! Тем хуже! Мы отказываемся справлять свадьбу, мадемуазель, и праздновать Рождество, которое мы должны были встретить в Лозере. Мы с Луиджи как можно скорее покинем Сен-Лизье и отправимся в Сантьяго-де-Компостела. Где-нибудь мы обязательно найдем кюре, который согласится нас обвенчать!

Октавия прислушивалась к ссоре, стоя в вестибюле. Упрямство хозяйки и подруги удручало служанку. Она решила вмешаться, пусть даже потом ей придется выслушивать многочисленные упреки.

— Какое несчастье! — со вздохом воскликнула Октавия, входя в комнату. — Вас слышно даже в кухне. Если вы будете продолжать в том же духе, то разбудите малыша, который так радовался, ложась в постель вместе с новой игрушкой. Мадемуазель, при всем моем уважении к вам, я разделяю мнение Энджи и мсье Луиджи. Зачем вы потратили столько сил, все это организовывая, если отказываетесь присутствовать в доме Господа, которому поклоняются и католики, и протестанты, смею вам заметить? У вас короткая память, и я вынуждена напомнить вам, что вы ездили на похороны этой несчастной девушки, Люсьены, одной из жертв Сегена. Вернувшись из Тулузы, вы расхваливали мне красоту церкви Сен-Сернен, где проходила заупокойная месса. Ну так что?

В голубых глазах Жерсанды мелькнул испуг. Она растерялась, услышав обвинения служанки.

— Там никто меня не знал, — извиняющимся тоном начала старая дама. — Никто не мог догадаться, что я протестантка. Я хотела поддержать Анжелину в этом тяжелом для нее испытании. Ну, хватит! Перестаньте на меня так смотреть, все трое! Я ведь буду присутствовать на гражданской церемонии. Я не думаю, что так уж важно, чтобы я пришла и в церковь.

Дрожавшая от нервного напряжения Анжелина возмутилась.

— Как вы смеете такое говорить, мадемуазель, вы, взявшая меня под свое крыло в день моего первого причастия, вы, воспитавшая меня и давшая мне образование? Вы мне как мать, и вы прекрасно об этом знаете. В этот день мне так будет не хватать моей дорогой мамочки! Если вы меня бросите, то из членов моей семьи на свадьбе будет присутствовать только папа, поскольку дядюшка Жан не сможет приехать.

Глубоко разочарованная, Анжелина в отчаянии встала и подошла к окну. Прижавшись лицом к стеклу, она беззвучно заплакала.

— Ну, теперь вы удовлетворены? — прорычал Луиджи. — Право, вы разочаровываете меня, мама. Будущая новобрачная плачет в день рождения своего ребенка, это вас не тревожит? Подойди ко мне, моя любимая, мы сейчас же покинем этот дом.

Луиджи, такой элегантный в костюме-тройке, подбежал к Анжелине и заключил ее в свои объятия.

— Подождите! — взмолилась Жерсанда. — Вы должны поехать в Сен-Жирон. Портниха написала мне, что она ждет тебя, малышка, на последнюю примерку. В этом платье, фасон которого я нарисовала, ты будешь самой красивой невестой в наших краях.

— Мадемуазель, мне очень жаль, но я никуда не поеду. Я предпочла бы сочетаться с Луиджи браком в скромной часовне, в самом простеньком платье, но в вашем присутствии. Я вам уже об этом говорила. Я тоже могу быть упрямой. Свадьбы в соборе не будет!

Луиджи помог невесте надеть шерстяной плащ с капюшоном, дав себе слово как следует утешить ее. Он уже планировал уехать в Париж вместе с Анжелиной, подальше от своей эксцентричной родительницы, на которую был очень сердит. Но внезапно Жерсанда разрыдалась и стала что-то выкрикивать сквозь рыдания.

— О нет, мадемуазель! Что с вами? — испугалась Анжелина, устремляясь к ней.

— Моя малышка! Моя любимая дочурка! — простонала старая дама, бросаясь в объятия Анжелины. — Прости меня, прости! Я не хотела огорчать тебя. Прости меня! И ты, Луиджи, мой обожаемый сын, не сердись на меня! Вы должны меня понять! Просто должны!

— Но как мы можем понять вас, если вы ничего не объясняете нам, мама? — сухо спросил Луиджи. — Обедая с вами, мы в очередной раз обсуждали детали этой свадьбы, о которой вы так мечтали. А после кофе вы как будто вскользь сообщили, что не пойдете в собор, поскольку вы протестантка. Согласитесь со мной, это абсурдное, если не сказать дурацкое решение. Все то время, что я живу здесь, я ни разу не видел, чтобы вы посещали храм.

— Я не хожу в храм с тех пор, как от сердечного приступа умер пастор, который был моим близким другом. А его преемник мне не нравится.

Мертвенно-бледная Жерсанда продолжала плакать. Анжелина порывисто обняла старую даму, подумав, что не стоит мучить свою дорогую мадемуазель, которая всегда была слишком капризной.

— Ты хочешь получить объяснения, Луиджи? У меня их нет, — продолжала Жерсанда, растроганная тем, что Анжелина вновь была нежна с ней. — Я счастлива, что вы решили соединить свои судьбы. Я с наслаждением выбирала красивые наряды для Октавии, Розетты и для тебя, Энджи. Я составила сотню меню, прежде чем выбрать одно, которое полностью удовлетворило меня. Я представляла, как буду стоять у окна и ждать вашего возвращения из собора, готовая встретить гостей, как надену свои самые лучшие украшения. Я была бы мысленно с вами. Признаюсь откровенно, я считала свое присутствие в церкви излишним. Но самым главным для меня был наш отъезд в понедельник на земли моих предков, в Лозер, во владения моей семьи. Возможно, я слабоумная, сын мой, но я не думала, что мое решение обернется для вас трагедией. Ты, Анжелина, ты можешь подтвердить, что в городе меня так и не приняли. Когда мы приехали сюда, я и Октавия были единственными гугенотками. О, сколько раз мы слышали это уничижительное слово!

— Да, все верно, мадемуазель, — сказала Октавия.

— Твой отец постоянно употреблял это слово и даже злоупотреблял им, признайся, малышка! — продолжала старая дама. — Разумеется, с годами к нам стали относиться терпимее, поскольку я дворянка и к тому же богата. Но сплетницы будут буквально пожирать глазами гугенотку во время церемонии, а потом не преминут обвинить ее в кокетстве, поскольку всем известно, что я во всем ценю элегантность, что плохо сочетается с моей верой. Я хочу вам также напомнить, что в прошлом было слишком много подло убито моих единоверцев, слишком много совершено постыдных репрессий в отношении них. Я размышляла над этим целый месяц, но так и не сумела урезонить себя. Энджи, ты часто мне рассказывала о кострах, пылавших в этом краю. На них сжигали славных людей — альбигойцев, катаров, потомком которых считает себя твой дядюшка Жан. Так вот я, Жерсанда де Беснак, во имя детей протестантов, поднятых два столетия назад на пики солдатами-католиками, во имя всех, кому пришлось бежать, чтобы спастись от преследований, инициированных королями и Папами, я отказываюсь переступать через порог собора. Это сильнее меня. Я испытываю священный ужас при одной только мысли, что мне придется присутствовать на мессе среди толпы прихожан. Но если из-за этого вы собираетесь отменить свадьбу, не бойтесь, я буду рядом с вами, поскольку люблю вас всей душой.

Лицо Жерсанды осунулось и блестело от слез. Положив руку на сердце, она высвободилась из объятий Анжелины и повернулась к огню.

Озадаченный Луиджи недоуменно посмотрел на Октавию. Служанка качала головой с видом человека, больше не способного повлиять на ситуацию.

— Не стоит приносить себя в жертву, мадемуазель, — сказала Анжелина. — В субботу 17 декабря отец Ансельм соединит нас, меня и Луиджи. А вы поступайте так, как решили. Надевайте вечернее платье, драгоценности и молитесь за нас согласно канонам вашей веры, веры ваших предков и ваших родителей. Я буду знать, что вы очень счастливы и примирились со своей совестью. И главное, ждите нашего возвращения, стоя у окна, готовая встретить нас в ярко освещенной гостиной, где будет накрыт стол. Я понимаю вас, как понимаю своего дядюшку Жана. Знаете, они, мои дядюшка и тетушка, взяли к себе соседского малыша. Это из-за Бруно они боятся ехать в город, особенно если в долине Масса выпадет снег.

— Если бы я услышал ваши доводы раньше, я не стал бы сердиться, — добавил Луиджи. — Надо было просто все объяснить мне, мама.

— А ты дал мне время?

— Нет, не дал, в этом я согласен с вами. Простите меня. Я стал католиком не по своей воле, у меня не было выбора. Но религиозные воззрения и тех и других не имеют для меня значения. Для меня главное — доброта, милосердие и терпимость. Этими качествами я обязан отцу Северину, словом, Божьему человеку.

Разволновавшийся акробат подошел к матери и поцеловал ее в лоб.

— Не плачьте, дорогая мама, — тихо сказал он. — Через месяц вы будете ходить по земле Лозера вместе с теми, кого любите и кто вас любит. Давайте забудем об этой прискорбной ссоре, вы согласны со мной?

Жерсанда молча кивнула. Ее бледное лицо озарила слабая улыбка. Анжелина вновь обняла старую даму. Она была потрясена, поняв, какой беззащитной была ее дорогая подруга.

— А примерка у портнихи? — умоляющим тоном спросила старая дама.

— Луиджи отвезет меня в Сен-Жирон, — пообещала Анжелина. — Мы поедем в моей коляске. А сейчас вы должны отдохнуть. Мне не терпится увидеть свое подвенечное платье!

Луиджи и Анжелина вышли из гостиной, держась за руки. За окном неистово хлестал дождь и дул порывистый ветер. Озабоченная Октавия подбросила в камин дров.

— Вы дрожите, мадемуазель, — обеспокоилась она. — Может, вам что-нибудь принести? Плотную шаль? Или горячий напиток?

— Ничего не надо, благодарю тебя. Скажи, ты меня понимаешь, ты, моя давнишняя подруга? — шепотом спросила взволнованная Жерсанда.

— Разумеется я вас понимаю. Сегодня вы даже вынудили меня пожалеть, что я перешла в католическую веру. А вот кто уж зрит в корень, так это мсье Луиджи. Лучшая религия — это религия сердца, мадемуазель, религия, позволяющая дарить и обретать счастье. Ну, хватит рассуждать! Я хочу напечь блинов на полдник малышу.

Оставшись одна, Жерсанда де Беснак закрыла глаза. Она была измучена и вместе с тем чувствовала огромное облегчение. Борьба была трудной, но она в очередной раз одержала победу.

Глава 21

Зимняя свадьба

Улица Мобек, среда, 23 ноября 1881 года

После очередного приема пациентки Анжелина приводила свой диспансер в порядок. С начала месяца ее посетили несколько будущих матерей, которым до родов было еще далеко. Анжелине это казалось хорошим знаком. Она смогла установить время родов и дать своим пациенткам советы относительно соблюдения правил гигиены.

— Сможешь записать фамилию этой дамы в дневник? — спросила Анжелина Розетту. — Катрин Борд. Она живет на улице Нёв.

— Да, мадемуазель Энджи, — ответила девушка, сидевшая за инкрустированным столом. — Не волнуйтесь, я всегда стараюсь, когда пишу. Я так рада, что научилась писать! Это не так уж сложно.

— Луиджи оказался хорошим учителем. Он более терпеливый, чем я. Но тебе еще предстоит учиться и учиться.

— Я понимаю. Мои буквы не такие красивые, как ваши. Когда я их вывожу, у меня немного дрожит рука.

Розетта вздохнула. Став по-детски серьезной, она взяла перо и открыла чернильницу. Вот уже три дня она передвигалась на костылях. Доктор Бюффардо снял гипсовую повязку и сказал, что удовлетворен тем, как срослась кость. Розетта, на которой был белый халат, выполняла обязанности секретаря. Осмотр производился за большой гобеленовой занавеской, чтобы пациентки не смущались. Однако, если присутствие Розетты, пусть она и старалась быть незаметной, оказывалось нежелательным, она уходила в кухню.

— Мадемуазель Энджи, а как пишется «Катрин»? Через «о» или через «а»?

— Разумеется через «а». Если у тебя возникают сомнения, всегда спрашивай. Не делай ошибок, я терпеть не могу исправлять их. Запиши, что сегодня к нам приходила Катрин Борд с улицы Нёв. Увы! Я думаю, что она родит перед самым Новым годом, когда меня здесь не будет. Надо, чтобы она обратилась за помощью к повитухе, работающей в больнице. Мне очень жаль, Розетта, что две моих пациентки родят своих малышей, когда я буду в отъезде, — одна в январе, вторая в марте. Когда я им посоветовала одну из моих коллег, они расстроились.

— Но вы же не можете отказаться ни от поездки в Лозер, ни от паломничества!

— Меня в основном беспокоит это длительное паломничество. Отец Ансельм велел мне заниматься своим ремеслом с полной отдачей, однако заставляет меня покинуть родной край на несколько недель, возможно, месяцев. Но, если я отложу свой отъезд до весны, у меня появятся новые пациентки. Это замкнутый круг.

Озабоченная Анжелина замолчала. У нее была спиртовка, на которой она кипятила воду в особом котелке. Тщательно протерев хирургическое зеркало эфиром, она принялась стерилизовать его.

— Не берите себе в голову, мадемуазель, — сказала Розетта. — Иначе никогда не выйдете замуж. Кстати, ваше платье готово?

— Портниха пришлет его завтра. Твое платье тоже. На Анри будет прелестный костюмчик из темно-синего бархата с кружевным воротничком. Плохо, конечно, что мне грустно, но с каждым днем свадебная церемония все больше пугает меня. Все, кого я встречаю, обещают непременно прийти. Думаю, собор не сможет вместить всех желающих…

И Анжелина рассмеялась, словно подшучивая над собой.

— Вы просто нервничаете, вот и все. — Розетта вздохнула. — Да и у меня на душе неспокойно. В день вашей свадьбы Виктор собирается представить меня своим родителям. У меня голова кругом идет. Что они подумают обо мне?

— Они будут рады увидеть такую прелестную барышню. Уверяю тебя, это очень милые люди. Аньес Пикемаль, мама твоего возлюбленного, — простая и гостеприимная женщина.

— Не говорите так — мой возлюбленный! Каждый раз, услышав это слово, я краснею.

— Розетта, этот юноша — для тебя настоящий подарок судьбы. Судя по твоим словам, он намерен на тебе жениться, так что не красней. Он умный, милосердный. К тому же он не придает особого значения твоему прошлому, и это убедительно доказывает, что он любит тебя.

— Так-то оно так, мадемуазель Энджи, но я не знаю, хочу ли я выходить замуж, поскольку тогда мне придется покинуть вас. А я так вас люблю! Словно вы моя старшая сестра!

— Сестры не разлучаются, когда выходят замуж за желанного мужчину, мужчину, которого любят. А может, ты не любишь Виктора?

— Я очень люблю его, он мне нравится, но я еще плохо его знаю. И вам известно, что внушает мне беспокойство…

Анжелина покачала головой, глядя на Розетту с нежной улыбкой. Как-то раз, вечером, они долго беседовали об одной из супружеских обязанностей — плотских отношениях. Несмотря на откровенные признания Анжелины, утверждавшей, что физический акт может доставить бесконечное блаженство. Розетта по-прежнему испытывала страх, уверенная, что не выдержит мужского натиска супруга. После того как девушка подверглась насилию, она считала физическую близость чем-то отвратительным.

— Послушайте, к нам кто-то пришел! — воскликнула Розетта.

По-прежнему шел дождь. Анжелина увидела двух элегантных женщин, которые направлялись к диспансеру, прячась под большими черными зонтами.

— Господи, похоже, они приехали с ребенком! — воскликнула Анжелина, бросаясь к двери диспансера, чтобы открыть ее. — Входите, дамы!

— О, какая отвратительная погода! — раздался пронзительный женский голос. Это была Леонора Лезаж. — Здравствуйте, повитуха Лубе.

— Здравствуйте, мадам.

Увидев супругу Гильема, Анжелина недовольно поморщилась, но старалась быть вежливой, хотя и не проявляла сердечного радушия. Что касается второй женщины, то это была Николь, горничная с испытующим взглядом. Николь закрыла зонтики и поставила их снаружи около стены.

— А вы хорошо все устроили! У вас тут чисто, — сказала Леонора, осмотрев помещение. — У меня такое впечатление, что вы удивлены, но вы ведь сами попросили меня привезти к вам Эжена. Это было несколько недель назад.

— Да, действительно. Теперь я вспомнила. Простите, мадам, но я с тех пор постоянно очень занята. И как чувствует себя ребенок?

В помещение вошла Николь, поджав губы. Розетта оторвалась от записей и стала незаметно рассматривать посетительниц. «Они почти одинаково одеты, на обеих прелестные коричневые шерстяные костюмы, бежевые шелковые шарфы и шляпки с вуалью», — подумала Розетта, не подозревавшая, что на самом деле это были служанка и ее хозяйка.

Анжелина взяла на руки тщательно запеленатого младенца и тут же успокоилась: Эжен явно прибавил в весе. Приподняв капюшон, она стала вглядываться в личико младенца.

— У него округлились щечки. Теперь это прелестный пупс. К тому же он улыбается! Как вы его кормите?

— Мы следуем вашим советам. Даем подслащенное козье молоко. Отец сам кормит его из соски. Вы можете ликовать: превратили Гильема Лезажа в няньку! Это настоящий подвиг!

Она говорила язвительным тоном. Николь сочла необходимым рассмеяться, чтобы показать, что она заодно с Леонорой.

— Главное, что ваш сын, судя по всему, здоров, — оборвала Леонору Анжелина. — Могу ли я его распеленать, чтобы осмотреть полностью?

— Да, если считаете, что здесь достаточно тепло. Мой дорогой муж из своего инвалидного кресла приказал мне не перечить вам, повитуха Лубе.

— Не ломайте язык, говорите проще, мадам. У меня есть имя. А слово «повитуха», которое вы бросаете мне в лицо, из провансальского наречия, языка моего края, уроженкой которого вы не являетесь. Зачем его употреблять, если вы презираете местный диалект? Впрочем, я удовлетворена. Вы только что поступили как настоящая мать — забеспокоились, не холодно ли в помещении. Но не стоит волноваться. Печка топится, а на окнах висят занавески. Эжен не простудится.

Эта короткая речь подействовала на Леонору как холодный душ. Она ничего на это не сказала, только ее глаза сверкнули от ярости. Розетта затаила дыхание. Она понимала, что сейчас происходит, и, несмотря на нарочито равнодушный вид, всем сердцем была на стороне своей подруги.

— Ваш ребенок совершенно здоров, — сказала Анжелина после тщательного осмотра. — Теперь я спокойна, а до этого момента я не получала никаких известий о нем. Жена вашего деверя, Клеманс, больше не пишет мне.

— Мадам Клеманс было бы трудно вывести хотя бы строчку, — сказала Николь. — Она сломала правую руку, неудачно упав с лошади.

— Да, наш мануарий превратился в настоящую больницу, — подхватила Леонора. — Вы могли бы поучаствовать в конкурсе на должность сиделки, повитуха Лубе.

— Хватит! — возмутилась Анжелина. — Если вы намерены говорить со мной столь высокомерным тоном, а эта шлюха так и будет хихикать за вашей спиной, то вам лучше уйти. Эжен чувствует себя хорошо, и это для меня главное. Возвращайтесь в ваше змеиное гнездо! И чтобы вашей ноги больше здесь не было! Вы насмехаетесь над своим искалеченным мужем! Вы насмехаетесь над женой своего деверя, а ведь она так переживала из-за вас, жалела вас! Ваши слова не достигают цели. Более того, мне вас жаль. Убирайтесь вон!

Дрожа от возмущения, Анжелина запеленала ребенка и протянула его матери.

— Какая наглость! — воскликнула Леонора, красная от ярости. — Вы считаете, что вам все позволено, поскольку вы выходите замуж за аристократа и будете носить фамилию с частицей, вы, дочь сапожника?

— Убирайтесь!

— Я уйду, но вы за это мне заплатите. Дорого заплатите. Идем, Николь!

— Да, мадам. Я пойду вперед, чтобы открыть зонтики.

Горничная как-то странно посмотрела на Анжелину, потом на Розетту, не проронившую ни слова, поскольку была напугана этой неистовой ссорой. Наконец посетительницы вышли за ворота. На улице заржала лошадь.

— Вероятно, их ждал кучер Лезажей. — Анжелина вздохнула. — Боже мой, я чуть не дала ей пощечину. Какая гадина!

— Да, верно, мадемуазель Энджи, настоящая мегера! А вторая ведьма, кто она?

— Горничная из мануария. Я не сочла нужным говорить тебе об этом, Розетта, но у меня есть все основания называть ее шлюхой. Эта девица, Николь, спит с Гильемом. Но, судя по всему, такое положение вещей устраивает Леонору. Я даже думаю, что они хорошо ладят между собой, что заключили своего рода сделку. Господи, эти люди приводят меня в отчаяние! Знаешь, я все лучше и лучше понимаю мадемуазель Жерсанду. Весь этот бомонд, все эти люди из мануария исповедуются и причащаются, а потом снова начинают врать и вести себя самым бессовестным образом. Наглядным примером тому служит Оноре Лезаж, отец Гильема… Да и эти двое… Я не имею права их судить, но если подумать, религия протестантов представляется мне менее лицемерной. Протестанты признаются в своих грехах непосредственно Богу, пытаясь затем не совершать дурных поступков. У них нет такого понятия, как отпущение грехов, которое подчас за деньги покупают себе знатные люди. Есть только раскаяние и покаяние. Прости, глупо все это говорить тебе, но сейчас у меня мысли путаются.

— Да забудьте обо всем этом! Давайте поговорим о наших красивых платьях и об ужине.

Немного успокоившись, Анжелина села на табурет рядом с Розеттой. Она должна забыть о Леоноре Лезаж и о Николь, чей насмешливый взгляд задел ее за живое.

— Так, свадебный ужин… Будут, разумеется, Жермена и папа, некая барышня Розетта со своим кавалером Виктором Пикемалем, отец Северин, приор аббатства Комбелонг, и отец Ансельм — два уважаемых священника, Ирена, Робер и Пьеро, поскольку я их пригласила. Я искренне восхищаюсь этими людьми. Не приедут дядюшка Жан и тетушка Албани, что меня очень огорчает. За столом нас должно было быть шестнадцать, но будет только четырнадцать. Мадемуазель Жерсанда наняла одну из служанок таверны. Она заменит Октавию, которая имеет полное право составить нам компанию.

— Но это не помешает ей вскакивать и бегать на кухню, чтобы следить, не нарушается ли порядок подачи блюд, — заметила Розетта. — Октавия не может жить без своих кастрюль.

— Ради меня она сделает над собой усилие. По крайней мере, я надеюсь на это. Моя будущая свекровь отказывается переступать порог собора, а дядюшка укрылся на своей горе. Я все спрашиваю себя, не произойдет ли в последний момент какая-нибудь катастрофа? Нам осталось ждать еще три недели. Это долго, очень долго!

Улица Нобль, суббота, 17 декабря 1881 года

Прошли три долгих недели, которые Анжелина прожила в страхе перед возможными неприятностями. Эти дни были наполнены самыми заурядными событиями, которые не имели особых последствий для столь долгожданной свадьбы. Правда, малыш Анри простудился, Октавия поранила левую руку, разрезая в воскресенье мясо на куски.

Наконец настал великий день. Как ни странно, в трехэтажном доме на улице Нобль царила тишина, а не сумасшедшая суматоха, сопровождающая столь знаменательные события.

— Октавия, мы должны быть в мэрии меньше чем через час, — сказала Жерсанда де Беснак. — Что делает мой сын? Он уже должен был спуститься к нам. Мужчине не требуется столько времени, чтобы одеться, в отличие от женщины!

— Мсье Луиджи нервничает, как и наша Энджи, — возразила служанка. — Наверняка он вновь и вновь перевязывает галстук.

— Анжелина хотела, чтобы он ждал ее здесь, в гостиной. Прошу тебя, позови его! Пусть он быстрее спускается, чтобы смог увидеть, как она входит через эту дверь.

От нетерпения старая дама топнула ногой. Она позаботилась о своем внешнем виде, стремясь очаровать жителей города, которые будут смотреть, как она идет в свадебном кортеже в мэрию, расположенную на площади. Она тщательно убрала свои серебристые волосы в высокий пучок и накинула на него небесно-голубой ажурный шарф, так шедший к ее глазам. Она выбрала бархатное платье с высоким лифом и широкой юбкой, а потом собиралась надеть короткое манто с позолоченными брандебурами. Сапфировое колье и серьги дополняли ее изысканный и элегантный наряд.

— Господь всемогущий! Да успокойтесь же вы, мадемуазель! — посоветовала ей Октавия. — Мэр никуда не денется. К тому же стоит прекрасная погода, тогда как вы утверждали, что обязательно будет идти проливной дождь. Конечно, на улице прохладно, но зато ярко светит солнце.

В темно-сером костюме с приталенным жакетом и прямой юбкой, доходящей до щиколоток, коренастая служанка прикалывала золотой брошью белую бутоньерку. Жерсанда де Беснак не жалела денег, вознамерившись одеть во все новое свою служанку, Розетту и, конечно же, Анжелину, покупая им вещи и для предстоящего путешествия в Лозер.

— А что, если я разложу меню перед тарелками, мадемуазель, пока невеста будет готовиться?

— Нет, я это сама сделаю во время церковной церемонии. Я хочу приготовить нашим гостям и новобрачным сюрприз. Если ты разложишь меню сейчас, кто-нибудь сможет прочитать.

— И кто же? — Служанка усмехнулась. — Как только Энджи выйдет из вашей комнаты, прекрасная как принцесса, мы отправимся в мэрию. Мсье Лубе и его супруга присоединятся к нам там. Еще один свидетель тоже.

Октавия гордилась, что Анжелина выбрала ее на эту весьма заметную роль. Луиджи позвал в свидетели Робера. Акробат утверждал, что Робер необычайно порядочный человек и что ему редко встречались такие люди.

— А, вот он, ваш сынок, мадемуазель! — с облегчением вздохнув, добавила служанка.

Любуясь своим единственным сыном, Жерсанда приосанилась. С черными вьющимися волосами, связанными в хвост на затылке, в бархатном темно-фиолетовом рединготе, бывший акробат выглядел великолепно. На его груди был виден черный атласный жилет, оттеняющий белоснежную рубашку. Довершал туалет фиолетовый галстук. Такое цветовое решение пришло в голову старой даме, захотевшей воздать должное редкому цвету глаз новобрачной. Стол был украшен в той же цветовой гамме, здесь встречались самые разные оттенки — от темно-фиолетового до светло-сиреневого. На парчовой скатерти цвета слоновой кости лежали маленькие букетики фиалок, сделанные из ткани.

— Луиджи, ты действительно отказываешься надевать цилиндр, который я купила тебе? — требовательным тоном спросила Жерсанда.

— Решительно отказываюсь, мама. Точно так же, как вы отказываетесь входить в папистское святилище.

— Противный мальчишка! Ну и женись с непокрытой головой, — улыбаясь, сказала Жерсанда. — Господи, как я нервничаю! А ты как себя чувствуешь?

— Я подавлен, у меня щемит сердце, — нарочито жалобным тоном признался Луиджи. — Я вздохну свободнее, когда увижу свою невесту. Надо было жениться раньше. Ожидание стало для меня пыткой. И вы были невыносимы, мама. У вас голова была забита модными выкройками, списками блюд! А ваши поездки в Сен-Жирон! Побыстрее бы все закончилось!

Луиджи усмехнулся, думая, что его мать верит, будто он с нетерпением ждет, когда сможет разделить ложе вместе со своей возлюбленной. Но они уже сделали это и хранили содеянное в величайшем секрете. Впрочем, в последние дни они старались не поддаваться страсти, снедавшей их обоих, безумных влюбленных, думающих друг о друге с утра до вечера.

— Но что там делают барышни? — удивилась Жерсанда.

— Возможно, моя будущая супруга убежала через окно, — предположил Луиджи.

— Сын мой, это не смешно!

Однако находившаяся за дверью, разделявшей две комнаты второго этажа, в спальне хозяйки дома Анжелина была готова. Портниха, раскрасневшаяся от возбуждения, в последний раз проверяла, как сидит платье. Устроившись на кровати, Розетта играла с малышом Анри, которому очень хотелось побегать. Прелестный костюмчик стеснял движения мальчика, но тому все равно не сиделось на месте.

— Я хочу к Спасителю. Где моя собака? — повторял малыш.

— Мы не можем взять его с собой, малыш. Спаситель остался во дворе дома на улице Мобек.

— Будь умником, мой дорогой. Скоро мы пойдем гулять, — сказала Анжелина, сердце которой стремилось вырваться из груди.

Анжелина больше всего боялась этого момента, когда предстанет перед Луиджи в таком роскошном платье, что не решалась даже бровью повести.

— Мадемуазель де Беснак надо было жить в Париже и создавать модели, — заметила портниха, державшая в Сен-Жироне ателье по пошиву одежды для дам.

— Да, разумеется! — прошептала Анжелина, очарованная своим отражением в псише[38], стоявшем около окна.

Старая дама хотела, чтобы Анжелина выходила замуж в сказочном туалете, и добилась своего. Муслиновое платье могло показаться белым, но на самом деле оно было бледнофиалкового цвета. Широкая юбка, державшаяся на двух обручах, напоминала кринолин, модный во времена Второй Империи. Лиф красиво облегал грудь и был расшит сиреневыми жемчужинами в перламутровой оправе, похожими на миниатюрные цветы. Рукава буфами, зауженные книзу, и треугольный вырез придавали платью соблазнительную оригинальность. Волосы Анжелины были распущены и плавными волнами падали на плечи. Венец, обтянутый атласом и расшитый жемчугом, должен был удерживать белую с сиреневыми переливами фату.

— Вы похожи на сказочную принцессу! — воскликнула Розетта, ставшая усердной читательницей и полюбившая фантастические истории Шарля Перро и братьев Гримм. Эти книги ей охотно давала Жерсанда.

— Совершенно верно, — согласилась портниха, белокурая пухленькая женщина лет сорока. — Эти цвета очень подходят к вашей светлой коже и прекрасным глазам, мадемуазель Лубе.

— Этим меня наделила природа. Но я никогда не думаю об этом, — сказала Анжелина. — Ладно, отступать уже поздно. Пора мне выйти из этой комнаты.

Розетта быстро встала. Ей не терпелось показаться всем на глаза и идти, выпрямив спину и не опираясь на костыли. Перед мэрией она должна была встретиться с Виктором Пикемалем, без его родителей, и поэтому дрожала от избытка чувств. «Я не видела его со времени нашей поездки в Монжуа, но он пишет мне два раза в неделю», — говорила себе раскрасневшаяся девушка.

— Взгляни на себя, Розетта! — умоляющим тоном сказала Анжелина. — До чего же ты хороша!

— Нет, нет! Только не я!

После препирательств Розетта все же встала перед зеркалом, и тут же на ее губах заиграла блаженная улыбка. Будучи подружкой невесты, она получила право на почти такое же роскошное, как у новобрачной, платье. А цвет платья соответствовал ее имени. Словно в облачке розового муслина, с каштановыми косами, красиво уложенными надо лбом, девушка с трудом узнала себя. «Вот уж не думала, что у меня такая тонкая талия и прелестные шея и грудь!» — мысленно восторгалась Розетта.

— Не забудьте взять с собой меховые накидки, — напомнила им портниха. — Все-таки уже декабрь, и на улице холодно. Накидка из белого соболя — для невесты, а из рыжей лисицы — для вас, мадемуазель Розетта.

— Не могли бы вы их подержать, мадам Жанна? — попросила портниху Анжелина. — Мы набросим накидки, когда будем выходить из дома.

— Разумеется! И о чем я только думаю?

Торговка разбилась бы в пух и прах, лишь бы удовлетворить желания своих клиенток. Благодаря Жерсанде де Беснак она за два месяца заработала столько, сколько обычно зарабатывала за год.

Луиджи заметил, что дверная ручка повернулась. А когда дверь открылась, у него перехватило дыхание. Перед ним возникло чудесное видение. Его любовная греза шла к нему скользящей походкой, которая, тем не менее, заставляла шуршать и колыхаться переливающуюся ткань платья.

Восхищенная Октавия закрыла рот обеими руками.

— Господи, Энджи, моя малышка, никогда прежде ты не была столь прекрасной! — воскликнула старая дама.

— Я вам нравлюсь? — робко спросила невеста. — Дорогая мадемуазель, как мне отблагодарить вас?

Голос Анжелины дрожал. Она с трудом сдерживала слезы. Луиджи бросился к своей возлюбленной и нежно обнял ее.

— Моя любимая, не плачь! Ты нас всех очаровала, меня в первую очередь, — прошептал он, нежно поцеловав Анжелину. — Ты аллегория весны на пороге зимы. И это волшебное таинство осеняет нашу свадьбу. Идем, пора…

Небольшой кортеж двинулся по улице Нобль в сторону арки, оставшейся от средневековой крепостной стены, когда-то окружавшей древний город с узенькими улочками. Небо было абсолютно чистым. Солнечные лучи, падавшие на фасады из многовековых камней, и свежий воздух благодатно подействовали на нервы Анжелины. С радостной улыбкой она дошла до мэрии. И тут же раздались восхищенные возгласы. Мальчик, выглядевший старше своего возраста, от нетерпения захлопал в ладоши. Это был принарядившийся Пьеро, стоявший между своими родителями.

— Моя дочь… Черт возьми, какая же она красивая! — прошептал ошеломленный Огюстен Лубе. — Надеюсь, Адриена видит ее с небес.

Жермена кивнула и прослезилась, поскольку у нее было доброе сердце. Мэр пригласил присутствующих в мэрию. Розетта задержалась на пороге — Виктор еще не приехал.

«Боже мой! Только бы ему ничто не помешало! — думала она. — Как же я хочу, чтобы он приехал! Я говорила себе, что у меня нет особого желания видеться с ним, но это не так. Я просто боялась, только и всего. Надо, чтобы он приехал!» Розетту охватили ужасные сомнения: Виктор больше не любит ее, он ее бросил!

— Розетта, мне очень жаль! — раздался знакомый, прерывающийся из-за сбившегося дыхания голос. — Поезд, на котором я ехал, опоздал.

— Виктор, вы приехали! — воскликнула Розетта, глядя на молодого человека. — Да будет благословен Господь!

Молодой человек был в военной форме. От быстрого бега от моста через Сала щеки его раскраснелись.

— Розетта, но… Вы такая красивая! — прошептал он. — И вы ходите, уже ходите без костылей!

— Да, я могу даже танцевать!

Виктор радостно рассмеялся. Розетта взяла его за руку, и они вместе вошли в здание мэрии.

* * *

Через час, сочетавшись гражданским браком, чета подходила к собору во главе уже внушительного кортежа. На площади с фонтаном собралась толпа — многие пришли посмотреть на новобрачных. На улице Нобль любопытные, выглядывавшие из окон высоких домов, восторгались нарядом прекрасной повитухи и элегантностью ее супруга. Недалеко от Дома ангела по давней традиции новобрачных осыпали рисом, желая им скорейшего появления детей и счастливой семейной жизни.

В платье с переливающимися фиолетовыми цветами, в ореоле своих золотисто-рыжих волос, которые развевал ветер, Анжелина шла, придерживая край фаты, поскольку боялась ее испачкать. За ней парами шли Октавия и Анри, сапожник и его супруга, Виктор и Розетта, глаза которой лучились от счастья, Робер и Ирена, а также соседи с улицы Мобек и зеваки, слонявшиеся возле мэрии и поддавшиеся общему веселью.

— Тебе хорошо? — тихо спросил Луиджи.

— Да, поскольку мы муж и жена, соединенные по закону Третьей Республики, под взглядом Жюля Греви[39], нашего президента, — вполголоса пошутила Анжелина.

— И отныне тебя зовут Анжелина де Беснак! — нежно проворковал Луиджи.

Они заговорщически переглянулись, равнодушные ко всем окружавшим их радостным лицам, приветственным крикам и лестным похвалам. После церемонии у них еще будет время поблагодарить всех, поговорить с любопытными, но сейчас они должны были войти в собор.

В соответствии со сложившейся традицией до алтаря жениха должна была довести его мать, но, поскольку Жерсанда де Беснак наотрез отказалась входить в собор, Луиджи шел один по центральному проходу, устремив взгляд своих черных глаз на витражи хоров. Скамьи и стулья постепенно заполнялись. Люди перешептывались, толкали друг друга локтями.

Огюстен Лубе, на котором был праздничный костюм, подал руку Анжелине. Дрожа всем телом от избытка чувств, молодая женщина робко улыбнулась.

— Идем, малышка! Крепись! — сказал сапожник.

Анжелина выпрямилась и сделала глубокий вдох и выдох, любуясь оранжерейными цветами, которых здесь было множество. Нежные белые цветки и темно-зеленые листья переливались в свете люстр из кованого железа и огромных свечей цвета слоновой кости.

«Луиджи совсем потерял голову… — думала Анжелина. — Столько роз, лилий… А этот свет! Боже мой, как красиво! Как я счастлива! Благодарю тебя, Господи, за то, что ты подарил мне такую радость!»

Отец сделал шаг вперед, Анжелина последовала за ним. И тут под расписным сводом собора зазвучал свадебный марш немецкого композитора Мендельсона[40]. На огромном органе играл отец Северин, превосходный музыкант. Так захотел жених.

Идущая под руку с Виктором Розетта следила за малышом Анри, которому поручили нести шлейф платья невесты. Два часа назад Анри отрепетировал каждый жест в своей спальне и теперь с самым серьезным видом выполнял возложенную на него задачу. Затерявшись в толпе горожан, Гильем Лезаж, сидевший в инвалидном кресле, наблюдал за этим прелестным ребенком в праздничном костюмчике, лицо которого показалось ему удивительно знакомым. Он спросил у сопровождавшей его невестки Клеманс:

— Кто он, этот малыш?

— Когда я увидела его идущим в свадебном кортеже, я обратилась с этим же вопросом к одной из монахинь. Вроде это племянник служанки мадемуазель де Беснак, которая усыновила его в то время, когда уже не надеялась разыскать сына. Анжелина — его крестная.

Ничего не сказав на это, Гильем кивнул. Он непременно хотел присутствовать на венчании, хотя его и не звали. Впрочем, не он один явился сюда без приглашения. На венчание приехали и пациентки повитухи, и женщины постарше, прибегавшие к услугам ее матери Адриены. Все они в столь знаменательный день хотели подарить Анжелине свои улыбки в знак бесконечной благодарности и симпатии.

Хозяйка таверны Мадлена Серена, одетая в свое самое красивое платье, сидела во втором ряду вместе с дочерью Фаншоной и зятем Поленом, почтальоном. Малышку Луизу, прелестную семимесячную девчушку, держала на руках ее мать. Огюстен Лубе, Жермена и Октавия, взявшая на колени Анри, который доверчиво прижался к груди служанки, занимали места у алтаря, недалеко от Розетты и Виктора.

— Вы очень понравились моим родителям, — прошептал молодой человек своей спутнице на ухо.

Ему удалось представить Розетту родителям до того, как они вошли в собор.

— Правда? Но это потому, что они не знают правду обо мне.

— Замолчите! Не говорите так! Вы бы очень удивились, если бы узнали, какие низости скрывают в своих сердцах именитые горожане. А правду о вас я знаю: вы самая очаровательная барышня в городе.

Музыка стихла. Отец Ансельм в бело-фиолетовой ризе строго посмотрел на чету, стоявшую напротив него. Он был восхищен вдохновенным лицом Анжелины, окутанной сиреневым облачком, и весьма привлекательным Жозефом де Беснаком в темно-фиолетовом наряде. Ему казалось, что эти новобрачные сошли со страниц какой-нибудь книги с волшебными историями. По его мнению, вся эта роскошь была излишней, однако он решил, что это порадует прихожан в самом начале зимы и что Господь не возмутится при виде такого зрелища, ведь Он — источник всей красоты на земле. «Теперь самое время справить свадьбу», — говорил себе отец Ансельм.

Неделей раньше Анжелина исповедалась и без всякого стыда призналась, что снова согрешила, не устояв перед жгучим желанием своего тела, причем несколько раз. Правда, по ее словам, это был не плотский грех, а выражение любви. В качестве оправдания она поведала священнику о трагической смерти Коралии на хуторе, затерявшемся в горах, о терзавшей душу печали и настоятельной потребности стать женой мужчины, которого обожает. Тронутый искренностью Анжелины, священник отпустил ей все грехи, но не снял епитимью.

— Что будут делать мои пациентки во время моего паломничества? — забеспокоилась Анжелина.

— То же самое, что они делали, когда ты училась в Тулузе, моя малышка. Они обратятся за помощью к другой повитухе! — ответил священник.

Свадебная церемония началась. Дети из церковного хора любовались Анжелиной в ее наряде принцессы, которая, сосредоточившись на происходящем, вслушивалась в каждое слово священника. Время от времени Луиджи бросал нежные взгляды на свою супругу, спрашивая себя, не забыл ли он положить обручальные кольца в карман своего редингота. Наконец, прозвучали долгожданные слова:

— Жозеф де Беснак, согласны ли вы взять в жены Анжелину Лубе, любить, почитать ее…

И тут раздался пронзительный крик, послышались удивленные голоса. По скамьям, расположенным рядом с входом в собор, прокатилась волна шума. Ошеломленный отец Ансельм взглядом искал человека, осмелившегося нарушить ход церковной церемонии. Вновь раздался пронзительный крик. Какой-то мужчина отчаянно жестикулировал, держа шляпу в руке. Пораженный Луиджи обернулся, поскольку шум усиливался.

— Кто-нибудь может объяснить мне, что происходит? — спросил возмущенный священник. — Мы находимся в святом месте, и я не потерплю ни скандала, ни гвалта.

— Моя жена! — кричал мужчина, бежавший по центральному проходу. — У нее отошли воды и начались схватки.

Анжелине казалось, что она услышала ставший уже привычным для нее призыв: «Повитуха Лубе, на помощь!» Но это была игра ее воображения. Растерявшись, она не знала, что делать.

— Мадемуазель, мне кажется, что это Катрин Борд, ваша пациентка с улицы Нёв, — пояснила Розетта, прислушивавшаяся к восклицаниям, которые доносились до нее со всех сторон.

Попавший в затруднительное положение отец Ансельм поднял глаза к небу.

— Я должна поговорить с ней! — заявила Анжелина. — Я успокою ее и отправлю в больницу.

Не дожидаясь ответа, Анжелина повернулась и бросилась к обезумевшему мужу роженицы, шурша муслиновым платьем. Фата буквально летела за ней, как и шлейф платья. Сострадательные женщины поддерживали смертельно побледневшую будущую мать, согнувшуюся чуть ли не до земли.

— Ах, мадемуазель Лубе! — простонала женщина. — Мне так хотелось присутствовать на вашем венчании, и вот…

Вся в слезах, Катрин Борд задыхалась, положив руку на выпирающий живот.

— Вы должны пойти в больницу. Это рядом. Да вы знаете — около монастыря! — решительным тоном сказала Анжелина. — Все произойдет быстро, поскольку у вас отошли воды.

— Но это мой первенец! Похоже, это может продлиться несколько часов. Так сказала мне моя мать.

Теперь ситуация показалась повитухе нелепой. Некоторые присутствующие тихо смеялись. «И это в день моей свадьбы! — думала Анжелина. — Я предчувствовала, что обязательно разыграется драма! Все шло чудесно, и вдруг я оказываюсь в этом платье, которому нет цены, рядом с одной из моих пациенток, у которой начались схватки!»

— Прошу вас, я хочу, чтобы вы меня осмотрели! — взмолилась Катрин с перекошенным от боли лицом. — Я не знакома с повитухой из больницы. А вам я доверяю.

— Мадам Борд, я тоже вас прошу: дайте мне по крайней мере выйти замуж. Мсье, уведите вашу супругу домой или к монахиням. Я приду, как только смогу, обещаю вам. Мадам, схватки будут все более частыми. Не волнуйтесь, дышите глубоко и, главное, не бойтесь. Скажите только, где мне вас найти после церемонии.

— Благодарю вас, мадемуазель, это очень любезно с вашей стороны, — сказал муж Катрин, пожимая руку Анжелине. — Спасибо, и простите за то, что в такой день мы доставляем вам столько хлопот! Э, мне очень неловко!

— Не переживайте. В этом нет вашей вины. — Анжелина вздохнула. — В какой день и час родится ребенок, решает природа.

— Но вы придете, правда? — умоляющим тоном спросила Катрин Борд. — Ой, опять!

Анжелина чуть было не уступила мольбам своей пациентки. Она уже хотела было проводить ее в больницу, как вдруг подошедший Огюстен схватил дочь за руку.

— Дочь моя, быстро возвращайся к Луиджи! — велел он, с трудом сдержавшись, чтобы не произнести свое любимое ругательство «разрази меня гром», что было бы неприличным в этом святом месте.

Возвращаясь к алтарю, Анжелина увидела Гильема и, слева от него, Клеманс. Помахав им рукой, она подошла к Луиджи. Через несколько минут, в течение которых отец Ансельм задавал ритуальные вопросы, их союз был скреплен.

— Теперь вы можете поцеловать новобрачную, — сказал священник. — Быстрее, иначе она от вас убежит!

Священник говорил тихо, но люди, сидевшие в первых рядах, фыркнули. Зазвонили колокола собора. Стоя у окна, Жерсанда де Беснак прислушивалась к их звону, готовая расплакаться. На город опускалась ночь[41].

«Мои дорогие дети! Как я счастлива! Благодарю тебя, Господи, благодарю за твою доброту! Ты вернул мне сына и подарил дочь, самую лучшую в мире!»

Старая дама отошла от окна, чтобы еще раз проверить сервировку стола в гостиной. Ивонна, служанка из таверны, расставляла корзиночки с хлебом.

— Так хорошо, мадам? — спросила она.

— Превосходно. Первыми надо зажечь фиолетовые свечи, но только когда кортеж появится на улице, не раньше. А меню?

— Я положила меню на каждую тарелку, на салфетки.

— Замечательно!

— Хозяйка обещала, что рассыльные принесут горячие блюда в девятнадцать часов. Я приготовила сладости, которые будут поданы с шампанским до ужина.

— Вы просто золото, Ивонна. Я буду смотреть из окна своей спальни…

Визгливый лай заставил их вздрогнуть. Жерсанда рассмеялась.

— Господи! Это дает о себе знать рождественский подарок моему сыну Анри. Я закрыла его в комнате малыша. Это, Ивонна, карликовый пудель цвета карамели. Понимаете, в январе наши новобрачные отправятся в Сантьяго-де-Компостела и возьмут с собой овчарку. Я должна была непременно подарить щенка моему херувиму, иначе он будет грустить.

Анжелина, принимавшая поздравления под сводами собора, знала об этом сюрпризе, но сейчас совершенно не думала о щенке, купленном у нотариуса из Сен-Жирона, жена которого держала целое семейство карликовых пуделей. Все восхищались нарядом и красотой Анжелины, но молодая женщина думала только о Катрин Борд, которая могла родить быстрее, чем предполагалось, хотя это был ее первый ребенок. По собору ходили люди, их говор примешивался к радостному перезвону колоколов.

Клеманс Лезаж подошла к Анжелине, чтобы поздравить ее.

— Вы очаровательны, настоящая королева из волшебной сказки! — сказала невестка Гильема.

— А как же ваша рука? — удивилась Анжелина. — Мне сказали, что вы сломали руку, упав с лошади.

— И кто же сказал вам такую глупость? Я написала бы вам об этом в письме, которое непременно кому-нибудь продиктовала бы.

— Николь, горничная… И я не получила от вас ни одного письма после своего визита в ваш мануарий.

— Чертовки! — возмутилась Клеманс. — Я не сама отправляла письма. Теперь мне все ясно.

Никто не обратил внимания на два примечательных факта. За время церемонии небо покрылось тучами, и теперь снежные хлопья летали в холодном воздухе. А Анри де Беснак, затерявшийся среди ног и юбок, подошел к мраморной колонне.

Гильем, сидевший в коляске в нескольких шагах от колонны, узнал ребенка и позвал его:

— Подойди ко мне, малыш…

Доверчивый мальчик исполнил просьбу калеки. Его напомаженные волосы уже растрепались, в зеленых глазах сверкали искорки любопытства.

— Как тебя зовут? — спросил Гильем.

— Анри, мсье. И мне три года. Я задул три свечи, значит, мне три года. Так крестная сказала.

Сходство малыша с его сыном Бастьеном поразило Гильема. Раньше он видел Анри издалека, в профиль, но теперь мог внимательно рассмотреть черты лица мальчика, контур его верхней губы, форму лба…

— Три года! — повторил он, подсчитывая в уме, когда этот прелестный малыш мог быть зачат.

У Гильема закружилась голова, и он закрыл дрожащей рукой глаза.

— У тебя бобо? — спросил Анри.

— Нет, вовсе нет! А кто твоя мама?

— Жерсанда де Беснак! — ответил малыш. — У меня есть брат Луиджи…

— Знаю. Тебе повезло, — пробормотал Гильем. — Оставайся около меня, малыш, кто-нибудь придет за тобой. Иначе ты можешь опять потеряться.

Последние слова имели для Гильема двойственный смысл. Инстинкт не мог его обмануть. Анри был почти точной копией Бастьена, и он родился примерно через семь месяцев после его отъезда на острова.

— Простите, мсье, я заберу его, — сказала Розетта, искавшая Анри. — Спасибо, что приглядели за ним.

И Розетта сочувственно улыбнулась. Печальная участь этого красивого мужчины лет тридцати вызывала в ней жалость к нему, но она не могла забыть, что он заставил жестоко страдать ее сердечную сестру. Девушка, взяв Анри за руку, быстро отошла от Гильема.

— Передайте Анжелине, что я желаю ей счастья, — сказал Гильем. — И пусть она следит за своим крестником!

Бледный от отчаяния, не в состоянии смириться с тем, что сейчас осознал, Гильем устремил свой взгляд на распятие, установленное за хорами. Теперь все прояснилось и стали понятны презрительное отношение к нему молодой женщины, ее обида, желчные упреки.

«Как ей удалось скрыть свою беременность? Кто еще об этом знает? Почему она позволила этой старухе аристократке усыновить малыша? Господи, надели меня терпением! Однажды я узнаю ответы на свои вопросы, и ты, Анжелина, сама дашь их мне! — пообещал себе Гильем. — Я уверен, что Анри — плоть от моей плоти! Это наш сын! Почему, ну почему ты мне ничего не сказала?»

Вернулась Клеманс. Увидев искаженное отчаянием лицо своего деверя, она испугалась.

— Что с тобой?

— Я устал. Помоги мне, я хочу вернуться в мануарий. Нужно купить более совершенное инвалидное кресло. Я не хочу больше ни от кого зависеть…

Клеманс послушно покатила кресло к их фаэтону. Кучер спрыгнул с козел и втащил Гильема внутрь экипажа. Через несколько секунд из собора вышла Анжелина.

— Полагаю, бесполезно тебя просить не ходить к пациентке? — на всякий случай спросил Луиджи. — Но поторопись, а мы подождем.

Прекрасная повитуха, приподняв подол своего роскошного платья, побежала в больницу, узнав от монахини, что Катрин Борд находится там. Ее волосы развевались на ветру. Несмотря на соболью накидку, ей было холодно. Шел снег, и мостовые стали скользкими, но ничто не могло остановить Анжелину.

* * *

Рассерженная Жерсанда де Беснак никак не могла успокоиться. Еще немного, и она обвинила бы Анжелину в том, что та нарочно испортила праздничный обед, который придется подогревать, если новобрачная не появится в ближайшее время.

— Мама, не стоит так изводить себя! Сейчас только семь часов!

— А мы должны были выпить шампанское в шесть! Все пропало!

— Успокойтесь, мадемуазель! Наша Энджи никогда не изменится, — сказала Октавия.

— Если бы вы могли представить, что мне приходилось выносить, когда я жил со своей первой женой, Адриеной! — сказал сапожник, выпивший два бокала мадеры и теперь куривший трубку, сидя около камина. — Зятек, мне очень вас жаль! Вы часто будете оставаться один в любое время дня и ночи.

— Ну что ж! Я буду играть на пианино, чтобы скоротать время, — отозвался Луиджи.

— А не узнать ли нам, как там обстоят дела? — предложил Виктор.

— Кому это «нам»? — насмешливо спросила Ирена, вполне непринужденно чувствовавшая себя в столь приятном обществе.

На ней было праздничное платье, которое одолжила ей Октавия, она была тщательно причесана и выглядела импозантно, держа на руках маленькую Анжелу, прижавшуюся к ее груди.

— Розетте и мне, — ответил молодой военный, в глазах которого сверкали радостные искорки.

— Прекрасная идея! — воскликнула Жерсанда. — Бегите, молодежь, и немедленно приведите Энджи.

Они ушли, взявшись за руки, опьяненные счастьем и наивно полагающие, что им принадлежит весь мир, а впереди ждет чудесное будущее. Как только они скрылись в тени аркад, Виктор обнял девушку.

— Я люблю вас, Розетта! Боже, как я вас люблю! Когда мы вышли из собора, я подошел к матери, стоявшей около фонтана, и она сказала, что вы очаровательная и хорошо воспитанная девушка. Мы скоро обручимся, уже в следующем году. И тоже поженимся, через два-три года после окончания моей службы.

— Ничто нас не торопит, ведь мы и так счастливы, — сказала Розетта, прижимаясь к груди молодого человека. — Я горячо люблю вас, Виктор. Я буду учиться, хорошо учиться. Когда вы вернетесь, я, возможно, уже буду работать учительницей.

Они скрепили свои обещания робким поцелуем, за которым тут же последовал еще один.

— Ну и манеры! — раздался чей-то нежный и веселый голос.

— Энджи, ты здесь? — удивилась Розетта. — Боже мой, мы собирались пойти за тобой! Мадемуазель Жерсанда сама не своя, как она часто говорит.

— Я вас увидела, едва свернула за угол. Похоже, вы не торопились меня искать! Виктор, послушайте! Я доверяю вам одну из моих самых прекрасных драгоценностей.

В слабом свете уличных фонарей Анжелина, закутавшаяся в фату, лучилась от счастья.

— Катрин Борд подарила жизнь малышке, которой не терпелось прийти в наш мир. Немного погодя она познакомит нас с ней в соборе. Все прошло хорошо, роды оказались необыкновенно легкими. Но я проголодалась.

Появление троицы в гостиной было встречено радостными возгласами и улыбками. Луиджи обнял свою возлюбленную и закружил ее по комнате.

— Наконец-то я смог обнять свою жену! Я никуда ее больше не отпущу, не позволю сбежать! Огюстен, открывайте шампанское!

Ошеломленная, но счастливая Анжелина поцеловала мужа, потом Жерсанду, которой принесла свои искренние извинения.

— Негодная девчонка! — проворчала старая дама. — Не жалуйся, если ужин станет катастрофой!

Но гости с удовольствием угощались. Перечень восхитительных яств был напечатан на листах роскошной бумаги, украшенной рельефными узорами: гирляндами, голубями и цветущими ветками. А названия блюд были выведены золотыми буквами:

Разнообразные закуски

Консоме из птицы

Волован королевы

Форель, отваренная в красном вине, под соусом майонез

Жареная брессанская пулярка

Салат

Фигурный торт с нугой

Кофе с ликером

Анжелина и Луиджи сидели во главе стола. Они оба сияли от переполнявшего их счастья, и вместе с ними радовались все, кроме Анри, поскольку малыша пришлось уложить спать до возвращения его так называемой крестной. Как только мальчик увидел своего пуделя, четырехмесячного щенка, как тут же стал на удивление послушным, обрадовавшись, что у него появился новый приятель для игр. Теперь Анри спал, а пудель лежал у него в ногах.

Во время перемены блюд сотрапезники непринужденно беседовали. Отец Северин поведал о том, как он проникся симпатией к Луиджи, как открыл в нем талант истинного музыканта и был потрясен этим. Ошеломленная Жерсанда внимательно слушала старого священника, поскольку совершенно ничего не знала об этой истории из прошлой жизни своего сына.

Отец Ансельм откланялся до того, как был подан десерт, решив, что уделил достаточно времени новобрачным. Впрочем, после столь насыщенного событиями дня устали все. Робер и Ирена сочли необходимым при всех поблагодарить Луиджи и его мать за их щедрость. Октавия, которой надоело сидеть, тайком убежала в кухню. Ей хотелось самой внести в гостиную фигурный торт с нугой, наверху которого красовалась пара белых голубей, сделанных из карамели.

Этот весьма сытный шедевр, завершающий вереницу изысканных яств, окончательно покорил гостей.

— Господи, какое пиршество! — воскликнул сапожник. — Теперь надо потанцевать, чтобы переварилось съеденное.

Жерсанда, немного отяжелевшая, устало улыбнулась.

— Мой дорогой Огюстен, малыш сейчас спит. И разве можно танцевать без музыки? Луиджи не может играть на скрипке и вести бал, тем более в этой гостиной…

— По крайней мере, я должен пригласить на танец мою супругу, — заявил акробат. — Пусть все напевают мелодию в ритме вальса!

Гости сразу же начали напевать, с восторгом глядя на кружащихся в вальсе новобрачных. Широкая юбка Анжелины волнами струилась при каждом движении. Закончив танец, они, не размыкая объятий, поклонились гостям. По правде говоря, они хотели только одного: убежать от всех, остаться наедине и подчиниться жгучему желанию, снедающему их обоих.

— Дамы, господа, моя дорогая мама, я похищаю королеву бала, — безмятежным тоном заявил Луиджи.

И они убежали, подбадриваемые тихими аплодисментами и заговорщическими улыбками. Розетта, как и отец Северин, осталась ночевать на улице Нобль. В ту ночь маленький дом на улице Мобек был полностью отдан в распоряжение новобрачных.

Колокола пробили полночь, когда они вошли во двор и заперли ворота на ключ.

— Предупреждаю тебя, моя любимая, даже если все женщины города сейчас начнут рожать, я останусь глух к их мольбам. Я думал, что сплю, по крайней мере переживаю кошмар наяву, когда эта молодая особа нарушила извечный ход церемонии.

— Тише, больше ни слова об этом! — потребовала Анжелина. — Посмотри, моя любовь, идет снег. Приближается Рождество, и мы здесь вдвоем, ты и я.

Взяв Анжелину на руки, Луиджи вошел в кухню. Потом он понес ее в спальню, где еще краснели угли в жаровне благодаря заботе доброй души, а именно Робера, свидетеля Луиджи. Но эти угли не могли обогреть комнату. Молодожены, стуча зубами, быстро разделись и юркнули под одеяло.

— Мать хотела, чтобы я отвез тебя в гостиницу «Белый дуб», — вспомнил Луиджи. — Там роскошно, уютно.

— Но я отказалась, — ответила Анжелина дрожащим голосом. — Мы должны закаляться, поскольку вскоре нам предстоит отправиться в паломничество…

— Значит, у меня нет выбора, я должен тебя согреть, моя женушка.

Их тела нашли друг друга, когда их губы слились в долгом поцелуе. Казалось, страсть вспыхнула в них с новой силой. Их пальцы переплелись, потом расстались для восхитительных ласк. Их ноги обнимали друг друга. Они напрочь забыли об обетах, которые прежде неустанно повторяли.

— Я люблю тебя, и ты здесь. Мне больше не холодно. Мне больше никогда не будет холодно, пока ты будешь рядом со мной.

— Я обожаю тебя, ты сводишь меня с ума… твои груди, твой живот…

Они словно пребывали в чувственном бреду, им не терпелось утолить жажду, мучившую их обоих. В доме Жана Бонзона они молча подчинились желанию, тайком от всех. А теперь они были вольны стонать, кричать, размахивать руками, отметая все барьеры целомудрия. Луиджи не уставал погружаться в нее. Анжелина, извиваясь всем телом, удерживала его или ускользала. Она задыхалась, ее взгляд стал блуждающим. Когда Луиджи попытался приподнять ее, чтобы она оседлала его, растерявшаяся Анжелина отказалась, но он сумел уговорить ее, найдя множество ласковых слов. Она согласилась и познала неведомое ранее наслаждение, став заводилой в любовной игре. Вскоре она впала в неимоверный экстаз.

До самого утра они перебирали многочисленные грани своей страсти, постоянно удивляясь тому, как совпадают их желания, наслаждаясь полнейшей гармонией тела и души, о которой всегда догадывались, срывая мимолетные поцелуи.

Анжелина уснула, прижавшись щекой к плечу Луиджи. Они оба были изнурены, но довольны друг другом. На улице по-прежнему шел снег, с неба падали миниатюрные хлопья. Казалось, город Сен-Лизье погрузился в спячку вместе со своими белыми крышами, серым дымом, шедшим из труб, и молчанием, царившим на безлюдных улицах.

«Это будет мое самое прекрасное Рождество, мое первое настоящее Рождество. Рождество в Лозере, на землях моих предков», — подумал Луиджи, прежде чем тоже закрыть глаза.

Владения семейства де Беснак в Лозере, суббота, 24 декабря 1881 года

Луиджи шел по дорожке для верховой езды, которая вела в лес, где росли каштаны и ели. Он держал Анри за руку, поскольку мальчик захотел идти, как взрослый, по свежему снегу, доходившему ему почти до колен.

— Нам надо торопиться, малыш, теперь быстро темнеет.

— Ты взял топор, чтобы срубить елку? — заволновался ребенок.

— Взял, не бойся. В моей суме лежит все необходимое.

Небо было низким, темно-серым. Перед ними бежала овчарка. Ее белая шерсть казалась желтой по сравнению с окружающим пейзажем, на фоне чистого рыхлого снега.

Накануне они приехали в огромный мануарий, похожий на замок, который на протяжении нескольких столетий принадлежал семейству де Беснак. С остроконечными крышами, крытыми черепицей пастельных тонов, с импостами[42] на окнах и темным фасадом, здание показалось новобрачным слишком суровым. Но Жерсанда, увидев мануарий из окна нанятого конного экипажа, прослезилась, а затем с энтузиазмом воскликнула:

— Смотри, Луиджи! Вот голубятня, пруд, плакучие ивы, а справа, за изгородью, сарай, где Октавия хотела покончить с собой.

Для обеих женщин, долгие годы живших в этих местах, путешествие стало настоящим паломничеством. Октавия собиралась проведать могилы мужа и дочери и помолиться за их души. Жерсанда намеревалась украсить остролистом, поскольку роз уже не было, склеп своих родителей, расположенный в глубине парка.

— Я понесу тебя на руках, мой мальчик, — решил Луиджи. — На обратном пути мне придется тащить елку на спине, а ты пойдешь пешком.

— Хорошо, но ты понесешь и Туту.

— Нет. Смотри, как он играет со Спасителем.

Пудель явно был не прочь порезвиться. Его возбуждал холодный воздух и запахи, исходившие от кустов или приносимые издалека ветром, и он с жадностью вдыхал их. Добродушная овчарка сразу же приняла щенка и терпела, когда тот слегка кусал ее и бил лапами, а также пронзительно лаял.

— Похоже, я нашел прелестное рождественское дерево! — наконец воскликнул акробат. — Вон там, видишь, Анри?

Ребенок обвел взглядом подлесок в поисках дерева. Но тут огромный белый пес принялся рычать, шерсть на его загривке встала дыбом. Заинтригованный Луиджи осмотрелся. Насколько хватало глаз, раскинулся лес. Им поросли долины и холмы. И вдруг среди стволов каштанов Луиджи заметил серые силуэты.

«Волки!» — сказал он сам себе.

Во время своих странствий Луиджи часто встречался с этими дикими зверями, всегда настороженными, недоверчивыми, которые веками были врагами человека, будь то фермер или пастух, богач или бедняк.

— Иди ко мне на руки и крепче держись за шею, — велел Луиджи малышу.

Волки гнались за добычей, которой стало значительно меньше зимой. Спаситель зарычал громче. Пудель последовал его примеру, потом, учуяв дикий запах непрошеных гостей, с лаем бросился вперед.

— Вернись! — крикнул Луиджи, которому не нравилось имя щенка.

— Туту! Мой Туту! — позвал щенка Анри.

Отважный щенок остался глух к этим призывам. Спаситель устремился по его следам, хотя удивленные волки уже повернули назад и растворились в сумерках. Когда враг убежал, обе собаки успокоились и вернулись к мужчине и маленькому мальчику.

— Да, я не сомневаюсь, что эта история кое-кого позабавит, — сказал со вздохом Луиджи.

Он быстро срубил ель и совершил двойной подвиг, донеся до дома трехлетнего ребенка, повисшего у него на шее, и довольно тяжелое дерево, которое ему пришлось тащить по снегу.

Стоя за плотной занавеской из красного бархата, Анжелина видела, как к входной двери приближаются два ее любимых человека — муж и сын.

— Вот и они! — радостно воскликнула она. — Розетта, ты приготовила гирлянды?

— Сейчас закончу, Энджи. И ты сможешь развесить их вместе с малышом.

Они непроизвольно перешли на «ты» в день свадьбы, когда молодая женщина застигла Розетту в объятиях Виктора. С тех пор они так и обращались друг к другу, что радовало Анжелину.

— Ну как, вам здесь нравится? — спросила Жерсанда, сидя на кушетке, обитой зеленой тканью, около монументального камина, в котором горели огромные поленья.

— О да, конечно, мадемуазель! — воскликнула Розетта. — Ваш замок, он такой красивый! Я никогда раньше не видела такой большой мебели, причем резной!

— А я удивилась, увидев, что в ваших владениях царит образцовый порядок. Все выглядит таким ухоженным — земли, парки, это величественное здание… Можно подумать, что вы уехали отсюда всего лишь месяц назад…

— Энджи, дорогая, я все могу объяснить. Я взяла сюда управляющего. Этот мужчина живет в охотничьем домике вместе с супругой. Он отвечает за все мои владения. Его жена проветривает комнаты в замке летом и топит камины зимой. За выполнение этих работ супруги получают кругленькую сумму. Я не теряла надежды вернуться сюда вместе со своим сыном, и чудо свершилось. Но ты мне не ответила. Тебе здесь нравится? Вернее, будет ли тебе здесь нравиться всегда?

— Возможно, — тихо отозвалась Анжелина.

После поездки в поезде вместе с многочисленными чемоданами, двумя собаками и маленьким ребенком Анжелина была рада отдохнуть в приятной, богатой и вместе с тем строгой обстановке. Но ей уже не хватало родного города Сен-Лизье, его улочек, старого, обветшалого дворца, величественных гор с остроконечными вершинами. Она не хотела оставаться навсегда в этих уединенных владениях, пусть даже город Манд был расположен не так уж далеко.

Появление Луиджи и Анри не позволило Анжелине углубиться в свои размышления.

— На улице так холодно! — улыбаясь, воскликнул ее муж. — Я срубил прелестную елку.

— Хм… Да, елка хорошо пахнет! — заметила Розетта. — Все-таки жаль, что мсье Огюстена нет с нами.

— Да, — согласилась Анжелина. — Ты ведь знаешь, что папа не любит путешествовать. Но мы и вшестером будем счастливы!

Анжелина вновь оживилась, глядя своими прекрасными фиолетовыми глазами на Луиджи. Он послал ей воздушный поцелуй.

— Быстрее! Надо нарядить елку! — воскликнула Анжелина. — Мадемуазель, вы будете нам помогать. Что за ужин без рождественской елки…

В широком коридоре раздались шаги. Октавия, забыв на время о плите, вошла в гостиную.

— Боже, какое все большое здесь, мадемуазель! — посетовала служанка. — Я чувствую себя потерянной. Если бы не девчушка, которая мне помогает, я бы уже валилась с ног. Ладно. Гусь хорошо прожарился, а каштаны томятся в соусе. Жена управляющего дала мне несколько банок черники в сиропе. Я испеку большой торт.

Устав после прогулки, Анри залез на кушетку. Его ботинки с налипшей грязью и снегом тут же оставили на ней следы. Закрыв глаза, малыш принялся сосать большой палец.

— Мсье Туту обратил в бегство целую стаю волков, — сказал Луиджи. — Ну, стаю не стаю, но трех голодных зверей…

— Волки? — испуганно воскликнула Анжелина, у которой мгновенно проснулся материнский инстинкт.

— Да было бы из-за чего переживать! — насмешливо воскликнула Жерсанда. — Наш Лозер — это край волков. Ну, давайте наряжать елку.

Розетта показала украшения, которые она вырезала из золотистой бумаги. Особенно она гордилась гирляндами — они ей удались лучше всего. Под задумчивым взглядом малыша Анри Анжелина, в шерстяной юбке и ярко-красном жилете, вешала на пахучие ветви блестящие стеклянные шары и фигурки из позолоченного гипса. Октавия и Луиджи поставили елку в большой глиняный горшок около клавесина, закрытого чехлом.

«Завтра или даже сегодня вечером я буду играть на этом старинном инструменте! — дал себе слово новый хозяин владений Жозеф де Беснак. — А ночью я, абсолютно голый, прижмусь к моей прекрасной супруге, такой ласковой, такой теплой, такой страстной! Черт возьми! Вот уж действительно произошло то, что мы называем резким поворотом судьбы. Провидение порадовало меня. Я в своих владениях, под крышей своего дома».

Из-за сквозняков, гулявших по огромному зданию, до них, собравшихся вокруг елки, долетал аппетитный запах жареного гуся. Радостная Розетта захлопала в ладоши и запела рождественскую песенку, ту самую, которая так часто звучала в ее детстве.

Все пастухи, пасшие скот в горах,

Все пастухи повстречали гонца.

Он им сказал: «Возвращайтесь в деревню».

Он им сказал: «Наступило Рождество».

У меня болит нога,

Натирает седло, натирает седло,

У меня болит нога,

Натирает седло спину моей лошади…

И Розетта, разведя руки в сторону, пустилась в пляс. Она была пьяна от счастья, пахнущего зимним лесом, горящими поленьями, жареным гусем и, главное, от получаемой и даруемой любви, а также от воспоминаний о встрече на площади с фонтаном. В своем сердце она хранила образ улыбающегося Виктора — Виктора, готового расплакаться, потому что он должен с ней расстаться.

— Еще, Розетта, еще! — попросил Анри. — Пой!

— Да, это Рождество, мой мальчик! — воскликнула Анжелина, беря сына на руки, чтобы поцеловать его. — Наше самое прекрасное Рождество!

Жерсанда, которой опять стало холодно, села около камина. Протянув руки к огню, она любовалась очаровательной картиной, центром которой были ее любимые Луиджи, Анжелина и Анри. Розетта снова запела, и они все трое, отныне навсегда связанные судьбой, слушали ее, наклонив головы.

Вечер прошел в веселой и непринужденной обстановке. Завтра они пойдут на мессу в ближайшую деревню, завтра они обсудят свое прошлое, настоящее и будущее.

Потом они обменялись подарками, милыми пустячками. Кому-то достались носовые платки, кому-то галстук, кому-то сладости. А маленький мальчик получил книжку с картинками.

Когда пришло время ложиться спать, Анжелина с содроганием отметила, как холодно на каменной лестнице и в коридорах на втором этаже. Октавия положила грелки в каждую кровать, но все же взяла Анри в свою, уверенная, что там ему будет гораздо теплее.

Овчарка легла перед дверью комнаты, отведенной молодой чете. За этой дверью из темного дуба со старинной железной оковкой супруги страстно обнимались, припав губами к губам.

— Ты видела? Небо прояснилось, восходит луна, — прошептал Луиджи. — Вставай, из окна, должно быть, открывается феерический вид.

Анжелина последовала за Луиджи. На нее угнетающе действовали высокие потолки, огромная кровать с балдахином и массивный шкаф.

— Правда, пейзаж просто великолепный, — согласилась она.

Заснеженный парк украшали голубоватые тени и серебристые искорки на снегу. Могучие дубы, росшие вдоль аллеи, казались сказочными часовыми, сверкавшими от инея.

— Моя любимая, ты хотела бы, чтобы этот замок стал нашим гнездышком? — спросил Луиджи. — Прошу тебя, скажи откровенно, не думая о том, чего хочется мне. Я буду искренен с тобой. Эти земли принадлежат мне, и этот край привлекает меня, но только когда ты рядом со мной.

Луиджи поцеловал Анжелину и погладил ее по щеке, по которой катилась робкая слеза.

— Я не хочу тебя разочаровывать, — тихо произнесла Анжелина.

— Скажи мне, Анжелина! Скажи, моя сладкая!

— К чему навязывать тебе мою родину, мой край? Луиджи, с тобой я буду везде счастлива, но…

— Но?

— Но здесь мне не по себе. Я чувствую себя словно в ссылке. Я должна слышать колокольный звон нашего собора, видеть вершину горы Валье на горизонте, ждать, когда расцветет желтая роза, которую посадила мама сразу после того, как вышла замуж… Мне хотелось бы в течение многих лет жить в моем маленьком городке, рядом с горами, этими такими высокими горами из песни, которые больше не мешают мне видеть, где находится моя любовь.

— Твоя песня, песня Анжелины! Я так называл ее, когда находился в Испании. Не плачь, моя любовь, не плачь. Я исполню твое желание. Мы будем жить там, рядом с мамой с ее гугенотскими прихотями, рядом с твоим отцом с его ругательствами на провансальском наречии. Моим родным краем станешь ты — ты, подарившая мне новую жизнь и самую прекрасную любовь в мире, о которой я так долго мечтал.

Анжелина обняла Луиджи, преисполненная благодарности, обняла так, как обнимают страстные любовницы. После Нового года они, как простые паломники, вместе побредут по дорогам Пиренеев. А возвратившись, они станут жить в доме на улице Мобек, и она день и ночь будет ждать призыва, который напоминал молодой женщине о ее главной миссии на земле — принимать в свои руки новорожденного: «Повитуха Лубе, на помощь, повитуха…»

Проникшись этой уверенностью, Анжелина де Беснак прошептала:

— Наступило Рождество, мой обожаемый муженек.

Вместо ответа Луиджи увлек ее на кровать и задернул занавески. Где-то далеко на холмах протяжно завыл волк. Сидя на крыше голубятни, ухала сова. Потом засвистел ветер, бешено гоня по небу тучи. Всю ночь снег падал на старый замок, где в любви и радости зачиналась новая жизнь, появлялся человеческий зародыш — результат безумной любви и зимней свадьбы.

Всемирную известность Мари-Бернадетт Дюпюи принесли невероятно трогательные семейные саги. Романтические истории, нежные чувства, сложные судьбы — в них есть все, что должно быть в настоящем французском романе! Книги писательницы по достоинству оценили более 2,5 миллионов читателей!

Красавице Анжелине приходится скрывать, что у нее есть маленький сын, — ведь у повитухи должна быть безупречная репутация. И хотя рана от предательства любимого еще не зажила, девушка все же верит, что на свете существует настоящая любовь — встреча с веселым бродячим акробатом Луиджи согрела ее сердце… Но вот в город возвращается Гильем, первая любовь и отец ее ребенка, и хрупкий покой Анжелины разбивается как хрусталь. Он твердо намерен вновь завоевать женщину, которую сам же бросил два года назад. Но и Луиджи не намерен отступаться от девушки с фиалковыми глазами, которая пленила его сердце…

С Анжелиной всегда возникают проблемы, ведь она так отличается от других женщин. Она слишком красивая, слишком свободная в своих поступках, слишком гордая, чтобы подчиняться, и слишком мужественная, и поэтому преодолевает все испытания, не показывая, что страдает. Розетта права. Она ангел, но с мечом в руке, радеющая о справедливости и настолько умная, что бесполезно пытаться влиять на нее, направлять. Какая женщина!

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Старинная французская песня. (Здесь и далее примеч. автора, если не указано иное.)

2

Это одна из самых распространенных на юге Франции песен, которую поют на посиделках или деревенских праздниках.

3

Боже мой! (англ.).

4

Рецептов флана очень много. Судя по всему, здесь речь идет об открытом пироге из особого теста, в котором при выпечке образовывались пустоты, заполняемые затем начинкой. (Примеч. ред.)

5

Прошу прощения (англ.).

6

Матерь божья! (исп.) Просторечное выражение, часто используемое как ругательство.

7

Мой дорогой! (исп.).

8

Международная почтовая служба действовала с 1876 года.

9

Большое спасибо! (исп.).

10

Деревянные формы, при помощи которых изготавливали обувь. Часто у каждого клиента были свои колодки.

11

Этот обычай был широко распространен в Арьеже.

12

Здесь: богатое поместье. (Примеч. ред.)

13

Так называли недипломированных повитух.

14

Покровительница повитух.

15

Селестен означает «небесный». (Примеч. ред.)

16

Дорогая (исп.).

17

Оживленная улица Барселоны, место гуляний и торговли.

18

То есть приглушенно, тихонько. (Примеч. ред.)

19

Эта церковь была признана памятником истории и архитектуры в 1840 году.

20

Бодрюш — пленка из пищеварительного канала животных. (Примеч. ред.)

21

Этот роман-фельетон публиковался в газетах начиная с 1880 года.

22

В то время сахар продавался в форме конуса, завернутого в бумагу. От него откалывали кусочки.

23

Французская народная песня на слова Пьера Дюпона (1821–1870).

24

С 1869 года промышленность стала выпускать металлические велосипеды с колесами со спицами и резиновыми шинами.

25

Колбаса со свиными шкурками. Это колбасное изделие типично для арьежской кухни.

26

В то время существовало множество подобных заведений.

27

Отрывок из стихотворения В. Гюго «Лунный свет». Перевод Вс. Рождественского.

28

Это правда. В то время щипцами могли пользоваться только врачи.

29

Знаменитый роман Александра Дюма, появившийся в 1844 году.

30

Жан-Этьен Эскироль (1772–1840) — французский психиатр, считающийся основателем психиатрических больниц во Франции. Первый медик, описавший трисомию-21 в 1838 году.

31

Это правда.

32

Бакалавр — во Франции и некоторых других странах лицо, сдавшее экзамены за курс средней школы. (Примеч. ред.)

33

Во Франции врачи стали пользоваться резиновыми перчатками начиная с 1904 года. До этого времени они думали в основном о том, как уберечь себя, а не своих пациентов от заразы.

34

Это достоверный факт.

35

Наполеон Пейра (1809–1881) — поэт и пастор Реформированной церкви, историк движения катаров. Свою «Историю альбигойцев» он опубликовал в 1872 году.

36

Это утверждение соответствовало гипотезам того времени, но современные историки оспаривают его.

37

Речь идет об амниотической эмболии. В то время об этой патологии, вызывающей быструю и даже стремительную смерть, в частности при кровотечениях, ничего не было известно.

38

Напольное зеркало в раме, которое можно устанавливать в наклонном положении.

39

Жюль Греви (1807–1891) — президент Французской республики с 1879 по 1887 год.

40

Якоб Людвиг Феликс Мендельсон (1809–1847) — немецкий дирижер, пианист и композитор.

41

В то время Франция жила по солнечным часам. Следовательно, ночь наступала около шести часов вечера.

42

Импост — перемычка, поперечный брус над оконным или дверным проемом. (Примеч. ред.)

Content

Мари-Бернадетт Дюпюи
Ангелочек
Время любить

Предисловие

От автора

Глава 1 Среди ночи

Глава 2 Гость

Глава 3 Возвращение в родные края

Глава 4 Отцовский гнев

Глава 5 Песня Анжелины

Глава 6 Жозеф де Беснак

Глава 7 Дом ангела

Глава 8 Блудный сын

Глава 9 Любовная греза

Глава 10 Розетта

Глава 11 Семейная жизнь

Глава 12 Любовь Гильема

Глава 13 Диспансер

Глава 14 Смерть души

Глава 15 Отречение

Глава 16 Искупление

Глава 17 Повитуха

Глава 18 Золотая осень

Глава 19 Законы судьбы

Глава 20 Ветер с гор

Глава 21 Зимняя свадьба

Примечания