Джеймс Ли Берк

Блюз мертвых птиц

Глава 01

В остальном мире стояла еще осень, пронизанная прохладными ночами и зелено-золотыми остатками лета. Для меня же, лежавшего в больнице в Южной Луизиане, в Гарден-дистрикт Нового Орлеана, на болотах, простиравшихся за окном палаты, насколько хватало взгляда, уже наступила зима. Лишившись воды, больной лес усох, а деревья туго затянули корсеты серых листьев и мертвые стебли виноградников.

Те, кому пришлось пережить то же, что и мне, не сочтут мои описания слишком преувеличенными или даже метафорическими. Сон под воздействием морфина не различал ни стен, ни потолка, ни пола. Он был подобен теплой обволакивающей ванне, где нет места заботам о смерти и болезненным воспоминаниям прошлого. Бог сновидений Морфей дает возможность видеть как бы третьим глазом, о существовании которого мы никогда и не подозревали. Служители его культа способны видеть сквозь время и становиться участниками грандиозных событий, описание которых можно встретить только в исторических книгах и фильмах. Однажды я видел надутый горячим воздухом шар, поднимавшийся на веревке в парке Одюбон. В привязанной к нему плетеной корзине находился солдат в форме, а внизу, на земле, другие члены корпуса связи конфедератов делились сэндвичами и пили кофе из оловянных кружек. Все они были величественны и неторопливы, подобно фигурам, застывшим на ярко-коричневых фотографиях.

Не хочу выглядеть слишком романтичным, описывая чувства, обуревавшие меня в палате для выздоравливающих госпиталя, расположенного на авеню Сент-Чарльз на окраине Нового Орлеана.

Я пристально следил за тем, как веселый зеленый трамвай выползает по путям на нейтральную полосу, как речной туман курится из живых дубов и как рдеет розово-алый неоновый свет вывески аптеки «Кац энд Бестхофф», столь же бурный, сколь и щупальца дыма, крутящегося от дымовых гранат, и провалившимся сердцем осознавал, что это только иллюзия и что в действительности аптека Каца и Бестхоффа, равно как и тележки с мороженым под широкими зонтами, расставленные вдоль улицы Сент-Чарльз, и музыкальное веселье города — все это давно в прошлом, а где-то рядом, на грани бокового зрения, меня уже ждала долгая зима.

Хоть я и верующий, это отнюдь не уменьшило чувство тревоги, которое я испытывал в тот момент. Мне казалось, что солнце прожгло дырку в небе, отчего оно потемнело и скукожилось, как огромный лист копирки, который самопроизвольно сморщивался и складывался, и не было на свете силы, способной этому воспрепятствовать. Я почувствовал, как огромная темнота опускается на землю, подобно чернильному пятну, разлитому на топографическую карту.

Много лет назад, когда я оправлялся от ран, полученных в одной из южноазиатских стран, армейский психиатр сказал мне, что мои навеянные морфином сны создавали то, что он определил как «фантазии разрушения мира», пришедшие из детства вследствие распада родной семьи. Он был ученым и очень умным человеком, и я с ним не спорил. Даже по ночам, когда я лежал на койке в плавучем госпитале, вдали от зоны открытого огня, и не слышал взрывов боеприпасов из-под горящей палатки, я не спорил. Не спорил я с объяснениями психиатра и когда мне являлись и разговаривали со мной мертвые члены нашего взвода. А это частенько со мной случалось, особенно когда шел дождь, и русалка с азиатскими чертами лица махала мне из коралловой пещеры, увешанной розовыми веерами. Ее бедра были украшены золотистыми блестками, рот приоткрыт, ее голые груди вспыхивали цветом розоватой поверхности морских ракушек.

Последователи культа Морфея действительно представляют собой странное сообщество, требующее, чтобы каждый его член проживал далеко за городом, где невероятное становится обычным. Что бы я ни делал, сколько бы раз ни исчезал из проема своего окна в тумане вдоль авеню Сент-Чарльз, ни возвращался обратно во времена джаз-бэндов на крышах и исторических трамвайчиков, заполненных мужчинами в котелках и женщинами с зонтиками, расплывчатый серый кант угасающей планеты всегда был здесь — непреклонный и порочный, место, где моль и ржа истребляют, где воры подкапывают и крадут.

Рано утром в пятницу я попросил темнокожего медбрата открыть окно в моей палате. Это было против правил, но медбрат был пожилым и добрым человеком, который провел пять дней на крыше своего дома после обрушения дамбы во время урагана «Катрина», и ему было наплевать на начальство. Окна доходили до потолка и были завешаны вентилируемыми зелеными ставнями, защищавшими от жары, но пропускавшими солнечный свет и воздух. Медбрат открыл стекло и жалюзи, пустив внутрь запах магнолий и дождевой туман, сочащийся сквозь деревья. Воздух пах так же, как и заболоченные каналы Байю-Тек[1] весной, и свежесть разливалась среди водных гиацинтов, и мальки сновали туда-сюда под трели лягушек, заливающихся в рогозе и затопленных кипарисах. Пахло так, как только может пахнуть земля в день ее сотворения, до того как вдоль берегов реки появились первые отпечатки ног с пятью пальцами.

Или же мне казалось, что темнокожий медбрат открыл окно. По сей день я не вполне уверен в том, что видел и слышал в ту ночь. Подобно пьянице, который боится своих воспоминаний и мечтаний, я стал циничен по отношению к своим чувствам восприятия. И даже не из-за страха того, что они могут оказаться иллюзиями, а скорее из-за страха того, что они могут оказаться реальностью.

Когда темнокожий медбрат вышел из комнаты, я повернул голову на подушке и взглянул в лицо девушки-каджунки,[2] которую звали Ти Джоли Мелтон.

— Привет, мистер Дэйв, — прощебетала она. — Я прочитала о перестрелке в газетах. Вас даже показывали по телевизору. Я не знала, что вы здесь, в Новом Орлеане. Мне очень жаль, что вас так тяжело ранили. Вы говорили во сне по-французски.

— Рад тебя видеть, Ти Джоли. Как ты сюда пробралась? — спросил я.

— Через входную дверь. Мне прийти в другой раз?

— Можешь принести мне стакан воды?

— Да ну эту воду! Я принесла вам «Доктор Пеппер» с дольками лайма — вы ж всегда это пили, когда приходили в клуб. И я прихватила кой-чего еще. Это айпод, я закачала туда кое-какую музыку. Например, «Барабанщик, задай жару!», вам же ж всегда нравилась эта песня.

У нее были зелено-голубые глаза, длинные волосы, окрашенные в цвет красного дерева, с золотыми завитками, яркими, словно лютики. В ней смешалась разная кровь. Частично она была индианка, частично каджунка, а частично негритянка, и принадлежала к этнической группе, представителей которой мы называем креолами, хотя этот термин и не совсем точен.

— Ты — лучше всех, — сказал я.

— Помните, как вы меня спасли после той аварии? Вы были так добры. Позаботились обо всем, у меня совсем не было проблем.

Тогда не она одна попала в переплет. Насколько я помнил, в той аварии пострадали аж три машины, но я не стал заострять внимание на этом факте. Самым интересным аспектом автомобильных аварий Ти Джоли всегда были ее письменные показания на месте происшествия. Насколько я помню, вот точная цитата из ее протокола:

«Я сдавала задом, когда вдруг, прямо из ниоткуда, возник этот фонарный столб и ударил меня в бампер».

Или:

«Я поворачивала налево, и тут что-то перегородило мне дорогу, поэтому, стараясь быть вежливой, я включила поворотник и поехала через школьную автостоянку. Откуда мне было знать, что въезд в это время был на цепи, обычно этой железяки там и в помине нет».

Ну и:

«Когда включился задний ход, господин Фонтено складывал мои продукты на заднее сиденье, и дверная ручка зацепилась за рукав его пальто, и его протащило по улице, и он стукнулся о заправочную колонку, которая вдруг взорвалась. Я попыталась оказать ему первую помощь и сделать искусственное дыхание рот в рот, но он уже проглотил вот такой вот огроменный кусок жвачки, так что пожарному даже пришлось вытаскивать его пальцами. Думаю, господин Фонтено чуть не откусил ему палец, и при этом даже не извинился».

Ти Джоли налила в стакан со льдом «Доктор Пеппер», положила туда ломтик лайма и трубочку и поднесла его к моим губам. На ней была рубашка с длинными рукавами, раскрашенная розовыми и зелеными цветочками, бледно-голубая пушистая плиссированная юбка и туфельки, выглядевшие крошечными на ее изящных ножках. Можно сказать, что Ти Джоли была рождена для фотокамеры, и ее естественная красота так и напрашивалась на то, чтобы ею восхищались на сцене или в модных журналах. Ее лицо имело утонченные черты, миндалевидные глаза, а волосы были такими волнистыми, как будто она недавно расплела косички, но так они выглядели всегда.

— Я щас чувствую себя эгоисткой, потому как пришла не только дать вам «Доктор Пеппер» и айпод, — продолжила она. — Я пришла кой-чего у вас спросить, но пока не буду.

— Ты можешь задавать любые вопросы, Ти Джоли, потому что я даже не уверен, что ты действительно здесь. Днем и ночью мне снятся те, кто умер давным-давно. В моих снах они живы и стоят прямо за моим окном, солдаты Конфедерации и другие несуществующие люди.

— Издалека им пришлось топать, а?

— Можно и так сказать, — ответил я. — Моя жена с дочерью были здесь недавно, и я уверен, что они живы. Но вот насчет тебя я не уверен. Не обижайся, пожалуйста. Просто так я себя чувствую в последнее время.

— Я знаю кое-что, чего не должна знать, мистер Дэйв, и это меня очень пугает, — произнесла девушка и вся сжалась.

Ти Джоли сидела на стуле, плотно прижав друг к другу лодыжки и сплетя пальцы на коленях. Я всегда считал ее высокой, особенно когда видел ее на сцене зайдеко-клуба.[3] Там она пела и играла на кроваво-красной электрогитаре. Сейчас она выглядела меньше, чем еще несколько минут назад. Девушка подняла личико и заглянула мне в глаза. В уголке ее аккуратного рта виднелась маленькая родинка. Я не знал, что она ожидала от меня услышать.

— Ты связалась с плохими парнями? — спросил я.

— Я бы их так не назвала. А чего вы спрашиваете?

— Потому что ты хороший человек и иногда доверяешь людям, которым не следует доверять. Хорошие девушки заводят знакомства с плохими парнями. Поэтому многие из нас, мужчин, не заслуживают их.

— Ваш отец погиб на взрыве в нефтяной скважине в Заливе, а вы были во Вьетнаме, да?

— Да, он работал на буровой вышке.

Как и со многими креолами и каджунами, временами ее речь не просто было понять. Ти Джоли не соблюдала никакой грамматики, ее словарный запас был ограничен, но благодаря ритмике ее языка и местному акценту ее было всегда приятно слушать. Звук ее голоса словно доносился из более мягких и сдержанных времен и ласкал слух, даже когда она говорила не очень приятные вещи, в данном случае о смерти моего отца, Большого Олдоса.

— У меня есть мужчина. Он ушел из семьи, но не развелся. Многие знают его имя. Знаменитые люди приезжают туда, где мы живем. Я слышала, как они говорили о центраторах. Вы знаете, что это такое?

— Они используются внутри обсадных труб в буровых скважинах.

— Много-много людей умерло, может, потому что — этих центраторов не хватило, или еще чего.

— Я читал об этом, Ти Джоли. Это общеизвестно. Тебе не стоит беспокоиться из-за того, что ты об этом знаешь.

— Мой мужчина делает бизнес с опасными людьми.

— Может быть, тебе стоит уйти от него?

— Мы собираемся пожениться. У меня будет от него ребенок.

Я посмотрел на стакан с «Доктором Пеппером», стоявший на прикроватной тумбочке.

— Хотите еще? — спросила Ти Джоли.

— Да, но я могу держать стакан сам.

— Но я ж вижу, что вам больно, когда вы двигаетесь, — сказала она и поднесла стакан с торчащей из него соломинкой к моему рту. — Вас порядком попортили, а, мистер Дэйв?

— Что правда, то правда, — согласился я.

— Они подстрелили и вашего друга, мистера Клета?

— Да, подстрелили нас обоих, но ни один из них не ушел. И ни один не вернется.

— Я рада, — легко произнесла Ти Джоли.

Я слышал за окном шум дождя и ветра, швырявшего через крышу остатки листвы с дубов и иголки с редких сосен.

— У меня всегда есть моя музыка и кусок земли, которую мой отец завещал мне, моей сестре и маме, — проговорила она. — Я пела в группе «Бон суар, Катин». Я была королевой Фестиваля Раков в Бо Бридж. Как вспомню те дни, так кажется, что с тех пор прошло десять лет, а не два. Много чего может измениться за короткое время, да? Моя мама умерла. Теперь остались только я, моя маленькая сестра Блу и мой прадедушка в Сент-Мартинвилле.

— Ты — великолепный музыкант и у тебя прекрасный голос. Ты красивая и добрая девушка, Ти Джоли.

— Когда вы так говорите, мне от этого как-то не радостно. Скорее, грустно.

— Отчего же?

— Он говорит, что я могу сделать аборт, если захочу.

— Это у него такое предложение?

— Он еще не получил развод. В принципе он не плохой человек. Вы его знаете.

— Не говори мне его имя, — попросил я.

— А почему?

«Потому что у меня может появиться соблазн всадить ему пулю между глаз», — подумал я.

— Это не мое дело, — сказал я. — Ты действительно отдала мне этот айпод?

— Думаете, он вам приснился?

— Я не могу доверять тому, что видел и слышал в последние дни. Я искренне хочу верить, что ты реальна. Но айпод — слишком дорогой подарок.

— Только не для меня. Он дает мне кучу денег.

— Мой кошелек лежит в ящике прикроватной тумбочки.

— Мне пора, мистер Дэйв.

— Возьми деньги.

— Нет. Надеюсь, вам понравится эта музыка. Я добавила сюда три моих песни. А еще я записала мелодию в исполнении «Тадж-Махала»; я же знаю, что вы их тоже любите.

— Ты действительно здесь? — спросил я.

Ти Джоли приложила руку к моему лбу.

— Вы весь горите! — воскликнула она.

И пропала.

Спустя девять дней крупный мужчина в костюме из жатого ситца, с галстуком-бабочкой, в начищенных до блеска туфлях, выглядевший, словно он только из парикмахерской, вошел в комнату, придвинул стул к кровати, небрежно уселся и воткнул в рот незажженную сигарету. На плече у него болталась парусиновая сумка.

— Ты что, собираешься здесь курить? — спросил я.

Он не удостоил меня ответом. Его светлые волосы были коротко подстрижены, как у подростка или новобранца. А его ярко-зеленые глаза были слишком живыми и энергичными — больше, чем следовало.

Гость положил сумку на пол и принялся вытаскивать из нее журналы, парочку книг из городской библиотеки, коробку пралине и маленький пакетик апельсинового сока. Последней он достал номер газеты «Таймз-Пикайюн». Когда посетитель наклонился, его пиджак распахнулся, обнажив нейлоновую подплечную кобуру и черно-голубой револьвер тридцать восьмого калибра с белой ручкой. Он достал из сумки бутылку водки, открутил крышку и плеснул на три дюйма в пакет апельсинового сока.

— Не рановато ли? — заметил я.

Гость щелчком отправил незажженную сигарету в мусорную корзину и отхлебнул из пакета, глядя в окно на резвящихся в ветвях дуба малиновок и колышущиеся на ветру гирлянды испанского мха.

— Если хочешь, чтобы я свалил, так и скажи, здоровяк.

— Не пори чушь, — ответил я.

— Я видел, как Алафер и Молли садились в машину. Когда собираешься домой?

— Может, через неделю. Я чувствую себя намного крепче. А тебя где носило?

— Гонялся за парочкой засранцев, сбежавших из-под залога. Счета же оплачивать как-то надо. Сплю вот только неважно. Кажется, доктор оставил во мне немного свинца. Чувствую, как он во мне блуждает.

Его глаза слишком блестели, и мне показалось, что причиной этого был вовсе не алкоголь. Он все время сглатывал и прочищал горло, как будто в нем застрял кусок наждачной бумаги.

— Голец пошел на нерест. Пора на рыбалку. Белый дом уверяет, что нефть ушла.

Посетитель подождал моего ответа. Но я промолчал.

— Ты в это не веришь? — наконец не выдержал он.

— Нефтяная компания говорит то же самое. Ты веришь им?

Он хрустнул пальцами и невидяще уставился в пространство, а я понял, что у него на уме что-то еще, кроме выброса фонтана нефти в Заливе.

— Что-то случилось? — спросил я.

— Пару дней назад наткнулся на Фрэнки Джиакано. Помнишь его? Он раньше вскрывал сейфы со своим двоюродным братом Стивом Джи. Он в одной забегаловке в Декатуре выпивал с парой проституток, а я ему случайно на ногу наступил, ну он и говорит: «Эй, Клет, рад тебя видеть, хотя ты, возможно, сломал мне пару пальцев на ноге. По крайней мере, это избавило меня от необходимости заходить в твою берлогу. Ты должен мне пару штук плюс проценты за последние двадцать с хвостиком лет. Не знаю, на сколько это потянет. На национальный долг Пакистана, наверное. У тебя калькулятор с собой?»

Клет опять отхлебнул из пакета, все так же глядя на птиц, копошащихся в ветвях деревьев. Его кадык заходил ходуном, щеки порозовели, как и всегда, когда он принимал на грудь. Он поставил пакетик на прикроватную тумбочку и округлил глаза.

— И тут я ему говорю: «Я тут спокойно пивко попиваю, Фрэнки, и извиняюсь за то, что наступил на твои узконосое мокасины, которые давно уже никто не носит, кроме грязных итальяшек. Поэтому я сейчас закажу себе сэндвич и газету, и посижу здесь в уголке, и допью свое пиво, а ты больше не будешь меня беспокоить. Понятно?» И тут, прямо в присутствии своих страхолюдин, он рассказывает мне, что недавно вскрыл сейф своего дядюшки Диди Джи и обнаружил там расписку, что я взял у старика две штуки, и все эти годы на эту сумму нарастали проценты. И теперь я, видите ли, должен ему основную сумму плюс натикавшие на нее проценты. Ну, я и продолжил: «Во-первых, я думаю, что ты подхватил какую-то мерзкую болезнь в своих трущобах, и она расплавила тебе то, что у тебя там вместо мозгов, Фрэнки. Во-вторых, кто тебе позволил называть меня по имени? В-третьих, твой дядя Диди Джи, или те полтора центнера китового дерьма, что ты называл дядюшкой, откинул копыта, так и не отдав мне долг, а вовсе не наоборот». А Фрэнки и говорит: «Если бы ты был немного более уважительным, я бы что-нибудь для тебя придумал. Но я знал, что ты это скажешь. Поэтому я уже продал расписку Биксу Голайтли. Между прочим, взгляни на кроссворд в твоей газете. Я пытался решить его все утро и не смог придумать слово из десяти букв, обозначающее болезнь желез. Тут вошел ты, и меня осенило. Это слово — „слоновость“. Я тебя не обманываю. Можешь проверить.»

— Думаешь, он лгал, когда говорил о продаже расписки Биксу Голайтли? — спросил я.

— Не все ли равно?

— Бикс Голайтли психопат, — заметил я.

— Они все психи.

— Завязывай с бухлом, Клет, по крайней мере, до вечера.

— Слушай, вот когда ты пил, ты когда-нибудь прекращал просто потому, что кто-то тебе так сказал?

На улице стояло бабье лето, и солнечный свет был похож на золотой туман, висевший в листьях дубов. У основания стволов деревьев в тени раскрывались четырехлистники, и стайка крутогрудых малиновок копошилась в траве. Было прекрасное утро, совсем не подходящее для того, чтобы идти на мировую и сдаваться на милость безжалостного мира, в котором Клет Персел и я прожили большую часть наших взрослых жизней.

— Пусть все идет, как идет, — сдался я.

— Что идет? — не сразу въехал он.

— Помойка, в которой живут люди, подобные Фрэнки Джиакано и Биксу Голайтли.

— Только мертвецы могут думать так. Остальным приходится с этим разбираться.

Когда я не ответил, он взял айпод и включил его. Поднес наушники одной стороной к уху, послушал и удовлетворенно улыбнулся.

— Это Уилл Брэдли и Фредди Слэк. Где ты это надыбал?

— Подарок Ти Джоли Мелтон.

— Слышал, она исчезла или куда-то уехала. Она была здесь?

— Было часа два утра, я повернулся на подушке, а она сидела вот тут, на том же самом стуле, на котором сидишь ты.

— Она тут работает?

— Нет, насколько я знаю.

— После десяти вечера это место запирается, как монастырь.

— Помоги мне дойти до сортира, а? — попросил я.

Персел положил айпод обратно на прикроватную тумбочку и уставился на него, продолжая слушать забойный ритм «Барабанщик, дай жару», льющийся из наушников.

— Не говори мне таких вещей, — глухо произнес он. — Не желаю слышать ничего подобного.

Персел поднес к губам пакет сока и принялся из него пить, уставившись на меня одним глазом, как циклоп, наполовину спрятавшийся в коробке.

Клету принадлежали два частных сыскных офиса, один на Мэйн-стрит в Новой Иберии, на байю, а второй — в Новом Орлеане, на Сент-Энн во французском квартале. После урагана «Катрина» он прикупил и восстановил здание на Сент-Энн, которое раньше арендовал. С огромной гордостью он жил на втором этаже над своим офисом, имевшим прекрасный вид с балкона на собор Святого Людовика, дубовую рощицу и расположенный за ней обнесенный темно-зеленым частоколом сад. Как частный сыщик, он выполнял грязную работу для поручителей и адвокатов по имущественным делам, жен, желающих разорить неверных мужей в ходе бракоразводных процессов, и мужей-рогоносцев, хотевших распять своих неверных жен и их любовников. Помимо этого, Клет почти бесплатно расследовал дела безутешных родителей, чьи чада числились как сбежавшие из дома, или даже людей, родственники которых угодили в тюрьму или были приговорены к смертной казни.

Его презирали как многие из его бывших коллег по службе в Полицейском управлении Нового Орлеана, так и остатки мафии. Он прослыл проклятием страховых компаний из-за огромных размеров имущественного ущерба, который он причинил на пространстве от Мобила до Бьюмонта. Он свалил из Нового Орлеана после того как пристрелил федерального свидетеля, и в свое время сражался на стороне «левых» в Эль-Сальвадоре. При этом он также был награжден крестом ВМС, Серебряной звездой и двумя «Пурпурными сердцами». Когда частный самолет, полный гангстеров, разбился о склон горы в Западной Монтане, комиссия по расследованию причин катастрофы Национального комитета по безопасности на транспорте обнаружила, что кто-то подсыпал песок в топливные баки. Клет немедленно забросил чемодан на заднее сиденье своего старенького ржавого кабриолета и слинял из Полсона, штат Монтана, как будто город горел позади него. Персел «уронил» коррумпированного профсоюзного деятеля с балкона гостиницы в бассейн, куда забыли налить воды. Он залил флягу жидкого мыла в глотку одного громилы в мужском туалете аэропорта Нового Орлеана. А однажды приковал наручниками пьяного конгрессмена к пожарному гидранту на авеню Сент-Чарльз. Он направил мощный пожарный шланг на другого громилу в казино внизу Канал-стрит и смыл его в очко туалета, словно хоккейную шайбу. Клет разгромил дом гангстера на Лэйк Понтчартрейн, снеся его грейдером, проломив стены, сорвав полы и превратив в пыль мебель, и сгреб все, что осталось от кустов, цветов, фруктовых деревьев и выносной пластмассовой мебели, в бассейн.

Обычный день Клета Персела был похож на движение астероида, проносящегося без определенной траектории через Левиттаун.

Он был беспощаден к педофилам, сутенерам, наркоторговцам и мужчинам, поднимавшим руку на женщин, и они боялись его, как кары небесной. Однако услуги Клета как веселого шутника и классического сказочного ловкача, защищавшего простой народ, имели свою цену. В его душе обитал злой демон, не дававший ему ни минуты покоя. Он преследовал его от Ирландского Канала в Новом Орлеане до Вьетнама, от борделей Бангкока до Вишневой Аллеи в Токио, и обратно до дома в Новом Орлеане. По глубоко укоренившемуся в его голове мнению, он не заслуживал любви достойной женщины. Он вообще не существовал как личность в глазах отца-алкоголика, который обращал свои приступы гнева и вымещал низкую самооценку на своем смятенном и страдающем первенце.

Два его посетителя припарковались на улице Декантур и прошли вверх по Пиратской Аллее мимо небольшого книжного магазинчика, где когда-то находилась квартира Уильяма Фолкнера. Затем они поднялись по лестнице офиса Персела, и один из них громко постучал в дверь ладонью.

Был вечер и Клет только что принял душ после часа тягания литой штанги у каменного колодца во внутреннем дворике. Небо было розовато-лиловым и полным птиц. Банановые кусты, растущие во внутреннем дворе, трепетали под порывами бриза, дувшего с озера Понтчартрейн. Он только что переоделся в новые слаксы, белые носки, римские сандалии и гавайскую рубашку. Его кожа все еще распарено блестела после горячего душа, мокрые волосы зачесаны наверх. Он насвистывал какой-то мотивчик в предвкушении того момента, когда усядется за столик за миской густого гамбо из раков с ломтем горячего, поджаренного на масле французского хлеба. Это был один из тех неспешных вечеров в Луизиане, когда происходит слияние весны и осени, зимы и лета, и наступает такая гармония, что даже умирание света кажется грубым нарушением божественного порядка. Словом, это был вечер, прекрасный во всех отношениях. На Джексон-сквер играли уличные музыканты; в воздухе разливался запах пекущихся бенье[4] из «Кафе дю Монд»; облака все еще лепились к нижней кромке неба. Возможно, в подобной атмосфере даже можно было обернуться в кафе и неожиданно встретиться взглядом с прекрасной женской улыбкой. Это был вечер, подходящий для чего угодно, кроме необъявленного визита Бикса Голайтли и прыщавого Вейлона Граймза, работающего киллером на полставки, а на полную ставку — простым отморозком.

Клет приоткрыл дверь.

— На сегодня я закрыт. Если у вас ко мне дело, позвоните завтра и запишитесь на прием, — проговорил он.

У Бикса Голайтли были покатые плечи, плоская грудь, изрезанные сосудами руки и сетка шрамов вокруг глаз, ставшая его отличительной чертой еще тогда, когда он боксировал в «Анголе»,[5] ломая носы, разбивая губы и выбивая зубы и капы своих соперников за канаты в толпу болельщиков. Его лицо представляло собой сплошную кость, переносица была свернута набок, волосы коротко подстрижены, а рот был скорее похож на безжалостную щель. Некоторые рассказывали, что он колол метамфетамин; другие уверяли, что он ему не нужен, так как Бикс из утробы матери вылез уже со стояком и с тех пор все время жил на повышенной скорости.

В уголке его правого глаза были вытатуированы три крохотные зеленые слезинки, а на горле, прямо под челюстной костью, была прочерчена красная звезда.

— Рад видеть тебя в добром здравии, — сказал Бикс. — Слышал, что кто-то подстрелил тебя и твоего закадычного другана Робишо. До меня также дошли слухи, что ты пришил женщину. Или это Робишо уделал бабу?

— Это был я. Что ты здесь делаешь, Бикс?

— Фрэнки Джи сказал тебе, что у меня твоя расписка? — спросил он.

— Да, мне об этом известно. При всем уважении, эта байка о закладной — чистая лажа, — спокойно ответил Клет. — Почему-то мне кажется, что Фрэнки тебя провел. Надеюсь, он не очень тебя нагрел?

— Если это фальшак, то почему там внизу твое имя? — продолжил допрос Бикс.

— Потому что я, бывало, играл в буррэ с братьями Фигорелли. Проиграл им некоторую сумму, но покрыл долг на следующей неделе. Как эта расписка оказалась в сейфе Диди Джи, ума не приложу.

— Может быть, это потому, что ты допился до чертиков.

— Вполне возможно. Но я не знаю и не помню, и мне вообще наплевать.

— Персел, «я не знаю», «и мне плевать» не прокатит.

— Прокатит, потому что это все, что я могу тебе ответить. А что делает здесь Вейлон? — спросил Клет.

— Он работает на меня. А почему ты спрашиваешь?

— Он убил четырехлетнего ребенка, вот почему, — ответил Клет.

— Это произошло во время ограбления. Вейлон был жертвой, а не грабителем, — ответил Бикс.

— Он прикрылся ребенком, а потом заставил родителей заявить, что это сделал угонщик, — сказал Клет.

— А вот это для меня новость, — буркнул Бикс и посмотрел в упор на своего приятеля. — Что это за ерунда, Вейлон, ты правда запугивал родителей?

— Ты меня поймал, — усмехнулся Вейлон Граймз.

Это был тщедушный мужичонка с впалой грудью, тонкими, словно нарисованными красным карандашом, усиками и волосами, свисавшими сальными прядями на уши. На нем была рубашка с застегнутыми на запястьях манжетами, не заправленная в слаксы, а поверх нее была натянута засаленная жилетка в манере, которую в начале 50-х годов предпочитала дешевая шпана. К ней была пристегнута цепочка, тянувшаяся к карману с кошельком, лежавшим в его заднем кармане. Он закурил сигарету, прикрывая от ветра зажигалку.

— Хочешь, чтобы я спустился?

— Нет, стой, где стоишь, — сказал Бикс. — Персел, я не жадный. Я проверил все твои финансы. Здесь у тебя барахла тысяч на пятьдесят. Ты можешь взять деньги под залог и отдать чек мне, так как я знаю, что у тебя нет наличных. Мне все равно, откуда ты добудешь деньги, но я хочу получить от тебя тридцать штук. И не позднее чем через семь рабочих дней. И не пытайся меня поиметь, парень.

— А мне бы хотелось получить имеющий обратную силу патент на колесо, но это вовсе не значит, что он у меня будет, — ответил Клет.

— Могу я воспользоваться твоим туалетом? — задал очередной вопрос Вейлон.

— Он сломан, — ответил Персел.

— У кого-то слишком большая задница? — насмешливо спросил Вейлон.

Клет сделал шаг вперед, оттеснив двух посетителей обратно на лестницу. У него в голове раздались звуки бравурного марша.

— Слушай сюда, ты, кусок дерьма, — угрожающе проговорил он. — Еще раз сюда сунешься, и я разделаю тебя на части. И это не метафора. Я вырву тебе руки, оторву ноги и воткну их тебе в задницу. Хочешь еще повыпендриваться? Надеюсь, что хочешь, потому что сейчас я сломаю тебе хребет и спущу то, что останется, вниз по лестнице.

Вейлон глубоко затянулся и медленно выпустил дым большими клубами. Он бросил сигарету на лестницу, наступил на нее ботинком и вопросительно посмотрел на Бикса Голайтли. На его лице появилось редкое выражение задумчивости.

— Я все-таки буду внизу, во вьетнамской продуктовой лавке, — проговорил он.

— Нет, мы все уладим, — отрезал Бикс. — Ты не должен так говорить с моими сотрудниками, Персел. Кстати, у нас много общего. Ты знаешь, что мы трахали одну и ту же телку, ту, что с дынями королевского размера?

— Этот парень — козел, и платить не собирается, Бикс, — прошипел Вейлон. — Чего время тратить на болтовню с ним? Ты знаешь, как все закончится.

Он спустился по лестнице, не обращая внимания на своего нанимателя, впрочем, как и на угрозы Клета. Вейлон задержался внизу, где ветер, продувавший кирпичное фойе, растрепал его одежду, и посмотрел вверх на частного детектива.

— А что до того мальчишки, который под машину угодил. Он был монголоид и все еще в подгузниках, хотя ему уже было года четыре. Единственное, почему родители держали его, так это из-за государственной помощи, которую получали. Кроме того, он играл на проезжей части, где не должен был быть. Родители за ним не следили, потому что им было на него наплевать, если бы не пособие. По моему мнению, сейчас он в лучшем месте, чем был.

Прежде чем Клет успел ответить, Бикс Голайтли подошел к нему поближе, закрывая детективу вид на лестницу. Едкий жар его тела и резкий запах дешевого дезодоранта ударил Перселу в нос.

— Ты понимаешь, что означают эти наколки? — спросил он.

— А что в них особенного?

— Сам скажи мне, что они означают.

— Слезы означают, что когда-то ты замочил троих парней для Арийского Братства. Красная звезда на сонной артерии показывает амбициозным парням, куда лучше всего всадить тебе пулю. Ты ходишь как петух с распухшими яйцами, единственный на птичьем дворе.

— Ты думаешь, что крутой, потому что словил пару пуль на старице? «Крутой» — это когда тебе нечего терять, когда тебе на все наплевать, даже на то, отправишься ты в ад или куда подальше. Ты настолько крут, Персел?

— Что-то я не догоняю.

— Все очень просто. Я собираюсь послать к тебе оценщика, чтобы он взглянул и дал заключение по твоей собственности. Здесь у нас есть выбор, смотря, как кости лягут. Смотри, не заиграйся.

— Не тужься, Бикс, очко порвешь. Мне кажется, твои мозги начали плавиться от напряжения.

Бикс достал свернутый листок линованной бумаги из нагрудного кармана рубашки и протянул его Клету.

— Проверь адреса и скажи, не ошибся ли я.

Персел развернул тетрадный листок и уставился на написанные карандашом буквы и цифры. Его лицо окаменело.

— А что, если я засуну это в твою глотку? — спросил он.

— Ты, конечно, можешь это сделать, если не возражаешь, чтобы Вейлон заглянул в гости к твоей сестре и племяннице. Похоже, ты там себе креольское гамбо готовишь? Приятного вечера. Мне нравится этот район. Всегда хотел здесь жить. Смотри, как бы тебе не пройти курс лечения простатита паяльником, парень.

Глава 02

После перестрелки позади моего дома на Байю-Тек в Новой Иберии меня трижды оперировали: первую операцию, спасшую мне жизнь, сделали в больнице Богоматери Лурдской в Лафайете; еще одну — в Техасском медицинском центре в Хьюстоне; и, наконец, третий раз меня прооперировали в Новом Орлеане. Одна пуля калибра .32 вошла мне между лопаток. Ее выпустила женщина, а о том, что она вооружена, не знали ни Клет, ни я. Рана больше не болела и повлекла не больше последствий, чем удар кулаком. Мотивация стрелка была проста и не имела ничего общего с выживанием, страхом, жадностью или паникой: я нагрубил ей и призвал к ответу за высокомерное отношение к людям. Мое явное неуважение привело ее в ярость, и она скрылась в темноте через заднюю дверь, шагая по желтым дубовым листьям и заплесневелой ореховой шелухе, забыв о лежащих на земле мертвецах. Она продвигалась вперед, вытянув зажатый в руке пистолет, не осознавая, зачем он ей и что она с ним будет делать. И остановилась только для того, чтобы выдать бранную тираду в мой адрес, а потом я услышал щелчок, похожий на треск сырой хлопушки, и пуля тридцать второго калибра пронзила мою спину и вышла через грудь. Словно живой мертвец, я доковылял до края канала, где меня поджидал колесный пароход XIX века, который никто кроме меня не видел.

Хотя рассказ об этом эпизоде моей полицейской карьеры сейчас, возможно, и не имеет особого значения, позвольте все-таки пояснить. Если ты погибаешь от руки другого человека, хотелось бы думать, что жизнь твоя принесена в жертву во имя правого дела. Хотелось бы верить в то, что ты покидаешь этот мир для того, чтобы занять место в лучшем мире, что благодаря твоей смерти хотя бы один человек, возможно, член твоей семьи, спасется, что могила твоя будет находиться под зеленым деревом и что место твоего упокоения будут навещать другие люди. Не хотелось бы думать, что ты теряешь свою жизнь просто потому, что оскорбил чье-то тщеславие и что твой уход, как и уход почти всех погибших на войне, абсолютно ничего не значит.

Однажды днем после визита Клета Алафер, моя приемная дочь, принесла мне почту и поставила свежие цветы в вазу на моем окне. Моя жена Молли задержалась в административном крыле по причине, которая мне была неизвестна. Волосы Алафер, подстриженные на уровне шеи, были густыми и черными и блестели так, что у всех возникало непреодолимое желание к ним прикоснуться.

— У нас для тебя сюрприз, — сказала она загадочно.

— Ты хочешь пригласить меня на ночную рыбалку?

— Не угадал. Доктор Бонин полагает, что на следующей неделе ты сможешь вернуться домой. Сегодня он уменьшает дозу твоих лекарств.

— Каких лекарств? — спросил я, стараясь сдержать улыбку.

— Всех.

Алафер заметила, как я прикрыл глаза.

— Думаешь, что они тебе еще необходимы? — спросила она.

— Не думаю.

Дочь смотрела мне в глаза, не позволяя прочитать ее мысли.

— Клет звонил, — сказала она наконец.

— И по какому поводу?

— Он рассказал, что Ти Джоли Мелтон навещала тебя в два часа утра.

— Он сказал тебе правду. Она оставила мне этот айпод.

— Дэйв, некоторые думают, что Ти Джоли мертва.

— С чего бы это?

— Никто не видел ее несколько месяцев. Она частенько общалась с мужчинами, которые уверяли ее, что знают кого-то в кино или звукозаписывающей индустрии. Она верит всему, что ей говорят.

Я взял айпод с прикроватной тумбочки и вручил его Алафер.

— Это не принадлежит сестрам или сиделке, или кому-либо из врачей. Ти Джоли принесла его для меня, загрузив в него мою любимую музыку, и подарила мне. Она также записала сюда три свои песни. Надень наушники и послушай.

Алафер включила айпод и надела наушники.

— А как называются песни?

— Не помню.

— В какой они папке?

— Извини, я в этом не разбираюсь. Песни есть песни, и все они здесь. Я их прослушал, — ответил я.

Наушники сидели на ее ушах криво, и поэтому она могла одновременно слушать музыку и говорить со мной.

— Я не могу их найти, Дэйв.

— Не волнуйся об этом. Может, я сломал эту штуку.

Она положила айпод обратно на прикроватную тумбочку, а сверху аккуратно приладила наушники. Ее руки двигались медленно, глаза подернулись дымкой.

— Было бы здорово, если бы ты снова был дома.

— И мы опять пойдем на рыбалку. Как только я вернусь, — подтвердил я.

— Это зависит от того, что скажет доктор Бонин.

— Да что эти докторишки знают?

Я заметил в дверях улыбающуюся Молли.

— Тебя только что вытурили, — сообщила она.

— Сегодня? — недоверчиво переспросил я.

— Я подгоню машину к боковому входу.

Я хотел подумать, прежде чем ответить, но не был уверен, о чем именно.

— Мои лекарства в верхнем ящике, — сказал я.

Прошло пять дней с того момента, когда Клета посетили незваные гости — Бикс Голайтли и Вейлон Граймз. Постепенно он отодвинул этот визит в глубь сознания. Голайтли давно и долго били по голове, думал про себя Клет. Кроме того, он был полным психом даже для преступника: он зарабатывал на жизнь грабежом ювелирных лавок и магазинов. Он совершал налеты совместно с отмороженными на всю голову подельниками, у которых вместо мозгов было дерьмо и напрочь отсутствовали как смелость, так и изобретательность, а потому они грабили в основном престарелых евреев, которые неосмотрительно не держали под рукой обрез или пистолет. На всякий случай Клет сделал дежурные звонки своей сестре и племяннице, учившейся в колледже в Тулейне, но никто из них не упомянул о чем-нибудь необычном или подозрительном.

«Забудь Голайтли и Граймза», — приказал себе Клет. Однажды по ошибке Голайтли намазал себе полную тарелку крекеров пастой от тараканов и чуть не подох. И он беспокоился о таком тупице?

Прохладным солнечным утром во вторник Клет открыл свою контору, прочитал пришедшую электронную почту и ответил на телефонные звонки на автоответчике. Потом он сказал своей секретарше, Элис Веренхаус, что идет в «Кафе дю Монд» выпить кофе с бенье. Она вынула пятидолларовую банкноту из портмоне и положила ее на краешек стола.

— Принесите и мне несколько, — попросила она.

В прошлом мисс Элис была монашкой, и ее рост, масса тела и производимые его звуки всегда напоминали ему о сломанном холодильнике, который у него однажды был. Прежде чем покинуть монастырь, она стала ходячим ужасом епархии. Епископ называл ее не иначе как «Матушка Грендель», или же «напоминанием нам о том, что крест наш постоянно с нами», и это если был в хорошем расположении духа.

Клет взял купюру со стола и положил в карман рубахи.

— Эти два парня, с которыми у меня случились недоразумения, вероятно, исчезли. Но если они снова появятся, пока меня здесь нет, вы знаете, что делать.

Секретарша посмотрела на него с непроницаемым выражением лица.

— Мисс Элис? — произнес он, возвращая ее к действительности.

— Нет, я не знаю, что мне делать. Не объясните ли вы мне, пожалуйста? — ответила она.

— Вам ничего не нужно делать. Просто скажите, чтобы пришли позднее. Понятно?

— Не думаю, что разумно давать обещания, если не знаешь или не можешь предугадать, что будет дальше.

— Не связывайтесь с этими парнями. Мне повторить еще раз?

— Нет, вы выразились достаточно ясно. Большое спасибо.

— Не хотите ли кофе с молоком?

— Нет, я сделаю его себе сама. Спасибо, что предложили.

— Итак, договорились?

— Мистер Персел, вы огорчаете меня духовно. Не перестанете ли вы без конца задавать одни и те же вопросы? Мне не нужно повторять одно и то же сто раз.

— Извините.

— Пожалуйста.

Клет направился вниз по улице, стараясь держаться в тени зданий с просевшими балконами, засаженными розами в горшках, бугенвелией, хризантемами и геранью. Дувший легкий ветерок пах ночной сыростью, синей мятой и листьями филодендронов и настурции в садах, покрытых водяными бусинками, похожими на ртуть, перебегающую с листа на лист в тени кустов. Он сел под колоннадой в «Кафе дю Монд» и съел дюжину бенье, посыпанных сахарной пудрой, запив их тремя чашками кофе с горячим молоком. Потом рассеянно посмотрел на Декантур, на Джексон-сквер и апартаменты Понтабла, прилегавшие к обеим сторонам площади, на уличных художников, устанавливающих свои мольберты вдоль колючей изгороди, отделявшей пешеходную аллею от парковки.

Площадь была местом, отражавшим скорее жизнь в Средние века, нежели Америку двадцать первого века. Перед собором демонстрировали свое искусство уличные джаз-банды и мимы, жонглеры и акробаты на одноколесных велосипедах, как они, вероятно, выступали перед Собором Парижской Богоматери в те времена, когда Квазимодо заправлял на его колокольне. Французские двери в большой ресторан на углу были открыты, и Клет почуял запах гамбо из раков, шкворчащего на кухне. «Новый Орлеан всегда останется Новым Орлеаном, — подумал он про себя, — даже если он уйдет под воду или если циничные, пекущиеся о своей личной выгоде политики оставят жителей Девятого округа под угрозой затопления. Новый Орлеан — это песня и состояние души, нескончаемый праздник, и те, кто не понимает этого простого факта, должны попадать в этот город исключительно по визе».

Был прекрасный солнечный день. Флаги на Кабильдо расправлялись на легком ветру. Прошлой ночью Клет лег рано, абсолютно трезвым. Сейчас его не преследовали остатки снов, которые иногда тянулись до позднего утра, окутывая его сознание липкой паутиной. Казалось, только вчера Луис Прима и Сэм Бутера бузили всю ночь и пытались сорвать крышу и порушить стены Комнаты Снов Шарки Бонано на Бурбоне, или что Клет и его партнер из Новой Иберии патрулировали с полицейскими дубинками Байю, Акваторию и Эспланаду. Оба недавно вернулись из Вьетнама и еще продолжали верить обещаниям, которые таит в себе каждый восход солнца.

Он купил большой пакет горячих бенье для мисс Элис, стоивший вдвое дороже, чем он от нее получил. Послушал песенку, которую исполнила на самодельных инструментах джаз-банда у входа в Пиратскую Аллею, потом повернул обратно на Энн-стрит. Все заботы улетучились из его головы, как будто их и не было.

Как только он повернул за угол и вышел на Энн-стрит, Персел увидел большой черный «Бьюик» с полностью затемненными окнами, незаконно припаркованный перед зданием. Дойдя до фойе, проход из которого вел в его офис, он подумал, кто же это так нахально припарковался, и услышал раздраженный голос Элис Веренхаус:

— Я уже сказала вам, мистера Персела здесь нет. Я же вас предупредила не входить внутрь без его разрешения. Если вы сейчас же не уберетесь, я скажу, чтобы вас немедленно арестовали и посадили в городскую тюрьму. Я также скажу, чтобы вашу машину отбуксировали на штрафстоянку. Извините. Вы что смеетесь надо мной?

— Мы не ожидали, что нас тут ждет такое представление, — раздался издевательский голос Вейлона Граймза.

— А не хотите ли получить по роже прямо здесь во дворе? — ответила мисс Элис.

— Откуда мне было знать, что ты любишь грубый секс? У тебя за это надбавка? — продолжал насмехаться Граймз.

— Что ты сказал? Ну-ка повтори! Прямо сейчас! Скажи это еще раз!

— А ты обещаешь меня отшлепать? — сказал Граймз.

Клет прошел через фойе во внутренний дворик, бросил беглый взгляд на Граймза и лысого человечка в круглых очочках и рубашке с наглухо застегнутыми пуговицами, зажавшего в руках планшет-блокнот с зажимом.

— И что это ты тут делаешь, Вейлон? — сурово спросил Клет.

— Это мистер Бенуа, наш оценщик. Бикс намеревается купить твое хозяйство за вычетом основного капитала и процентов, набежавших по твоей расписке, — ответил Граймз. — Но мне, кажется, что эта халабуда имеет серьезные проблемы. Правильно, мистер Бенуа?

— Вам придется кое-что подправить, мистер Персел, — пропищал оценщик. — Вы видели трещины от чрезмерного напряжения конструкции в арке над фойе? Я заметил следы таких же разрушений в верхних углах ваших окон. Подозреваю, что вы их с трудом открываете, не так ли? Возможно, это происходит оттого, что ваш фундамент просел или же бетон проели термиты. Поэтому это чревато конструктивным обрушением.

— А крыша не прогнулась? Люди не провалятся сквозь пол? — с усмешкой спросил Клет.

— Не думаю, что положение настолько серьезно и это действительно случится, но кто знает? — уклончиво ответил Бенуа. Казалось, он едва сдерживается, чтобы не зевнуть. — Вы видели выгибание полов?

— Это здание было построено более ста пятидесяти лет назад, — заметил Клет. — Я подновил его после урагана «Катрина».

— Да, оно очень старое и повреждено ураганом. Поэтому оно вот-вот развалится, — вставил Граймз.

— Убирайтесь отсюда! — рявкнул Клет, устав сдерживаться.

— Это у тебя не прокатит, Персел, — проговорил Граймз. — По законам Луизианы, твоя расписка — все равно что договор о займе, подписанный с банком. Ты сам себя наколол, так что не надо винить других.

— Следи за метлой, — угрожающе произнес Клет.

— Ты волнуешься о той невесте Франкенштейна, которая нас встретила? Она слышала и не такое. Ты убил женщину. Как же ты можешь ходить и учить других уважению? Я слышал, ты отстрелил ей голову во время той перестрелки на байю.

Клет Персел не моргнул, но его лицо напряглось и будто замерзло под порывами ветра. В груди звучало тремоло, подобно камертону, вышедшему из-под контроля. Ему почудилось, что вертолет, в котором он летел, провалился в воздушную яму, и уши заполнил звук оживших гусениц танка, подминающих под себя баньяновые деревья и бамбук, и огражденный загон, где внутри в панике метались и вопили свиньи. Он почуял запах, похожий на горящий керосин, вырывающийся из орудийного ствола. Его руки бессильно повисли вдоль тела, а ладони стали сухими и шершавыми, как картон, когда он попытался их разжать и сжать. Ворот его рубашки и галстук сжимали ему шею и плечи, как будто он вдруг вырос на пару размеров. Он сделал глубокий болезненный вдох, как будто проглотил кусок железа, и выдавил:

— Я прикончил двоих.

— Что-что? Ну-ка повтори еще раз, — попросил Граймз.

— Я убил двух женщин, а не одну.

Вейлон Граймз взглянул на часы.

— Впечатляет. Но у нас мало времени.

— Да, нам пора идти, — подтвердил оценщик.

— Второй женщиной была мамасан,[6] — добавил Клет. — Она попыталась спрятаться в норе, когда мы потрошили ее городок. Я кинул туда осколочную гранату. Там же прятались ее дети. Что ты об этом думаешь, Вейлон?

Граймз одной рукой помассировал шею и взглянул на Клета с покорным видом. Затем неожиданно выпустил изо рта струю воздуха, что означало смешок.

— У тебя что, совесть заговорила? — усмехнулся он.

— Это вопрос?

— Нет. Я не служил. И поэтому ничего не знаю о таких вещах. Итак, о чем это я, раз уж мы здесь закончили?

— Тогда почему это прозвучало как вопрос?

— Просто я пытался быть вежливым.

— Теперь мамасан живет в моем пожарном выходе. Иногда я оставляю для нее чашку чая на подоконнике. Посмотри у себя над головой. Там ее чайная чашка. Ты смеешься надо мной, Вейлон?

— Нет, и не думал.

— Ну а если это не так, то тогда над кем ты смеешься?

— Я смеюсь потому, что устал слушать от парней вроде тебя россказни о войне. Если, мать ее, она была настолько ужасной, зачем ты на нее пошел? Оставь прошлое в покое. Я читал о парне, участвовавшем в бойне в Мэй Лай, он сказал вьетнамской женщине, что убьет ее ребенка, если она не возьмет в рот. Случаем, это был не ты? И поэтому тебе напрочь снесло башку. Правда в том, что мне плевать. Заплати по своей расписке, или потеряешь свой дом. Это до тебя доходит? Ты убил мамасан? Молоток! Ты заодно покромсал ее детишек? Ничего, переживешь.

Клет почувствовал, как онемела левая сторона лица, словно от удара электрическим током, и от напряжения он перестал видеть левым глазом, который затем как будто взорвался и разлетелся на мелкие осколки, словно стеклянный шар. Персел помнил, что ударил Вейлона Граймза, но не помнил, куда и сколько раз. Он видел, как Граймз врезался и пролетел сквозь листья трахикарпуса и попытался отползти от него назад, видел, как оценщик пулей вылетел в приемную, и чувствовал, как Элис Веренхаус пытается схватить его за руки и остановить. Все разом пытались ему что-то сказать, но их голоса потонули в визге свиней, разбегающихся по джунглям из крытых соломой, разрушенных загонов, лязге самоходной огнеметной установки и шуме нисходящего потока воздуха от вертолета, высушивавшего рисовое поле, в то время как стрелок продолжал поливать из «М-60» колонну крошечных человечков в черных пижамах и остроконечных соломенных шляпах внизу, бегущих к кромке джунглей.

Клет поднял Вейлона Граймза за ворот рубахи, хорошенько его встряхнул и протащил через банановые кусты к боковой стене здания, прижал его горло к стене и принялся методично обрабатывать его злобную харю, несмотря на кровь и слюну, стекающие по штукатурке.

Он бросил Граймза на землю, попытался пнуть его, но промахнулся, затем выпрямился, оперся рукой о стену и со всей мощью обрушил удар ногой на ребра поверженного противника. И в этот момент Персел осознал, быть может, впервые в жизни, что способен не только убить человека голыми руками, но и буквально разорвать его на куски без тени сомнения или жалости. Это он и начал делать.

Вдруг буквально из ниоткуда возникла Элис Веренхаус и пронеслась мимо Клета. Она завязла по щиколотки в смеси черной грязи, кофейной шелухи и навоза, которые Персел использовал в качестве удобрений для своего сада. Потом она упала на тело Граймза на все четыре точки, защитив его собой. Ее некрасивое лицо перекосил ужас.

— Пожалуйста, больше не бейте его. О, мистер Персел, вы так меня напугали, — проговорила она. — Мир обошелся с вами так жестоко.

Наш дом располагался на участке площадью в один акр, утопавшем в тени зеленых дубов, орешин и карибских сосен, на Ист-Мэйн в Новой Иберии вверх по улице от «Шэдоус», знаменитого довоенного дома, построенного в 1831 году. Хотя и наше жилище было построено в девятнадцатом столетии, оно имело более скромный дизайн, называемый «дробовиком» из-за своей вытянутой формы. Он походил на товарный вагон, и в народе бытовала байка, что в таких домах можно выстрелить из ружья через переднюю дверь и дробины выйдут через заднюю дверь, не задев стен.

Пусть это и было скромное жилище, обитать в нем было прекрасно. Окна шли до самого потолка, а снаружи их закрывали проветриваемые ставни, предохраняющие от ветра. В сезон ураганов ветви дубов барабанили по крыше, не причиняя стеклам ни малейшего вреда. Я расширил и оградил веранду антимоскитной сеткой спереди, поставил там диван-качалку, и иногда чересчур в жаркие дни я выносил на веранду переносной холодильник, мы щедро смешивали чернику с мягким мороженым, сидели в креслах-качалках и наслаждались лакомством.

Я жил в этом доме со своей дочерью Алафер, недавно окончившей юридический факультет Стэндфордского университета, но намеревавшейся стать писательницей, и женой Молли, бывшей монахиней и миссионеркой, работавшей в Центральной Америке, которая приехала в Луизиану, чтобы организовать рабочих сахарной плантации, посещавших приход Святой Марии. В задней части двора стояла клетка для нашего престарелого енота Треножки, а над нею нависало большое дерево, на котором нес службу наш бойцовый кот Снаггс, охранявший дом и двор. С тех пор как я вернулся из Вьетнама, я попеременно работал офицером полиции в Новом Орлеане и детективом — помощником шерифа в Округе Иберия. Моя жизнь — это история алкоголизма, депрессии, насилия и кровопролития. Отдельные ее фрагменты вызывали у меня сожаление. Другие же не заставляли меня жалеть ни на секунду, и выпади мне еще один шанс, я без колебаний повторил бы свой путь, особенно в части, касающейся защиты родных, друзей и себя самого.

Быть может, это и не самый лучший путь. Но на каком-то этапе ты просто прекращаешь вести счет промахам и победам, и мой опыт показывает, что, пока этот момент не наступит в твоей одиссее по магистралям, объездным дорогам и закоулкам этой штуки под названием жизнь, ты никогда не почувствуешь мир в своей душе.

Я уже девять дней провел дома после выписки и сидел на крыльце, чистя свою катушку для спиннинга, когда к дому подкатил отреставрированный и блестящий от свежей полироли кабриолет «Кадиллак» Клета Персела темно-бордового цвета с крахмально-белым верхом. Его шины мягко шуршали по гравию, а на капоте красовался одинокий пожелтевший лист черного дуба. Выходя из машины, Клет вытащил ключи из зажигания и положил их в карман слаксов, чего он никогда ранее не делал, когда парковал свой обожаемый «кадди» у нашего дома. Он обернулся и посмотрел на поток машин, поднимавшихся по Ист-Мэйн, потирая розовый шрам, пересекающий его бровь до переносицы.

— Ты чего, на красный проехал? — спросил я.

Он грузно опустился на крыльцо рядом со мной, его одежда источала серый туман марихуаны, нива и тестостерона. Лицо было припухшим, а загривок лоснился от пота.

— Помнишь парня по имени Вейлон Граймз?

— Он вроде грязную работу, для семьи Джиакано когда-то делал.

— Грязная работа, пытки, вымогательство — выбирай на вкус. Он завалился в мою берлогу с Биксом Голайтли. Затем вернулся с оценщиком имущества. И это после того, как я его предупредил.

— Что стряслось?

— Он начал нести ахинею о Вьетнаме, об убийстве женщин и детей. Точно не припомню. Я вышел из себя.

— Что ты наделал, Клет?

— Попытался его прикончить. Элис Веренхаус спасла ему жизнь, — он тяжело вздохнул, поднял руку и положил себе на плечо, его лицо перекосилось.

— Кажется, у меня внутри что-то оторвалось. Я имею в виду, физически.

— К врачу ходил?

— И что врач сделает, опять меня вскроет?

— Граймз заявил в полицию?

— В этом-то и проблема. Врачам скорой помощи он сказал, что упал с балкона. Думаю, он сам собирается со мной поквитаться. И Голайтли, скорее всего, дал ему адреса моей сестры и племянницы.

— Откуда ты это знаешь?

— Голайтли сказал, что сделает это, если я не расплачусь по расписке. Ты знаешь, что в народе говорят про Бикса. Он законченный психопат, он свою мать выпотрошит и чучело из нее сделает, чтобы дверь подпирать, но в том, что касается выплат по своим или чужим долгам, у него все четко. Как думаешь, что мне делать?

— Поговори с Дэном Магелли из полицейского управления Нового Орлеана.

— И что я ему скажу? Попытался на днях парня забить до смерти, но жертва — это я, и мне теперь нужно, чтобы пара патрульных машин сопровождала мою семью?

— Найди что-нибудь еще, что можно использовать против Граймза, — ответил я.

— Например?

— Смерть ребенка, которого он переехал.

— Да там родители напуганы до смерти. К тому же оба наркоманы. Думаю, это Граймз им дурь вез, когда пацана переехал.

— Даже и не знаю, что еще тебе предложить.

— Я не могу позволить своей сестре и племяннице отвечать за мои поступки. Так не пойдет.

— Я знаю, о чем ты думаешь, и это мне не нравится.

— А что мне еще остается? Граймза давно уже пора было слить.

Я услышал звук открываемой двери за спиной.

— Так я и знала — Клет собственной персоной. Ты как раз к ужину, — улыбнулась Молли. — У вас тут все в порядке?

Персел вежливо отказался от приглашения, сославшись на то, что встречается с кем-то за ужином в «Клементине», что означало, что он собирался провести там вечер до закрытия бара и затем заночевать в своей машине или в офисе на Мэйн, а может, и в мотеле на байю, где он арендовал коттедж. Не столь важно, как закончится этот вечер, было очевидно, что мой приятель снова взялся за старое, живет сегодняшним днем и держит смерть на расстоянии с помощью водки, марихуаны и ящика пива в холодильнике на заднем сиденье своего «кадди», а в данный момент, возможно, подумывает еще и о преднамеренном убийстве.

После ужина я попытался почитать газету и выкинуть проблемы Клета с Вейлоном Граймзом и Биксом Голайтли из головы. Не вышло. Персел всегда будет моим лучшим другом, человеком, который с двумя пулями в спине снес меня по пожарной лестнице, человеком, способным отдать свою жизнь за меня, Молли и Алафер.

— Пойду-ка я прогуляюсь, — сказал я Молли. — Хочешь со мной?

Она хозяйничала на кухне — пекла пирог и измазала щеку в муке. Ее рыжие волосы были коротко пострижены, по коже рассыпаны веснушки, заменяющие ей пудру, а ее жесты и выражения иногда приобретали особое очарование, сродни песне, которую ты можешь видеть, а не слышать, о чем она даже и не догадывалась.

— Ты идешь потолковать с Клетом? — спросила она.

— Типа того.

— Почему ты так смотришь на меня?

— Да так, ничего.

— Клет не скажет тебе всего, если я буду там.

— Я скоро вернусь, — сказал я. — Ты прекрасно выглядишь.

Я взял айпод, который мне подарила Ти Джоли Мелтон, и направился вниз по Ист-Мэйн под навесом из дубов, аркой возвышающихся над улицей. Фонари только что зажглись, и в деревьях и бамбуке вдоль Байю-Тек замерцали огоньками светлячки. Я вышел на разводной мост на Берк-стрит и посмотрел вниз, на длинный, темный поток приливных волн, рано или поздно оказывающихся обратно в заливе. Начинался прилив, грязная вода высоко окатывала берега при прохождении лодок, а кувшинки на отмелях колыхались, как зеленый ковер. Для меня Луизиана всегда была заколдованным местом. Я верю, что в ее тумане все еще странствуют призраки рабов, индейцев Хоума и Атакапа, пиратов и солдат Конфедерации, а также акадийских[7] фермеров и красоток с плантаций. Я верю в то, что их история так и осталась не познанной до конца и они никогда не успокоятся, пока этого не произойдет. Я верю, что проклятием моего родного штата остаются невежество, бедность и расизм, причем в большой степени они намеренно культивируются, ведь так гораздо легче контролировать уязвимый электорат. Я не сомневаюсь, что многие из политиков в Луизиане — отвратительнейшие примеры белого мусора и продажности из всех, что я видел. Тот факт, что многих людей они забавляют как плуты и пройдохи, не укладывается у меня в голове — это все равно что травить анекдоты о насильниках.

Я стараюсь гнать от себя эти унылые мысли. Не отрывая глаз от Байю-Тек, я нащупал айпод и нашел одну из песен Ти Джоли. Она пела «Блондинку Джоли», эдакую плачевную душераздирающую балладу, которую стоило услышать лишь один раз, и уже нельзя было забыть до конца своей жизни. Затем я вспомнил, что Алафер сказала, что так и не смогла найти песни Ти Джоли в списке файлов. Как такое возможно? Там, на мосту, в вечерних сумерках, когда последние солнечные лучи горели янтарной лентой по центру байю, а черно-зеленые спины аллигаторов скользили среди кувшинок, я слушал прекрасный голос Ти Джоли, доносившийся из висевших у меня на шее наушников, как будто бы она говорила со мной по-французски из какой-то давно прошедшей эры, времен Эванджелины и бегства акадийского народа из Новой Шотландии в заболоченные края Южной Луизианы. Я и не подозревал, что мне вскоре придется повторить старый урок, что иногда лучше довериться миру мертвых, нежели миру живых, и никогда не стоит сомневаться в существовании невидимой реальности, способной зависнуть, словно голограмма, прямо за краем нашего сознания.

Когда я пришел в «Клементину», Клет стоял у бара и гипнотизировал стоявший перед ним стакан водки, наполненный мелким льдом, вишенками, дольками апельсина и украшенный веточкой мяты. Я сел за стойку и заказал себе сельтерскую воду со льдом и лаймом на ободке бокала — самообман, однако позволивший мне подавить те мысли, которые здесь лучше не обсуждать.

— Хочешь, я поеду в Новый Орлеан с тобой? — спросил я.

— Нет, сестру я отправил в круиз, а племянница навещает друзей в Мобиле, так что пока они в безопасности, — ответил он.

— А потом?

— Ну, я еще не все продумал. Расскажу тебе, как только определюсь.

— Не пытайся справиться со всем в одиночку, Клет. С этими парнями можно разобраться самыми разнообразными способами, — сказал я.

— Например?

— Прижать Граймза за гибель ребенка в ДТП.

— А улики где? Показания обдолбанных родителей, которые уже списали пацана за следующую дозу?

Бар был полон людей и шума. Посреди болтовни о футболе и на ничего не значащие темы лицо Клета как будто висело в воздухе, словно красный надувной шар, отстраненное и полное боли.

— Я вырос среди таких, как Голайтли и Граймз. Знаешь, как с ними все уладить? Только свернув им шею, — Персел закинул в рот две таблетки аспирина и разжевал. — У меня такое ощущение в верхней части груди, как будто там все еще что-то застряло и давит мне на легкое, — он сделал большой глоток водки и поставил стакан на стойку под перезвон льда о стекло. — И знаешь, что в этом всем самое смешное? — спросил он.

— В чем?

— В том, что меня подстрелили. Что чуть ласты не склеил. Ведь я бы откинулся прям там, на байю, если бы пуля не попала в ремень моей плечевой кобуры. Меня спасла кобура, а не ствол, ну просто история моей гребаной жизни. Если со мной что хорошее и случается, и то случайно.

— Мистер, попросил бы вас не выражаться, пожалуйста, — заметил бармен.

— Прошу прощения, — ответил Клет.

— Пойдем отсюда, — предложил я.

— Нет, мне здесь нравится. И бар мне нравится, и еда, и компания, с чего бы это я вдруг все это бросил?

— Ты в том смысле, что лучше мне уйти? — спросил я.

— Знаешь, в бордель ходят не за тем, чтобы в шашки поиграть. — Клет Персел задумался над своими словами и скромно улыбнулся. — Так, музыкой навеяло, меня в действительности все это весьма устраивает. Это тот айпод, который я видел у тебя в больнице?

— Да, слушал тут песни Мелтон. Сейчас «Блондинка Джоли» играет.

— Ну-ка, дай взглянуть. — Он взял айпод с барной стойки и начал листать список треков. Слушай, да тут всего-то несколько песен: Уилл Бредли, «Тадж-Махал» и Ллойд Прайс.

— Песни Ти Джоли там тоже есть.

— Нет, Дэйв, их нет. Посмотри сам.

Я забрал у него айпод, отключил наушники и положил себе в карман.

— Давай-ка проедемся до Сент-Мартинвилла, — предложил я.

— Зачем? — спросил Клет.

— Я знаю, где находится дом Ти Джоли.

— И чего нам там делать?

— Пока не знаю. Хочешь остаться здесь и трепаться о футболе?

Клет взглянул на бармена.

— Заверни-ка мне устричный сэндвич и пару длинношеих бутылочек «Будвайзера», — попросил он. — И прости за мой треп. У меня неисправимый дефект речи. Это одно из немногих заведений, куда меня все еще пускают.

Все в баре заулыбались. И кто после этого скажет, что Клет лишен всяческого шарма?

Глава 03

Шел дождь, когда мы ехали по двухполосному шоссе сквозь длинный тоннель деревьев в сторону района чернокожих на южной окраине Сент-Мартинвилла. Сквозь пелену дождя виднелись огни пары ночных клубов; перед старой французской церковью на площади и позади «Дуба Эванджелины»[8] горели прожекторы. За их исключением большая часть города была погружена в темноту, если не считать фонарей на перекрестках и маячков на разводном мосту, под которым высоко струился желтый канал, покрытый танцующими каплями дождя.

Ти Джоли выросла в районе, сплошь состоящем из убогих лачуг, которые когда-то были частью большой плантации. Люди, живущие там, именовали себя креолами и не любили, когда их называли чернокожими, хотя сам термин изначально обозначал второе поколение колонистов, потомков континентальных французов и испанцев, рожденных в Новом Орлеане или пригороде. В довоенное время была еще одна группа смешанного происхождения, именуемая «свободными цветными людьми». В ранние годы эры гражданских прав потомки членов этой группы стали именоваться креолами, и некоторые из них присоединились к белым, противящимся принудительной интеграции в школах. Этот факт всегда напоминает мне о том, что человеческое стремление принадлежать к элите неискоренимо.

Ти Джоли жила с матерью и младшей сестрой на байю, в доме, построенном из кипариса, с двумя спальнями и ржавой крышей. Дом стоял в окружении орешин, черемухи и черного дуба спереди, зарослей бананов высотой выше крыши среди овощных грядок сзади и небольшого причала со стороны канала. Когда мы с Клетом въехали во двор, я и не знал, чего ожидать. Быть может, я хотел убедиться в том, что Ти Джоли была в порядке, что жила в районе Нового Орлеана и действительно навещала меня в больнице на авеню Сент-Чарльз. Я не считал свой визит исключительно эгоистичным поступком. Я хотел убедиться в том, что она в безопасности, что ее не окружают опасные парни, что она родит ребенка, хотя от него желал избавиться ее любовник. И я хотел верить, что он окажется достойным мужиком, который женится на ней и будет заботиться об их чаде, и что Ти Джоли Мелтон и ее семью ожидает в жизни все только самое лучшее. Я искренне желал этого, и мне было все равно, пусть даже окружающие считают меня помешанным.

Мы с Клетом ступили на веранду. Порывы ветра превращались в дождевые воронки, возникавшие по всему участку, на деревьях и на огромных блестящих кустах лопухов, растущих вдоль берега канала. Открылась дверь, и мы неожиданно увидели силуэт на фоне лампы в дальнем конце помещения. Силуэт передвигался посредством двух тросточек, спина его была согнута настолько, что ему приходилось с усилием поднимать свой подбородок, чтобы взглянуть прямо на нас. Его пальцы напоминали скорее когти, а кожа была обезображена заболеванием, которое иногда приводит к выщелачиванию цвета из тканей чернокожих людей. Не было бы преувеличением сказать, что своим видом и формой старик походил скорее на горгулью. Но его глаза были того же цвета, что и у Ти Джоли, иссиня-зелеными, и такими светящимися, что казалось, что ты смотришь на пронзенную солнцем волну, перекатывающуюся через коралловый залив на Карибах.

Я представился, показал ему свой значок и сказал, что я друг Ти Джоли и недавно видел ее в Новом Орлеане, а теперь хотел бы удостовериться в том, что у нее все в порядке. Внутрь он нас не пригласил.

— Значит, видали ее? — спросил он.

— Да, она навестила меня в больнице, где я лечился от травм. Вы ее родственник?

— Я ее дед. Как матери ее не стало, так она и уехала, месяца с три назад. Вот Прям там, на причале, парень на лодке ее подобрал, и с тех пор от нее ни весточки. А потом и сестренка ее, Блу, тоже уехала. Вы, случаем, Блу не видали?

— Нет, сэр, боюсь, что нет. Можно нам зайти?

— Пожалуйста. Меня зовут Эвери Дебланк. Вы уж простите, у меня тут не очень-то чисто. Кофе хочете?

— Нет, спасибо, — сказал я. Мы с Клетом сели на покрытый тканью диван, а мистер Дебланк остался стоять.

— Вы заявляли об исчезновении Ти в полицию?

— Угу, поговорил с помощником шерифа. Да только плевать им всем на нее.

— Почему вы так думаете?

— Да помощник шерифа говорил, что у нее, извольте видеть, «репутация». Так и заявил: «Репутация у нее еще та, и не подумай, что положительная». Говорил, она убегала еще в старших классах школы и тусовалась с парнями, которые толкали дурь. Я у него спросил, а есть ли здесь хоть один парень, не торгующий травкой. Звонил ему еще два раза, и каждый раз он отбрехивался, дескать, состава преступления нету. Я, пожалуй, присяду, не могу долго стоять. Кофе точно не хочете?

— Сэр, у вас есть кто-нибудь, кто мог бы вам помогать? — спросил я.

— Моей беде не поможешь, я восемнадцать лет проработал в Карвилле. Думаю, я напугал того помощника шерифа, он мне даже руку не пожал.

— У вас болезнь Хансена?[9] — спросил я.

— И это, и еще целый букет в придачу, — он впервые улыбнулся, и глаза его были полны света.

— Ти Джоли сказала мне, что живет с мужчиной, которого я знаю, — сказал я. — Она упомянула центраторы. Думаю, этот мужчина может работать в нефтяной отрасли. Ни о чем не напоминает?

— He-а, не напоминает, — Дебланк сел в прямое кресло, за его спиной виднелась фотография пехотинца времен Первой мировой войны. На противоположной стене висело цветное изображение Иисуса, наверное, вырезанное из журнала. На полу лежал ковер, края которого износились до отдельных ниток, а в желтом свете настольной лампы медленно порхала моль. Снаружи, сквозь дождь, я видел зеленые и красные огни проходящей мимо баржи, а создаваемые ею волны, словно пощечины, били по огромным листам лопуха, похожим на слоновьи уши. Он добавил:

— Кстати, у нее был дневник.

— Прошу прощения? — опешил я.

— У нее в комнате. Хотите, я принесу? Там целая кипа фотографий.

— Не вставайте, сэр. С вашего разрешения, я сам схожу в ее комнату и принесу его.

— Он там на маленькой тумбочке. Она всегда им гордилась. Называла его своей «книгой знаменитостей», а я говаривал: «Здесь нет знаменитостей, кроме тебя, Ти Джоли», а она мне: «Никакая я не знаменитость, дедушка, но однажды обязательно ей стану. Вот увидишь».

Он задумчиво посмотрел куда-то вдаль, как будто почувствовал, что сказал больше, чем нужно было, и позволил собственным словам причинить себе боль. Я отправился в спальню Ти Джоли и нашел дневник в толстой розовой пластиковой обложке с тиснением в виде сердечек. Вернувшись на диван, я принялся перелистывать страницы. Она вырезала несколько газетных статей и приклеила их на страницах дневника: история о ее выпускном вечере в школе, фотография, когда она была королевой Фестиваля раков в Бо Бридж, еще фото Ти Джоли с каджунской девчачьей группой под названием «Бон суар, Катин» и с известным каджунским уличным скрипачом по имени Хэдли Кастилл.

В конце дневника я нашел коллекцию глянцевых фотографий, которые она не приклеила к страницам. Это были фото не из тех, что могли бы попасть на страницы заштатной газетенки. Похоже, что они все были сделаны в ночных клубах, на большинстве она была с мужчинами намного старше ее, одетыми в костюмы и щеголяющими дорогими ювелирными украшениями. Некоторых я узнал. Двое были заядлыми игроками, регулярно наведывающимися в Нью-Джерси. Один управлял коллекторским агентством и продавал никчемные страховые полисы бедным и необразованным. Еще один управлял финансовой компанией, специализирующейся на ссудах под залог недвижимости. Все они скалились так, как улыбается охотник, хвастающийся своими трофеями. На всех фотографиях Ти Джоли была одета в расшитые блестками блузки и ковбойские сапоги или же иссиня-черное вечернее платье, украшенное фиолетовыми и красными розами. Она напомнила мне одинокий цветок, по ошибке попавший в коллекцию безвкусных восковых фигур.

На одной из фотографий я увидел человека, которого не ожидал встретить в дневнике Ти Джоли. Он стоял у бара позади основной группы. На нем был темный костюм без галстука, воротник модной рубашки расстегнут, на шее золотая цепь и золотой образ, череп блестит сквозь короткую стрижку, брови едва различимы за многочисленными шрамами, а рот раскрыт, как у рыбы, отчаянно пытающейся вдохнуть кислорода на поверхности аквариума. Я передал фотографию Клету.

— Вы знаете, кто такой Бикс Голайтли? — спросил я мистера Дебланка.

— Не, никого с таким именем не знаю.

— Он на этой фотографии с Ти Джоли и ее друзьями.

— Я и этих-то людей не знаю. Чем занимается этот парень?

— Он преступник.

— Ти Джоли с такими не водится!

Но она водится с людьми, которые используют других, — подумал я. Взяв фотографию у Клета, я показал ее мистеру Дебланку.

— Взгляните-ка хорошенько вот на этого парня. Вы уверены, что никогда его не встречали?

— Нет, сэр, я его не видел и не знаю, и Ти Джоли никогда не рассказывала мне о нем или о прочих этих мужиках. Так что он за преступник?

— Из тех, кого даже бандиты считают позором профессии, — ответил я.

Печаль скользнула по его лицу, старик заморгал в свете лампы.

— Внучка сказывала, что влюбилась в мужчину. Говорила, мож, пригласит его домой, познакомит. Говорила, что он богат, даже в колледж ходил, и любит музыку. Больше ничего. А в один день она просто исчезла. А потом и ее сестра уехала. Не знаю, почему так происходит. Они бросили меня одного, просто исчезли и так и не позвонили. Это нечестно.

— Что нечестно?

— Все. Мы никогда не нарушали закон. Мы заботились о себе и о нашей хижине на байю и никогда не причиняли никому вреда. Вот там фотография моего отца на стене. Он воевал во Франции в Первую мировую. Его лучший друг погиб в последний день войны. У него было восемь детей, и он вырастил нас так, чтобы мы никогда не воевали ни в каких войнах и никогда не причиняли вред другим людям, что бы там ни было. А теперь кто-то забрал у меня моих внучек, а помощник шерифа брешет, что никакого преступления и не было. Разве ж это честно? — Дебланк с трудом поднялся на ноги при помощи двух своих тростей и отправился на кухню.

— Сэр, что вы делаете? — спросил я.

— Кофе вам варю.

— Это вовсе необязательно.

— Нет, обязательно. Не слишком-то я хороший хозяин. Сахар найти не могу вот только, да и утром тоже его не нашел. Память уже не та, что раньше.

Я последовал за ним на кухню, чтобы убедить не беспокоиться. Полки шкафчиков, на которых вместо дверей висели занавески, были почти пусты. На плите не было кастрюль, да и в воздухе не пахло никакой едой. Он достал с полки банку и, замешкавшись, уронил ее на сушилку — пластиковая крышка отлетела, и последние остатки кофе рассыпались.

— Ничего, на три чашки как раз наберем, — пробормотал он.

— Нам пора, мистер Дебланк. Спасибо за ваше гостеприимство, — сказал я.

Он замешкался, затем начал собирать кофе обратно в банку.

— Да-да, я понимаю, — печально ответил он.

Мы с Клетом вышли под дождь и забрались в «кадди». Клет не стал включать зажигание, а вместо этого уставился через лобовое стекло на свет лампы, просачивающийся через темные передние окна дома перед нами.

— На кухне у него шаром покати, — вымолвил он.

— Подозреваю, что он питается только благотворительными обедами, — ответил я.

— Ты когда-нибудь видел, что едят эти старики? Похоже на шинкованный корм для кроликов или то дерьмо, что жрут зэки в Иране.

Я не перебивал его.

— Как ты думаешь, мистеру Дебланку понравился бы разогретый сэндвич и бутылка холодненького? — спросил он.

Мы взяли футовый сэндвич Клета, сделанный почти из целого батона французского хлеба, наполненного жаренными во фритюре устрицами, молодыми креветками с майонезом и острым соусом, салатом, помидорами и луком, и занесли его вместе с двумя бутылками «Будвайзера» в дом. Затем мы приготовили кофе и сели с мистером Дебланком за его кухонным столом, разрезали сэндвич на три части и прекрасно поужинали под звуки дождя, словно барабанившего гигантскими пальцами по крыше.

Элис Веренхаус жила в старом квартале неподалеку от Магазин-стрит, на окраине Гарден-Дистрикт, в квартале, навевавшем мысли об аристократической бедности, которая стала характерной для Нового Орлеана середины двадцатого века. Даже после «Катрины» вековые дубы достигали громадных размеров, их гигантские корни поднимали тротуары, разрушали бордюры и закрывали дома от солнца практически двадцать четыре часа в сутки. Но постепенно та культура, которая определила этот город, хорошая она или плохая, улетучилась из квартала Элис, а на смену ей пришли решетки на окнах офисов и домов и всепроникающий страх, временами обоснованный, что те два или три подростка, играющие в баскетбол вниз по улице, могут оказаться монстрами из ваших худших кошмаров.

То ли из чувства гордости, то ли в знак отказа принимать обстоятельства своей жизни, Элис не устанавливала сигнализацию в своем доме и не прятала окна за решетками, призванными имитировать произведения искусных испанских кузнецов, которые были частью традиционной архитектуры Нового Орлеана. Она пешком ходила на службы в церковь, а на работу добиралась на трамвае. Покупки она делала по ночам в продуктовом магазине, расположенном за три квартала от ее дома, и сама катила сумку на колесиках до дома, не без труда преодолевая хребты бетонных блоков, торчащие из тротуара. Однажды из темноты вынырнул мужчина и попытался сорвать у нее сумочку с плеча, на что мисс Элис отдубасила его по голове баклажаном, который еще и бросила ему вслед, когда неудачливый грабитель спешно ретировался вниз по улице.

Друзей у нее было немного. Ее дни в обители были наполнены желчью, депрессией и горьким осознанием того, что изолированность и одиночество всегда будут ее уделом. Тем более иронично, что первый луч света в темном царстве своей взрослой жизни Элис увидела в новой карьере секретаря при частном детективе — алкоголике, клиенты которого словно были списаны с персонажей Ада Данте. И ей приходилось делать вид, что ее глубоко оскорбляет их вульгарность и нарциссизм. Но приходили скучные дни, когда, глядя сквозь оконное стекло, Элис ловила себя на мысли о том, что ей хотелось бы, чтобы в двери офиса вошла обманутая жена, жаждущая крови, или вломился один из бежавших из-под залога бедняг Нига Роузвотера в поисках мирского отпущения грехов.

В эти минуты внутреннего созерцания секретарша Клета Персела задумывалась, а не прячется ли внутри нее язычник, скрытый под тонким слоем маскировки.

На следующий день после того, как детектив отправился в Новую Иберию заниматься своим новым офисом, к югу от города с моря неожиданно пришла гроза, принеся с собой соленый запах моря и ливень, затопивший улицы и наполнивший канализационные канавы и дворы вездесущей непотопляемой листвой. Когда Элис сошла с трамвая на Сент-Чарльз и пошла к Магазин-стрит, облака уже не могли сдерживать скопившееся в них электричество, и гром загромыхал над заливом, словно артиллерийская канонада. Воздух был свеж и прохладен, он отдавал корой деревьев, запахом напоминая воду, долго стоявшую в деревянной бочке. Ее наполнило необъяснимое предчувствие необычного вечера, как будто она вновь отправлялась в дом своего детства в Морган-сити, где грозовые облака над заливом каждый вечер устраивали световое шоу, где ветер сгибал пальмы на бульваре, а забавный мороженщик в белой кепке неспешно проезжал мимо на своем грузовичке по дороге в парк.

Элис поднялась на веранду своего маленького домика и открыла дверь, у которой ждал приглашения войти внутрь ее кот Седрик, похожий на желтую мохнатую тыкву с белыми лапками и звездой на морде, вечно оставлявший за собой мокрые пятна на столе и ни разу не получивший за это нагоняй. Подрезав хозяйку на входе, он незамедлительно атаковал свою миску, а она включила телевизор в гостиной, наполнивший дом звуками новостей и семьи, которой у нее никогда не было.

Мисс Веренхаус набрала в чайник воды и поставила его на газ, бросила замороженный ужин-полуфабрикат в микроволновку и глянула из окна на идущего вниз по аллее мужчину в плаще с капюшоном. У него были покатые плечи, руки в карманах, он шел и расплескивал лужи ногами в красных кроссовках, а затем исчез за струями дождя. Она взяла на руки кота, уложила его на одну руку и, играючи, схватила его за толстый пушистый хвост. «И чем ты тут занимался весь день, толстячок?» — игриво спросила Элис.

Седрик уперся ей в руку задними лапами, показывая, что не прочь попрыгать, но отчего-то передумал и юркнул из ее рук на стол, уставившись на окно, выходящее на аллею. Элис выглянула из окна и увидела соседа с виниловым мешком для мусора в руках, поднимающего крышку мусорного бака.

— Ты просто большой ребенок, Седрик, — проворчала Элис.

Она услышала «динь-динь» микроволновки, вытащила контейнер с полуфабрикатной телятиной, картофелем и горошком, сообразила себе чашку чая и села ужинать. Чуть позже она устроилась на кресле перед телевизором и уснула под звуки канала «История», даже не осознавая, что проваливается в сон.

Когда Элис проснулась, гроза уже ушла, и электрические всполохи бесшумно мерцали в облаках, на мгновения освещая деревья и лужи с плавающими листьями во дворе. Седрик возлегал на подоконнике заднего окна и заигрывал с каплей дождя, стекающей по стеклу. Затем кто-то покрутил механический звонок у входа. Она сняла цепочку и распахнула дверь, даже не удосужившись сначала проверить, кто к ней пожаловал.

Посетитель был чернокожим подростком, лет восемнадцати-девятнадцати, с козлиной бородкой, торчавшей из подбородка, словно проволока. Он было одет в черную куртку с капюшоном, висящим за спиной. Через москитную сетку Элис почувствовала запах немытого тела, нечищеных зубов и грязного белья. Под мышкой он держал картонную коробку без крышки.

— Чего тебе? — спросила она.

— Я продаю шоколадки для фонда «Мальчики города».

— А живешь ты где?

— В приходе Святого Бернарда.

Элис хотела взглянуть на его обувь, но нижняя панель москитной сетки закрывала ей обзор.

— Есть один белый, который собирает таких, как ты, в районах Нижней Девятки и привозит в кварталы типа моего. Вы платите ему по четыре доллара за каждую невозвращенную шоколадку, остальное принадлежит вам. Верно?

Похоже, он задумался о ее словах, глаза его на мгновение затуманились.

— Это для мальчиков из Фонда «Мальчики города».

— Я не могу дать тебе денег.

— Вы что, конфет не хотите?

— Ты работаешь на нечестного человека. Он использует детей для того, чтобы обманывать людей. Он отнимает у людей их веру в ближнего. Ты меня слушаешь?

— Да, мэм, — сказал он, поворачиваясь к улице и отрывая свой взгляд от ее глаз.

— Если тебе нужно в туалет, заходи. Если хочешь перекусить, что-нибудь соображу. Но тебе точно стоит порвать с тем человеком, на которого ты работаешь. Так ты хочешь зайти или нет?

Он покачал головой:

— Нет, мэм, не хотел вас беспокоить.

— Это ты был здесь на аллее недавно? Что у тебя за обувь?

— Что за обувь? Да та же, что надел сегодня утром.

— Не умничай мне тут.

— Мне пора. Меня там мужик за углом ждет.

— Заходи как-нибудь, поговорим.

Он устало взглянул на нее:

— О чем поговорим?

— О чем хочешь.

— Да, мэм, так и сделаю, — ответил он.

Элис закрыла внутреннюю дверь и выглянула в боковое окно, проследив, как мальчик прошел вверх по улице под зонтиком из деревьев. Он не останавливался у других домов. Почему же он выбрал только ее дом? Она вышла на аллею и попыталась посмотреть, что происходит вниз по улице, но мальчишка уже исчез. Может, зашел через парковку в многоквартирный дом? Вполне возможно, не так ли? Ведь иначе… Ей не хотелось думать о том, что могло быть иначе.

Она вновь закрыла дверь на цепочку и услышала, как на фоне приглушенного грома рэпа, гремящего в закрытой машине, на аллее громыхнула крышка мусорного бака, а мокрые ветки деревьев тихо заскреблись о стену ее дома. Она услышала, как Седрик пробежал по линолеуму на кухне.

— А ты куда собрался, толстая мохнатая тыква? — играючи спросила Элис.

Она быстро осмотрела коридор, спальню и туалет — Седрика нигде не было. Бывшая монахиня почувствовала холод, исходящий от стены, отделяющей гостевую комнату от ванной. Она открыла дверь и в оцепенении увидела, как ветер колышет занавески на открытом окне, с которого кто-то снял москитную сетку.

Элис повернулась в сторону коридора, ощущая, как сердце выпрыгивает из груди, и в этот момент мужчина в фиолетовой лыжной маске, черных кожаных перчатках и красных кроссовках вынырнул из туалета и с размаху ударил ее кулаком в лицо.

— Ну ты и тупая сука, — процедил он злобно, — в таком квартале и без сигнализации.

Когда Элис очнулась, она не могла понять, от чего потеряла сознание — от удара нападавшего или потому, что стукнулась головой об пол. Все что знала, это то, что она лежала на линолеуме в своей кухне с запястьями, зафиксированными скотчем на ручке духовки. Единственным источником света на кухне был зажженный газ под чайником и тусклое свечение по краям жалюзи от фонаря на аллее снаружи.

Нападавший стоял над ней, тяжело дыша через отверстие для рта в лыжной маске, сжимая и разжимая руки в перчатках.

— Ты любишь оперу? — спросил он. Произношение у него было странное, как будто бы у него была травма полости рта или же он носил вставную челюсть, не подходившую ему по размеру. — Отвечай, сука!

— Кто ты? — спросила Элис.

— Я тот, кто превратит тебя в оперную звезду. Ты сейчас по телефону одному своему дружку тирольские трели напоешь, ясно? Я тебе уже и чайничек подогрел.

— Я знаю тебя. Постыдился бы.

— Что за тупость? А с чего я, по-твоему, эту маску напялил?

— Потому что ты трус.

— Это означает, что у тебя есть шанс уйти отсюда живой. Но шансы твои тают прямо на глазах. Кот твой где, под кроватью прячется?

Она тщетно пыталась прочесть выражение его глаз за маской.

— Что, кошка язык проглотила? — спросил он и заржал, довольный своим чувством юмора.

— Оставь кота в покое.

Он бросил взгляд на микроволновку:

— А мне кажется, что это ему как раз по размеру.

— В любую минуту ко мне придут друзья. Тебя накажут за все, что ты тут творишь. Ты мерзкий человечишка. Нужно было позволить господину Перселу расправиться с тобой.

Он наклонился над ней и заглянул прямо в лицо:

— Нет у тебя никаких друзей, дамочка. Никто тебе не поможет. Смирись с этим. Ты полностью в моей власти, и ты будешь делать все, что я прикажу. Думаю немного поменять свой план. Как там называется это местечко в Кентукки, где народ принимает обет молчания? — Бандит щелкнул пальцами, перчатка же издала лишь шепот. Гефсимания? Я сказал, что сделаю из тебя оперную певицу, но это не самая лучшая идея. Ты бы тут весь квартал перебудила. Давай-ка лучше сойдемся на обете молчания. Ну-ка, скажи «а-а-а».

Когда Элис отказалась, он схватил ее за подбородок и заткнул ей рот посудной тряпкой, затем заклеил рот скотчем.

— Вот так-то лучше, — сказал он, выпрямляясь, — теперь ты выглядишь, как воздушный шарик, который вот-вот взорвется. Это, кстати, недалеко от истины.

Человек в лыжной маске выключил газ и взял в руки чайник.

— Ну, с чего начнем? — игриво проговорил он.

Элис почувствовала, как пот выступает на лбу, как посудная тряпка и ее собственная слюна все глубже и глубже проникают в горло, как туфли слетели с ног от ударов об пол. Бандит наклонил носик чайника вниз и медленно обдал кипятком сначала одну ее ногу, потом другую.

— Ну, как ощущения? А ведь это только начало, — оскалился он.

Налетчик явно не был готов к дальнейшему повороту событий. Элис Веренхаус напрягла мышцы и вырвала ручку из плиты, мгновенно оказавшись на ногах, подобно бегемоту, восстающему из древней топи. Она сорвала скотч с лица, вытащила посудную тряпку изо рта и изо всех сил нанесла точный удар прямо между глаз нападавшего, от чего тот с размаху отлетел к стене. Элис схватила хлебницу и с размаху разбила ее о голову противника, затем распахнула дверь в подсобку и выхватила разводной ключ, торчащий из ящика с инструментами. С тяжелым разводным ключом в руке бывшая монахиня на мгновение почувствовала себя метательницей молота, состоявшего из зазубренных зажимов, расположенных на длинном резьбовом валу. Ее противник только смог подняться на ноги, когда она с размаху хлестким ударом ударила его ключом по ягодицам. Он закричал и выгнул спину, словно та переломилась, руки инстинктивно потянулись назад, чтобы защититься от следующего удара. Элис замахивалась вновь и вновь, нанося удары по плечам, по предплечью, по локтю, и каждый удар сопровождался глухим звуком тяжелого удара металла о кость.

Натыкаясь на вещи, он, шатаясь, выбежал из ее гостиной и распахнул дверь, кровь из носа уже проступала через маску. Элис ударила его снова, на этот раз по хребту, от чего он проломил москитную сетку и вывалился на веранду. Она последовала за ним, нанеся точный удар по ребрам, который повалил его на тротуар, и продолжала бить его по бедрам, по коленям, пока он наконец не смог подняться и не побежал вниз по улице, ковыляя и теряя равновесие, как мешок с костями, пытавшийся на ходу соорудить из себя скелет.

В ушах у Элис звенело, ее легкие отчаянно требовали воздуха, сердце, казалось, распухло от адреналина. Неподалеку на нее, не веря своим глазам, оцепенело смотрел чернокожий парень с коробкой шоколадных конфет под мышкой.

— А ты чего уставился? — рыкнула Элис.

— Я сделал так, как вы сказали. Я бросил свою работу. И хрен я ему шоколадки верну.

Она хотела сказать ему что-то, но никак не могла отдышаться или даже вспомнить, что планировала ему сказать.

— Ваш кот только что выбежал. Я его поймаю.

— Не надо, он сам вернется.

— Вы никого больше этим ключом дубасить не собираетесь?

Мир кружился вокруг Элис, ей пришлось облокотиться о дерево, чтобы не упасть. Не хватало ни воздуха, ни верных слов, чтобы ответить на вопрос мальчишки.

Я вернулся к работе в полицейском управлении округа Иберия на полставки на следующее утро после грозы, в основном потому, что нам нужны были деньги. Но, если совсем честно, я любил свою работу и то место, где должен был ее выполнять. Управление объединили с полицией города, и оно переехало из здания суда в большое кирпичное колониальное здание за библиотекой с прекрасным видом на застывший в тени деревьев религиозный грот, Байю-Тек и городской парк по ту сторону канала. Утро моего возвращения было солнечным, прохладным и свежим после ночного дождя. На столе я обнаружил цветы от шерифа Хелен Суле и коллег, и, сев в свое вращающееся кресло, засмотрелся на сияние солнца и рябь от ветра на поверхности воды. У меня было такое чувство, будто бабье лето никогда не закончится, что мир — это все-таки замечательнейшее место и что я больше никогда не позволю теням в сердце отравить мне жизнь.

Но уже к десяти подошел Клет Персел и рассказал о звонке Элис Веренхаус: на нее прошлой ночью напал громила в маске, и она узнала Вейлона Граймза.

— А откуда она знает, что это был Граймз? — спросил я.

— Он пытал ее кипятком и угрожал испечь кота в микроволновке. Узнаешь почерк? — Клет, не останавливаясь, ходил по офису, нервно сжимая и разжимая кулаки.

— И что ты планируешь делать? — спросил я.

— Угадай.

— Клет, что-то здесь не сходится. Во-первых, как объяснить обнаружение твоей расписки в сейфе, принадлежащем Диди Джиакано? Диди уже почти двадцать пять лет как помер. И где же сейф был все это время? Его офис был на Саус-Рампарт, но я думал, что он сгорел или что-то вроде того.

— Сгорел. Какой-то там пиарщик или маркетинговый делец его восстановил, местный. Кажись, его звали Пьером. Да и вообще, не в этом дело. Элис Веренхаус пытал дегенерат, уже убивший ребенка и совершивший четыре или пять заказных убийств, и это только те, о которых я знаю. Вейлон Граймз и Бикс Голайтли слишком долго топчут эту землю.

Дверь в мой кабинет была закрыта, и через стекло я увидел Хелен Суле, она улыбнулась мне и прошла дальше по коридору.

— Я в этом не участвую, — вымолвил я.

— Тебя никто и не просит.

— Тогда зачем ты здесь?

— Затем, что я не знаю, что мне делать. Граймз не смог добраться до моей сестры или племянницы, а потому решил отыграться на пожилой женщине, бывшей монашке, да бога ради, на той самой женщине, которая не дала мне разорвать его на куски. Думаешь, Голайтли или Граймз испугаются полиции? Это все равно что дьяволу напомнить про книжки, не возвращенные в библиотеку.

— Клет, мы родились не в то время и не в том месте.

— Это еще что значит?

— Мы не можем просто взять и снести им башку, как на Диком Западе.

— Это мы еще посмотрим, — ответил он.

Я пожалел, что услышал его последнюю фразу.

Глава 04

В ту ночь мне не спалось. Клет отправился в Новый Орлеан в одиночку, оставив мне выбор: либо настучать на него моему боссу или в полицейское управление Нового Орлеана, либо позволить ему творить хаос и сеять разрушения, которые стали его визитной карточкой в нашем штате. Я надел брюки цвета хаки и сел на крыльце, медленно потягивая в темноте молоко. Треножка, наш домашний енот, храпел под большим черным дубом в конуре, которую мы недавно законопатили от дождя. Его приятель Снаггс, наш боевой кот, в свое время умудрившийся сохранить свои мужские причиндалы, лежал на боку рядом со мной, постукивая своим короткошерстным хвостом по деревянной ступеньке. Уши у него были обглоданы, шея была толстой и непробиваемой, как пожарный гидрант, при ходьбе он поигрывал мускулами, как заправский качок. Он был беспощаден в драке, пленников не брал и прогонял любого пса со двора, если считал, что он представляет угрозу для Треножки. Неудивительно, что они с Клетом были закадычными друзьями.

Но здесь я не совсем честен. Меня беспокоили не только проблемы Клета. С выпиской прекратились и капельницы с морфином, и каждая клетка моего тела чувствовала это. Отказ от бухла и медикаментов — это все равно что голышом пробираться через кусты терновника, которые все не кончаются. К сожалению, к этому добавляется еще один элемент — страх, не имеющий названия. Этот страх сидит глубоко внутри твоего «я» и проявляется в виде постоянного чувства мучительного беспокойства. От этого у тебя сводит дыхание, и ты просыпаешься по ночам в холодном поту. Это не тот страх, уходящий, как только шасси самолета коснутся посадочной полосы. Собственная кожа становится тюрьмой, и этот страх следует за тобой, куда бы ты ни отправился. Ты ходишь взад-вперед. Ты прячешь мысли от окружающих. За один раз можешь запихнуть в себя два килограмма мороженого. Скрежещешь зубами во сне. Каждая ошибка, каждый промах в твоей жизни, неважно, сколько раз ты уже раскаялся и признал свою вину, воссоздают себя, и вновь и вновь свербят длинной иглой в сердце, как только ты открываешь глаза утром.

Вот почему бывалые зэки говаривают, что все мы отбываем срок — и где бы ты это ни делал, срок останется тем же.

А когда крышу у тебя наконец-то сносит, ты понимаешь, что мороженое — это лишь ущербный суррогат, которым ты пытался заменить старое доброе «оторвемся и да всех их к чертям собачьим, мать их так», и что ничто не заменит тебе старого друга Джека Дэниэлса на четыре пальца в наполненном молотым льдом стакане, с пивком вдогонку, или, может быть, даже с косячком или парой-другой колес, способных раскрасить яркими красками любой, даже самый темный подвал.

Для тех же, кто не хочет быть постоянным должником в барах или же пресмыкаться перед наркодилерами, есть и другой выход. Можно, как говорится, нажраться всухую. Ты можешь приласкать свою злобу, как только проснешься, и подпитывать ее в течение всего дня, так же, как подбрасывают дрова в костер. Твоя злость позволит тебе в уме напечатать собственное меню с большим ассортиментом блюд. Ты можешь стать моралистом и реформатором и испортить жизнь другим людям. Можешь делать из других козлов отпущения и провоцировать уличные беспорядки или же извратить религию и вести войны за святое дело. Можешь плевать другим в суп с утра до вечера и витать над всеми, как гелиевый шарик, беспечно поглядывая на бури и ураганы внизу. Когда пьяница говорит тебе, что у него больше нет проблем, потому что он бросил пить, обходи его десятой дорогой.

Я смотрел на отражение луны на поверхности байю и думал о Ти Джоли Мелтон и музыке, которую, кроме меня, никто не слышал. Неужели я помешался? Может быть. Но вот в чем фишка. Мне наплевать. Я уже давно понял, что мир — это далеко не самое рациональное место и что только люди, больше всех склонные к самоуничтожению, убеждают себя, что это так. Люди, меняющие историю, никогда не встречают понимания при жизни. Во времена революции мы, американцы, одержали самую невероятную победу над самой лучшей и самой крупной армией мира, потому что научились драться у индейцев. Сражение можно выиграть и прячась за деревом с мощной винтовкой. Вовсе необязательно надевать остроконечную шляпу, красный мундир, белые чулки и скрещенные на груди белые патронташи с большой серебряной бляхой по центру и маршировать вверх по холму навстречу гаубицам, заряженным цепями и картечью из распиленных подков.

Каким-то образом я знал с полной уверенностью, что Ти Джоли не только навещала меня в больнице на авеню Сент-Чарльз, но и то, что прямо в этот момент она манила меня там, в темноте. Ее рот слегка приоткрыт, локоны цвета красного дерева украшены золотым свечением лютиков, растущих вдоль оврагов на болоте Атчафалайа. Наши болота пронизаны каналами длиной более восьми тысяч миль, ставшими постоянным источником соленой воды для пресноводных болот. Территории беднейших из наших общин стали полигоном для сброса химических отходов, привозимых грузовиками из других штатов, а воды Гольфстрима, воспетые Вуди Гутрисом, несли в себе пятна нефти, простиравшиеся на несколько миль. Но я верил в то, что мог слышать голос Ти Джоли, доносившийся из тумана, и песни ее на акадийском французском были полны скорби погребальных мотивов. Быть может, все мои убеждения и все, что я ощущал, характерны для давно не пившего пьяницы или, в моем случае, для пьяницы, который облизывался каждый раз, когда вспоминал, как жидкость из полупрозрачной трубки медленно, капля за каплей, просачивалась в его вену. Как бы то ни было, я всегда был бы на стороне тех, кто отпустил свою душу на волю и более не обращал внимания на мнение окружающего мира.

Хотелось бы мне сказать, что все эти умозрительные потуги все-таки подсказали мне решение проблем. Ничего подобного. На рассвете, глядя, как пар поднимается над байю, как возвращается в море приливная волна под шум разводного моста на Берк-стрит, у меня все еще не было ответа на два ключевых вопроса: что произошло с Ти Джоли Мелтон и как шайка низкопробных мерзавцев умудрилась наложить грязные лапы на расписку в бурре, которую Клет Персел оплатил два десятка лет назад?

В 7:45 утра я прошел вниз по Ист-Мэйн, поднялся по длинной подъездной аллее мимо городской библиотеки и тенистого грота, посвященного матери Иисуса, вошел в боковую дверь полицейского управления и постучался к Хелен Суле. Хелен начала карьеру в должности контролера на платных автостоянках и доросла до патрульного в районе, в который входил «Дизаер Проджектс».[10] А уже после этого она стала детективом в полиции Новой Иберии. В этом городке прошли ее детство и юность. Несколько лет Хелен была моим напарником в отделе по расследованию убийств, отважно преодолевая все предрассудки и подозрения по отношению к женщинам в общем и лесбиянкам в частности. Некоторое время назад Суле стала объектом расследования отделения внутреннего контроля, и ей пришлось объяснять свои романтические отношения с конфиденциальным информатором-женщиной. Она получила три благодарности за храбрость и хорошую службу и в свое время побывала любовницей Клета Персела. И, наконец, бывало так, что Хелен и на меня смотрела с некой заинтересованностью определенного рода. И тогда, хоть и редко, мне приходилось срочно покидать ее офис и полностью посвящать себя другим занятиям в противоположном конце здания.

Я рассказал ей о проблемах Клета Персела с Вейлоном Граймзом и Биксом Голайтли, а также о вторжении Граймза в дом Элис Веренхаус. Я также поведал Хелен об исчезновении Ти Джоли и ее сестры Блу Мелтон в округе Святого Мартина.

— Дейв, независимо от того, что сделает или не сделает Клет, госпожа Веренхаус заявит в полицию Нового Орлеана на Граймза, — ответила она. — Так пусть же они делают свою работу.

— Но нет доказательств, что это был Граймз, — ответил я.

— С них станется и подкинуть доказательства.

— Знаешь, все изменилось с того времени, когда мы с тобой там работали.

Хелен взяла шариковую ручку и задумчиво прикусила ее, глядя мне прямо в лицо.

— Что там делает Клет в Новом Орлеане — это его дело. Ничего больше не хочу об этом слышать. Понял?

— Нет. Как ты думаешь, что произошло с Ти Джоли?

— Откуда я знаю, — ответила детектив, с трудом скрывая раздражение. — Ты говоришь, что видел ее в палате для выздоравливающих. А с чего ты взял, что с ней вообще что-то произошло?

На этот вопрос у меня не было внятного ответа.

— Эй, нас все еще двое в этом офисе или ты уже куда-то улетел? — спросила она.

— Ти Джоли была напугана. Она что-то говорила о центраторах.

— О чем?

— Она сказала, что боится. Сказала, что общается с опасными людьми.

— Если мы с тобой говорим об одном и том же человеке, то репутация у нее весьма сомнительная, Дейв. Плохие вещи нередко случаются с девочками, охотно снимающими трусики перед плохими парнями.

— Что за пакости ты говоришь.

— Переживешь. Это правда. Это ведь она пела в этой помоечной зайдеко-забегаловке у Байю-Биже?

— И что?

— Это место, куда мужики в костюмах и галстуках приезжают поохотиться на дичь.

— То есть ты считаешь, что она получила по заслугам?

— Очень рада, что ты снова на работе.

— Ты несправедлива к Ти Джоли.

Хелен раздраженно постучала ручкой по журналу, лежавшему перед ней на столе, ее веки подрагивали, а взгляд был обращен в никуда.

— Как бы это сказать? Хотя, знаешь, и пытаться не стану. Спасибо тебе за всю эту информацию, которая не имеет никакого отношения к преступлениям, совершенным в округе Иберия. В будущем, приятель, подавай мне все это в письменном виде, чтобы я могла на это взглянуть и подшить в мусорную корзину. Таким образом и ты, и я сэкономим кучу времени.

Прежде чем я успел ответить, Хелен отмахнулась от меня, округлила глаза и прошептала одними губами:

— Проваливай.

Бикс Голайтли был недоволен ходом дел. Не был доволен ни наездом на Персела, ни этим полоумным недоноском Граймзом, напавшим на бывшую монахиню, ни общим состоянием культурного коллапса в Новом Орлеане. Спросить его, так «Катрина» была манной небесной, смывшей с лица земли проекты социального жилья, от которых никак не удавалось избавиться. Всю эту вонючую ренессансную фигню тоже надо было бы смыть с улиц. Какое отношение эти поэты, художники-самоучки и прочая шелупонь, строящая из себя грошовых музыкантов, имели к восстановлению города? «Да это все мошенники из Голливуда, чья карьера потонула в морской пучине, пытаются засветиться на публике», — говорил он своим друзьям. «Черномазых и прочую нечисть мы отсюда выкинули, а в итоге половина этих попрошаек села нам на шею в Сан-Франциско. Не бывали там? Я однажды в парную попал в квартале, названном в честь Фиделя Кастро, а это уже говорит о том, что это за район, так вот там было две дюжины жирдяев, словно собравшихся на слет любителей сала. Дверь то ли застряла, то ли что, и я битых полчаса сквозь это мясо пробивался наружу».

Для Бикса город был безопасным и предсказуемым местом, когда находился под присмотром семьи Джиакано. Правила были известны всем: туристы получают все, что хотят. В Квартале допускаются любые пороки, кроме наркотиков. Кидалам, обрабатывавшим пьяных, ломали ходули — либо Джиакано, либо сама полиция. Ни один бар не пробивал выпивку для пьяных клиентов дважды. Шлюхи были чистыми и никогда не баловались дурью. Сутенеры не кидали клиентов своих девчонок, притворившись рассерженным мужем или братом. Карманникам, карточным шулерам и кидалам на скачках отрезали большие пальцы рук. Ни один упырь из Ибервилльских проектов не позволил бы себе ограбить туриста на кладбищах Сент-Луиса, если, конечно, не хотел смотреть на мир одним глазом. А педофилы шли рыбам на корм.

Так кого же это могло не устраивать?

До «Катрины» Биксу принадлежал продуктовый магазин на углу, на самом краю Квартала, бизнес по производству морепродуктов по ту сторону реки в Алджирсе и автомойка в Гентилли. Продуктовый магазин разграбили и разнесли мародеры, а автомойка утонула в грязи, когда прорвало дамбы, но для Бикса эти потери были несущественны. Вот бизнес по производству морепродуктов — это другое дело. Гигантские шлейфы нефти из прорывов на дне Залива залили устричные поля и креветочные территории по всему побережью Луизианы, Миссисипи и Алабамы. Бикс не только потерял свой самый прибыльный бизнес, но и утратил единственный способ отмывать незаконный доход. Вспомнить хотя бы те два крупных дельца, которые он провернул в Форт-Лодердейле и Хьюстоне — одно ограбление ювелирного принесло ему восемьдесят штук, минус сорок процентов перекупщику.

Как же так — иметь столько зелени, и не иметь места, где ее применить, кроме как закопать в саду за домом? Теперь еще этот Вейлон Граймз вломился в дом бывшей монахини и пытал ее кипятком, а «Таймз-Пикайюн» уже напечатали эту историю на первой полосе. Чем больше Бикс думал о Граймзе, тем сильнее была его злоба. Он взял мобильник с кофейного столика и вышел на балкон, набирая номер наемника. Вечернее небо розовело, ветер был одновременно и теплым, и прохладным, внизу сухо шелестели пальмовые деревья. В такой вечер он уже должен быть в городе, звонить девчонке или двум, ужинать в кафе на Сент-Чарльз, но никак не пытаться решить всю скорбь мира. И за что ему такое? Ему показалось, что краем глаза он увидел, как перекресток проехал темно-бордовый «Кадиллак» с крахмально-белым верхом.

Граймз взял трубку.

— Чего тебе? — спросил он.

— Угадай с трех попыток.

— Это кто?

— Кто это? А ты как думаешь, кретин? — рявкнул в трубку Бикс.

— На тот случай, если ты не в курсе, я неважно себя чувствую, и уже сказал тебе, что произошло, и с меня хватит уже твоего дерьма, Бикс.

— Я не ослышался? С тебя хватит моего дерьма? Знаешь, не так-то просто наложить кучу на голову спящего слона, подтереть зад его хоботом и отправиться на прогулку, как будто ничего не случилось.

— О чем это ты?

— Мне кажется, я только что видел машину Персела недалеко от моего дома.

— Это ты угрожал семье Клета, не я.

— Фишка в том, что я не собирался ничего делать.

— А Перселу откуда это знать? Большинство людей здесь считают, что у тебя крыша поехала.

— Где ты? — спросил Бикс.

— Тебе какая разница?

— Хотел отдать тебе твою долю с хьюстонского дельца. Ты в своей конуре для перепихонов?

— Ты же говорил, что перекупщик тебе не заплатил.

— Уже заплатил.

— А это правда, что ты откусил нос психиатру в «Анголе»?

— Нет, неправда, сука ты мелкая, это мой сокамерник. Хочешь знать, что я с тобой сделаю, если ты это дерьмо за собой не подчистишь?

— Говори помедленнее, я записываю, чтобы послать потом Перселу голубиной почтой твои планы касательно его семьи.

Рука Бикса, в которой он держал телефон, сжималась и разжималась. Казалось, что мобильник уже врос в его потную ладонь.

— Твоя доля двадцать штук, они тебе нужны или нет?

— Разменяй-ка свою двадцатку на пятаки и засунь их себе в задницу. Между делом еще и трахни себя, так как ни одна баба тебе точно не даст. Я тут слыхал, как парни из Арийского Братства говаривали, что ты в «Анголе» пользовался большой популярностью у педиков и клиенты к тебе в очередь вставали. Поэтому тебе никто не давал?

Прежде чем Бикс успел ответить, Граймз повесил трубку, а Бикс остался стоять, сжав телефон в руке настолько сильно, что его экран захрустел и чуть не треснул. Он почувствовал резкую головную боль, как будто кто-то забивал ему гвоздь в висок. Он попытался сконцентрироваться и выгнать из головы всех бесов, терзавших его от рассвета до заката. Какое слово вечно говорят в таких случаях? Фокус? Да, вот оно. Сфокусируйся. Он слышал ветер в пальмовых деревьях и звук трамвая, разворачивающегося для того, чтобы пуститься в обратный путь по авеню Сент-Чарльз. В Кафе на Кэрролтоне играла музыка. Из-за угла здания на мотокосилке с грохотом выехал латиноамериканец, похожий на недожаренное буррито. Косилка не имела ни мешка, ни глушителя и выбрасывала из выходного патрубка непрерывный поток скошенной травы вперемешку с кашей из пальмовых листьев и собачьим дерьмом.

— На хрен фокус, — подумал Голайтли.

— Эй, ты! Да-да, ты, латинос хренов! Да, ты! — прокричал Бикс. — Эй ты, я с тобой разговариваю!

Газонокосильщик глупо улыбнулся в сторону балкона, не снимая звуконепроницаемых наушников, и вернулся к работе.

— Думаешь, это смешно? — закипел Бикс. Он подождал, пока косильщик развернется и вновь проедет под балконом. Цветочный горшок в его руках был наполнен плотно утрамбованной землей, из которой торчал росток пальмового дерева, и по весу походил на ядро. Бикс крепко ухватился за горшок обеими руками, пытаясь рассчитать расстояние и траекторию, на мгновение представив себя артиллеристом, и метнул его в рабочего.

Голайтли не поверил своим глазам. Он не только промахнулся — в тот момент, когда он отпустил горшок, соседский пудель, которого Бикс называл Гавкающим тараканом, выбежал на газон, и их траектории с горшком сошлись в одной беспощадной точке. Пес остался лежать на траве. Газонокосильщик же спокойно сделал еще один разворот, чтобы начать новую полосу, и наехал на разбитый горшок, слежавшийся грунт и пальмовый росток, мгновенно измельчив их, и даже не заметил, что Голайтли только что попытался проломить ему голову. Бикс облегченно вздохнул, когда Гавкающий таракан неуверенно поднялся и ринулся обратно в квартиру. Если только пес не знал азбуку Морзе, Бикса никто не мог заложить.

Прежде чем Голайтли мог перезарядиться для второго залпа, он заметил, как темно-бордовый «Кадиллак» вывернул из-за угла и припарковался перед отремонтированным узким зданием барачного типа, которое теперь называлось «Книжный магазин на Мейпл-стрит». «Может это не Персел?» — подумал Бикс. Ну что горилле-альбиносу делать в книжном магазине, особенно если ее зовут Персел, если только здесь не продается порнуха или бананы? Пора завязывать с этим бардаком и понять, что к чему. Он прикрепил пистолет двадцать пятого калибра к лодыжке, натянул брюки на рукоятку и направился вниз.

Бикс Голайтли пересек улицу и занял позицию перед книжным магазином, облокотившись на крыло «Кадиллака», удобно сложив руки на груди. Через пять минут вышел Персел с парой книг в пластиковом пакете. На нем были свежевыглаженные слаксы кремового цвета, бледно-голубая рубашка с длинным рукавом и соломенная шляпа с черной лентой вокруг тульи, как будто бы он был каким-то садоводом на островах, а не алкоголиком, гонявшимся за сбежавшими из-под залога для Нига Роузвотера и Ви Вилли Бимштайна.

— Ты за мной следишь? — спросил Бикс.

— Слезь с моей машины.

— Я задал тебе вопрос.

— Если бы я за тобой следил, парковал бы я свою машину рядом с твоей конурой?

— Это не конура. Это кондоминиум. Тебе нужен Вейлон Граймз или ты приперся, чтобы на людей через окно пялиться?

— Я хочу, чтобы ты убрал своих бацилл с крыла моего «Кадиллака».

— Расслабься, мы друг друга не один год знаем, верно? Старая школа. Я не натравливал Граймза на твою секретаршу.

— А кто сказал, что это был Граймз? — спросил Клет.

— Может и не он. Я лишь говорю, что я тут не при делах.

Клет открыл водительскую дверь и бросил книги на сиденье.

— Ты угрожал моей сестре и племяннице. Думаешь, это тебе просто так сойдет с рук?

Бикс Голайтли ступил на тротуар, подальше от машины, и размял шею, как в старые времена, когда он готовился выйти из своего угла на первый раунд, чтобы сразу отправить обе перчатки в лицо противника.

— Ты алкаш, Персел, и твое слово ничего не значит. Жаль, что твоей секретарше досталось, но это на твоей совести, не на моей, — он поправил член через слаксы и сделал недвусмысленное движение в сторону Клета. — Не нравится — отсоси.

— Вот чего я не могу понять, Бикс. С чего бы это после стольких лет вы, недоумки, получаете старую расписку, которую, как вы думаете, можете использовать, чтобы украсть мой дом и мой офис? В какой убогий ум пришла такая тупая схема?

— Я уже говорил. Фрэнки Джиакано вскрыл сейф Диди Джи в качестве одолжения для кого-то.

— Кого?

— Я не знаю.

— Где был сейф?

— На дне озера Понтчартрейн. Откуда мне знать? Спроси у Фрэнки Джи.

— А вот я думаю, что ты врешь. Диди Джи держал свой тысячекилограммовый сейф прямо рядом с аквариумом, тем самым, в котором полно пираний. Не думаю, чтобы этот сейф куда-то исчез. Я проверил, кому принадлежит старое здание Диди. Парня зовут Пьер Дюпре. У него ты получил расписку?

— Все это слишком сложно.

— Бикс, у тебя не ломка случаем? Метамфетаминчик выветривается или другие проблемы?

— У меня вообще никаких проблем нет, — процедил Голайтли, наклонившись вперед и тыча пальцем себе в грудь. — Это у тебя проблема, Персел. Ты был грязным копом. Все смеялись у тебя за спиной. Как ты думаешь, почему наши шлюхи с тобой спали? Потому что так им приказал Диди Джи. Пришлось мне однажды сажать твое тело в такси у «Дос Маринос», так у тебя весь пиджак заблеван был, даром что в штаны не наложил. Ты чего это так на меня уставился?

— Я думаю, ты боишься.

— Тебя, что ли?

— Нет, кого-то еще. Думаю, ты со своими друзьями-дегенератами занялся самодеятельностью и увяз в собственном дерьме, и теперь тот, кого ты напряг, уже готов взять тебя за яйца. Так ведь? Или что-то вроде этого?

— И откуда у тебя столь светлая мысль?

— За все это время ты ни разу не вспомнил про деньги. А ведь у всех вас в голове только одна вещь — бабки. Вы и говорить больше ни о чем не можете. Ни о сексе, ни о спорте, ни о политике, ни о своих семьях. С утра до вечера вы только и делаете, что треплетесь о «зелени». Вам ее никогда не хватает, никому ни пятака не уступите, вы даже чаевые в ресторанах не оставляете, если только не надо перед кем-то выпендриться. Для вас, недоумков, жадность — это благодетель. Но ведь ты и не пискнул о тех бабках, которые, как ты говоришь, я тебе должен. У тебя что, новое развлечение в городе появилось? Что-то помимо грабежей еле передвигающихся стариканов?

— А может, я стараюсь забыть прежние обиды. Тебе нужен Граймз, я дам тебе Граймза.

— А я думал, что пацаны из Арийского Братства так не поступают.

— Сделаю для тебя исключение. Граймз заслуживает все, что только может с ним произойти. Расписку твою я тоже порву.

— Свой шанс ты уже упустил, а Граймза я и сам найду. Если я узнаю, что это ты приказал ему наехать на мисс Элис, ты не жилец на этом свете. Ну а пока что давай, придумывай, как свести свои татуировки.

— Не понял.

Клет Персел вынул из кармана слаксов небольшой диктофон и отмотал назад до момента, где Бикс говорил о том, что сделает исключение из кодекса Арийского Братства и готов заложить Граймза.

— Завтра твоя запись будет лежать на всех форумах твоих арийских сверхчеловеков.

— Братан, ты не можешь так поступить.

— Не забудь зайти в интернет с утреца, ты проснешься знаменитостью. Может, я и фоток твоих раздобуду, размещу там же. — Клет Персел сел в «Кадиллак», включил зажигание и зажал в зубах незажженный «Лаки Страйк». — Мужик, сходи к психиатру. Тебе нужна профессиональная помощь. Знаешь, прессовать тебя — все равно что жестоко обращаться с животными. Депрессию нагоняет.

— Персел, да ладно тебе. Погоди, вернись. Да ладно, мы всегда ладили. Братан, ты сам не знаешь, что творишь. Мы же старая школа, так?

Было почти десять вечера, когда Клет позвонил мне на домашний.

— Я забрался в берлогу Бикса Голайтли. Он прячет серебряные доллары внутри крышки унитаза. А дизайн квартиры, похоже, слизан с дешевого борделя.

— Ты вломился в квартиру Голайтли?

— Залез в его телефонные записи, прослушал все сообщения на автоответчике. В компьютер тоже залез. Он азартный дегенерат. За ним, наверное, полдюжины букмекеров и ростовщиков гоняется, вот почему он пытался на меня наехать. Думаю, он еще и крадеными картинами пробовал торговать. Ну, или подделками. Писал по электронной почте что-то насчет какого-то итальянского художника. Ну что такому парню, как Голайтли, знать об искусстве?

— Ты сейчас где?

— В Алджирсе. Голайтли припарковался около старого кирпичного квартирного дома. Думаю, именно здесь окопался Граймз.

— Вали оттуда.

— Нет, я собираюсь завалить эту сладкую парочку.

— Что за глупость, Клет?

— Глупость — это позволить одному из этих отморозков пытать кипятком мою секретаршу.

— А мне ты зачем позвонил?

— На тот случай, если что-то пойдет не так, хочу, чтобы ты знал, что происходит. А вот что я обо всем этом думаю. Голайтли работает на кого-то, кого боится. Он и Фрэнки Джиакано заполучили мою расписку и решили рубануть капусты по-быстрому, но кому-то это не понравилось, и теперь Голайтли под прессом на нескольких фронтах. В старые добрые времена члены семьи Джиакано вели себя как семейные люди, жили в пригороде и никогда не привлекали к себе внимание. Голайтли, Фрэнки и Граймз нарушили это правило.

— У тебя ствол с собой?

— Всегда и везде.

— Не делай того, о чем думаешь.

— Я и себе не рассказываю о том, что у меня в голове. А потому, как я могу сделать то, о чем думаю, если я не знаю, о чем? Расслабься, крепыш.

Ну и как тут поспоришь?

Клет закрыл мобильник и бросил его на пассажирское сиденье «кадди». Он припарковался за грузовиком на тенистой улице в старом жилом квартале района Алджирс, который совсем пришел в упадок и был перепрофилирован под коммерческую застройку. По ту сторону Миссисипи виднелись огни Французского квартала, черные очертания доков со стороны Алджирса и блики на маслянистой поверхности реки. Микроавтобус Бикса Голайтли был припаркован сразу за уличным фонарем на углу с подветренной стороны двухэтажного кирпичного здания. Бикс Голайтли сидел за рулем и попыхивал сигаретой, дым которой подхватывал ветер через полуопущенное стекло.

Почему Бикс не зашел внутрь? Клет недоумевал. Может, ждал, пока Граймз отправится спать? Может, он сам планировал пришить его? Вполне возможно. Для того чтобы расквитаться с кем-то, Бикс обычно нанимал киллеров, недоумков типа Граймза, но теперь именно его голос, попирающий Арийское Братство, был записан на пленку. Да и то, что он влез не в свое дело, лишь усугубляло его положение. Прикончил бы Бикс такого, как Граймз, чтобы хоть частично выправить ситуацию?

Вряд ли кто-нибудь, знающий Бикса Голайтли, задался бы этим вопросом.

Клет открыл бардачок и достал пистолет тридцать второго калибра. Давно пора было его уже выбросить — номер был выжжен кислотой, деревянная ручка обмотана изолентой, прицел спилен. Он сунул его в карман пальто, вылез из автомобиля и растворился в тени зданий вверх по улице. Он увидел, как Бикс сделал последнюю затяжку и щелчком выбросил окурок из окна. «Пора», — подумал Клет.

И тут он понял, почему Бикс оставался в своем микроавтобусе. Двое полицейских вышли из кафе на углу улицы, сели в машину и поехали через перекресток по направлению к реке. По иронии судьбы они не обратили ни малейшего внимания на микроавтобус, зато коп на пассажирском сиденье посмотрел Клету прямо в лицо. Тормозные фонари патрульного автомобиля на мгновение зажглись, затем он повернул на перекрестке, и Персел понял, что его не просто вычислили — его вычислили полицейские, считающие его своим недругом.

Он повернул обратно, сел в «Кадиллак», бросил пистолет обратно в бардачок и проехал задним ходом весь проулок, пока не вынырнул на следующей улице на расстоянии одного квартала. Во рту у него пересохло, сердце учащенно билось. Тяжело дыша, он выключил зажигание, ни на секунду не сомневаясь в правильности того, что припас для Бикса Голайтли и Вейлона Граймза.

«Остынь, — подумал он, — ты все еще можешь их завалить. Не все сразу. Верно? Верно!» — пронеслось у него в мозгу. Он подождал, пока не удостоверился в том, что патруль покинул район, затем вышел из автомобиля и отправился вверх по проулку по направлению к улице, где был припаркован микроавтобус Голайтли.

В подъезде дома было темно, пахло старым обойным клеем и ковром, который не пылесосили много месяцев. Бикс поднялся по лестнице на второй этаж, перепрыгивая через две ступеньки, подтягиваясь на перилах с гибкостью, которой позавидовала бы любая макака. Давно забытое чувство предвкушения овладело им. Пьянящая энергетика убийства уже давно превратилась в смутное, выцветшее воспоминание, как и прелести секса и кайф от выигрыша на скачках. В свое время прекрасным источником наслаждения и тайного успокоения для Бикса были внутривенные наркотики, но и от них он больше не балдел и кололся только с тем, чтобы, как говорится, не потерять форму. Это означало, что и на игле он более не чувствовал себя живым. Пороки, которые он легко мог себе позволить, стали безвкусными и неинтересными, и временами Биксу казалось, что кто-то разбил витрину его жизни и похитил из нее все самое ценное.

Голайтли прошел по коридору, тускло освещенному слабенькими лампочками в покрытых пылью гофрированных абажурах и обклеенному вздыбившимися и скукоженными от влаги обоями, и бросил взгляд на пожарную лестницу, темнеющую на фоне зарева Квартала по ту сторону реки. Он задержался перед дверью с металлической цифрой «семь», тихо вставил кредитную карточку в щель между дверным замком и косяком и вдруг понял, что дверь не заперта. Бикс вернул карточку в бумажник, положил его в боковой карман и достал пистолет, зафиксированный на лодыжке. Он повернул ручку и быстро вошел в комнату.

В комнате царила почти кромешная темнота. На стереосистеме горели цифровые часы, в спальне работал телевизор, а из динамиков доносились женские оргазмические стоны. Бикс спрятал пистолет за спиной и всмотрелся в темноту, ожидая, пока глаза к ней привыкнут.

— Вейлон! — позвал он.

Ответа не последовало.

— Это Бикс. Я немного погорячился по телефону. Старею, видать, иногда не могу себя сдержать. — Единственным звуком в комнате оставались стоны из порнофильма.

— Вейлон, что происходит?

Бикс попытался нащупать выключатель на стене, держа пистолет на уровне бедра. И вдруг его рука замерла на выключателе — из темноты проступил силуэт человека, сидящего в кресле с тканевой обивкой, небрежно держащего на коленях никелированный револьвер, отражавший красные блики цифровых часов.

— Господи Иисусе, Вейлон! — выдавил Бикс. — Ты меня так до инфаркта доведешь!

Он незаметно сунул пистолет в задний карман и вытер ладони о брюки.

— Это и есть твой траходром? Ты где баб берешь, в приюте для слепых?

Бикс ждал, когда Вейлон заговорит. Затем спросил:

— Может, ствол-то уберешь? Давай выпьем, потом спустимся к моей машине, я отсчитаю тебе твои заслуженные двадцать штук. Забудем про Персела и монахиню. Ты меня слушаешь? Ты что там, язык проглотил?

Бикс нащупал выключатель и, поколебавшись мгновение, включил свет.

Вейлон Граймз не сдвинулся с места ни на дюйм. Его правая рука лежала на барабане револьвера «Вакуэро» калибра 357. Голова была немного наклонена назад, рот слегка приоткрыт. Один его глаз уставился на Бикса, как будто он спал и был разбужен незваным гостем. Второй — от выстрела в упор утонул в глазнице, а веко висело на уровне подбородка.

Бикс наконец смог выдохнуть.

— Хм, кто пристрелил дворнягу? — выдавил он, поворачиваясь вокруг своей оси, держа пистолет в вытянутой руке. — Есть тут кто еще? Если есть, мне с тобой делить нечего. Я пришел, чтобы оплатить долг, и все. Ты меня слышал.

Он почувствовал себя дураком. Неужто у него, Бикса Голайтли, кишка тонка стала? Он проверил спальню, туалет, кухню, но признаков взлома не заметил. Он вернул пистолет в кобуру, снял полотенце с вешалки на кухне и тщательно вытер дверную ручку изнутри, после этого вышел в коридор и протер дверную ручку снаружи, после чего засунул полотенце в карман. Ничего не упустил? Не мог вспомнить. Бикс прикасался только к дверным ручкам, больше ничего не трогал. В этом он был уверен. Пора смываться, а подумать о сложностях окружающего мира можно было и после.

Он отправился вниз по лестнице и незаметно вышел из здания. Прохладный ветер обдувал его лицо и волосы, а запах реки был словно бальзам на душу. «Ну, разве может повезти больше этого?» — ликовал он. Кто-то другой выследил Граймза, и теперь он, Бикс, мог идти домой чистым человеком, причем не только в плане кидалова Персела, но и в плане монахини, а также тех двадцати штук, которые он был должен Граймзу. Деньжата ему пригодятся, чтобы оплатить пару долгов, а может, и чтобы пройти лечение от зависимости. «Спасибо, Вейлон. Никогда не думал, что ты один сможешь оказать мне столько услуг сразу. Надеюсь, тебе понравится поездка в морг в мешке для трупов».

Но кто же его пришил? Вот это вопрос на миллион. Этого говнюка ненавидели многие, включая Персела и родителей того пацана, которого убил Граймз. «М-да, может и Персел», — подумал Бикс. Граймз, похоже, знал убийцу, так как признаков взлома не было. У Граймза в конуре всегда были спрятаны два-три ствола. Должно быть, он пытался воспользоваться револьвером, который, наверное, был спрятан под подушкой кресла — Граймз попытался его достать, и схлопотал за это пулю в глаз от Персела. Если так, может, Биксу и получится все-таки выжать доллар-другой из этого чертового частного детектива или же хотя бы полюбоваться тем, как его загребут за убийство. Нет, все-таки жизнь прекрасна и удивительна!

А может, Граймза прикончила одна из его баб. Ходили слухи, что он любил подвешивать их на крюке и обрабатывать кожаными перчатками или же заставлять играть в русскую рулетку. Граймз однозначно не ценил долгосрочные отношения с женщинами. Да и плевать. Ночь была просто сказка. Время праздновать, выпить парочку коктейлей с шампанским с дамой или двумя, может, в крэпс сыгрануть в «Харрас». Этот город все еще принадлежал ему. Затем в голову ему пришла еще одна мысль. Чего же не хватает этому сценарию для «Оскара»? А что, если подбросить улики на Персела? Времени у него было навалом. Никто не найдет Граймза, пока он не начнет гнить у себя в кресле. Бикс знал одного домушника, который за пару дорожек кокса украдет что-нибудь из офиса Персела и подкинет в квартиру Граймза.

Бикс подошел к своему микроавтобусу, весело подбрасывая ключи в руке, в душе его пели херувимы. Он открыл дверь, сел, отцепил кобуру от лодыжки и запер ее в бардачке. Не хватало еще, чтобы его остановили в Алджирсе и обыскали. Он вставил ключ в зажигание, закурил и выдохнул дым через открытое окно в небо, как огнедышащий дракон.

Он не обратил внимания на человека, стоявшего в дверном проеме на другой стороне улицы. Он вышел на свет и пошел по направлению к микроавтобусу. Бикс сумел разглядеть, что на нем были красная ветровка, бейсбольная кепка «Балтимор Ориолс» и тесные джинсы, заткнутые в замшевые сапоги. Руки он держал на виду. Бикс завел двигатель, но не включил передачу — сигарета отвисла во рту, а на лице появилась натянутая улыбка, скорее напоминающая гримасу.

— Это ты, Карузо? — спросил Бикс. — Не знал, что ты в городе.

Человек не ответил.

— Повернул на мосту не в том месте, — сказал Бикс. — Вот же растяпа, я ж тут вырос и все такое. Может, кофе выпьем или там чего? Я сегодня пару сделок еще закрыть должен. Ты не поверишь, это все часть совместной благотворительной программы с торговой палатой.

Человек наклонился, как будто пытаясь понять, нет ли еще кого в микроавтобусе, затем сделал шаг назад и огляделся.

— Поехали со мной, если хочешь, — предложил Бикс. — Я состою в круглосуточном спортивном клубе. Можем в мяч поиграть. Пытаюсь вот курить бросить и еще от пары вредных привычек отказаться. Прикольно видеть тебя в Алджирсе. Я всегда жил в Квартале или в аптауне, тут мне никогда не нравилось. Если это не Квартал и не Сент-Чарлъз, это не Новый Орлеан. Это как Мускоги, Оклахома, знаешь, про это отморозки всякие с Мерле Хаггард песни слагают. Залазь, прокатимся по мосту. С моста огни города особенно красивы. Ты бы мне звонил, когда приезжаешь в Новый Орлеан. Я знаю все злачные места, а они, как ты понимаешь, не отмечены ни в одном путеводителе. Хочешь увидеть дом, где жил тот писака, который все про вампиров калякал? Могу показать тебе крышу, где снайпер прикончил всех тех людей в Квартале. Я в этом городе родился и вырос. Я тот, кто тебе нужен. Поверь мне, Карузо, Алджирс — говно. Ну, на хрена тебе тут ошиваться?

Бикс Голайтли засунул в рот еще одну сигарету, не услышав ни слова в ответ, забыв про ту, что он оставил в пепельнице. Сигарета в его рту подпрыгивала на нижней губе, пока он говорил и говорил, а его чувство собственного достоинства медленно вытекало через подошвы туфель.

Вдруг Голайтли почувствовал, что мотор в его груди захлебнулся и встал. Он взглянул на бардачок, где был заперт пистолет, и замолчал. Бикс поднял глаза на фигуру, все также стоявшую у окна, и вытащил незажженную сигарету изо рта. Он снова начал говорить, но слова не складывались в предложения. Голайтли собрал всю влагу во рту, сглотнул и попытался начать снова. Он словно услышал свои собственные слова со стороны и поразился спокойствию, звучащему в них:

— Надо было бы тебе приехать к нам на Марди Гра. Как говаривал Вулфман Джек, веселье такое, что аж уши заворачиваются.

Человек поднял пистолет двадцать второго калибра с глушителем, держа его обеими руками, и выстрелил три раза Биксу в лицо — две пули в лоб и одну в рот, разрезав его сигарету пополам. Гильзы звякнули об асфальт, как маленькие колокольчики.

Стрелок наклонился и поднял гильзы столь же бесстрастно и аккуратно, сколь другие поднимают монеты, упавшие на песок пляжа. С дальнего конца проулка Клет наблюдал, как неизвестный прошел вниз по улице в конусе света уличных фонарей и исчез в темноте. Ветровка стрелявшего напомнила ему куртку Джеймса Дина в фильме «Бунтарь без причины». Затем стрелок вдруг повернулся, вернулся к фонарю и, похоже, на мгновение всмотрелся в проулок с неуверенностью или в замешательстве. Клет глубже отошел в проулок, сжав свой тридцать восьмой калибр в руке так, что бороздки рукоятки впились ему в ладонь, а сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из горла. Он вжался в кирпичную стену, задыхаясь от запаха собственного тела, и почувствовал, как холодный пар окутывает его сердце. Кровь настолько громко стучала в ушах, что он не был уверен, сказал стрелок что-нибудь или нет. Затем он услышал, как убийца пошел прочь, насвистывая мелодию. Это что, «Техасская роза»? Или он теряет рассудок?

Глава 05

В пять утра следующего дня «кадди» Клета, покрытый капельками пота утренней росы, подъехал к моему дому. Я слышал шаги Персела по гравийной дорожке под навесом на задний двор. Пока я отключил сигнализацию и открыл заднюю дверь, он уже сидел на ступеньках. Дубы и заросли ореха-пекана были едва различимы в тумане, наступающем со стороны Байю-Тек. Клет рассказал мне обо всем, что произошло в Алджирсе.

— Ты отправился в квартиру Граймза после того, как грохнули Голайтли? — спросил я.

— Я ничего не трогал.

— И Граймз отдал концы с пушкой в руке?

— М-да, наверное, он впустил не того парня и не осознавал свою ошибку, пока не стало слишком поздно.

— Так зачем ты залез к нему в квартиру?

— Граймз пытал мою секретаршу. Почему было не навестить его?

— Ты не заявил в полицию о перестрелке?

— Я позвонил из телефона-автомата и сообщил, что слышал звуки выстрелов.

— И сделал это позже?

— Ну да.

— Что-то тут не клеится, Клет. У тебя же был ствол, когда ты прятался в проулке?

— Я же говорил.

— Но ты не попытался остановить стрелка?

— А ты что, готов словить пулю за Бикса Голайтли?

Клет всматривался в туман, его большие руки покоились на коленях, плоская шляпа была надвинута на глаза, а живот нависал над ремнем. Он взял на руки Снаггса и начал салфеткой чистить его лапы от грязи, измазав глиной свои слаксы и спортивную куртку.

— Что-то ты не договариваешь, — вымолвил я.

— Типа чего?

— Говоришь мне, что просто застыл на месте?

— Этого я не говорил. Я просто не стал вмешиваться в судьбу Голайтли, вот и все. Он родился негодяем и отдал концы как негодяй. Без него мир стал лучше.

— Клет, но это делает тебя свидетелем убийства.

— Чего ты от меня ждешь? Я рассказал тебе, что произошло. Тебе не понравилось то, что ты услышал, и ты переложил проблему обратно на меня. У тебя поесть что-нибудь есть?

— Думаю, найдется.

— Думаешь? — спросил он, отпуская Снаггса.

— Зайдем внутрь. Поджарю яйца с беконом.

Он снял шляпу и потер лоб так, словно хотел стереть с него морщины.

— Просто кофе, — сказал он. — Что-то не жарко здесь.

— Мышцу потянул или что?

— Нет, не это.

— Как я могу тебе помочь, если ты не договариваешь?

— Я думал, что этой осенью мы с тобой снова отправимся на рыбалку. Как в старые добрые времена, когда мы ловили зеленую форель к северу от залива Баратария. Новый Орлеан — это единственное место на Земле, где люди называют окуня зеленой форелью. Славно, правда?

— Кто этот стрелок, Клет?

В 7:45 утра я поехал в офис, а Клет отправился в коттедж, который он снимал в мотеле вниз по каналу. В 11 утра я позвонил Дэну Магелли из полицейского управления Нового Орлеана и спросил, есть ли у него что-нибудь насчет двойного убийства в Алджирсе.

— Откуда ты знаешь, что мы что-то накопали? — поинтересовался он.

— Слухи ходят, — ответил я.

— Завалили Бикса Голайтли и шпану по имени Вейлон Граймз. Пока что нет ни гильз, ни отпечатков. Похоже на заказное убийство. Аноним звонил с телефона-автомата и сообщил о перестрелке.

— А почему ты думаешь, что это заказуха?

— Ну, помимо того, что стрелок забрал свои гильзы, он, скорее всего, пользовался двадцать вторым или двадцать пятым калибром с глушителем. Профи любят небольшой калибр, потому что пуля рикошетит внутри черепной коробки. А тебе кто сказал о стрельбе, Дэйв?

— Так, шепнули на ухо.

— Кто именно?

— Да может, тот же самый парень, что звонил насчет стрельбы. Он сказал, что стрелок был одет в красную ветровку, бейсболку «Балтимор Ориолс» и джинсы, заправленные в замшевые сапоги. Он сказал, что Голайтли называл его Карузо.

— В кондоминиуме Голайтли мы уже побывали. Сосед говорит, что какой-то парень, очень напоминающий Клета Персела, ошивался около кондоминиума прошлой ночью. Парни, что вы там задумали?

— Да ничего особенного. Здесь, на Байю-Тек, жизнь ну очень уж скучна.

— А вот я думаю, что ты врешь.

— Ты хороший человек, но никогда больше не говори со мной в этом тоне, — ответил я.

— Ты скрываешь информацию об убийстве, — заметил он.

— Ты когда-нибудь слышал о наемнике по имени Карузо?

— Нет. А если я не слышал, то и никто здесь не слышал.

— Может, в городе новый игрок?

— Иногда, когда люди едва не лишаются жизни, они начинают думать, что не должны следовать тем правилам, которым подчиняемся все мы. Передай эти слова Перселу.

— Он лучший коп из всех, когда-либо служивших в полиции Нового Орлеана.

— Ага, был, пока не пришил федерального свидетеля и не свалил из страны вместо того, чтобы ответить за свой поступок.

Я повесил трубку. К полудню мои полставки закончились. Я отправился домой пешком под навесом из ветвей черных дубов, образующих арку над Ист-Мэйн. Золотое сияние солнца пробивалось сквозь листву, ветер гонял испанский мох, а осеннее небо Луизианы было столь тугим и идеально голубым, что напоминало выгнутую керамическую чашу. Молли была у себя в офисе у байю, где она работала в благотворительной организации, помогающей рыбакам и мелким фермерам восстановить свои дома и свой бизнес. Алафер занималась вычиткой макета своей первой новеллы, сидя за нашим столиком для пикников из красного дерева на заднем дворе, а Треножка и Снаггс сидели, как статуэтки-книгодержатели, по противоположным краям стола. Я приготовил сэндвичи с ветчиной и луком, кувшин чая со льдом и сел рядом с ней.

— Тебя Пьер Дюпре нашел? — спросила она.

— Он что, звонил?

— Нет, заходил минут тридцать назад.

— И что ему было нужно? — спросил я.

— Он не сказал. Кажется, он куда-то торопился.

— Дюпре принадлежит здание в Новом Орлеане, где раньше располагалась штаб-квартира Дидони Джиакано. В том здании был сейф, где находилась старая долговая расписка Клета по карточной игре. Клет Персел уплатил долг, но парочка недоумков наложила лапу на расписку и попыталась забрать у него офис и квартиру. Ты что-нибудь знаешь о Дюпре?

— Встречала его на паре вечеринок. Вроде приятный парень, — ответила Алафер. Она откусила сэндвич и старалась не смотреть мне в глаза.

— Продолжай, — сказал я.

— Как художник он пользуется большим коммерческим успехом. Я же думаю, что он скорее продавец, нежели художник, но в этом нет ничего плохого.

— Нет?

— Ему принадлежит рекламное агентство, Дэйв. Этим он зарабатывает себе на жизнь. Не всем же нам быть Винсентами ван Гогами.

— Скажи мне, когда ты впервые написала строчку лжи в своем романе?

Дочь невозмутимо сделала глоток чая со льдом, ветер ворошил страницы ее новеллы.

— Ответ в том, что ты не написала ни единой лживой строчки, — ответил я себе.

У нее была чистая кожа, скорее темная, чем светлая, иссиня-черные волосы, как у индейца, а черты лица и блеск глаз просто прекрасны. Мужчинам было трудно не смотреть в ее сторону, даже когда их сопровождали жены. Я с трудом мог поверить в то, что это та самая маленькая девочка из Эль-Сальвадора, которую я вытащил из затонувшего самолета, разбившегося у Юго-Восточного пролива.

— А вот и Пьер Дюпре собственной персоной, — сказала она.

Желтый, как канарейка, «Хаммер» с огромной хромированной решеткой радиатора подъехал к дому. Через затемненные окна я видел, как водитель говорит с кем-то по мобильному и играет с чем-то на приборной панели. Я вышел из-под навеса и подошел к окну со стороны водителя. У Пьера Дюпре были густые черные волосы, блестевшие, как воронье крыло. Ростом он был не ниже двух метров, и лицо его было бы красивым, если бы не размер зубов. Они были слишком крупны для его рта и в комбинации с его габаритами создавали впечатление, что, несмотря на костюмы, сшитые по специальному заказу, и хорошие манеры, его тело едва сдерживало скрытые физические аппетиты, энергию и порывы, о которых остальные могли только догадываться.

— Простите, что разминулся с вами ранее, мистер Робишо, — сказал он через окно.

— Заходите, — ответил я.

Дюпре бросил в рот мятный леденец и обратился ко мне:

— Я опаздываю, но хотел бы поговорить о мистере Перселе. Он звонил мне в офис дважды в отношении какой-то расписки. В сообщении он сказал, что она была в сейфе, унаследованном мною от предыдущего арендатора здания и теперь, соответственно, принадлежащем мне. Я избавился от того сейфа много лет назад. Просто хотел сказать об этом мистеру Перселу.

— Ну так скажите.

— Я пытался, но он не отвечает на мои звонки. Мне пора возвращаться в Новый Орлеан. Вы передадите ему?

— Вы знаете парня по имени Бикс Голайтли?

— Нет, но что за имечко!

— А как насчет Вейлона Граймза или Фрэнки Джиакано?

— Все в Новом Орлеане помнят семью Джиакано. Ни с кем из них я лично знаком не был. Мне действительно пора бежать, мистер Робишо. Заезжайте как-нибудь на плантацию в Жеанеретт или ко мне домой в Гарден-Дистрикт. Захватите с собой Алафер, был бы очень рад снова увидеть ее. Она все еще пишет?

На последнем предложении он завел двигатель и сдал задним ходом на улицу, улыбаясь, словно его действительно интересовал мой ответ. Он проехал мимо «Шэдоус» и нырнул в деловой квартал.

Я попытался оценить то, что только что произошло. Человек, сказавший, что хочет передать сообщение, заезжал ко мне домой ранее, но не удосужился навестить меня в офисе, хотя знал, что именно там меня можно было найти. Затем он вернулся к моему дому, передал сообщение, не переставая говорить о том, что у него совсем нет на это времени. А после этого уехал, не сообщив ничего существенного, кроме того, что ему принадлежат два дорогих дома, куда нас пригласили без назначения официальной даты визита.

Я решил, что Пьеру Дюпре действительно место в рекламном бизнесе.

Хелен Суле позвонила мне домой утром в субботу.

— У нас поплавок обнаружился в округе Святой Марии, — сообщила она.

— Убийство? — спросил я.

— Пока не знаю. Старею я что-то для этой работы. В любом случае, ты мне там нужен.

— Может, пусть ребята из Святой Марии этим займутся?

— Один из помощников шерифа опознал жертву, это Блу Мелтон, сестра Ти Джоли.

— Блу утонула?

— Не исключено, что она замерзла до смерти.

— Что?!

— Блу Мелтон плавала в болоте в огромном куске льда. Температура воды минус 21 градус. Помощник шерифа сказал, что ее глаза были открыты, как будто она пыталась что-то сказать. Я заеду за тобой через десять минут.

Поездка на заболоченную южную оконечность округа Святой Марии заняла не много времени, но географическое расстояние между округом Святой Марии и прочими округами было не сравнимо с исторической дистанцией между этим местом и двадцать первым веком. Округ всегда был известен как некое феодальное владение, принадлежащее и управляемое одной семьей с огромным состоянием и политической властью. Плантации сахарного тростника и заводы по его переработке здесь были самыми производительными во всем штате, а предложение черной и бедной белой рабочей силы ассоциировалось скорее с довоенной экономикой и менталитетом. Нефтяные и газовые скважины, пробуренные на болотах, продолжали приносить столь неожиданный доход, и это, казалось, было подарком некой божественной силы, хотя его получатели и не страдали христианскими порывами поделиться богатством с ближними. Неимущие жили в казенных домах, думая и поступая так, как им приказывали. Ни один суд, священник, полицейский, газетчик или политик не осмеливались спорить с семьей, которая управляла округом Святой Марии. Любой историк, изучающий структуру средневекового общества, счел бы это место моделью, перенесенной прямиком из средневековья.

Мы ехали в патрульной машине Хелен по двухполосному шоссе среди затопленных эвкалиптов, ив и кипарисов, в окружении солнечных зайчиков, пробивающихся сквозь навес из деревьев и танцующих на воде, черной в тени и затянутой тонкой пленкой морских водорослей, напоминающих зеленые кружева. Дорога неожиданно закончилась на небольшом мысе на запятнанном нефтью пляже у неглубокой соленой бухты, продолжающей Мексиканский залив. Шериф округа Святой Марии, два его помощника, эксперт-криминалист, патологоанатом и два санитара уже были на месте. Они стояли полукругом с пустым выражением лица людей, которые только что поняли, что их профессиональная подготовка и опыт, возможно, здесь бесполезны. Они одновременно подняли на нас взгляд, словно выпивохи, допоздна засидевшиеся в баре и посматривающие на дверь при каждом ее открытии, как будто входящий может изменить безысходность, пронизывающую всю их жизнь.

Шериф округа Святой Марии не был плохим человеком, но и хорошим я бы его не назвал. Он был худ, высок, носил ковбойские сапоги, одежду, чем-то напоминавшую вестерны, и ковбойскую шляпу с короткими полями. Он производил впечатление законника из гораздо более простых времен. При этом в глазах шерифа всегда была видна тень осторожности, особенно когда кто-то спрашивал или просил его о чем-то, в чем могли быть замешаны имена людей, которым он служил и боялся до одури. И, безусловно, в круг лиц, которых он откровенно не любил, была Хелен Суле — может, потому, что она лесбиянка, а может, потому, что она — женщина на руководящей должности. Было заметно, что он несколько раз порезался, когда брился в спешке, и я подозревал, что обнаружение тела Блу Мелтон серьезно подпортило ему выходной день. Шерифа звали Сесил Барбур.

— Спасибо за то, что связались с нами, — сказала Хелен.

— Не стоит благодарности, это не я связался с вами. Это сделал мой помощник, причем без моего ведома, — процедил Барбур. Помощник невинно всматривался в залив, сложив руки на груди.

— Этого я не знала, — ответила Хелен.

— Мой помощник — родственник ее дедушки, и говорит, что детектив Робишо наводил о ней справки. Вот почему он связался с вами, — пояснил Барбур. — Загляните в лед. Это Блу Мелтон, детектив Робишо?

— Да, сэр, это она, — ответил я. — Быть может, хотя бы прикрыть ее тело?

— Зачем это? — спросил Барбур.

— Затем, что она раздета и так уязвима в своей смерти, как не должен быть ни один человек, — ответил я.

— Нам придется ее разморозить, прежде чем увозить. Возражения будут? — спросил шериф.

— Это ваш округ, — ответил я.

Я отошел к кромке воды и вгляделся в южный горизонт, повернувшись спиной к шерифу. Я не хотел, чтобы он видел выражение моего лица или прочел мысли, которые, вероятно, выдавали мои глаза. Шумел прилив, и мертвый коричневый пеликан, символ штата Луизиана, перекатывался в пенистой жиже, покрытый нефтью. Я чувствовал, как самопроизвольно сжимается и разжимается правая рука. Я поднял камешек и швырнул его в воду. Во рту у меня пересохло, как будто бы я только что проснулся после славной попойки, сердце выпрыгивало из груди, а шум ветра казался громче, чем всегда, напоминая многократно усиленный гул в морской раковине. Я обернулся и посмотрел на Барбура. Он переключил внимание обратно на тело Блу Мелтон. Девушка была заморожена в глыбе льда размером с ванну. Соленая вода, солнце и тепло, сохранившееся в песке, растопили глыбу до размера не больше обувного шкафчика. Ее золотые волосы, синие глаза, маленькие груди и соски покоились под слоем не толще дюйма морозного стекла. Пепел с дымящейся сигареты шерифа падал прямо на лед.

— Дэйв прав, заметил патологоанатом. Он был неразговорчивым человеком, предпочитавшим соломенные садовничьи шляпы, красные подтяжки и синие рубашки с длинным рукавом, застегнутые на запястьях. — Эта бедная девочка пережила достаточно насилия. Избавьтесь хотя бы от части льда, положите ее на каталку и накройте, бога ради.

Несколькими мгновениями позже я остался с патологоанатомом один на один.

— Видел что-нибудь подобное раньше?

— Никогда, — ответил он.

— Как ты думаешь, с чем мы тут имеем дело? — спросил я.

— Она была заперта в большом морозильнике при температуре намного ниже нуля. Возможно, в автомобильном рефрижераторе. Узнать, сколько она провела в воде, невозможно. Лед создает собственный микроклимат и температурные зоны. Возможно, мне удастся примерно определить время смерти, но не знаю, насколько надежной будет оценка.

— Вам лучше на это взглянуть, — позвала нас санитарка. Она провела рукой в перчатке по льду, едва покрывавшему лицо Блу, стерев талую воду и кристаллы льда, как стирают снег с лобового стекла машины. Солнечные лучи, вероятно, растопили и увеличили в размерах содержимое глыбы льда и создали пузырь воздуха и воды, который колыхался вокруг головы Блу Мелтон, как желе.

— У нее что-то в горле. Похоже на кусок красной резины.

В глубине души я был рад, что тело Блу Мелтон прибило к берегу в округе Святой Марии, а не в округе Иберия, потому как иначе мне пришлось бы уведомлять дедушку о ее смерти. Всю остальную часть дня я пытался забыть лицо Блу, ее волосы, руки, напоминавшие эмбрион, и крохотные ноги, запертые внутри ледяного куска, который словно выпилили из айсберга. Вряд ли сестре Ти Джоли было больше семнадцати. Что за человек мог сделать такое с молоденькой девушкой? К сожалению, я знал ответ на этот вопрос. Среди нас хватает садистов, ненавидящих женщин, причем их гораздо больше, чем думает большинство из нас. И как же они здесь оказались? Ответ прост: наша система зачастую дает им зеленый свет.

Я молился, чтобы она не утонула и не погибла от гипотермии. Я молился, чтобы ангелы были с Блу Мелтон в тот момент, когда она умирала. Я молился, чтобы она услышала эхо доброго, любящего голоса из детства, прежде чем кто-то украл ее жизнь. Большую часть того дня я молился, чтобы она нашла справедливость и чтобы человек, намного лучший, чем я, свершил правосудие для нее и, возможно, для ее сестры, поскольку боялся, что я сам уже был не в состоянии выполнять ту работу, которой занимался большую часть моей сознательной жизни.

В воскресенье утром мне позвонил патологоанатом.

— Я в медицинском центре Иберии, только что закончил вскрытие. Хотелось бы, чтобы ты сюда подъехал, — проговорил он в трубку.

— Что ты хочешь мне сказать?

— Вопрос скорее в том, что я хочу тебе показать, а не сказать.

— Ценю твое почтение, но ты, прежде всего, подчиняешься шерифу Барбуру.

— Две недели назад мы с женой ужинали в Лафайетте. Так получилось, что Барбур сидел за соседним столиком и на его руке красовались часы «Ролекс». Я так подозреваю, что стоили они не одну тысячу долларов. Я вот пытался сообразить, как же мне скопить на такие хорошие часы на мою зарплату. К сожалению, так и не смог придумать. Так ты приедешь или нет?

Медицинский центр Иберии находился всего в десяти минутах езды и располагался за линией дубов и пальм, неподалеку от разводного моста, у которого канал Нельсона впадал в Байю-Тек. В этом самом месте в апреле 1863 года простые луизианские парни организовали в зарослях ореха жидкую линию обороны в провалившейся попытке остановить наступление войск генерала Бэнкса на южную часть штата. Епископальная церковь на Мэйн превратилась в полевой госпиталь для раненых и умирающих, а солдаты Союза грабили и жгли город и получили санкцию насиловать чернокожих женщин. Вверх по байю в Сент-Мартинвилле католический священник, пытавшийся приютить женщин в своей церкви, был почти забит до смерти теми же самыми солдатами. Все эти события действительно происходили, хотя упоминания о них в исторических книгах, посвященных Гражданской войне, крайне редки.

Патологоанатом ждал меня в зале, где обычно проводились вскрытия. На нем был непромокаемый фартук, весьма напоминающий фартук мясника, надетый на шею и завязанный вокруг талии. Блу Мелтон лежала на столе из нержавеющей стали, оснащенном сливом и промывочным механизмом. Она была накрыта простыней, из-под которой выглядывала щека, один глаз и локон волос. Кожа ее посерела, а на местах, где ткань соприкасалась с костью, стала перламутровой.

— Она умерла не от гипотермии, асфиксии или травмы. Причина ее смерти — массивная передозировка героина, — сказал патологоанатом. — При этом не думаю, что она была наркоманкой. На ее теле один-единственный след от укола, а в системе лишь один наркотик. Я думаю, его вкололи, пока Блу была еще в воде, или же ее погрузили в воду сразу же после инъекции. Я подозреваю, что умерла она в одиночестве.

— Почему так?

Патологоанатом взял поднос со стола и показал мне его содержимое.

— Этот красный воздушный шарик я нашел у нее во рту, — сказал он. — На нем следы героина, а внутри был небольшой кусок бумаги. Чернила сильно расплылись, но, думаю, ты сможешь прочесть надпись.

Пинцетом он поднял кусочек бумаги с подноса и аккуратно уложил его на край прозекторского стола. На глаза у меня навернулись слезы, когда я прочел слова, написанные Блу Мелтон.

— Можешь определить время смерти? — спросил я.

— Я бы сказал, что она мертва не менее трех недель. Но это навскидку. Храбрая девчонка. Даже не знаю, как ей это удалось.

Я не мог отвести глаз от послания Блу Мелтон: «Моя сестра еще жива». Я не мог сконцентрироваться на том, что говорил мне патологоанатом, и попросил его повторить.

— Сложно сказать, что произошло, но, скорее всего, вколотый ей героин был из шарика, который она пыталась проглотить. С учетом количества наркотика, ударившего по ее сердцу, ей пришлось приложить нечеловеческие усилия, чтобы написать эти слова на листке бумаги, вложить его в шарик и попытаться проглотить. Когда люди умирают, особенно в ее обстоятельствах, они, как правило, не думают о благополучии других. Ты ее знал?

— Я частенько видел ее в магазине, где она работала. Я знал ее сестру, Ти Джоли.

— Певичку?

— Она была больше, чем просто певичка.

— Не понимаю тебя, — ответил он.

Я начал было объяснять, но затем решил оставить свои мысли при себе. Я сел за руль своего пикапа и отправился домой, где долго сидел на складном стуле в тени у канала. Я смотрел, как водяной щитомордник, извиваясь, выбрался из воды и повис на ветке кипариса на расстоянии меньше двух метров от меня. Тихо шелестя чешуей, он обвился вокруг ветки, видимо, осматривая окружающий мир своими маленькими глазами размером с мелкую дробь. Я поднял сосновую шишку и швырнул в него, целясь в голову, но змея проигнорировала меня, вытянула хвост из воды и устроилась поудобнее в ветвях, на которых листья в ожидании зимы уже превращались из зеленых в солнечно-желтые.

Глава 06

В правоохранительной практике существуют три непреложных истины: большинство преступлений остаются безнаказанными; большая их часть раскрывается не посредством использования криминалистических улик; львиную долю информации, благодаря которой плохие парни отправляются за решетку, поставляют информаторы.

Я не мог помочь Блу или Ти Джоли Мелтон, но, быть может, был в состоянии что-нибудь сделать в отношении убийства Бикса Голайтли и того факта, что Клет Персел стал его свидетелем и, вероятно, вскоре полиция откроет на него сезон охоты. Я был уверен в том, что Клет скрывал личность убийцы, хотя и не понимал, зачем и почему. Куда человеку в Новом Орлеане отправиться за информацией, которую не печатают в телефонном справочнике?

Лучшим источником информации в Новом Орлеане из всех, что я когда-либо использовал, был бывший карточный шулер в стрип-клубе на Бурбон-стрит, известный как Джимми Пятак. Кличку свою он получил за то, что, сделав один лишь телефонный звонок, он мог нарыть всю интересующую вас информацию, будь то игра в карты, или поддельные деньги по двадцать центов за доллар, или слиток золота из Акапулько. В том же, что касается подпольного мира, он был мелким правонарушителем и никогда не крысятничал. Приключения себе на задницу он находил, как правило, из-за своего странного характера ирландского пацана из съемного жилья времен Великой депрессии, для которого ненормальность и жизнь на краю были столь же естественны, как восход и заход солнца для природы.

Когда ураган «Катрина» ударил по городу, у Джимми был дом в квартале Святого креста в Девятом округе. Вместо того чтобы подчиниться приказу о принудительной эвакуации или хотя бы слушать новости, Джимми смотрел порнуху по кабельному тем утром, когда «Катрина» разбушевалась в городе. Когда приливная волна разнесла его дом в щепки, Джимми вскарабкался на гигантскую автомобильную камеру в трусах в цветочек, с зонтиком, ящиком пива, плейером и полудюжиной косяков в полиэтиленовом пакете, и тридцать шесть часов плавал по волнам. Он поджарился до корочки, его чуть не переехал патрульный катер береговой охраны, и закончил он свое путешествие в ветвях дерева в округе Плаквемайнс.

Эксцентричность Джимми, однако, была ничем по сравнению с поведением его закадычного друга и партнера по бизнесу Конта Корбоны, также известного как Барон Белладонна. Конт носил черный плащ, фиолетовую фетровую шляпу с широкими полями, а его лицо смахивало на кусок железнодорожного рельса, поставленного вертикально. Конт сбрил себе брови и обожал рок-н-ролльных певичек, которые, по его мнению, жили под озером Понтчартрейн. Когда его спрашивали, откуда он знал про девок, живущих под озером, Конт объяснял, что ежедневно общается с ними через сливное отверстие в туалете. Последнюю его подружку по туалетной переписке звали Джоан Джетт.

Закончив работу в полдень в понедельник, я отправился в Новый Орлеан, чтобы навестить Джимми и Конта в их магазинчике книг и вуду-барахла неподалеку от Дофин и Бэрракс. Несмотря на «Катрину», окна магазина выглядели так, как будто их не мыли с падения города под натиском войск Союза в 1862 году. Полки и широчайший спектр никому не нужных книг на них были покрыты патиной пыли, которую Джимми перепихивал с места на место метелкой из перьев. За книгами стояли коробки с раскрашенными вручную черепашьими панцирями и банки с маринованными ящерицами, змеями, яйцами и крокодильими лапами. На задней стене красовался безвкусный портрет Марии Лаво, королевы вуду Нового Орлеана.

— Джимми, знаешь что-нибудь про то, как грохнули Бикса Голайтли? — спросил я.

— Знаю, что никто по нему особо не горевал, — ответил Пятак. Он сидел за прилавком рядом с красивейшим антикварным латунным кассовым аппаратом, потягивая лимонад из бутылки. Его лицо было покрыто нездоровыми красными прожилками, волосы были белы, словно зефир, а живот угрожающе нависал над ремнем.

— Помнишь ту песню Луи Примы? Как она там… «Буду стоять бухой на углу, когда мимо пронесут твой труп»?

— Есть ли слухи, за что его прикончили?

— Он состоял в Арийском Братстве, а это на всю жизнь. Скорее всего, разозлил не того парня, или что-то в этом роде.

— Вейлона Граймза пристрелили в ту же ночь — может быть, тот же самый киллер. Граймз не состоял в братстве.

— Ходили слухи, что Бикс занялся каким-то новым рэкетом, причем, скорее, в пригородах. Говорили также, что он прыгнул выше головы, что он, Фрэнки Джиакано и Вейлон Граймз решили свести счеты с Клетом Перселом и при этом срубить капусты. С Перселом говорил?

— Клет этого не делал, Джимми.

— А кто парню кабриолет бетоном залил? Кто другому парню в рот затолкал бильярдный шар? Кто притащил дом на колесах третьего парня на разводной мост и там его спалил? Ну-ка дай подумать.

— Ты ничего не слышал о новом наемном убийце в городе по имени Карузо?

— Ну, всегда появляются новые таланты. Читал книжки про вампиров? Только что целую гребаную библиотеку этих книжонок прикупил. Так вот, когда вампиры спать ложатся, выползает прочая нечисть. Я-то знаю.

— И откуда этот новый талант? — спросил я.

— Начинается с буквы «м». То ли Майами, то ли Мемфис. А может, и Миннеаполис. Не помню. Ни к чему мне такие вещи знать.

Я бросил взгляд в глубь магазина. Конт пытался вымести облако пыли через дверь во двор, покрытый темной зеленой плесенью и разбросанным мусором.

— Он принял свои лекарства, и у него все в порядке. Оставь его в покое, Дэйв, — произнес Джимми.

— Конт — это настоящий гений, даром что страдает аутизмом, Джимми. Все, что он видит и слышит, записывается на компьютерный чип.

— Да, знаю, но мне не нравится, когда ему придумывают прозвища типа «гений-аутист». Он в свое время съел слишком много наркоты, но это не значит, что он дебил.

— Сам у него спросишь, или это сделать мне? — задал я очередной вопрос.

Джимми вылил остатки лимонада в раковину и засунул в рот спичку.

— Эй, Конт, слышал что-нибудь про нового механика в городе? — крикнул он.

Парень прекратил подметать и уставился на метлу. На дворе моросил дождь, и ветер задувал мелкую водяную пыль в дом, которая оседала на его шляпе и маленьких бледных руках. Он поднял глаза и посмотрел на меня, озадаченный не то вопросом, не то тем, кто я такой.

— Я Дэйв Робишо, Конт, — сказал я. — Мне нужна твоя помощь. Я ищу киллера по имени Карузо.

— Карузо? Да, я знаю это имя, — ответил Конт и улыбнулся.

— В Новом Орлеане?

— Думаю, да.

— Где? — спросил я.

Мой собеседник покачал головой.

— На кого он работает? — продолжил я.

Конт не ответил, но так и не отвел взгляда от моего лица. Его зрачки играли цветам и, присущими лишь глазам ястреба.

— Так что насчет имени Карузо? Это кличка? — спросил я.

— Это что-то значит.

Я ждал, что он продолжит, но Конт молчал.

— Что это значит? — не выдержал я.

— Как оперный певец.

— Я знаю про оперного певца. Но почему этого парня так называют?

— Когда поет Карузо, все в театре умолкают. Когда он уходит, они остаются в своих креслах.

— Как ты думаешь, где я могу его найти? Это очень важно, Конт.

— Говорят, что он сам тебя находит. Я слышал, что ты сказал обо мне. Я такой потому, что я умный. Люди произносят передо мной такие вещи, какие они не сказали бы ни перед кем иным. Они не знают, что я умный. Поэтому они смеются надо мной и придумывают прозвища.

Он вымел облако пыли в дождь и последовал за ним во двор, закрыв за собой дверь.

Я почувствовал, что заслужил этот упрек.

Было три часа пополудни, и у меня оставалось время сделать еще одну остановку до возвращения в Новую Иберию, до нее было всего два часа на машине, если ехать через Морган-сити. Старый офис Диди Джиакано, тот самый, где он держал кишащий пираньями аквариум. Контора располагалась на Саус-Рампарт неподалеку от Квартала и сразу за байю. Это было двухэтажное здание, построенное из мягкого пестрого кирпича, с железным балконом и колоннадой. Одна из боковых стен была обожжена пожаром, и здание имело одинокий, поношенный вид, который не скрашивали даже горшки бугенвилии, каладиума и филодендрома на балконе.

Внутри офис был полностью переделан. Бежевый ковер толщиной сантиметров пять, на белых с сероватым оттенком стенах картины средиземноморских деревень и цветные фотографии морских нефтяных платформ в стальных рамках, над одной из них в ночное небо вырывался факел пламени. Девушка в приемной сказала мне, что Пьер Дюпре у себя дома в Женеаретте, но в офисе был его дед, который, возможно, мог бы мне помочь.

— Знаете, на самом деле меня интересует сейф, который здесь когда-то стоял, сказал я. — Я собираю исторические и памятные вещи. Это был огромный шкаф, и находился он вот в этом углу.

— Я знаю, о чем вы говорите, но здесь его больше нет. Мистер Пьер вывез его отсюда, когда мы настилали новые ковры.

— А где он сейчас? — спросил я.

Девушка сморщила лоб, пытаясь вспомнить. Она была весьма привлекательной блондинкой, лет двадцати с небольшим, с искренним лицом и глазами, полными благодушия.

— Извините, но я не помню. Думаю, его забрали грузчики.

— А как давно это было?

— Месяцев пять или шесть назад. Вы хотели его купить?

— Не думаю, что смог бы это позволить, просто хотел на него взглянуть.

— Как, вы сказали, ваше имя?

— Дэйв Робишо, из полицейского управления округа Иберия.

— Я скажу мистеру Алексису, что вы здесь. Это дедушка мистера Пьера. Уверена, что он сможет все вам рассказать про этот сейф.

Прежде чем я успел ее остановить, она удалилась в заднюю часть здания и вернулась с мужчиной, которого я пару раз видел не то в Новой Иберии, не то в Женеаретте. Для своего возраста у него была замечательная осанка и манера держать себя, а история, связанная с его именем, была еще более удивительной. Не помню конкретных деталей, но знающие его люди рассказывали, что во времена Второй мировой войны он входил во Французское Сопротивление и был отправлен в немецкий концлагерь. Не помню названия лагеря, как и обстоятельств, благодаря которым Алексис остался жив. Может быть, Равенсбрюк? На нем были слаксы и белая рубашка с длинными рукавами, закатанными по локоть. Старик пожал мне руку, при этом кости его пальцев показались мне полыми, как у птицы. На тыльной стороне его левого предплечья было вытатуировано длинное число.

— Вы спрашивали про старый сейф? — поинтересовался он.

— Я собираю предметы старины. Антиквариат, артефакты Гражданской войны и так далее, — ответил я.

— Был здесь сейф, который достался нам вместе со зданием, но, если я не ошибаюсь, его давно уже вывезли.

У него было узкое лицо с ярко выраженной ямкой на подбородке и серые, как свинец, глаза; во все еще черных волосах виднелись несколько седых прядей. На левой щеке я заметил два продольных шрама.

— Не хотите ли кофе или что-нибудь еще?

— Нет, спасибо, не хотел вас беспокоить. Вы случайно не знаете человека по имени Фрэнки Джиакано или его приятеля Бикса Голайтли?

— Нет, эти имена мне не знакомы. Они занимаются антиквариатом? — сказал Алексис с улыбкой, так, как пожилые люди улыбаются, проявляя терпение к слушателю.

— Нет, это плохие парни, мистер Дюпре. Простите, пожалуй, говорить о них в настоящем времени не совсем корректно. Фрэнки Джиакано еще жив, а вот Биксу Голайтли в Алджирсе кто-то снес лицо тремя пулями из полуавтоматики.

— Весьма красочный образ, мистер Робишо. Зачем вы мне об этом говорите?

— Наверное, этим местом навеяло. Помню, как Диди Джиакано засовывал руки людей в аквариум вон у той стены. Я заходил сюда как-то, когда вода все еще была красной от крови.

— Меня не нужно убеждать в бесчеловечности людей к себе подобным.

— Не хотел вас оскорбить.

— Конечно хотели, — ответил он. — Хорошего вам дня.

Я собрался уходить. Это был пожилой человек. Такие татуировки, как на его левой руке, можно принести только из ада. Бывают моменты, когда милосердие требует от нас принимать надменность, грубость и обман со стороны других. Но я не думал, что это один из подобных моментов.

— А ведь вы солгали мне, сэр.

— Да как вы смеете! — вскипел он, глядя на меня мгновенно ожившими глазами.

На следующее утро на работе Хелен Суле вызвала меня к себе в кабинет. Она поливала цветы на подоконнике из яркой жестяной лейки.

Мне только что звонил Алексис Дюпре. Ты назвал восьмидесятидевятилетнего старика лжецом? — спросила она.

— Я сказал, что он мне солгал. Это не одно и то же.

— Для него одно и то же. У меня в ухе все еще звенит. Что ты делал в офисе Дюпре?

Я рассказал ей о старом сейфе Дидони Джиакано и о расписке, якобы в нем обнаруженной.

— Девушка в приемной сообщила мне, что сейф вывезли пять или шесть месяцев назад. Старик говорил иначе. Прямо перед ней. Она даже покраснела.

— Может, Дюпре запутался. А может, это сделала она.

— Я думаю, что он лгал. Более того, я уверен, что он насмехался надо мной.

— То, что происходит в Новом Орлеане, нас не касается.

— Я ездил туда в свое свободное время.

— В офисе Дюпре ты заявил, что работаешь в этом управлении. Вот почему он звонил сюда и орал на меня по телефону целых пять минут. Мне это дерьмо не нужно, папик.

— Старик нечист на руку.

— Не смеши меня. Половина штата под водой, а вторая половина под следствием. И об этом говорит наш собственный конгрессмен.

— Как назывался тот лагерь смерти, в который попал Дюпре? — спросил я.

— Да какая разница?

— Равенсбрюк?

— Ты слышал, что я только что сказала?

— Почти уверен, что это был Равенсбрюк. Читал статью про Дюпре в «Адвокате» пару лет назад.

— Да какая тебе разница, в каком лагере он был? Дэйв, по-моему, ты теряешь рассудок.

— Равенсбрюк был женским лагерем, в основном для польских евреек, — ответил я.

— Я тебе сейчас цветочный горшок на голову надену, — угрожающе прошипела Хелен.

— Думаю, проблема тут не во мне, — ответил я.

Я вернулся в офис. Через десять минут она мне позвонила:

— Посмотрела Равенсбрюк в «Гугле», — сказала Хелен. — Да, по большей части это был женский лагерь смерти, но прямо рядом с ним располагался лагерь для мужчин. Заключенных в 1945 году освободили русские. Хотя бы про Вторую мировую войну мы теперь можем забыть?

— Подозрительный этот старикашка, да и внук его тоже, — ответил я.

Я услышал лишь стук пластмассы о пластмассу, когда она бросила трубку телефона.

Ночью снова пошел дождь, на этот раз сильный, крупные капли били, словно град. Через окно за задний двор я видел листья, плавающие под дубами, вдалеке виднелся разводной мост на Берк-стрит, мерцающий сквозь водную завесу. Я услышал, как машина Молли въехала под навес. Она зашла через заднюю дверь, зажав под мышкой мокрый пакет с покупками, ее кожа и волосы блестели от воды.

— Ты записку мою нашел? — спросила она.

— Нет, — ответил я.

— Клет звонил, — сообщила Молли, выкладывая покупки на стол.

— И что он хотел?

Моя жена попыталась улыбнуться:

— Ну, я слышала музыку на фоне.

— Уже накачался?

— Скажем так, последняя рюмка была явно лишней.

— Персел в городе или звонил из Нового Орлеана?

— Он не сказал. Мне кажется, Клет пытается себя уничтожить, — заметила она.

Я не ответил, и Молли принялась расставлять продукты на полках. У нее были руки и плечи сельской женщины, и когда она ставила тяжелую банку на полку, я видел, как рубашка натянулась у нее на спине. Она откинула локон волос с глаз и посмотрела на меня.

— Я просто не хочу снова видеть тебя лежащим на каталке в реанимации с пулей в груди. В этом есть что-то не так? — спросила она.

— У Персела серьезные неприятности, а друзей у него немного.

— Не встревай в это.

— Мы все были бы мертвы, если бы не Клет.

— Ты можешь быть его лучшим другом, при этом не повторяя его ошибок. Ты этому так и не научился.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно, — ответила Молли с досадой и отправилась в ванную, заперев за собой дверь.

Я надел плащ и шляпу и отправился в мотель Клета Персела рядом с Байю-Тек. Его коттедж был последним на подъездной аллее, которая заканчивалась тупиком из черных дубов около канала. Его «кадди» был припаркован у деревьев, дождь громко барабанил по крахмальному верху. В коттедже было темно, сосновые иголки забили все стоки, и вода стекала прямо по стенам. Я постучал, затем постучал еще раз, на этот раз громче. В доме зажглась лампа, и мне открыл дверь Клет в трусах и майке. В непроветренной комнате стоял запах марихуаны, пивного пота и давно не менявшегося постельного белья.

— Эй, Дэйв, как дела? — вымолвил он.

— Ты когда-нибудь слышал, что нормальные люди открывают окна? — спросил я, заходя внутрь.

— Я просто отрубился. Уже утро?

— Нет. Молли сказала, что ты звонил.

— Я звонил? — Он почесал в затылке и отошел к столу, где лежала открытая папка желтого цвета. — Забыл, зачем… Последнее, что я помню, это как в «Клементине» стопки опрокидывал. Сейчас точно не утро?

— Еще десяти вечера нет.

— Сон какой-то сумасшедший приснился, — сообщил Клет и закрыл папку, отодвинув ее в сторону, словно прибираясь на столе, чтобы мы могли выпить по чашечке кофе.

Его нейлоновая подплечная кобура с иссиня-черным курносым револьвером тридцать восьмого калибра висела на спинке стула. Рядом с папкой лежала огромная старомодная полицейская дубинка каплевидной формы с покрытой кожей деревянной ручкой на пружине.

— Приснилось, что какие-то пацаны с кирпичами в руках гонятся за мной по Ирландскому каналу. Смешной сон, да?

— Давай-ка, ты душ прими, а потом поговорим.

— О чем?

— О том, зачем ты мне звонил.

— Думаю, что я хотел с тобой поговорить насчет Фрэнки Джиакано. Он мне звонил и умолял помочь.

— Фрэнки Джи умолял?

— Да он чуть в штаны себе не наложил. Он думает, что его прикончат так же, как Бикса Голайтли и Вейлона Граймза.

— Это почему же?

— Отказался говорить.

— А с чего он взял, что ты можешь снять его с крючка?

— Фрэнки упомянул твое имя. Он сказал: «Ты и Робишо не позволите этому случиться».

— О чем он говорит?

— Кто знает? Ты его арестовывал или случилось что-нибудь еще?

— Я съездил в офис Пьера Дюпре на Саус-Рампарт вчера, поговорил с его дедом. Дед соврал мне насчет сейфа. Что в папке?

— Ничего.

— Давай так — либо начистоту, либо я ухожу.

— Это дело одного ребенка из Форт-Ладердейл. Получил его от одного приятеля в офисе окружного прокурора в Талахасси.

— Что за ребенок?

— Просто девочка, с которой жестоко обошлись.

— Насколько жестоко?

— Хуже просто быть не может. Настолько, что ты даже не захочешь узнать. Дэйв, не смотри на это.

Я убрал руку с папки. Клет открыл ящик под столом и вытащил оттуда пластиковый пакет марихуаны и стопку листков сигаретной бумаги.

— Брось ты это дерьмо, — сказал я.

— Я большой мальчик, сам разберусь, — ответил Персел.

— Нет, не разберешься, — ответил я, забрал у него пакет, открыл переднюю дверь и высыпал траву в дождь, а пакет и бумагу выкинул в мусорное ведро.

— Даже моя бывшая себе такого не позволяла.

— А зря. Так что в папке?

— Да отстань ты уже.

Я все-таки открыл папку и наткнулся на черно-белые фотографии маленького ребенка. Затем просмотрел отчет о медосмотре, сделанном врачом «Скорой помощи». Прочитал показания социального работника, которая угрожала уволиться, если власти штата не заберут ребенка из дома. А за этим был и отчет детектива из полицейского управления округа Бровард, где сообщались детали ареста гражданского мужа матери и описывалось состояние ребенка, в котором тот находился на момент его последнего визита к матери. Большей части фотографий и отчетов было почти двадцать пять лет. Фотографии ребенка действительно были такими, что я никогда не захотел бы их снова видеть или обсуждать.

— Кто мать? — спросил я.

— Наркоманка.

— Ты ее знал?

— Она в свое время танцевала стриптиз в одной забегаловке на Бурбоне, там же клиентов цепляла. Сама она была из Бруклина, но переехала в Новый Орлеан. Со своим сутенером обчищали клиентов, разыгрывая семейные трагедии об обманутом муже. Затем свалили из города, когда их чуть не замели за тяжкие телесные. Один клиент просек их трюк, когда сутенер появился в роли разъяренного мужа — проблема в том, что это был тот же сутенер и тот же мужик, что и за полгода до этого. Ну, сутенер и уделал клиента латунным кастетом. Ну не гении ли?

— Это сделал сутенер? — я держал одну из фотографий, руки у меня слегка дрожали.

— Нет, Кэнди трахалась с любым, кто мог ей подогнать дозу. С ней всегда жили разные мужики.

— Это когда ты еще в полиции нравов служил?

— Ага, и при этом сидел на бухле, таблетках и прочей дряни, лишь бы вставляло.

— И ты с ней замутил?

— Конкретно.

— Что происходит, друг мой Клетус?

Персел достал пиво из холодильника, сорвал крышку и сел за стол. Шрам, проходивший через бровь до переносицы, побагровел. Он отпил из бутылки, поставил ее на стол, убрал руку и уставился на следы от ладони, оставшиеся на покрытом изморосью стекле.

— У девчушки на тех фотографиях была очень несчастная жизнь.

— Кто она?

— Ты уже знаешь.

— Скажи мне.

— Отстань, Дэйв.

— Скажи это, Клетус.

— Это ничего не изменит.

— Она жива?

— Да уж поверь, — он тяжело дышал через нос, его лицо блестело под лампой, висящей у него над головой.

— Давай, партнер.

— Она моя дочь.

— Хорошо, дальше что?

— Ее зовут Гретхен, — Персел сложил руки на коленях, его большие плечи понуро наклонились вперед. Он был похож на человека, страдающего от приступа морской болезни на попавшем в шторм корабле. — Я позвонил паре людей в Майами и Лодердейле. В Маленькой Гаване люди шепчут про киллера, которого они называют Карузо. Завсегдатаи «Батистиано» и «Альфа 66» не связываются с ней. Итальяшки с Майами-Бич говорят, что она как ирландские киллеры на западной стороне Нью-Йорка: только бизнес, никаких страстей, холодный, как камень, убийца. Говорят, что она, может быть, лучшая в своем деле на всем Восточном побережье. Я думаю, что Карузо может оказаться моей дочерью, Дэйв. И у меня такое ощущение, словно мне в башку забивают гвозди.

Глава 07

Клет принял душ, оделся и вернулся за стол, мокрые волосы причесаны, взгляд чист и ясен.

— Я и не знал, что у меня есть дочь, пока Гретхен не исполнилось пятнадцать, — сказал он. — Ее мать позвонила мне из обезьянника округа Дейд и сказала, что Гретхен в малолетке и я ее отец. Думаю, Кэнди было глубоко наплевать на дочь, она просто хотела, чтобы я внес залог. Я сделал анализ крови Гретхен, не было никаких сомнений — она моя. Ее в это время из малолетки перевели во временную приемную семью. Она исчезла, прежде чем я мог начать процесс получения опекунских прав. Я два или три раза пытался ее найти. Я слышал, что моя дочь работала на конюшне в Хиалеа, затем начала зависать с какими-то наркоманами, а потом связалась с кубинскими дебилами, считавшими, что взорвать местную телестанцию — это начать политический диалог.

— Почему ты обо всем этом ни разу мне не рассказывал?

— Думаешь, я горжусь тем, что стал отцом ребенка, которого сам оставил в руках садиста? Я говорю о том отморозке, который сделал все то, что ты видел на фотографиях.

Я ждал, пока Клет Персел продолжит рассказ. Его бутылка пива была пуста, и он смотрел на нее, как будто не понимал, откуда она взялась. Он швырнул ее в мусорную корзину и пустым взглядом посмотрел мне в глаза.

— А что случилось с этой сволочью? — спросил я.

— Он переехал в Ки-Уэст. Завел там себе небольшой бизнес по аренде катеров. Возил туристов на рыбалку.

— И где он сейчас?

— Все там же, плавает, — ответил Клет.

Я посмотрел на друга.

— И еще долго будет плавать, — добавил Клет.

Я сделал вид, что не обратил внимания на подтекст.

— Почему ты уверен в том, что именно она пристрелила Голайтли?

— Кэнди присылала мне фотографии, так вот на одной из них они были вместе, всего два года назад. Кэнди опять на игле, говорит, что Гретхен редко появляется, бывает, что пропадает на год. Она не знает, чем наша дочь зарабатывает на жизнь.

— Ты знаешь, кто убил Бикса Голайтли. Клет, ты не можешь скрывать подобную информацию.

— Никто в полицейском управлении Нового Орлеана и на милю не подпустит меня к участку. И когда это они помогали нам с тобой в расследовании? Дэйв, тебя уволили, как и меня. Они нас на дух не переносят, и ты это знаешь.

— А Гретхен знает, что ты ее отец?

— Не уверен. Я видел-то ее от силы пять минут, когда она еще находилась в детском приемнике.

— Твоя дочь знает, что ты живешь в Новом Орлеане?

— Может быть. Не помню, что ей сказал, когда мы встретились. Ей было всего пятнадцать. Сколько пятнадцатилетних девчонок задумывается о том, что говорят им взрослые?

— И на кого она работает, как ты думаешь?

— На кого-то с кучей денег. Говорят, Гретхен получает не меньше двадцати штук за заказ. Она профи, не оставляет свидетелей, и никакого денежного хвоста. У нее нет плохих привычек, и она всегда держится в тени.

— Никаких свидетелей? — повторил я.

— Так точно.

— Она тебя видела?

— После ухода она вернулась и посмотрела на тот проулок, где я прятался, — ответил Клет. — Может, ей показалось, что она что-то видела. Может, просто решила проверить, не оставила ли гильзы. Она насвистывала «Техасскую розу», можешь в это поверить? И не смотри на меня так.

Хелен Суле могла быть жестким администратором и при этом забывать о собственных промахах в профессиональном поведении, от случайных романтических увлечений до засовывания полицейской дубинки в глотку наркоторговцу, который посмел ее оскорбить, но при этом никто не мог сказать, что она несправедлива или боится брать ответственность за свои ошибки.

В среду утром я должен был идти к врачу, и на работе появился только в десять утра. Я просматривал почту, когда Хелен позвонила мне по внутреннему телефонному номеру.

— Я только что говорила с дедом Ти Джоли Мелтон по телефону, — сказала она. — Он пытался с тобой связаться, затем позвонил мне.

— И в чем дело?

— Он говорит, что нашел свидетеля похищения Блу Мелтон, а округ Святого Мартина и пальцем не пошевелил.

— Это не наша юрисдикция, — ответил я.

— Теперь наша. Если показания свидетеля верны, мы только что вступили в игру. Не могу сказать, чтобы я этого хотела, но вот так теперь обстоят дела, приятель. Готова спорить, ты счастлив до небес. Возьми патрульную машину, встретимся внизу.

Мы ехали по двухполосному шоссе к дому Авери Дебланка в Сент-Мартинвилле, расположенному вверх по байю, в сторону от разводного моста и старого кладбища, населенного белыми крестами и склепами. Старик уже ждал, покачиваясь в кресле на веранде, держа свои трости на коленях. Он встал, чтобы нас поприветствовать, стараясь держать свою обезображенную спину максимально прямо.

— Спасибо, что приехали, — сказал он.

Я представил Хелен и помог сесть деду Ти Джоли.

— Не могли бы вы снова повторить то, что сказал вам тот мальчик, господин Дебланк? — попросил я.

— Да чего там рассказывать-то? Мальчишка живет неподалеку, вон там, где орех растет. Он сказал, Что выглянул в окно, что была ночь, и заметил, как белая лодка проплыла вверх по каналу и встала у моего причала, а потом два парня вышли из нее и направились к моему дому. Он сказал, что на носу лодки была нарисована рыба с длинным носом. Сказал, что парни зашли в мой дом и вышли с Блу и что он всех троих разглядел под лампой на крыльце. У них была большая зеленая бутылка и высокие бокалы, что они пили из этих бокалов и смеялись.

— Когда это было? — прервала его Хелен.

— Мальчишка не уверен. Может, месяц назад, может, больше. Ему всего одиннадцать. Он рассказал, что Блу шла с этими парнями к каналу, а потом вдруг прекратила смеяться. Эта парочка схватила ее за руки, а она начала отбиваться от них. Потом они протащили ее вниз по причалу, и, кажется, один из них ударил ее, но мальчишка не уверен, на причале свет только от ночного клуба по ту сторону канала. Мальчуган думает, что мужчина ударил Блу по лицу и швырнул в лодку, она вскрикнула один раз и замолкла.

— А мальчик не пытался позвать кого-нибудь или позвонить в 911?

— Он был дома один. Этот мальчишка ничего не делает без разрешения родителей, — с одобрением в голосе ответил мистер Дебланк.

— Куда отправилась лодка? В каком направлении? — спросила Хелен.

— На юг, в сторону Новой Иберии.

— А почему мальчик только сейчас об этом рассказал? — спросил я.

— Он сообщил, что его мать запретила ему совать нос в чужие дела. Говорил, его мать сказала, что мои внучки недостойные девочки. Что они наркоманки и клеятся к плохим парням. Но он не мог успокоиться, потому что ему нравилась Блу. Потому и сказал мне.

— И вы рассказали об этом помощнику шерифа? — спросил я.

— Я отправился к нему в офис. Он записал все в свой блокнотишко. Брехал, что проверит. Но он не приезжал и не отвечал на мои звонки, а мальчик сказал, что с ним тоже никто не говорил.

Мы с Хелен отправились к причалу. Видавшая виды пристань была сколочена из толстых досок серого цвета, деревянные сваи обвешаны автомобильными покрышками. От дождя канал поднялся и почернел, а его поверхность морщилась от каждого порыва ветра, как старая кожа. Я попытался присесть на корточки, чтобы осмотреть пристань, но согнулся от острого приступа боли в груди, как будто множество корней пытались прорасти и вырваться наружу. На мгновение канал, черные дубы на противоположном берегу и отбеленные склепы на кладбище пропали из фокуса.

— Давай я, Дэйв, — предложила Хелен.

— Дай мне минутку, я в порядке.

— Я знаю. Но давай-ка полегче, приятель.

— Нет, я все-таки это сделаю, — возразил я и присел на одно колено, глотая свою боль, прикоснулся к дереву пристани подушечками пальцев.

— Видишь? Ничего не произошло.

— Ты хоть представляешь, сколько раз за это время дождь поливал причал? — спросила Хелен.

— Да, но мальчишка свою историю тоже не выдумал.

— Может, и нет. Все равно давай-ка поболтаем с помощником шерифа или кто там еще не может слезть своей толстой задницей со стула.

— Взгляни-ка, — я достал карманный нож из слаксов и открыл лезвие. Поверхность балок, из которых состоял причал, была начисто вымыта и имела равномерный серый цвет безо всякого налета, но между двумя бревнами я увидел темные подтеки, как будто кто-то пролил здесь кетчуп. Я отколол щепку и завернул в носовой платок.

— Думаешь, это кровь? — спросила Хелен.

— Посмотрим, — ответил я.

Мы отправились в полицейское управление округа Сент-Мартин, располагавшееся в пристройке здания суда с высокими белыми колоннами, мимо которого когда-то маршировали двадцать тысяч солдат Союза, преследовавших голодных конфедератов в их бесконечном отступлении из Шилоха вплоть до округов Красной Реки в центральной Луизиане.

Помощником шерифа оказался Этьен Поллард. Он был одет в штатский бежевый костюм, синюю рубашку с желтым галстуком и выглядел загорелым и поджарым повелителем всего, что располагалось на его рабочем столе. Рядом с табличкой с его именем на столе стояла сувенирная кружка Уолта Диснея, наполненная множеством разноцветных ручек. Он ни разу не моргнул, пока мы рассказывали ему о цели своего визита, ни единого намека на мыслительный процесс не проскользнуло по его лицу. Наконец он откинулся в кресле и уставился на поток машин, проходящих по площади, и туристов у старой французской церкви на канале. И сморщил лоб:

— И что мне, по-вашему, с этим делать?

Он выбрал слово «этим» — не «похищение», не «нападение», не «убийство». Судьба Блу Мелтон превратилась в неодушевленное «это».

— У нас такое впечатление, что вы не опросили мальчика, который видел похищение Блу Мелтон, — заметил я.

— Вам позвонил старикашка? — вымолвил он, криво ухмыляясь кончиком рта.

— Вы имеете в виду мистера Дебланка? — поправил его я.

— Ну, я так и говорю.

— Да, нам позвонил мистер Дебланк. Он несколько раздражен, — ответил я.

Поллард вытащил спичку изо рта и наклонился к нам.

— Вот какой тут расклад. Блу Мелтон — беглянка. Ее дважды исключали из школы, один раз за курение косячка в туалете. У нее с сестрой репутация гулящих девах. Старик не хочет в это верить. Если всем от этого станет лучше, я пораздумаю над историей мальчишки о том, что кто-то затащил ее в лодку.

— Ты пораздумаешь? — завелась Хелен. — Речь идет о расследовании убийства, а ты пораздумаешь о показаниях свидетеля нападения на жертву и ее возможного похищения?

— Убийства? — переспросил Поллард.

— Ты вообще каким местом слушаешь? — спросила Хелен.

— Какое убийство?

— Блу Мелтон прибило к берегу в округе Святой Марии внутри ледяной глыбы, — ответила Хелен.

— Когда?

— Четыре дня назад.

— Я был в отпуске, мы ездили во Флориду, только в понедельник вернулись, — буркнул Поллард.

— Сегодня среда, — сухо заметила Хелен.

Помощник шерифа достал одну из многочисленных ручек из сувенирной кружки и повертел в руках, внимательно изучая украшавшие ее перышки. На его безмятежном лице не появилось ни одной морщинки, ни малейшего намека на заботу. Ухмылка снова заиграла у кончика рта. Я старался игнорировать мутный, невыразительный цвет его глаз.

— На причале Дебланка мы обнаружили нечто, напоминающее кровь, — сказал я.

Поллард бросил взгляд в коридор, словно ища человека, прятавшегося за дверью в его офис.

— Она была в глыбе льда? — спросил он. — Во льду, в эту погоду?

— Именно так, — ответил я.

Он на минуту завис, затем потряс головой и с идиотской улыбкой от уха до уха заявил:

— А ведь я почти повелся. Это шериф подговорил вас так меня разыграть? — Поллард продолжал пялиться на нас в ожидании, что мы признаемся в розыгрыше.

Мы опросили одиннадцатилетнего мальчишку, который видел, как Блу Мелтон силой затащили на лодку с рисунком рыбы на носу. Он сказал, что рыба как будто улыбалась, но не мог больше ничего добавить к тому, что уже рассказал деду. Во времени ориентировался он неважно, но было очевидно, что мальчуган напуган и готов сказать нам все, что, как ему кажется, мы хотели услышать.

Как же все-таки часто правосудие ускользает от тех, кому оно требуется больше всего, от тех, кто его больше всех заслуживает. И никакой тайны в этом нет, а мы продолжаем смотреть надуманные телевизионные драмы про бравых полицейских именно потому, что зачастую реальность настолько безрадостна, что никто в нее просто не хочет верить.

Когда мы вернулись в Новую Иберию, я отправился в офис нашей местной газеты «Дейли Ибериан». В прошлом месяце разводной мост на Берк-стрит застрял на три ночи кряду, создав настоящую пробку из барж и прочих лодок к северу и югу от моста. Каждую ночь штатный фотограф делал множество фотографий с моста, но в газету попали лишь несколько. Мы сели с ним, и он показал мне все снимки на экране компьютера. Фотограф был благодушным человеком, страдавшим избыточным весом, обливающимся потом и задыхающимся от одышки всякий раз, когда он наклонялся к экрану, чтобы объяснить очередное изображение.

— Луна светила вовсю, а потому освещение у меня было что надо, — сказал он. — Маленькие лодки без проблем проходили под мостом, а некоторые застряли за баржами, вот им-то пришлось подождать. Нашел лодку, что искал?

— Боюсь, что нет, — ответил я.

Он вывел на экран новую партию фотографий, затем еще одну.

— А здесь? — спросил он.

— Вон там, за буксиром. Можешь увеличить? — попросил я.

— Конечно, — ответил фотограф. — Интересно, что ты обратил внимание именно на эту лодку. У руля там явно стоял кто-то; нетерпеливый, он залез вне очереди и еле-еле протиснулся прямо перед носом баржи со сланцем, которая ждала там битых два часа.

Это была изящная белая лодка, сделанная из стекловолокна, с глубоким V-образным корпусом, задранным носом и уключинами на корме для ловли рыбы на блесну в соленой воде. Мне показалось, что это был «Крис-Крафт», но я не был уверен.

— Можешь улучшить резкость на носу? — спросил я.

— Наверное, не слишком, но попробую, — ответил фотограф.

Он оказался прав. Картинку частично заслоняла другая лодка, но я все же разобрал очертания весьма толстой рыбы, напоминающей рисунок из мультфильма. У нее был длинный нос — может, это был марлин, а может, и дельфин-бутылконос. У меня было впечатление, что я уже видел этот рисунок раньше, может, даже во сне. Я попытался вспомнить, но безуспешно.

— Еще фотографии есть? — спросил я.

— Нет, Дэйв, это все, — ответил фотограф.

— Ты девушку на лодке не видел?

— Извини, я просто не обратил на это особого внимания. Ну, может, два парня в кабине сидели, да и то я их помню только потому, что они грубо распихивали все остальные лодки.

— Не помнишь, как они выглядели?

— Нет, прости.

— А как насчет рисунка рыбы на носу лодки? Помнишь какие-нибудь детали?

— Да, похоже было на рисунки, которые во времена Второй мировой на бомбардировщиках рисовали, типа Баггса Банни или там Микки Мауса.

Я поблагодарил его за потраченное время и вернулся к себе в офис. Был уже полдень, и официально я был уже не на службе.

Я проверил почту, позвонил по паре номеров и задумался. Впервые за многие годы у меня не было никаких срочных служебных дел. Так почему же я стоял посреди офиса вместо того, чтобы идти вниз по улице в сторону своего дома, где я сделал бы себе сэндвич с ветчиной и луком и пообедал бы с Алафер?

На мой вопрос существовал только один ответ: Клет Персел рассказал мне о том, что видел, как его внебрачная дочь пристрелила Бикса Голайтли. Мне захотелось отправиться в офис Хелен Суле и все ей рассказать. Или позвонить Дэну Магелли из полицейского управления. Ведь и правда, почему не выложить все как есть?

Ответ: потому что Клет Персел попал бы под конкретный пресс. Свою дочь он не видел с ее пятнадцатилетия, и поэтому опознание ее в качестве убийцы Голайтли было бы проблематичным. Сейчас полицейское управление Нового Орлеана и окружной прокурор округа Орлеан были заняты расследованиями дел полицейских, застреливших неповинных людей во время урагана «Катрина», причем в одном случае копы даже пытались избавиться от чувства вины, спалив тело одной из жертв. Если бы не возможность испортить карьеру Клету, сколько бы времени окружной прокурор уделил поиску наемника, завалившего таких засранцев, как Бикс Голайтли и Вейлон Граймз?

Но совесть моя не сдавалась. Я отправился в офис к Хелен Суле, втайне надеясь, что ее там не окажется, а вопрос сам по себе забудется и разрешится. Она увидела меня сквозь стеклянную дверь и жестом пригласила зайти.

— Ну как, что-нибудь узнал в «Дэйли Ибериан»?

— Собирался написать тебе докладную утром. Фотограф сделал пару кадров белой стеклопластиковой лодки с рыбой на носу. Я так подозреваю, что парни в рубке — это те, кто похитил Блу Мелтон.

— Их видно на фотографии?

— Нет, лиц не разобрать.

— Дэйв, ты сам хотел получить это дело. Присутствие лодки у моста помещает это дело в нашу юрисдикцию. Так что там у тебя?

Я пересказал ей все, что рассказал мне Клет о своей дочери, о ее киллерском призвании, о том, что женщина, которую Бикс перед смертью назвал Карузо, по мнению Клета, была его блудной дочерью, Гретхен. Хелен неподвижно, не моргая, сидела в кресле, ее грудь поднималась и опускалась, руки застыли на списке задержанных, лежавшем на ее столе. Когда я замолчал, в комнате повисла тягостная тишина, я же откашлялся и ждал ее реакции. Прошло не более десяти секунд, но каждая из них казалась вечностью. Наконец она сфокусировала взгляд на мне.

— Меня не интересует непонятно откуда взявшаяся и непроверенная информация о каком-то убийстве в переулке Нового Орлеана, — сказала она. Я начал было говорить, но она меня оборвала: — Ты меня слышал?

— Да, мэм.

— Мой офис — не исповедальня, а я не поп и не психотерапевт. Понял?

— Понял.

— А своему Клету Перселу скажи, чтобы он не вздумал свои проблемы тащить мне в округ.

— Может, ты сама ему скажешь?

— А что, если я тебе башку откручу?

— Я бы попросил не выражаться.

Она встала из-за стола с перекосившимся лицом, ее грудь под натянувшейся блузкой, казалось, была тверже бильярдных шаров.

— Я семь лет была твоим напарником. Теперь я твой начальник, и говорить с тобой буду так, как считаю нужным. Не испытывай удачу, Дэйв.

— Я просто сказал тебе правду. Ты ее слушать не захотела. Моя задача выполнена.

— Ты даже не представляешь, как ты меня злишь, — процедила Хелен.

Может быть, я неправильно подошел к этому разговору. Может быть, я эгоистично вывалил свои угрызения совести Хелен на тарелку. А может, это она передергивала. В любом случае, это был не самый лучший день моей жизни.

Клет Персел поклялся себе найти стрелка, которого Бикс Голайтли назвал Карузо за мгновение до того, как словил три куска свинца прямо в физиономию. Но если Карузо была той самой профи, о которой думал Клет, она никогда не попалась бы на ошибках и не ошивалась бы в закоулках, характерных для целой армии негодяев и отморозков, гордо считавших себя криминальной субкультурой Соединенных Штатов. Лишь редкие преступники попадаются с поличным в момент совершения преступления. Как правило, их останавливают за езду в нетрезвом виде, за просроченные номерные знаки, неработающие поворотники или проезд на красный свет. Их хватают, когда они отказываются платить в баре или они попадаются на пьяной драке с себе подобными в кишащих тараканами мотелях, их сдают проститутки, пытающиеся уйти от облавы. Их пристрастия и желания управляют их жизнью, помещая этих людей в предсказуемые обстоятельства и ситуации снова и снова, потому что они не способны изменить то, кем или чем они являются. Уровень их тупости — частый объект шуток во всех полицейских участках страны. К сожалению, настоящие профи, такие, как высококлассные медвежатники, ювелирщики и наемные киллеры, как правило, умны, в должной мере безумны и хорошо знают свое дело. В своих пристрастиях и вкусах они — типичные представители среднего класса, которые своей речью или поведением практически ничем не отличаются от прочего люда.

В 1980-е годы Клет Персел поймал одного проходимца за подделку чека на своей улице на озере Понтчартрейн. Оказалось, что это профессиональный домушник, разыскивавшийся в семнадцати штатах, и при этом он не только три раза сбегал из-под стражи, но и успешно выдавал себя за священника, нефтяного магната из Далласа, биржевого брокера, автора книг «помоги себе сам», психотерапевта и гинеколога. Когда Клет позже перевозил его к месту отбывания наказания, он спросил этого домушника, к тому времени уже закованного в наручники на заднем сиденье его патрульного автомобиля, как тот умудрился приобрести все эти знания при отсутствии официального образования.

Домушник ответил:

— Да легко. В каждом городе, где я живу, я приобретаю пропуск в публичную библиотеку, ведь содержимое всех книг в этом здании — бесплатно. Еще я читаю каждую статью и каждую колонку в утренней газете, от первой до последней страницы. Неплохая информация за двадцать центов.

— И как это тебе помогает? — спросил Клет.

— Мужик, ты откуда свалился? Какую работу ни возьми, важно то, как ты выглядишь, а не то, что ты умеешь. Засунь себе в карман рубашки несколько авторучек, возьми в руки блокнот, и ты прокатишь за кого угодно.

Клет считал, что Карузо была в Новом Орлеане, в основном, потому, что Фрэнки Джиакано, третий член этой компашки неудачников, пытавшихся поиметь Персела, все еще был жив. Но в какую дыру залезла его дочь? Ее точно не было в черных кварталах, там слишком много полиции. Она также не сунулась бы в места, где на улицах трутся проститутки и дилеры. Нет, вероятно, Гретхен затаилась в каком-нибудь гостевом доме в пригороде или в белом районе для рабочего класса, а может быть, и в районе Тулэйна или Лойолы, где живет и тусуется студенческая братия. И, скорее всего, она по утрам прогуливается по улицам Французского квартала, где в это время на смену бесшабашным вечерним кутилам приходят степенные семейные люди. Они заглядывают в витрины антикварных магазинов на Ройал или посещают собор Святого Луи на Джексон-сквер, а может, просто наслаждаются свежим кофе с горячим молоком и бенье в «Кафе дю Монд».

Пока что единственным человеком, владеющим хоть какой-то информацией о Карузо, был Конт Корбона, также известный как Барон Белладонна, вконец отморозивший себе мозги наркотой на концерте «Роллинг стоунз» в Атламонте, когда закончилось десятилетие хиппи, а их музыка улетела на вертолете, оставив на сцене мертвеца и озверевших байкеров, гонявшихся за меломанами с бильярдными киями.

Клет Персел припарковал свой «кадди» во дворе своего офиса и отправился к магазинчику Конта и Джимми Пятака. Едва переступив порог магазинчика и услышав тоненький перезвон дверного колокольчика, частный детектив почувствовал, что привычная атмосфера улетучилась и теперь здесь ему явно не рады.

— Что стряслось? — спросил он.

— Чего тебе, Персел? — буркнул Джимми, не поднимая глаз от кассового аппарата.

— У меня тут пара билетов на борьбу без правил для Конта, я знаю, что он от этого тащится, — сказал Клет. — Я этих двух борцов разок в Лафайетте застал. Южноамериканский карлик тогда Мистеру Мото в мошонку из духового ружья засадил.

Конт увлеченно стирал пыль веничком из перьев с больших стеклянных банок, наполненных грибами, травами и маринованными земноводными гадами.

— Я ищу киллера по имени Карузо, — сообщил Клет. — Думаю, Конт может меня очень сильно выручить.

— Персел, тут тебе ловить нечего, — сказал Джимми.

— Это личное. Не советую вам, парни, отмалчиваться.

— У меня для тебя новости. Все в этом мире — личное. Как, например, втягивать нас в дело с убийством, — ответил Джимми.

— Я разве не снял Нига и Ви Вилли с вашего хвоста, когда вы ему не смогли выплатить по закладной? — спросил Клет.

— Я за тебя поставил в храме свечку, — ответил Джимми. — Кстати, я за нее даже заплатил.

— Я тебе сейчас заупокойную в том же храме организую, если не перестанешь умничать, — ответил Клет.

— Она была здесь вчера, — вымолвил Джимми.

— Откуда ты знаешь, что это была она?

— Конт ее видел. Не знаю где, не признается.

— Чего она хотела?

— Книгу о Мари Лаво. Потом увидела мой кассовый аппарат и хотела его купить, сообщив, что у нее антикварный магазин в Киз.

— Ты слышишь, Конт? Все верно? — спросил Клет.

Конт не ответил на вопрос.

— Мужики, мне действительно позарез нужна информация. Мне реально нужна ваша помощь, — попросил Клет.

Ни один из них не произнес ни слова.

— Я скажу вам то, что знает только Дэйв Робишо. Я думаю, что Карузо — моя дочь. У нее была дерьмовая жизнь, и по мне, так она заслуживает большего.

Его крик души не возымел воздействия. Он достал из бумажника два входных билета в Арену Нового Орлеана и положил на стол рядом с кассовым аппаратом.

— Конт, я думаю, ты реально будешь в восторге от представления, — сказал Персел. — Я однажды видел Толстяка своими глазами. У него юбка из жира до колен свисала. Он на ринге смотрелся как бритый трехсоткилограммовый хряк. Плюс к этому, от него несло так, что затыкали носы аж на десятом ряду. Этот боец заламывал противников как медведь, надевал им на лицо подмышку, душил их своим салом, пока они не начинали выплевывать его волосы и не просили пощады. Никто не сравнится с Толстяком по жиромассе, но ты лучше посмотри на это сам.

Клет вышел на улицу, закурил и задумался. Мимо него на одноколесном велосипеде проехал мужчина во фраке с раздвоенными полами и в порванной шляпе. На балконе по ту сторону улицы мужчина в майке поливал цветы, а от пальмовых и банановых деревьев исходил едва видимый радужный туман, переливающийся в лучах солнца. На углу, под колоннадой, одинокий темнокожий подросток танцевал чечетку на тротуаре, из магнитофона под звон металлических набоек его туфель доносилось «Когда придут к нам все святые».

«Не то время суток, не то место, не та мелодия, не тот век, не тот пацан», — подумал Клет и попытался вспомнить, когда он в последний раз был столь подавлен, как сегодня. Он не помнил.

Персел почувствовал, как кто-то коснулся его плеча, обернулся и столкнулся взглядом с Контом, соколиным взглядом всматривавшимся вдаль.

— Наша земля, — произнес Конт.

— О чем это ты?

— Сам знаешь.

— Нет, не знаю. Ты говоришь о названии книги?

Конт продолжал отсутствующе смотреть вдаль.

— Я никогда не умел разгадывать шарады, — сказал Клет.

Конт положит в ладонь детективу коробок спичек, на черном атласном ярлыке которого Клет увидел надпись, выведенную серебряным тиснением.

— Это место в округе Терребонн? — спросил Персел. — Это ты мне пытаешься сказать? Карузо оставила это в магазине?

Уголки рта Конта чуть шевельнулись в едва заметной улыбке.

В своем офисе Клет Персел дождался заката и отправился в глубь округа Терребонн, к югу от Ларуза, доехав почти до самого озера Фелисити, где болота Луизианы растворяются в тусклой серо-зеленой черте на горизонте, постепенно переходя в Мексиканский залив. Солнце на западе устало догорало темным апельсином за дымкой не то из труб сахарного завода, не то от горящей травы, а мох на мертвых кипарисах тихо шелестел на ветру. Забегаловка, разрекламированная на коробке спичек как ночной клуб и барбекю, располагалась на небольшом участке в конце грунтовой дороги прямо на краю залива. На деревьях вокруг нее висели разноцветные японские фонарики, и Клету показалось, что с отгороженной веранды за ночным клубом доносились звуки аккордеона, скрипки и ударных.

Персел был одет в голубой спортивный пиджак, серые слаксы, отполированные до блеска туфли из кожи буйвола и недавно прикупленную мягкую фетровую шляпу с перышком за лентой. Перед выходом из автомобиля он прополоскал рот «Листерином», выплюнув жидкость из окна. Затем он снял подплечную кобуру и спрятал ее под сиденьем вместе с тяжелой пружинной полицейской дубинкой с кожаной рукоятью, по форме напоминавшей заштопанный носок. Он зашел в ночной клуб, и его обдало ледяным воздухом от поставленного кем-то на минимальную температуру кондиционера.

Персел сел у бара, положил перед собой сигареты и зажигалку «Зиппо», заказал себе «Будвайзер» и перевел взгляд за окно на последние блики садившегося за заливом солнца и группу людей, играющую в карты в отгороженной веранде. Клет посолил пиво и принялся медленно его потягивать, наслаждаясь каждым глотком во рту и прохладой, скользящей вниз по его горлу, зажигающей внутри него такие ощущения, которые знакомы только таким же алкоголикам, как он сам. Прошло совсем немного времени, но он чувствовал, что она находится в зале. Он не мог объяснить, откуда и как он это понял, но точно знал, что она там. Персел почувствовал присутствие той, что искал, еще до того, как увидел ее отражение в зеркале барной стойки. Он почувствовал запах ее духов еще до того, как она повернулась на высоком стуле, и наблюдал, как она одну за другой бросает монеты в музыкальный аппарат. Клет бросил взгляд на ее талию, открытый пупок и женственные округлости бедер, поймав себя на иррациональной мысли о том, что ему неприятно, что их видят и другие мужчины. Его взгляд упал на ее пышную грудь, скользнул по ногам в обтягивающих джинсах и остановился на мальчишеской стрижке светло-рыжеватых волос. Вместо привычного в отношениях с женщинами эротического влечения Клет почувствовал незнакомое желание защитить ее, ему казалось, что кто-то чужой забрался в его кожу и думал мысли, ему не принадлежащие.

Персел заказал еще бутылку «Будвайзера» и виски на два пальца. Девушка сидела у бара, через три стула от него, и отрешенно постукивала пальцами по барной стойке, как будто бы еще не определилась с выбором. Клет взглянул в зеркало и одним залпом выпил свой виски, пытаясь заполнить огромную пустоту и растущий страх в своей груди. Ему показалось, что содержимое стакана воспламенилось у него внутри, он начал нервно открывать и закрывать свою зажигалку, держа незажженную сигарету между пальцев, чувствуя, как все быстрее бьется сердце.

Она слегка наклонила голову и помассировала шею, глубоко проникая кончиками пальцев в мышцы. Затем повернулась и посмотрела ему в лицо.

— Приятель, чего это ты на меня в зеркало пялишься?

— Я? — вздрогнул Клет.

Девушка не ответила, и детектив спросил:

— Ты со мной говоришь?

— А что, на твоем стуле сидит кто-то другой?

— Ты, похоже, с рук татуировки выводила, это я, наверное, и заметил. Знаю, каково это.

— У меня никогда не было татуировок. Вот ты себе воткнешь в руку иглу, которой пользовался больной СПИДом?

— А откуда тогда шрамы?

— В аварию попала. Мать диафрагму не в тот момент напрягла, вот я и родилась. Это ты так к телкам подкатываешь?

— Староват я для подкатов. При тихой погоде я слышу, как гниет моя печень, а вместо спорта я ползаю, когда напьюсь.

— Ага, поняла, ты говоришь, что стариканам неинтересно, что у меня под юбкой. Не гони.

— Где это ты так говорить научилась?

— В монастыре.

Бармен принес ей напиток в большом стакане, хотя она ничего и не заказывала. Девушка подняла стакан двумя руками и отпила, затем достала из напитка вишенку и положила в рот.

— Почему бы тебе следующий напиток в ведре с трубочкой не заказать? — спросил Клет.

— Неплохая идея, — ответила она. Ее щеки зарделись, накрашенные губы блестели красным блеском. — Я тебя где-то видела.

— Сомневаюсь. Я всегда в разъездах.

— Ты коммивояжер?

— Что-то вроде этого.

— Ты коп.

— Был в свое время. Ушел из полиции.

— Что стряслось?

— Несчастный случай. Пришил государственного свидетеля.

— Пришил, значит, убил, что ли?

— Если честно, то, отбросив коньки, он совершил самый благородный поступок в своей карьере. Но прокуратура разбушевалась, хотя, если честно, всем было на него наплевать.

Собеседница Клета вытащила вторую вишенку из коктейля и положила в рот, держа ее за черенок.

— Может, мне не стоит с тобой разговаривать?

— Как хочешь.

— Ты из Нового Орлеана?

— Разумеется.

— По акценту не скажешь, — ответила она и повернулась на стуле к Клету, слегка разведя бедра в стороны. Ее глаза пытливо скользнули по его лицу и телу. Она поджала губы:

— Чего тебе надо, дорогуша? Хочешь снять легкую девицу на болотах? Я не люблю людей, которые обсуждают шрамы на моих руках. Ни один из них не похож на сведение татуировки.

— Я просто пытался завести разговор.

— Ну, если это все, на что ты способен, то ты полный отстой.

— Я думаю, ты очень красивая девушка. Я никогда не сказал бы ничего, чтобы тебя обидеть.

Клет не хотел этого говорить и не знал, как это у него вырвалось. Его лицо горело от смущения.

— Иногда я неправильно подбираю слова. Я уверен, что тебе нравится бейсбол, танцы на воздухе, барбекю и все такое. Я уверен, что ты хорошая девочка.

— И ты всем незнакомым людям это говоришь?

— Ты выглядишь, как настоящая американская девчонка, вот и все.

— Если тебе так приперло девчонок в барах снимать, мой тебе совет: сядь на диету, прекрати думать своим концом и смени дезодорант. Вот увидишь, результат будет получше.

Клет наполнил свой бокал, но не выпил. Он почувствовал, как его тело наполняется неподъемной душевной и физической усталостью.

— Да ладно, я пошутила. Не все так плохо, — сказала она. — Твоя проблема в том, что ты плохой актер.

— Что-то я не понял.

— Я тебя раньше видела, — девушка посмотрела ему прямо в глаза взглядом, который заставил напрячься все его тело, — ты фанат «Ориолс»?

— Да, хорошая команда. Где бы я ни был, всегда хожу на бейсбол.

— Ты когда-нибудь на выездных играх в Форт-Лодердейле бывал? — продолжила она допрос.

— Стадион называют стадионом Литтл Янки, потому как Янки тренировались там до Ориолс.

— Вот там-то я тебя и видела, точно, — заключила собеседница Клета, смахнув прядь волос со щеки. — А может, я тебя видела где-нибудь еще. Вспомню. Я редко что забываю.

— Ты производишь впечатление умной девушки, держишь себя так и все такое.

— Боже мой, что за бардак у тебя в голове, — бросила она.

— Что ты имеешь в виду?

— Потанцевать хочешь?

— Неуклюжий я в этих делах. Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что у меня в голове бардак?

— Не буду отвечать, пожалею старость.

Девушка подошла к музыкальному аппарату и начала одну за другой забрасывать в него монеты. Несмотря на кондиционер, по телу Клета сбегал пот, а в висках стучала кровь. Он вышел на танцпол и остановился в нескольких сантиметрах от нее. Он чувствовал тепло ее кожи и запах ее волос. Она повернулась и посмотрела ему в лицо, ее глаза в свете ламп стали фиолетовыми.

— Что-то не так? — спросила она.

— Мне пора, — ответил он.

— Может, выпьем?

— Нет, надо позаботиться об одном деле. Извини, приятно было познакомиться, — выдавил Клет.

— Приятель, лучше прикупи себе успокоительное, да посильнее, — посоветовала она на прощание.

— Ты мне очень понравилась. Извини, если я обидел тебя чем-нибудь, — пробормотал в ответ Клет.

Персел вернулся в машину и долго не мог унять дрожь в руках.

Клет думал, что поездка обратно в город успокоит его сердце и даст ему время и возможность рационально поразмыслить о произошедшем, но когда он остановил машину неподалеку от Калмет на парковке около гаража, преобразованного в жилище, в котором залег на дно Фрэнки Джиакано, то все еще был заведенным, как часовая пружина. Не снижая скорости даже на крутой лестнице, он сорвал с петель москитную сетку и выбил тяжелую деревянную дверь. Ошеломленный Фрэнки с открытым ртом, полным еды, сидел в кресле с сэндвичем в руке.

— Ты что, с ума сошел? — смог выговорить он.

— Очень даже может быть, — ответил Клет.

— И на что тебе эта твоя дубина? — спросил Фрэнки, поднимаясь.

— Это часть моей программы по управлению гневом. Колочу вещи, чтобы людям не досталось. Но когда это не срабатывает, принимаюсь дубасить все живое, — ответил Клет, посмотрим, как получится.

Одним ударом он расколол напополам настольную лампу, затем фотографию и стеклянную рамку на стене, затем настала очередь окна, выходившего на задний двор. Затем он направился на кухню, перевернул сушилку, разбил о край стола стоявшие на нем тарелки и начал скармливать в измельчитель мусора в раковине кухонное серебро.

Под оглушительный скрежет машинки он схватил Фрэнки за горло и поволок его к раковине.

— Один из твоих скунсов напел мне, что нос у тебя слишком длинный, — рычал Клет, — давай-ка укоротим его на дюйм-другой.

— Брателло, у тебя что, крыша поехала?

— Когда ты вскрыл сейф Диди Джи?

— Не знаю, может, пару месяцев назад.

— Где?

— В старом офисе Диди Джи.

— Кто нанял стрелка прикончить Голайтли и Граймза?

— Откуда мне знать?

— Ты врешь!

— Да, но дай мне закончить.

— Думаешь, это смешно? — Клет схватил Фрэнки за галстук и мощным рывком отправил его в полет через стул прямиком в стену, добавив хлесткий удар дубиной по сухожилиям с тыльной стороны колена. Фрэнки рухнул на пол, как монах, совершающий коленопреклонение, глаза его намокли, нижняя губа дрожала.

— Не делай этого со мной, мужик, — взмолился он.

— Вставай!

— Зачем?

— Чтобы я тебя в мармелад тут не растоптал.

Фрэнки не сдвинулся с места, и Клет за шиворот рывком поднял его на ноги и толкнул в спальню, по пути пересчитав его головой дверные косяки.

— Пакуй чемоданы, — рявкнул он. — Первым автобусом ты отправляешься в Лос-Анджелес или Нью-Йорк, на выбор.

— Что у тебя на уме?

— Какое тебе дело? Будешь слушать, будешь жить.

— Не понимаю.

— Это потому, что ты тупица.

— Ты пытаешься спасти мою жизнь? Ты отмутузил меня для того, чтобы спасти мне жизнь?

— Да, боюсь, мир не перенесет смерть такого мудреца. У тебя три минуты.

Фрэнки, не говоря ни слова, подскочил к шкафу и начал лихорадочно срывать одежду с вешалок и набивать ею чемодан, распахнутый на кровати.

— У меня ствол в комоде, возьму его с собой.

— Нет, не возьмешь, — ответил Клет.

Фрэнки, не послушав детектива, встал между ним и комодом, открыл верхний ящик и достал черный полуавтоматический пистолет.

— Где это ты себе немецкий «Люгер» раздобыл?

— На выставке оружия.

— Коллекционер из тебя никакой, а такие парни, как ты, зарегистрированные стволы не покупают.

— Это подарок. Один парень мне задолжал, ну я его и взял. Теперь он мой, и у тебя на него нет ни малейших прав. Посмотри, на нем даже нацистские штампы сохранились. Им когда-то пользовался какой-то немецкий моряк. Ему цена не менее двух тысяч баксов.

— Когда освоишься в новой норе, пришли мне открытку, я его тебе пришлю по почте.

Фрэнки пустым взглядом уставился куда-то в угол комнаты, как ребенок, у которого кончились аргументы.

— Ты действительно подкинешь меня на автобусную станцию? Я слышал историю про одного парня, которого ты отвез на озеро, и его больше никто и никогда не видел.

— Я делаю тебе одолжение, Фрэнки. Не упусти свой шанс. — Клет извлек из пистолета обойму и передернул затвор, чтобы убедиться в том, что патронник пуст, затем засунул «Люгер» себе за пояс. — Время ехать.

— Может, все-таки в аэропорт?

— Тот, кто тебя заказал, наверняка отслеживает твои кредитки, а потому за твой билет плачу я из своих денег, а это значит, что ты едешь на автобусе.

— У Бикса было какое-то новое дело, и приносило оно кучу зелени. Но я не знаю, что к чему, и в этом я тебя не обманываю.

— В тот день, когда ты перестанешь врать, в Сикстинской капелле обрушится штукатурка, — ответил Клет.

— Брателло, зачем ты меня оскорбляешь?

Клет на мгновение задумался.

— Ладно, ладно, — примиряюще пробормотал он, — поехали, Фрэнки. Мы еще можем успеть на экспресс до Лос-Анджелеса. Может, тебе там даже понравится. Вот, вытри нос.

Глава 08

Вам когда-нибудь приходилось слышать от друзей или от психотерапевта, что вы одержимы? Если да, то я подозреваю, что вы, как и большая часть людей с благими намерениями, должны были выбрать одну из двух возможных альтернатив. Вы либо смирились, проглотили чувства и постарались изменить свои эмоции, либо же вы с тяжелым сердцем осознали, что вас оставили наедине с самим собой и проблема, которую вы видите, вовсе не воображаемая, но люди вокруг вас не желают ничего о ней слышать, терпеть не могут, когда о ней говорят, и даже не хотят, чтобы им о ней хоть как-то напоминали ни при каких обстоятельствах.

Я был одержим Ти Джоли Мелтон. Я уже не был уверен в том, что она действительно навещала меня в больничной палате госпиталя на Сент-Чарльз в Новом Орлеане, но у меня не было никаких сомнений в том, что ее послание мне было реальным, хотя, быть может, и отправлено оно было способом, трудно поддающимся определению. Я уже много лет назад отказался от попыток смотреть на мир рационально, и даже избегал людей, веривших в то, что законы физики и причинно-следственные связи помогают понять тайны мироздания, или в тот факт, что свет может попасть в глаз, сформировать в голове образ и направить в кисть руки поэтический импульс, и благодаря этому мы сейчас читаем сонеты Шекспира.

В исчезновении Ти Джоли было лишь три улики, да и те были весьма неубедительными. Я видел групповую фотографию в ее альбоме, сделанную в клубе, где на заднем плане был Бикс Голайтли. В больнице она говорила о том, что боится за свою жизнь из-за того, что знает о выбросе в нефтяной скважине в Заливе. Лодка, в которой похитили ее сестру, вероятно, была моделью «Крис-Крафт» с нарисованной на носу толстой рыбой.

Я упустил еще один элемент этой истории: она была не замужем, но беременна, а неразведенный отец ее ребенка спросил у нее, не хочет ли она сделать аборт.

С чего же начать?

Ответ: забыть все байки про мораль, про всю страсть и болото человеческой сложности, и идти по следу денег. Этот след протащит через городские легенды о сексе, мести и ревности, через приобретение власти над другими, но рано или поздно приведет к вещи, с которой начинается любая мотивация — к деньгам, к набитым «зеленью» мешкам, к падающим с милосердного неба зеленым листочкам, к деньгам, к деньгам, к деньгам — единственному, ради чего человек может пойти на все. Скажем правду — голодающий не внемлет проповедям о добродетельной бедности. В штате Луизиана самый высокий уровень неграмотности и самый высокий процент матерей-одиночек. Здесь мало кто волнуется о темных сторонах казино, о барах, где можно выпить, не выходя из машины, о табачных плантациях и экологической деградации, постепенно смывающей в море южную оконечность штата.

Нефть и природный газ — это наша кровь, будь то хорошо или плохо. Когда я был еще мальчишкой, мой родной штат и его природа напоминали райские кущи. Теперь все иначе, что бы вам ни говорили. Когда группа юристов из университета Тулэйн попыталась подать гражданский иск от имени темнокожего населения сельских трущоб, которые превратились в полигон для захоронения отходов нефтехимии, губернатор по телевидению пригрозил начать налоговое расследование против юристов. Тот же самый губернатор продвигал строительство гигантского мусоросжигательного завода в Морган-сити. При этом в течение всего того времени, что он занимал губернаторское кресло, его рейтинги били все рекорды.

В Луизиане сырая или переработанная нефть находится повсюду, иногда даже в бочках, захороненных в двадцатые годы прошлого века. Рабочий класс присобачивает себе на бамперы наклейки, гласящие «Глобальное потепление — это бред». Бывшего вице-президента Ала Гора превратили в объект насмешек и издевательств за высказывания об опасности таяния арктических льдов.

Прошлой весной, когда ветер дул с юга, я чувствовал запах нефти, стоя у себя на крыльце. При этом в земле подо мной никакой нефти не было. Как огромные клубы едкого черного дыма, она вытекала в огромных количествах из скважины на глубине пяти тысяч футов на дне Залива из-за прорыва обсадной колонны.

Этот выброс снова и снова называют «разливом нефти», однако это не имеет ничего общего с теми событиями, которые происходили к юго-западу от моего родного округа. Разлив подразумевает аварию с ограниченным количеством нефти, как, например, утечки из танкера, происходящие, пока танкер не починят, или же когда пока из него не вытечет все содержимое. Нефть, вытекающая из танкера, не находится под давлением, не горит и не сжигает рабочих на буровой установке.

Даже при окончании буровых работ и возведении очередной скважины при нормальных обстоятельствах все присутствующие на буровой вышке ощущают оттенок напряженной настороженности, помимо чувства выполненной задачи. Сначала ноздри улавливают сырой запах природного газа, напоминающий тухлые яйца, затем сталь буровой установки как будто напрягается, словно ее молекулярная структура превращается в живой организм, затем даже в сорокаградусную жару огромные трубы, выходящие из отверстия в земле, покрываются капельками конденсата, холодными и сверкающими, как серебряные доллары. Кажется, что все сооружение начинает гудеть от своей мощи и интенсивности тех сил, о масштабе которых мы можем только догадываться. Буровик касается панели факельного сжигания для устранения излишнего газа, и огненный шар вздымается в темноту, разрываясь меж облаков и заставляя нас задуматься о том, не слишком ли мы самоуверенны в своей гордости технологическим прогрессом.

Когда буровая коронка попадает в так называемый слой легкой нефтеотдачи, неожиданно проникая в нефтегазовый купол, отсутствие противовыбросовых устройств немедленно дает о себе знать. Неограниченный объем ископаемых остатков и природного газа, запертых под землей на сотни миллионов лет, выбрасывается за считаные секунды через одно отверстие, выплевывая трубы, буровой раствор, соленую воду и гейзеры песка через буровую платформу, неся разрушения, сопровождаемые какофонией звуков, словно огромное кладбище металлолома падает с неба. Первая же искра у устья скважины воспламеняет природный газ, и этот взрыв пламени настолько яростен по своей температуре и скорости, что плавит стойки буровой платформы, а стальные кабели превращает в горящие нити. За минуты буровая платформа становится похожей, на модель, сделанную из горящих спичек.

Мой отец, Большой Олдос, заготовлял мех на острове Марш и промышлял рыбной ловлей, а в межсезонье подрабатывал на площадке верхового на буровой в Мексиканском заливе. Он был безграмотен и безответственен, с трудом говорил по-английски и никогда не уезжал от дома дальше Нового Орлеана. Он также не понимал, как и почему мир народа Каджунов, в котором он родился, подходил к концу. Измены моей матери наполняли его стыдом и злостью и вводили в замешательство, а она не могла понять его алкоголизм, драки в барах и очевидную целеустремленность в проигрывании их мизерного дохода за столами для игры в бурре или на скачках.

Большой Ол погиб при выбросе, когда я был во Вьетнаме. Его тело так и не нашли, и я часто думал о том, сильно ли он страдал перед смертью. Иногда он мне снился стоящим по колено в море, показывающим мне большой палец, словно все было в порядке, в каске, съехавшей с головы, среди волн, рябивших от капель дождя. Я не знаю, какой смертью он умер, но в одном я был полностью уверен: мой старик ничего не боялся на этом свете. И сердцем я знал, что в ту ветреную ночь многие годы назад, когда труба вылетела из дырки в земле, Большой Ал пристегнул карабин троса к ремню и прыгнул в темноту с храбростью десантника, покидающего борт самолета. Я знал, что, когда он летел к воде, за мгновения до того, как на него обрушилась вышка, его последние мысли были обо мне, моем сводном брате Джимми и моей матери, Алафер Мэй Гуиллори. Он умер с тем, чтобы наша жизнь была лучше, и я всегда верил в это.

Мне кажется, что слово «разлив» вряд ли адекватно описывает судьбу людей, заживо сгорающих в рукотворном аду.

Мои раздумья, тем не менее, ни на сантиметр не приближали меня к раскрытию исчезновения Ти Джоли или похищения и убийства ее сестры Блу. Когда я в четверг вернулся домой с работы, Алафер читала глянцевый журнал за кухонным столом, а Снаггс и Треножка сидели на открытом окне за ее спиной. На Треножке красовался подгузник.

— Как дела, Алфенгеймер? — спросил я.

— Дэйв, завязывай уже с глупыми кличками, — ответила она, не отрывая глаз от журнала.

— Завяжу. В один прекрасный день. Может быть. Что читаешь?

— В Берк-Холл в университете Луизианы проходит выставка работ Пьера Дюпре. Не хочешь прокатиться?

— Да не очень.

— Что у тебя к нему?

— Ничего. Просто он из тех парней, внутри которых живет кто-то еще, с кем он нас всех знакомить не торопится.

— Картины у него неплохие, взгляни, — она протянула мне журнал.

Я кинул безразличный взгляд на страницы и протянул руку, чтобы вернуть ей журнал. Если бы я закончил это движение, ничего из того, что произошло в следующие дни, недели и месяцы, вероятно, не состоялось бы, и, возможно, мы все были бы за это признательны судьбе. Но об этом теперь остается только гадать. Я не мог отвести взгляд от фотографии картины на второй странице статьи. На ней была изображена обнаженная женщина, откинувшаяся на бордовой софе, с белым полотенцем, прикрывавшим ее лоно. Она таинственно улыбалась, а на волосах, собранных в пучок, за головой, лежали крошечные желтые мазки, похожие на лютики. У нее была лебединая шея, миндалевидные глаза и темные, как шоколад, соски. Из-за позы груди лежали мягко, едва возвышаясь над телом, которое, казалось, было мягким и теплым, как загорелый хлебный мякиш.

— Дэйв, ты побелел, — заметила Алафер.

— Взгляни на женщину на диване, — сказал я, возвращая ей журнал.

— И?

— Это Ти Джоли Мелтон.

Она покачала головой, начала что-то говорить, но осеклась. Моя дочь задумчиво почесала бровь, словно ее укусил комар, недовольная руслом, в которое направился разговор.

— Она напоминает туземку-таитянку с картины Гогена, — осторожно заметила она, — таких портретов множество. Не придумывай.

— Думаю, ты ошибаешься.

— Я знаю Ти Джоли. Это не она.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Я не могу этого доказать, но в наших жизнях происходит еще что-то, что ты отказываешься признавать.

— Может, поделишься?

— Тебе чудятся разные события с Ти Джоли Мелтон. Молли об этом знает, и я знаю, и Клет.

— Зачем мне воображать что-либо насчет Ти Джоли?

— Для тебя она — олицетворение утраченной невинности. Она — девушка-каджунка твоей молодости.

— Ну, хотя бы честно.

— Ты сам спросил.

— Ты ошибаешься.

— Ты слушаешь на айподе песни, которые не слышит никто, кроме тебя.

— Не знаю, как ты, а я сделаю сэндвич с луком и ветчиной, хочешь?

— Я их уже приготовила, в холодильнике. А еще яйца с пряностями. Они там же.

— Очень ценю.

— Ты сердишься?

— Я никогда не сердился на тебя, Альф, ни разу за всю твою жизнь. Так ведь?

— Я не хотела сделать тебе больно.

— Мне не больно.

— Ты хочешь поговорить с Пьером Дюпре? — спросила она.

— Если найду его.

— Я видела его утром. Он в своем доме в Жеанеретте. Я поеду с тобой.

— Тебе вовсе необязательно делать это.

— Думаю, надо, — возразила она.

— Он тебе не нравится?

— Думаю, скорее нет.

— А почему?

— Вот это меня в нем и беспокоит. Я не знаю, почему он мне не нравится, — ответила Алафер.

Дом Пьера Дюпре в предместьях Жеанеретта был построен рабами на топях в 1850 году и назван его первыми владельцами «Плантация Кру ду Суд». Солдаты Союза разграбили его, порубили пианино на дрова и готовили еду прямо на паркетном полу, отчего стены и потолок почернели. Во времена Восстановления какой-то саквояжник[11] купил его на налоговой распродаже и позже сдал в аренду одному типу, которого до Эмансипации называли «свободным цветным человеком». К 90-м годам позапрошлого века Восстановление и регистрация чернокожих избирателей были аннулированы, и власть перешла обратно в руки той же самой олигархии, что правила штатом до Гражданской войны. На смену рабству пришла система аренды заключенных, созданная человеком по имени Сэмюэл Джеймс, который превратил плантацию Ангола, названную так благодаря происхождению трудившихся на ней работяг, в тюрьму «Ангола» — пять тысяч квадратных акров сущего ада на берегу реки Миссисипи.

Затем дом Пьера Дюпре был вновь выкуплен той же самой семьей, что и его построила. К несчастью для семьи, один из ее потомков сошел с ума, заперев себя в особняке, сады вокруг превратились в непроходимые джунгли, а тайваньские термиты превратили стены и подпорные балки во что-то наподобие сыра с дырками.

Наконец особняк был приобретен семьей Дюпре. Они не только восстановили его, заново отстроив фундамент, но и привели в порядок территорию. Превратили склон, на котором стоял дом, в террасу. Со временем все поместье стало произведением искусства. Эта семья при восстановлении бараков, где когда-то жили рабы, использовала исключительно старые породы дерева и кирпич от разбора старых домов, и даже квадратные гвозди восемнадцатого века, за которыми они специально ездили во Францию.

Я позвонил заранее и был весьма удивлен щедростью натуры Пьера Дюпре, когда я спросил, можем ли мы с Алафер навестить его дома после обеда.

— Я был бы крайне рад, господин Робишо, — ответил он. — Вечером я должен буду отбыть на свою выставку в университет, но буду счастлив принять вас на раннем ужине, накроем что-нибудь простое на террасе. Попрошу повара что-нибудь сообразить. Уверен, вам понравится. До встречи.

Он повесил трубку, прежде чем я успел что-нибудь сказать.

Когда мы свернули с двухполосного шоссе на подъездную аллею плантации, художник уже ждал нас у входа. Газоны и сады уже накрыла тень, камелии были в самом цвету, и солнце играло в кронах дубов, которым было не меньше двухсот лет. Дюпре был одет в темный костюм и жилетку, бледно-голубую рубашку с тиснением в виде брильянта и люминесцентно-розовый галстук. Он галантно открыл Алафер дверь машины и во всем был образцом джентльмена. Тем не менее что-то внутри не давало мне покоя, помимо физической силы, которой, казалось, веяло от его одежды, сшитой лучшими портными, но я никак не мог понять, что это.

— Не хотите ли осмотреть поместье? — спросил Пьер.

— Не хотим занимать слишком много вашего времени, — ответил я, — я просто хотел задать вам пару вопросов.

— А вы знаете, что здесь живут привидения? Пять взбунтовавшихся рабов и белый подстрекатель были повешены вон там, прямо на дереве рядом с домом. Иногда люди видят их в тумане.

Я хорошо знал эту историю, но все это произошло в предместьях Сент-Мартинвилла, а не в Жеанеретте. Не знаю, зачем он позаимствовал эту историю, ведь детали казни и степень ее бесчеловечности были просто отвратительными.

Хозяин поместья взглянул на меня, потом на Алафер и, похоже, понял, что история не показалась нам забавной.

— Ужин ждет нас на террасе. Повар придумал новый рецепт — креветки, зажаренные в грибной панировке. Пробовали что-нибудь подобное?

— Нет, — честно ответил я.

— Думаю, к этому можно пристраститься, — подмигнул он.

Дюпре улыбался, и я не совсем понимал, почему. Уж не намеренно ли он использовал слово «пристраститься»? Я услышал какой-то звук над своей головой, посмотрел наверх сквозь завесу солнечных лучей, падавших на листья деревьев, и заметил Алексиса Дюпре, разглядывающего нас с веранды второго этажа.

— Дедушка рассказал мне о вашем визите в наш офис в Новом Орлеане, — сообщил Пьер. — Не беспокойтесь, господин Робишо, мой дорогой дед временами путает вещи и, вместо того чтобы признать это, держит глухую оборону. Пожалуйста, давайте присядем.

Я не хотел присаживаться, и с каждой минутой мне становилось все труднее и труднее оставаться вежливым, но вмешалась Алафер:

— С удовольствием отведаю креветок, Пьер, — сказала она.

Я с негодованием посмотрел на нее, но моя дочь сделала вид, что не заметила моего взгляда. Ничего не оставалось, как сесть за стол на террасе, обдуваемой прохладой раннего вечера под уставшими лучами позднего солнца на Байю-Тек. В тени раскрывались бутоны ночной красавицы, я чувствовал близость конюшен и порывы ветра, приносящие пыль цвета корицы с тростниковых полей. Посреди стола стоял серебряный поднос с графином бренди и несколькими хрустальными бокалами. Неподалеку от французских дверей застыл мольберт с незаконченной картиной. Я попросил разрешения взглянуть на нее.

— Конечно же, — радушно ответил Дюпре.

Сцена, запечатленная на холсте, казалось, была наполнена особым, не присущим ей смыслом: видавший виды деревянный дом с желобами и коньками, овощные грядки у ручья, тенистые дубы, граммофон во дворе, гитара на ступенях, ведущих на веранду, и никаких людей или животных.

Я вернулся за стол. Алафер недавно обвиняла меня в одержимости, и я начинал задумываться о том, что она может оказаться права.

— Моя картина чем-то вас обеспокоила? — спросил Дюпре, глаза его горели непроницаемым пламенем доброй воли.

— Да, обеспокоила, — ответил я, но не успел продолжить, так как зазвонил мой телефон. Я хотел было уже отключить звонок, но затем увидел, кто хочет со мной говорить. — Извините, я должен ответить.

Я встал из-за стола, прошел мимо деревьев и присел на склоне с видом на канал.

— Где ты? — спросила Хелен.

— В доме Пьера Дюпре в Женеаретте.

— Клет Персел с тобой?

— Нет, не видел его.

— Мне только что звонил Дэн Магелли из полицейского управления Нового Орлеана. Вчера вечером в туалете на автобусной станции Бэтон-Руж пристрелили Фрэнки Джиакано. Три пули в голову, прямо в кабинке. Соседи Джиакано сказали, что он покинул дом в сопровождении мужчины с антикварным кабриолетом «Кадиллак». Кассир автобусной станции опознал Джиакано по фотографии и сказал, что билет в Лос-Анджелес ему купил мужчина, по описанию напоминающий Клета Персела.

— Клет сел с ним в автобус?

— Нет, только оплатил билет.

— Так с чего же подозревать Клета в убийстве, совершенном в Бэтон-Руж?

— Спроси Дэна Магелли. Послушай, Дэйв, если увидишь Клета Персела, скажи ему тащить свою толстую задницу ко мне в офис.

— Есть, босс, — ответил я.

— И не умничай. Я вне себя от ярости.

— По какому поводу?

— Что ты забыл в доме Дюпре?

— Сам не знаю.

Она хмыкнула и повесила трубку. Когда я вернулся за стол, Алафер и Пьер уплетали гигантские креветки, зажаренные в толстом золотистом кляре.

— Угощайтесь, мистер Робишо, — пригласил он, — так что вы хотели сказать о моей картине?

— Она напоминает мне песню группы «Тадж-Махал» под названием «Прекрасная креолка». Ее написал Миссисипи Джон Херт, но исполняет именно эта группа. Там поется о загородном доме, о саде и о блюзах на граммофоне.

— Неужто? — переспросил Пьер.

Боковым зрением я почувствовал на себе взгляд Алафер.

— Каджунская певица по имени Ти Джоли Мелтон подарила мне запись этой песни, когда я лежал в больнице в Новом Орлеане.

Дюпре мило кивнул, его взгляд светился добродушием солнечного света, пробивающегося сквозь кроны деревьев. И тут я понял, что же мне в нем не нравилось. Его глаза непрерывно лгали. Я уверен, что он мог бесконечно долго не сводить с людей внимательного и даже участливого взгляда, полного практически вечной любознательности, при этом ни на секунду не показывая свои истинные мысли, в которых он в это время расчленяет души своих собеседников.

— Сегодня я видел фотографию одной из ваших картин на выставке в университете. Обнаженная женщина на софе это Ти Джоли, не так ли?

— Боюсь, я не знаю, о ком вы говорите, — ответил Пьер, вгрызаясь в креветку и не прекращая жевать, наклонившись на тарелкой, но ни на мгновение не отводя своего взгляда от моего.

— Это ее сестру выбросило на песок в глыбе льда к югу отсюда.

Дюпре вытер рот салфеткой:

— Да, слышал об этом. Как можно оказаться в глыбе льда в Мексиканском заливе?

— Всех это интересует, не так ли? — спросил я. — Ти Джоли раньше пела в паре клубов у Байю-Бижу. Вы бываете в клубах в Байю-Бижу?

— Нет, не имел такого удовольствия.

— Вот это совпадение, так совпадение, — сказал я.

— Какое совпадение?

— Вы создаете портрет женщины, похожей на Ти Джоли. Потом вы пишете место, почти точно воспроизводя песню, которую она дала мне на айподе. Но о ней вы никогда не слышали. Мне только что звонили насчет Фрэнки Джиакано. Свое офисное здание вы приобрели у его дядюшки Диди Джи. Вчера ночью кто-то размазал мозги Фрэнки по туалетной кабинке автобусной станции в Бэтон-Руж.

Дюпре положил креветку на тарелку. Похоже, он собирался с мыслями.

— Я не понимаю, почему вы так агрессивны, мистер Робишо. Хотя это, пожалуй, не совсем честно. Позвольте высказать догадку. Весь вечер вы поглядываете на графин. Если вы хотите бренди, просто налейте себе. Я этого делать не буду. Никаких оскорблений, но ваша история известна всем. Я восхищаюсь тем, как вы смогли восстановить свою жизнь и карьеру, но мне не нравятся ваши намеки.

— Дэйв задал вопросы просто и без подвоха, почему бы тебе на них не ответить? — спросила Алафер.

— Мне кажется, я уже ответил, — заявил Дюпре.

— Почему же тогда просто не сказать, что образ твоего натюрморта тебе навеяла песня? В чем тут проблема? — спросила Алафер.

— Когда это ты стала искусствоведом? — ответил вопросом на вопрос Пьер.

В этот момент отворилась застекленная дверь, и на террасу вышел Алексис Дюпре. Уголки его рта отвисли, одет он был в серую рубашку с длинным рукавом с застегнутым воротником и манжетами, хотя день выдался теплым. Его осанка была нелепой комбинацией жесткости и хрупкости, а параллельные шрамы на щеке казались половиной кошачьих усов.

— Что вас сюда привело? — спросил он.

— Ошибка, — ответил я.

— А это еще кто? — спросил старик у Пьера, сощурив глаза то ли от любопытства, то ли от подозрения.

— Это моя дочь, сэр. Проявите толику уважения, — ответил я.

Алексис Дюпре поднял палец:

— Кто ты такой, чтобы поправлять меня в моем доме?

— Пойдем, Альфенгеймер, — сказал я.

— Что вы сказали? Ваффен?

— Нет, дедушка, он просто назвал свою дочь детским прозвищем. Все в порядке, — встрял Пьер.

Мы с Алафер встали из-за стола и направились к машине. Вдруг я услышал шаги у меня за спиной.

— Я просто не могу поверить, что вам хватило наглости так разговаривать с узником концлагеря. Мой дед побывал в лагере смерти, там погибли его брат, сестра и родители. Он выжил только потому, что его выбрали для медицинских экспериментов. Или вы всего этого не знали? — выпалил Дюпре.

— Возраст или история вашего дедушки не оправдывает его грубости, — ответил я. — Я также думаю, что с рассудком у него все в порядке. Мне кажется, что страдания других людей — постыдное прикрытие.

— Может, вы и бросили пить, мистер Робишо, но вы все равно пьяница и белый мусор. Возьмите мисс Алафер и убирайтесь с моей земли. Думаю, только такой глупец, как я, мог пригласить вас сюда.

— Как вы меня только что назвали? — переспросил я.

— То, как я вас назвал, никоим образом не связано с историей вашего рождения. Термин «белый мусор» относится скорее к состоянию души, — ответил Пьер, — вы ненавидите успешных людей, тех, у кого есть деньги и которые заставляют вас признать, что вы — неудачник. Думаю, это не самая сложная для понимания концепция.

— Еще раз такое скажешь, и будешь сожалеть об этом всю свою жизнь, — медленно процедила Алафер.

— Я бы на вашем месте послушал, — заметил я, — у нее черный пояс, башку в два счета снесет.

Пьер Дюпре повернулся к нам спиной, вернулся на террасу и зашел в дом, где его ждал дед, словно оставляя позади себя мерзкую нечисть, которая по несчастному стечению обстоятельств пересекла крепостной ров и попала в замок.

Мы отъехали, а я пытался понять, что только что произошло. Может быть, я дожил до тех лет, когда мне стало наплевать на оскорбления? Еще несколько лет назад моя реакция на слова Пьера Дюпре была бы совсем иной, и я поймал себя на мысли о том, что это понравилось бы мне больше, чем та пассивность, которую я продемонстрировал.

— Больше не буду называть тебя этими глупыми именами, Алафер, особенно когда рядом с нами чужие люди, — произнес я.

— А с чего старикан взорвался-то?

— Ему показалось, что я сказал Ваффен. Ваффен СС были элитными нацистскими подразделениями, знаменитыми своим фанатизмом и беспощадностью. Они казнили британских и американских военнопленных и работали в некоторых лагерях смерти. Наши пехотинцы, как правило, просто пристреливали их, когда те попадали им в руки.

— Думаешь, мы там перегнули палку? — спросила она. — Семья старика все-таки сгорела в печи.

— Пьер Дюпре не просто получил удовольствие от рассказа о повешении негров и белого сторонника отмены рабства на его земле, он даже приврал при этом. Затем он воспользовался тяжелыми страданиями своего деда, чтобы заставить других испытать чувство вины. Не ловись на его удочку.

Мы проезжали мимо поля сахарного тростника, раскачивающегося на ветру, пыль поднималась между рядами, как вдруг на шоссе перед нами возник трактор с прицепом, полным тростника. Алафер резко вывернула руль вправо, нажав на звуковой сигнал и выбрасывая гравий из-под колес. Дочь взглянула в зеркало заднего вида, ее ноздри раздувались, глаза расширились.

— Господи, — вымолвила она, — я заговорилась и совсем не заметила этого парня.

Мы многого не замечаем. Но нет пророка в своем отечестве.

Глава 09

Клет сидел в металлическом кресле в комнате для допросов на расстоянии чуть больше десяти метров от камеры, в которой провел последние три часа. Дэн Магелли был не в духе. Он стоял по — фугую сторону стола от Клета, руки в боки, пиджак оттянут назад. Полицейский громко дышал, а его ухоженный вид и обычное самообладание, похоже, не сдерживали натиск нахлынувшей на него злости.

— Твои отпечатки обнаружены в квартирах двух убитых, — громыхал он, — у нас есть свидетель, видевший тебя с Фрэнки Джиакано, непосредственно перед тем, как его пристрелили. У нас есть запись твоего разговора с Биксом Голайтли, которую ты сам сделал за несколько часов до того, как его прикончили в Алджирсе.

— Ага, а ты обыскал мою квартиру и офис без ордера, — ответил Клет.

— Ты отрицаешь, что довез Фрэнки Джи до автобусной станции и купил ему билет?

— А что, избавление. Нового Орлеана от медвежатника — это преступление?

— Ты заплатил наличными за его билет до Лос-Анджелеса. С каких это пор ты начал финансово помогать социопатам?

— Видел однажды, как Фрэнки бездомному четвертак подкинул. Ну и подумал, что не такой уж он и плохой. Если не считать того, что он четвертак бомжу в глаз вкрутил и тот с тех пор им ничего не видел.

— Среди моих сослуживцев достаточно людей, которые с удовольствием подвесили бы тебя за кишки на мясницком крюке.

— Это их проблема. Кстати, ты в курсе, что Диди Джи реально сделал это с одним парнем?

— Я знаю, что ты не последовал за автобусом в Бэтон-Руж с тем, чтобы пристрелить Фрэнки в сортире. Но некоторые из моих коллег считают, что ты достаточно отмороженный, чтобы пойти на все. Когда я выйду из этой комнаты, мне этих людей придется убеждать в том, что они взяли не того парня. Зачем ты купил Фрэнки билет из города?

— Бикс Голайтли и Вейлон Граймз мертвы потому, что пытались меня поиметь. Фрэнки был их партнером. Я и решил, что он следующий. Но с меня хватило. Фрэнки, конечно, мешок с дерьмом, но он не заслужил того, чтобы его мозги размазывали по унитазу.

— То есть ты защищал Фрэнки всей теплотой своего сердца?

— Называй это как хочешь, Дэн.

— Как ты думаешь, кто пришил Граймза и Голайтли?

— Моя работа гоняться за сбежавшими из-под залога уголовниками и фотографировать, как мужья пялят служанок.

— Скажу тебе честно. Единственное, что не позволяет прокуратуре предъявить тебе обвинение в убийстве — это тот факт, что свидетели видели, как кто-то гораздо меньше тебя в одежде, как из вестерна, покидал мужской туалет сразу после того, как Фрэнки пошел на заплыв в луже собственной крови. Надо бы тебе знать, Клет, кто твой настоящий друг.

— Я могу идти?

— Нет. Ты арестован.

— За что это, интересно?

За хранение краденого. Помнишь немецкий «Люгер» под креслом твоей машины?

— Я отобрал «Люгер» у Фрэнки Джи. Не хотел я, чтобы он мне пулю в зад загнал.

— Ну, значит, Фрэнки все-таки достал тебя, хоть из мешка для трупов. Как это тебе нравится?

— Откуда украли «Люгер»?

— Посмотрим, сможет ли это выяснить твой адвокат до того, как ты пойдешь на сделку со следствием.

— Зачем это тебе, Дэн?

— Мы можем держать тебя взаперти как ключевого свидетеля хоть целую вечность. Обвинение в хранении краденого — это лишь чтобы коллегам подыграть. Они, конечно, обвинят меня в том, что я делаю поблажки тебе и Дэйву, но в конце концов все об этом забудут. Не надо, не стоит благодарности. Одно удовольствие подставлять за вас двоих задницу.

— Ты поставил мой «Кадиллак» на штраф-стоянку. Закрыл меня по кое-как сшитому делу. Твои коллеги — тупицы. И я должен быть тебе благодарен? — Клет потер лицо ладонями, словно пытаясь стереть с него усталость, и глянул в сторону окна. — Посади меня в одиночку, ладно? Что-то не тянет меня в общую камеру.

— Ты защищал Фрэнки Джи от кого-то?

— Да от того неизвестного мне чувака, который хотел его прикончить.

— Так от кого же?

Клет, казалось, надолго задумался, прижав лоб к тыльной стороне ладони, словно роденовский мыслитель. Затем он поднял взгляд на Дэна Магелли, как будто только что принял решение всей своей жизни:

— Я видел разносчика с тележкой со жратвой, направлявшегося к общей камере. Если ты меня туда не упечешь, можно мне все-таки сэндвич и кофе? — спросил он.

По мнению Клета, лишь немногие люди действительно понимают, что такое тюрьма и каково это сидеть взаперти, независимо от длительности пребывания. Людей запирают в тюрьмах не просто потому, что они совершили преступление. Совершение преступления — это второстепенный вопрос, блекнущий по сравнению с основным — тем, что тюрьма — это дом для дефективных и часто беспомощных людей, которые просто не могут выжить на воле. Во времена, когда мелким правонарушителям приходится стоять в листе ожидания, чтобы отсидеть свой срок, практически все заключенные, отбывающие серьезные сроки в тюрьме округа, штата или федеральной тюрьме, представляют собой не только патологических тупиц, но и находятся там по своей воле. По крайней мере, в это свято верил Клет.

Из собственного жизненного опыта он знал, что во многих аспектах тюрьма — это не больше, чем самый захудалый бар, открытый допоздна, без окон, без часов работы и без прямого солнечного освещения. Как только ты благополучно прибываешь туда, время останавливается, а все сравнения отмирают. Неважно, насколько ты изуродовал свою жизнь, неважно, насколько постыдными, унизительными, трусливыми и порочными были твои поступки, рядом всегда найдется парень, которому жизнь сдала карту еще хуже, чем твоя, или совершивший еще больше зла, чем ты.

Самый большой недостаток сидения за решеткой, однако, состоит вовсе не в том, как медленно тянется время. Это осознание того, что ты на своем месте и что ты запихнул себя в клетку только для того, чтобы кто-то другой кормил и заботился о тебе. Груднички бывают самых разнообразных цветов и размеров, а некоторые покрыты татуировками от ладоней до подмышек, и вовсе не удивительно, что матерые рецидивисты зачастую являются завсегдатаями топлес-баров.

Вовсе не все эти мысли мелькали у Клета в голове, но некоторые всплывали, и каждая касалась его самого. Он уже давно потерял счет всем камерам и комнатам для допросов, в которых ему довелось побывать, и количеству раз, когда его сажали на цепь и отвозили на утреннее судебное заседание под осторожные взгляды профессиональных злодеев. Было ли случайностью, что он снова и снова оказывался среди них, пытаясь рационализировать свое поведение, глядя на залитое мочой отверстие в полу под звуки дубинки, которой ночной смотрящий проводил по решетке камер, делая вечерний обход? Однажды попав за решетку, негодяи никогда надолго не покидали это место. Они знали друг друга, делили иглы и женщин так, как попрошайки делят тряпки, распространяя свои болезни без сожаления и взаимных упреков. Для большинства из них карта судьбы была сдана в день их рождения. А чем мог оправдать себя Клет?

Светильник в его камере был сломан и непрестанно мерцал, словно раненое насекомое, заставляя его постоянно моргать, пока его веки не стали царапать глазные яблоки, как наждачная бумага. Камера была выкрашена в желто-серый цвет и все еще сохраняла отметины от воды и вздутия краски после пяти дней затопления во время урагана «Катрина», когда тюремщики оставили заключенных кваситься в собственных экскрементах, пока их не спасла группа помощников шерифа из округа Иберия. Стены были испещрены рисунками гениталий, на потолке красовались имена заключенных, выведенные свернутыми в трубку и подожженными газетами, наверное, во время шторма. Унитаз не имел крышки, а его обод был покрыт засохшей массой, о которой Клет даже не хотел думать. Он лег на металлическую койку у задней стены, прикрыв глаза рукой, и подумал о том, почему люди всегда испытывают чувство сострадания по отношению к политическим заключенным. Политические заключенные хотя бы могли утешаться тем, что не сделали ничего дурного, чтобы заслужить подобную участь. Подонки же знают, что они искали свой путь в желудок этого монстра намеренно, упорно, как навозный жук копает себе нору в куче дерьма.

В 8:15 утра надсмотрщик открыл дверь камеры Клета. Этот человек всю свою жизнь проработал в системе, и глубокие складки на темном лице делали его похожим на сморщенный изюм.

— Тебя выкупили, — сообщил он.

— Кто там, Ниг Роузуотер? — спросил Клет.

— Ниг Роузуотер в такое время не просыпался со времен Второй мировой войны.

— Так кто же внес за меня залог?

— Женщина.

— Какая?

— Мне откуда знать? Почему бы тебе не валить отсюда вместе со своими проблемами, Персел?

По какой-то причине эта фраза и ровность тона надсмотрщика беспокоили Клета, но он не мог понять, почему.

— Я тебя чем-то напряг?

— Да, своим присутствием, — ответил тюремщик.

В вестибюле по другую сторону стойки выдачи личных вещей стояла девушка, которую он встретил в ночном клубе в округе Терребонн. Ее волосы цвета ореха светились на фоне залитой солнечным светом улицы.

— Ты внесла мой залог? — спросил Клет удивленно.

— Ты же не сбежишь из-под него?

— Откуда ты знаешь мое имя? Как ты узнала, что меня закрыли?

— Есть у меня дружок в транспортном управлении, так он пробил твой номер. Я звонила тебе в офис, и твоя секретарша сказала мне, где тебя искать.

— Что-то не верится. Мисс Элис не дает такую информацию.

— Пришлось приврать. Я сказала, что я твоя племянница и дело не терпит отлагательств, — с ее плеча свисала бледно-голубая тканевая сумочка с тиснением в виде индейского орнамента. Она открыла ее и протянула Клету его зажигалку «Зиппо». — Ты оставил ее на барной стойке в клубе. На ней глобус и якорь, думаю, ты не хотел бы ее потерять.

— Вот это точно, — ответил Клет.

— Почему ты так быстро убежал из клуба? Ты обидел меня.

— Я не хотел, прости.

— Легко же тебя вывести из себя. Может, тебе таблеток счастья попить?

— В свое время напился, еле с них слез.

— Я жду, — сказала она.

— Чего?

— Ты собираешься пригласить меня на завтрак или как?

— Пойдем в «Кафе дю Монд», там утром лучше всего. Совсем другая публика, не та, что вечером и ночью. Да и весь Квартал такой же. Ты знаешь, за что меня упекли?

— Подозревали в краже или что-нибудь в этом роде?

Они уже вышли на улицу и шли неспешно среди утренней свежести и звуков города.

— Меня подозревали в убийстве, — сказал Клет.

Девушка отпирала дверь своей арендованной «Хонды», всматриваясь в поток машин, и, казалось, не слушала его:

— Да ну? — хмыкнула она.

— На автобусной станции в Бэтон-Руж завалили парня по имени Фрэнки Джиакано. Кто-то зашел за ним в туалет и выпустил три пули ему в голову, — сообщил Персел.

Они сели в «Хонду», его спасительница вставила ключи в зажигание, но не завела двигатель:

— Прости, повтори еще раз.

— Взломщика сейфов, парня по имени Фрэнки Джи, убили в Бэтон-Руже. Полицейское управление Нового Орлеана хотело повесить это на меня, — сказал Клет.

В повисшей тишине он смотрел ей прямо в глаза, еле дыша, изучая каждую черточку ее лица. Он почувствовал, как сжались его легкие, как начало распухать сердце, как будто из крови улетучился весь кислород, как вена вот-вот взорвется у — него на виске. Девушка же небрежно нанесла блеск на губы и посмотрела ему в глаза:

— Если мы отправимся завтракать, ты же не сбежишь от меня снова?

— Нет.

— Хорошо. Это мне бы совсем не понравилось.

Он не мог понять, был ли в ее словах какой-то подтекст. Всю дорогу до «Кафе дю Монд» Клет поглядывал сбоку на ее лицо, и ему казалось, что он видел часть самого себя, причем не самую лучшую, в существовании которой он не хотел себе признаваться.

Они заняли столик под павильоном с хорошим видом на Джексон-сквер, собор и апартаменты Понтальба. Небо светилось голубизной, кусты мирта, пальмы и банановые деревья на площади купались в лучах солнца. Это был один из тех ярких, зелено-золотых дней поздней осени в Луизиане, которые были настолько идеальны во всех своих измерениях, что, казалось, ни зима, ни даже смерть не смогут их одолеть.

— Так ты частный детектив? — спросила она.

— В свое время работал в полицейском управлении Нового Орлеана, но сам себе испоганил карьеру. Это моя вина, не их. Пришлось начать все с нуля, знаешь, каково это?

— Не совсем.

— Я работал на мафиозные кланы в Рино и в Монтане. Но с этим я завязал. У меня есть друг по имени Дэйв Робишо, так он считает, что любой момент жизни это всего лишь первый тайм. Ты можешь проснуться одним утром, послать все к чертям и начать жизнь заново.

— Зачем ты мне это говоришь?

— А ты чем занимаешься?

— Антиквариат, коллекции и все такое. У меня небольшой магазинчик в Ки-Уэст, но большую часть продаж я веду через интернет.

— Ты не знала моего имени, но пробила номерной знак, нашла меня в тюрьме и помогла вернуться на улицу. Ты даже привезла мою зажигалку. Немногие способны сделать такое. Может, у тебя талант?

— Мать рассказывала, что мой отец был морским пехотинцем, погибшим в первой войне в Ираке, поэтому я и привезла тебе твою зажигалку. Но я не уверена, что она говорила правду. Ей на двери в спальню впору было турникет устанавливать.

— Я пытаюсь сказать, что мне не помешал бы ассистент, — сказал Клет.

— И часто тебя так заносит? — спросилась девушка, откусив от булочки.

— Не выспался вчера ночью, да и давление, бывает, зашкаливает.

— Нужно бы тебе получше о себе заботиться, — сказала она, — вот эта дрянь, что мы запихиваем в себя, не поможет ни твоему давлению, ни уровню холестерина в крови.

— У меня два офиса, один здесь и один в Новой Иберии. Это на Байю-Тек, часа два на запад. Ты сколько пробудешь в городе?

— Я не слишком-то слежу за часами и календарем.

— Думаешь, ты смогла бы работать на такого, как я?

— Ты женат?

— Уже нет. А почему ты спрашиваешь?

— Ведешь ты себя странно. Не похоже, чтобы ты зарабатывал кучу денег, либо я не совсем тебя понимаю.

— А что тут понимать?

— Ты так и не спросил, как меня зовут. Гретхен Хоровитц.

— Приятно познакомиться, Гретхен. Предлагаю тебе работать на меня.

— Я никогда не видела тебя на стадионе Литтл Янки. Значит, я тебя видела где-то еще, да?

— Да какая разница? — то ли спросил, то ли буркнул Клет.

— А в бытность морпехом, чем ты занимался?

— Пытался выжить.

— Приходилось убивать кого-нибудь, пока ты сам пытался не умереть?

— Две боевых командировки во Вьетнам. И много ты знаешь про морскую пехоту?

— Я вообще много чего знаю. Даже переняла кое-какие привычки своей матери, но в основном только плохие.

— Но теперь же все может быть иначе, — ответил он.

Гретхен пристально посмотрела на него, не ответив, и Клет вдруг почувствовал, что ее фиалковые глаза вызывали в нем чувства, с которыми он не знал, что делать.

— Спасибо за булочки. Ты же не против пешком добраться до своего офиса? — спросила она. — Ведь он расположен по ту сторону площади, примерно на квартал ниже, верно ведь? Увидимся, приятель, смотри, не выпускай дружка из штанов.

Гретхен оставила пять долларов чаевых под своей тарелкой и исчезла. После ее ухода Клет потер пальцами виски и попытался собрать воедино все, что она только что сказала. Как она могла просчитать точное расстояние до его офиса, и вообще, откуда она узнала, где он находится? Это она проследовала за автобусом Фрэнки в Бэтон-Руж и пристрелила его в туалете? Неужели из его семени вырос психопат? Несмотря на бриз, дувший со стороны реки, казалось, что запах духов его дочери все еще оставался на всем, чего она касалась.

Этой ночью небо в Новой Иберии озарялось странными огнями и электрическими всполохами, зарождавшимися в одиноких черных облаках и за секунды расходившимися волнами по всему небесному полотну, не производя при этом ни звука. Затем по болотам прошел дождевой фронт, насквозь промочивший город и переполнивший стоки на Ист-Мэйн, затопив наш двор, оставив за собой покрывало из серых и желтых листьев. В четыре утра мне показалось, что среди раскатов грома я слышу, как звонит телефон на кухне. Мне снился сон, в котором огромные снаряды, выпускаемые морской артиллерией, отклонялись от курса и со свистом пролетали мимо, прежде чем взорваться в мокрых джунглях.

У меня слегка кружилась голова, когда я поднял трубку телефона, часть меня все еще была во сне, настолько реальном, что я никак не мог стряхнуть его с себя.

— Алло, — прохрипел я в трубку.

— Это Ти Джоли, мистер Дэйв. Вы меня норм слышите? У нас тут настоящая гроза.

По ту сторону окна я видел, как туман катит с байю на деревья, как он давит на окна и двери. Я сел в кресло.

— Где ты? — спросил я.

— Далеко от дома. Здесь прекрасный пляж, а море зеленое. Хотела сказать вам, что у меня все в порядке. Я напугала вас тогда в больнице в Новом Орлеане, не нужно мне было этого делать.

— Ничего не в порядке, Ти Джоли.

— Вам понравились те песни, оставленные мною на айподе? Правда, я уронила его до того, как подарить вам, и теперь он не всегда хорошо работает.

— Ты сказала, что все в порядке. Неужели ты ничего не знаешь о своей сестре?

— А что с ней? Блу — это просто Блу. Она милая. Если уж совсем честно, то у нее голос лучше моего.

— Блу мертва.

— Что?

— Она была убита. Ее тело вынесло на берег в округе Святой Марии.

— Мистер Дэйв, вы прерываетесь. Что вы сказали о Блу? Гроза вот-вот снесет лодку с пляжа в море. Вы меня слышите, мистер Дэйв?

— Да.

— Я не слышу вас. Шторм просто жуть, он пугает меня. Мне пора. Передавайте привет Блу и моему дедуле. Скажите им, что я не смогла до них дозвониться.

Трубка замолчала, и с экрана определителя исчезла надпись «скрытый номер». Когда я вернулся в кровать и откинулся на подушке, Молли уже не спала.

— Ты на кухне что-то готовил?

— Нет, звонила Ти Джоли Мелтон.

Молли привстала на локте. Каждый раз, когда молния разрезала облака, я видел веснушки на ее плечах и груди.

— Я не слышала, чтобы звонил телефон, — возразила она.

— Он меня разбудил.

— Нет, Дэйв, я не спала. Ты разговаривал во сне.

— Она сказала, что ей жаль, что она заставила меня беспокоиться о ней. Ти Джоли не знает, что ее сестра мертва.

— О, Дэйв, — сказала Молли, на ее глаза навернулись слезы.

— Это то, что она сказала. Это была Ти Джоли. Думаешь, я смог бы забыть ее голос?

— Нет, это была не Ти Джоли.

— Она сказала мне, что роняла айпод. Вот почему другие люди не могли слышать песни, которые она туда записала.

— Остановись.

— Я говорю тебе то, что она сказала. Мне это не показалось.

— Ты всех нас сведешь с ума.

— Хочешь, чтобы я вместо этого тебе врал?

— Я почти жалею, что ты бросил пить. Тогда мы хотя бы знали, что делать. Но я не могу так жить.

— Ну и не надо, — буркнул я в ответ.

Я вернулся на кухню, сел в темноте и засмотрелся через окно на Байю-Тек, выходящий из берегов. В водовороте дождя и волн вертелась пустая, без весел, пирога, кружилась и кружилась, двигаясь к повороту реки и наполняясь дождевой водой, готовая сгинуть в глубине канала. Я никак не мог выкинуть образ тонущей пироги из головы. Надо было спросить Ти Джоли о ребенке, которого она носила под сердцем. Надо было спросить ее о многом. Я почувствовал руку Молли у себя на плече.

— Пойдем в кровать, — сказала она мягко.

— Скоро буду.

— Я не хотела тебя обидеть.

— Твои чувства оправданны.

— Я думала, тебе снится Вьетнам. Я слышала, как ты сказал «ложись!».

— Я не помню, что мне снилось, — солгал я, не в состоянии отвести взгляд от пироги, скрывающейся в пенистом водовороте.

Если только преступник сам не является в полицейский участок с чистосердечным признанием или его не ловят с поличным, с точки зрения доказательства вины существуют только два способа раскрыть преступление и привлечь виновного к суду. Либо детектива к преступнику приводит цепочка улик и доказательств, либо полицейский начинает с преступника, и ретроспективно по уликам следует обратно к преступлению. Пока что у меня не было никаких убедительных улик, связывающих Пьера Дюпре с Ти Джоли Мелтон или ее сестрой Блу. Но одну вещь о нем я знал совершенно точно: он лжец. Во-первых, он заявляет, что не знает Ти Джоли, но изображенная на его картине обнаженная женщина на софе как две капли воды на нее похожа. Во-вторых, он говорит, что уже много лет как избавился от сейфа, в котором Фрэнки Джиакано нашел долговую расписку Клета Персела.

Так с чего же начать, если хочешь узнать все о мужчине, чьи физические габариты и скрытая злость сбивают спесь с большинства других мужчин?

Возможно, стоило начать с его жены, которая вот-вот должна была стать бывшей.

Варина Лебуф-Дюпре в свое время являлась объектом эротических снов для всех без исключения представителей мужской половины студенческой братии Луизианского государственного университета. К двадцати пяти годам она доказала, что умело разбивает сердца, опустошает банковские счета и добивается особого успеха в культуре мужчин, в которой женщинами, может, временами и восхищаются, но обычно воспринимают их как приобретение или трофей. Эта девушка ничем не напоминала своего отца, детектива в отставке из полицейского управления округа Иберия. Одно упоминание его имени заставляло чернокожих опускать взгляд, чтобы скрыть страх и отвращение, которые он у них вызывал. Джессе Лебуф назвал свою дочь по имени жены Джефферсона Дэвиса — я так подозреваю, в надежде на то, что это позволит ей достичь того социального статуса, на какой не мог надеяться ни он сам, ни его жена. К несчастью для него, Варина Лебуф любила поступать по-своему, ей было наплевать на свой социальный статус, и она любила, чтобы об этом знали все. В колледже его дочь завивала свои темно-каштановые волосы в дреды и закручивала их вокруг головы, иногда вплетая в них бусины Марди Гра. На танцах она была в приятных на вид платьях, в церкви же — джинсы и розовые кроссовки, а однажды, когда пастор попросил ее встретить в аэропорту знаменитого телевизионного евангелиста, она прибыла в терминал Лафайетт босиком и без бюстгальтера, в вечернем платье, стекавшем с ее фигуры, словно шербет.

Она была столь же скандальна, сколь и прекрасна, и любила надувать губки, заставляя окружающих мужчин страдать от желания впиться в ее рот поцелуем. Некоторые осуждали ее за развратность, но Варина Лебуф всегда вступала в новые отношения без злости или нужды и таким же образом их заканчивала. Хоть она и слыла девушкой, разбивающей сердца, я ни разу не слышал, чтобы хоть один из ее бывших любовников плохо о ней отзывался. На юге Америки бытует грубое выражение, часто используемое для описания возникшего на плантациях протокола брачных и внебрачных отношений. Это весьма оскорбительное и вульгарное выражение, как правило, произносится лишь шепотом, но там, где я вырос, ничто так точно не отражает реальность: «Женишься на тех, кто выше, трахаешь тех, кто ниже». Я слышал, как некоторые женщины говорили, что Варина, выходя замуж, прыгнула выше головы. Я не согласен с этим. Но я точно так же не понимаю, зачем она вышла замуж за отпрыска семьи Дюпре и зачем она переехала в округ Святой Марии, где традиции, соглашательство и низкопоклонство были основополагающими институтами общества.

Утром в понедельник я покинул офис и отправился на своем пикапе в Сайперморт-Пойнт, узкую полоску земли, врезающуюся в залив Вест-Кот-Бланш, где среди кипарисов и дубов в пляжном доме на сваях жил отец Варины. Джессе Лебуф был каджуном, но происходил из Северной Луизианы и был таким законником, к которому другие копы относились скорее с осторожностью, нежели с уважением. Точно так же можно относиться к непредсказуемой сторожевой собаке, или к следователю-садисту, чье присутствие в изоляторе заставляет арестованных дрожать от страха и волнения, или к стрелку на вертолете, добровольно отправляющемуся в каждую командировку в зоны свободного огня, лишь бы пострелять. Джессе всю жизнь травил себя виски и сигаретами, но не выказывал заметных признаков физического разрушения. Когда я нашел его на заднем крыльце, он задумчиво вглядывался в залив, попыхивая сигаретой без фильтра, его катерок покачивался на волнах у небольшого причала. Он поднялся и поздоровался со мной — моя ладонь утонула в его ручище, невозмутимостью лица он напоминал паровой котел, плоская стрижка ежиком блестела от воска.

— Хочешь знать, где моя девочка? — спросил он.

Я оставил ему сообщение на автоответчике и не понимал, почему ему было просто мне не позвонить, но Джессе был не тем человеком, чьи мотивации можно было открыто обсуждать.

— Приятный выдался денек, вот я и решил прокатиться, — ответил я.

Он подвинул стул в мою сторону и спросил:

— Выпить хочешь?

— Я только хотел задать мисс Варине пару вопросов о ее муже.

— Я бы на твоем месте оставил его в покое. Если только ты не собираешься его подстрелить.

— У меня есть основания считать, что у него связи с семьей Джиакано.

Он выдал густой клуб дыма и засмеялся в его завесе:

— Ты это серьезно?

— Думаете, Пьер не стал бы путаться с преступниками?

— Семейка Дюпре не путается ни с какими меньшинствами, тем более с макаронниками в Новом Орлеане. Моей дочери этого добра по горло хватило.

— Какого?

— Такого, что семейка Дюпре считает, что их дерьмо не воняет. Единственный случай, когда они снизойдут до других классов, это если кого-то из них заинтересует чей-то аппетитный зад.

— Вы говорите о Пьере?

— Моя дочь избавляется от них, и это единственное, что имеет значение, — бывший детектив посмотрел вслед лодке с работягами с нефтяных вышек, пересекающей залив. Он сделал последнюю затяжку и щелчком отправил бычок в воду.

— Неужели им мало этого разлива нефти? Вчера вечером мои ловушки на крабов были полны под завязку, но когда я начал их варить, у всех под панцирем оказалась нефть. Я слышал, что с устричными полями то же самое. Говорят, на континентальный шельф идет целый фронт шлама и прочего дерьма. — Джессе зажег еще одну сигарету и сделал затяжку, медленно выпуская дым.

— Я думаю, Пьер Дюпре нечист, — сказал я.

— Нечист в каком плане?

— Я пока не уверен.

— Похоже, у тебя проблемы.

— Вы, случаем, не видели здесь лодку с эмблемой в виде рыбы на носу? «Крис-Крафт» с белым корпусом.

— Нет, не припоминаю.

Похоже, что разговор зашел в тупик. Я спросил номер телефона его дочери.

— Почему бы тебе просто не оставить ее в покое? — спросил Джессе.

— Я думаю, что Пьер Дюпре может что-то знать об убийстве девушки, тело которой всплыло в глыбе льда в округе Святой Марии.

— Тогда иди и поговори с Пьером. Он — сукин сын, и я не хочу портить себе день разговорами об этом подонке. И дочери моей о нем тоже не надо говорить. Почему бы тебе просто не оставить всех нас в покое, Робишо?

— Пожалуйста, зовите меня Дэйв.

— Ты на моей земле, и я могу звать тебя так, как мне угодно, черт тебя побери.

— Вы хотите, чтобы мисс Варину опросил кто-то, кто уважает ее, или какой-нибудь юнец, еще вчера регулировавший движение на перекрестке?

— Трудный ты человек, и всегда был таким. Именно поэтому ты и дошел до своего нынешнего состояния, и поверь, это не комплимент, — проворчал отставной полицейский, записал номер телефона на листке бумаги и протянул его мне: — Она в Лафайетте.

Он погрозил мне указательным пальцем, и я заметил, что ноготь на нем был заточен, как рог:

— И обращайся с моей дочерью хорошо, а не то нам с тобой снова придется побеседовать.

— Знаете, что, мистер Джессе, у меня есть еще один вопрос к вам. Вы сказали, что семья Дюпре — снобы и что они не путаются ни с какими меньшинствами. Но дед-то еврей, к тому же переживший нацистский лагерь смерти. Какой тогда смысл в том, что Дюпре не якшаются с меньшинствами? Разве Дюпре не приобрел свой офис у семьи Джиакано? Или итальянские американцы не являются меньшинством? Я не совсем улавливаю ход ваших мыслей.

Кожа Джессе, испещренная глубокими морщинами, была коричневого цвета и напоминала кожу на шее водяной черепахи, под линией волос проглядывалось уродливое фиолетовое родимое пятно. Он встал с кресла. Его осанка ничем не выдавала его возраст, от одежды исходил запах табака и пота. Он посмотрел мне в лицо столь недовольно, что мне невольно захотелось сделать шаг назад. Джессе потер ладонью челюсть, не отводя глаз от моего лица; я слышал, как его щетина трется о мозоли на его ладонях. Я хотел, чтобы он заговорил, чтобы он хотя бы показал, что думает, я хотел, чтобы он был чем-то большим, чем эмоциональная пустота, которую невозможно прочесть или понять. Если точнее, я хотел, чтобы он был больше похож на человека, чтобы я мог его не бояться. Но он не произнес больше ни единого слова. Бывший полицейский поднялся по ступенькам, закрыл и повернул ключ в двери с антимоскитной сеткой, так ни разу не обернувшись, и лишь его скованные плечи показывали всю его ненависть к собратьям по человеческому роду.

У края воды росло деревце японского тюльпана, и резкий порыв ветра оросил волны прилива душем из розовых и лавандовых лепестков. Я подумал о теле Блу Мелтон в глыбе льда и о том, что Джессе Лебуф никак не отреагировал, когда я упомянул о возможной причастности его зятя к ее смерти. Мог ли он быть столь глухим и бесчувственным? Или же это не совпадение, что его кожа напоминает древнюю рептилию, карабкающуюся из своего яйца?

Я проехал по длинному коридору из дубов и эвкалиптов, покрытых испанским мхом, и выехал на четырехполосное шоссе в сторону Лафайетта.

Правда заключалась в том, что у меня не было ни малейшего представления о том, что за расследование я веду. Я знал, что три гангстера-неудачника попытались смошенничать и увести у Клета Персела его квартиру и офис. Я также знал, что мой друг забрался в квартиру Бикса Голайтли в районе Карролтон и нашел электронную переписку, указывающую на то, что бандит сбывал краденые или поддельные картины. Неужели этим все и ограничивалось, мелким проходимцем типа Голайтли, торгующим из-под полы ворованными произведениями искусства или их копиями?

Сезон уборки сахарного тростника был в самом разгаре, и шоссе было покрыто глинистыми следами тракторов и прицепов с сахарным тростником, тут и там выезжающих на дорогу с полей. Пробки начались уже с окраин Лафайетта, и я застрял за пустым прицепом, грязь и волокна с которого сдувались ветром прямо на мое лобовое стекло. Я установил на крышу мигалку, но водитель трактора либо не видел меня, либо ему было попросту наплевать. Я кое-как объехал его и попытался оставаться в левой полосе, но застрял в другой пробке, как только пересек мост через реку Вермилион и въехал в город.

Я позвонил Варине с мобильного и сказал ей, что я на подъезде:

— Я немного опаздываю, но через десять минут буду, — сообщил я.

— Не беспокойся, Дэйв, я буду у бассейна, — ответила она, — ты сказал, что разговор будет о Пьере?

— Можно сказать и так.

— Вам там, в Новой Иберии, похоже, заняться нечем, — сказала она и повесила трубку. Затем перезвонила через две минуты: — У меня мороженое с клубникой, тебе оставить? — и снова отключилась.

Интересно, сколько же молодых мужчин просыпалось посреди ночи в тщетных попытках разгадать перепады настроения Варины и те сознательные и подсознательные посылы, которые она направляла своим воздыхателям. Не менее интересно, сколько таких же мужчин просыпались утром, трепеща от желания, и отправлялись на работу, негодуя на себя за эмоции, которые они не в силах были контролировать. Я думаю, что Варина разбивала сердца своим любовникам потому, что они искренне верили, будто в ее характере не было места обману или манипуляциям. Они видели в ней лишь красоту и невинность, напоминавшие им их собственные мечты о воображаемой девушке в подростковые годы, о девушке столь милой, достойной и добропорядочной, что они никогда не рассказывали о ней другим людям и не позволяли самим себе думать о ней неподобающе. Но крайней мере, таково было восприятие стареющего мужчины, чья память о прошлом сегодня никоим образом не точнее, чем несколько десятков лет назад.

Я только повернул в сторону «Бенгальских Садов», престижного старого района апартаментов, утопающего в тени черных дубов и засаженного тропическими деревьями и цветами, как в полосе по левую руку от меня со мной поравнялся грузовик-рефрижератор, благодаря чему я застрял позади пожилого водителя в каком-то прожорливом автомобиле. Я начал выруливать и понял, что в моей мигалке села батарейка. Рефрижератор, большой грузовик с холодильными шкафами, доставляющий замороженные стейки, овощи и пиццу на дом, тоже ринулся вперед, заблокировав меня на прежнем месте. В кабине с поднятыми стеклами сидели двое мужчин и курили.

— Ну, вы там чего? — спросил я, но они не услышали меня. Я достал свой полицейский жетон и, высунув руку из окна, показал его им.

— Полицейское управление округа Иберия, — крикнул я.

Рефрижератор, казалось, немного отстал, и я подумал, что смогу протиснуться перед ним, чтобы обогнать впереди стоящую машину, ведь я был уже на расстоянии вполквартала от въезда в комплекс из двухэтажных белых зданий, где располагались апартаменты Варины Лебуф.

— Ладно, остынь, — сказал я себе.

Рефрижератор снова поравнялся с моей машиной, прижавшись к ней гораздо плотнее, чем того требовало движение. Надо мной через кроны дубов, аркой накрывавших улицу, светило солнце, оставляя ослепительный отблеск на моем лобовом стекле. Я видел, как мужчины в грузовике разговаривают друг с другом, жестикулируя руками, как будто они подошли к обсуждению смешного окончания анекдота или истории. Затем пассажир повернулся ко мне и опустил стекло, его рот растянулся в улыбке:

— Подавись, говнюк, — внезапно выбросил он.

Из окна выглядывал обрез помпового ружья, завернутого в бумажный пакет, и я ударил по тормозам. Пассажир спустил курок, выпустив облако дроби, и я увидел, как взорвалось мое лобовое стекло, как дробь покрыла узорами отверстий капот и панель приборов, и почувствовал, как осколки стекла вгрызаются в мое лицо. Правым колесом я врезался в обочину, повиснув на ремне безопасности, и увидел, как грузовик остановился на углу, окруженный другим автомобилями, пытавшимися его объехать. Пассажир вылез из кабины и направился к моему пикапу, не обращая ни малейшего внимания на ужас, который он вселял в окружающих. Конец пакета в его руках горел. Я достал свой сорок пятый калибр из бедренной кобуры, открыл пассажирскую дверь пикапа и скатился с сиденья на асфальт.

Выбор у меня был небольшой. Я мог стрелять по нападавшему из-за машины и, если мне повезет, завалить его с первого выстрела. Но шансы на это были невелики: скорее всего, пули направились бы в густой поток машин и я мог попасть в невинного человека. А потому я одним прыжком проломил живую изгородь и оказался на парковке перед апартаментами Варины Лебуф. Прошла еще секунда, и нападавший исчез, а я слышал лишь удаляющийся рев грузовика на шоссе в сторону торговых районов Лафайетта.

Я зачехлил свой пистолет и только сейчас заметил, что мое лицо и руки были в крови. Легковушки и внедорожники буднично объезжали мой пикап, как если бы у меня спустило колесо. Солнце ярко светило через длинные руки деревьев над моей головой, ветер колыхал гортензии и каладиумы в раскинувшемся вокруг меня саду, а спокойствие и нормальность дня, похоже, не были никоим образом нарушены теми, кто спешно уезжал от этого места. Я сел на каменную скамейку у ворот, ведущих к бассейну, и достал сотовый телефон. Мои руки дрожали так сильно, что набирать «911» мне пришлось большим пальцем.

Где-то вдалеке Джимми Клейтон пел «Это просто сон». Я заметил Варину Лебуф в купальнике, направляющуюся в мою сторону, ее сандалии на высокой платформе цокали по плитке. Она опустилась на одно колено передо мной и стряхнула осколки стекла с моего лица и рук. Затем она посмотрела на меня тем взглядом, которым, я уверен, она обезоруживала любых ухажеров. У нее были карие глаза, наполненные теплотой, блеском и энергией, а выражение лица было столь искренним, столь полным заботы о твоем благополучии, что ты был готов на все ради нее.

— О, Дэйв, эти люди поубивают даже своих матерей. Для них нет границ. Думаю, здесь речь идет о миллионах. Не будь же ты таким глупым, — проговорила она.

У бассейна работала стереосистема, ветер касался поверхности воды, оставляя на ней легкие волны, и шелестел ветвями пальмовых и банановых деревьев, раскачивая цветущую орхидею в цветочном горшке. Голос Джимми Клейтона, казалось, доносился из самого 1958 года, и мне на минуту показалось, что я снова был там, с ним, во времена школьных танцев и музыкальных аппаратов в придорожных кафе, когда весна казалась бесконечной и все мы думали, что будем жить вечно. Я вытащил осколок стекла из брови и почувствовал ручеек крови на щеке. Варина вытерла кровь салфеткой и откинула волосы у меня с глаз.

— Дэйв, и твое везенье когда-нибудь закончится, — сказала она.

— Да, но не в этот раз, — ответил я.

Глава 10

Через пробоину в живой изгороди я вернулся на улицу, завел свой грузовичок и убрал его с дороги на парковку. Я знал, что максимум через пять минут сюда заявится полиция Лафайетта и все возможности опросить Варину будут потеряны. Она надела халат и села за столик у бассейна перед большой порцией мороженого, таявшего в лучах отражавшегося от стеклянного стола солнца.

— Кто в меня стрелял? — спросил я.

— Мне откуда знать? — ответила она.

— Давай только без дураков.

— Ты напугал моего отца. У тебя не было никакого права так поступать.

— Никто не может напугать твоего отца, скорее наоборот. Он карьеру себе сделал на запугивании беззащитных людей.

— Я не имею в виду тебя лично, я имею в виду то, чем ты занят. Пьер путался с семейкой Джиакано. На каком уровне — я не знаю. Но я знаю, что он боится, так же, как боится мой отец.

— Джиакано пришел конец тогда, когда Диди Джи отправился на тот свет. Все остальные члены этой семейки — бездарные тупицы, которые пиццу не могут разрезать без инструкции. У твоего отца есть свои пороки, но не думаю, что страх перед семьей Джиакано входит в их число.

— Мой адвокат занимается моим разводом с Пьером. Я не знаю всего, во что он вляпался. Мой адвокат сказал, что, быть может, мне нужно быть поосторожнее с моими молитвами, в плане того, что я в итоге смогу получить или не получить при разводе.

— А вам с Пьером разве не принадлежит какая-то служба электронной или там безопасности?

— Не совсем так. Половина компании принадлежит Пьеру и моему отцу. Остальные акции несколько лет назад выкупил один международный конгломерат. Я вообще занялась-то этим бизнесом, только чтобы создать рабочее место отцу.

Ее слова несколько расходились с тем, что я знал о ней. Она закончила государственный университет Луизианы по специальности «инженер электронных систем» и с момента окончания учебы работала в сфере высокотехнологичных электронных систем безопасности.

— То есть твой адвокат думает, что у Пьера могут быть связи с нехорошими людьми?

— По меньшей мере, некоторые из них. Он вырос в округе Святой Марии. Тогда, в 70-е годы, семья его матери выбрасывала людей из предоставляемого компанией жилья даже за то, что кто-то побеседовал с представителями профсоюзов. Что в них всех интересного, включая Пьера, так это то, что они ни на секунду не сомневаются в своей правоте. Ничто не вызывает у них чувства вины, даже супружеские измены, — Варина посмотрела мне прямо в глаза.

— Ты говоришь о Пьере?

— Чтобы у тебя не возникало никаких там идей, я ему отомстила. Я каялась на исповеди в моей церкви, и это было нелегко, но я рада, что облегчила душу.

— А его дед играет в этом какую-нибудь роль?

— Я вообще не знаю, что он из себя представляет. Я всегда старалась держаться от него подальше.

— А в чем проблема?

— Во всем. В его глазах. В том, с каким оскалом он смотрит на тебя. Однажды старик подошел ко мне сзади и прикоснулся к шее. Он сказал, чтобы я не двигалась с места, что у меня якобы пчела в волосах, а после этого прижался ко мне всем телом. Это было отвратительно. Я рассказала Пьеру об этом, но он заявил, чтобы я не придумывала.

Если честно, мне совсем не хотелось слышать еще хоть слово о старике или о проблемах Варины с ним.

— Имена Ти Джоли и Блу Мелтон тебе о чем-нибудь говорят?

— Нет, кто это?

— Девушки из Сент-Мартинвилла. Одна пропала, вторую нашли в глыбе льда.

— Я читала об этом, — Варина покачала головой, пытаясь собраться с мыслями, — а как это связано со мной, с Пьером и его дедом?

— Я думаю, Ти Джоли позировала для одной из картин Пьера.

— Сомневаюсь, чтобы он пользовался моделями. Я вообще не думаю, чтобы он кого-нибудь рисовал. Он — пустышка.

— Извини, не понял.

— Его талант — это клейкая лента для ловли мух. Какие-то фрагменты работ других авторов застревают у него в голове, он наносит их на холст и называет своим произведением. Каждый раз, когда в город приезжает настоящий художник, Пьер внезапно исчезает в одной из своих берлог. Он помешан на сексе, но никак не на искусстве. Вот был бы он художником, зачем ему здесь торчать? Разве ему не нужно было бы жить в Нью-Йорке или Лос-Анджелесе? Что, в Кротц-Спрингс, Луизиана, есть художественная галерея?

— Ну-ка, повтори.

— Пьер — урод. Не хочу углубляться в детали, скажу только, что нашу супружескую кровать нужно было в форме распятия заказывать. Я вообще не знаю, зачем все это тебе говорю. Похоже, ничего у тебя в голове не откладывается.

Я смотрел на нее пустым взглядом, отчасти восхищаясь ее способностью контролировать беседу и манипулировать собеседником. Но вот на парковку въехала первая патрульная машина полицейского управления Лафайетта, за ней последовал автомобиль шерифа, а по противоположную сторону живой изгороди у обочины припарковался второй полицейский патруль. Пытаясь не растерять все свои мысли (что было совсем не просто после беседы с Вариной Лебуф), я попытался запечатлеть в памяти все, что она мне рассказала. Она была умна, и смотреть на нее было одним удовольствием. Ее утонченные черты лица, мягкий рот и искренность в глазах заставляли усомниться в правильности своего выбора как счастливо женатых мужчин, так и принявших обет безбрачия. Я понимал, что ей удалось ловко увести разговор от темных дел ее мужа в сторону того, насколько было ужасно быть его женой. Я не знал, соответствовало ли истине ее описание сексуальных привычек ее мужа, но в одном нужно было отдать ей должное: Варина могла сплести золотую паутину и заманить внутрь свою жертву, обволакивая ее беспомощную сущность своими глазами и сердцем, и жертва ни на минуту не пожалела бы о том высшем наслаждении, которое испытывала в этой ловушке.

— Когда закончишь дела с местными копами, забегай, поедим мороженого, — предложила она.

— А я еще что-нибудь узнаю?

— Всякое может произойти.

— Не могла бы ты это повторить?

Ее взгляд задержался на моем лице несколько дольше, чем было нужно.

— С этим порезом над глазом ты выглядишь очень мужественно, — Варина коснулась моего лица и заглянула мне в глаза. Я почувствовал, что краснею:

— Ты, как всегда, незабываема, — выдавил я.

Следующим утром, когда я шел в офис, начался дождь. Хелен Суле поймала меня, прежде чем я успел снять плащ.

— Ко мне в офис, — вместо приветствия отрывисто сказала она.

Я был готов к настоящему разносу, но, как это часто случалось в моих отношениях с Хелен, я в очередной раз ошибся.

— Ты в дождь идешь на работу пешком? — спросила она.

— Мой пикап застрял у стекольных дел мастеров в Лафайетте.

— Полиция Лафайетта обнаружила рефрижератор сожженным в овраге. Его вчера рано утром угнали от одного из мотелей, — сообщила Хелен. — Ты стрелявшего раньше никогда не видел?

— Нет, не припомню.

— Давай сюда свой плащ.

— С чего бы это?

Хелен взяла мой плащ, встряхнула и повесила на вешалку у двери.

— Сядь, — приказала она и задала следующий вопрос: — Почему ты отправился в Лафайетт, не проинформировав ни меня, ни полицию Лафайетта?

— Я был не на службе, да и не думал, что поездка окажется столь запоминающейся.

— И что с тобой теперь делать, старичок?

— Может, зарплату поднять?

— Честное слово, я сама не понимаю, как я с тобой мирюсь. У меня есть одна фантазия: ты становишься шерифом, а я — тобой, и я делаю с тобой все то, что ты вытворяешь со мной.

— Как я тебя понимаю.

Хелен сидела за столом, покусывая губу. Я никогда не сомневался в том, что внутри нее каким-то непостижимым образом уживались несколько абсолютно разных людей, и я никогда не мог с уверенностью сказать, с кем из них я имел дело. Она была поистине таинственной женщиной, наверное, самой сложной из всех, что я встречал. Иногда она умолкала на полуслове и смотрела мне прямо в глаза так, что черты ее лица заострялись, на щеки падала тень, будто она боролась с недозволенными мыслями, пришедшими ей на ум с утра, как только Хелен оказалась на работе. Все мы верим в то, что есть границы, которые мы не готовы перейти. У Хелен они тоже были. Но, думаю, ни я, ни она точно не знали, где проходит эта заветная черта. Я откашлялся и сконцентрировал свое внимание на каплях дождя, стекавших по окнам.

— К полудню ты, по идее, должен вставать из-за своего стола и отправляться на покой, — продолжала она, ты должен возвращаться домой, спать или бросать сосновые шишки в канал, но, очевидно, у тебя на уме что-то иное. Ты предпочитаешь злить не тех людей в Новом Орлеане и ездить в Лафайетт за обедом из свинцовой дроби.

— Этого я не планировал. Что ты хочешь, чтобы я сказал?

— Лучше бы тебе помолчать.

Я вздохнул, поднял руки в знак примирения и положил их на колени.

— Думаю, пора тебе возвращаться на полную ставку, приятель, — сказала Хелен, затем прищурила один глаз, — похоже только так твоя пуповина останется прибитой к моему столу.

— Спасибо, — ответил я, ведь что еще я мог сказать?

— Полиция Лафайетта думает, что стрелком был кто-то, кому ты насолил в прошлом, — сообщила она, — они ищут одного парня, отпущенного на поруки, которого ты упек за решетку много лет назад. Он ночевал в том мотеле, откуда угнали грузовик. Помнишь парня по имени Ронни Эрл Патин?

— Совращение несовершеннолетних, грабеж, а еще он избил молотком пожилого мужчину лет десять назад, так? — спросил я.

— Тот самый красавец.

— Ронни Эрл был жирной скотиной. Я почти уверен, что никогда до этого не видел парней в рефрижераторе.

— Люди могут сильно измениться за десять лет, особенно если они все это время мотыжат гороховые поля.

— У стрелка черты лица напоминали топор. Водитель был коротышкой, а Ронни Эрл — нет.

— Может, за этим стоит Дюпре?

— Может быть, но мне кажется, это не его стиль. Я бы не сбрасывал со счетов Джессе Лебуфа.

— Не слишком ли для него?

— Когда я еще работал на побегушках в боулинге на Ист-Мэйн, Джессе был одним из старших, и он уже тогда не давал жизни остальным пацанам. У него была мощная рогатка с вырезанной вручную деревянной рамкой, эластичными медицинскими жгутами и кожаным кармашком для камня. По вечерам в субботу он со своими корешами ездил на охоту на черномазых, как они это называли, в Хопкинс.

— Все это очень плохо, но это давно прошло, — заметила Хелен.

— Я знал несколько парней типа него, и некоторые из них все еще живы. Знаешь, что в них интересного? Они остались такими же отморозками, какими были в детстве. Они просто научились лучше это скрывать.

— Сколько у тебя ушло времени на то, чтобы добраться от берлоги Джессе Лебуфа до апартаментов Варины?

— Около часа.

— Вези сюда Лебуфа, — ответила она.

Клет Персел принял на грудь три рюмки шерри, смешанных со стаканом молока, и завалился спать, когда еще не было одиннадцати. Во сне он стоял на пристани под бархатно-черным небом на южной оконечности Ки-Уэст, ветер за его спиной доносил неспешные звуки маримбы, а в глубине волн, мягко скользящих меж свай, светились зеленоватым цветом безымянные морские создания. В своих снах он вновь и вновь возвращался в это место, где он чувствовал себя в безопасности, но даже во сне он знал, что должен охранять это место от молочника, отправляющегося на работу в четыре утра и зачастую возвращающегося за десять вечера пьяным и непредсказуемым, иногда еще на пороге вытягивающим ремень из петель на брюках.

В его сне ветер благоухал бальзамом из морской соли, водорослей и моллюсков, брошенных на пляже уходящими волнами отлива. Он чувствовал аромат девушки-евразийки, говорившей на французском и английском языках и жившей в сампане в гроте на самом краешке Южно-Китайского моря. На ее алебастровой коже играли тени пальмовых листьев, а ее соски, красные, как маленькие розы, сводили его с ума от желания. Он наблюдал, как, обнаженная, она входит в воду, как длинные волосы нежно касаются плеч и как губы растягиваются в белоснежной улыбке, когда она протягивает ему руку.

Но давно почивший отец Клета научился вламываться в его самые сокровенные убежища, пинком открывая дверь в спальню и рыская по ней взглядом, который обжигал не хуже пощечины. Иногда его отец высыпал на пол полный мешок сухого риса, заставлял Клета вставать на зерна голыми коленями и стоять так до восхода солнца. Иногда же садился рядом с сыном на кровать и мягко касался его лица рукой, шершавой и колючей от мозолей, как у плотника, а случалось и так, что он ложился рядом с Клетом и рыдал, как ребенок.

Клет почувствовал, как сон ускользает от него, как маримба и соленый ветер улетучиваются в открытом окне, как пальмовые ветви падают, грохоча по стволам, а девушка отправляется вдаль в поиске иного объекта внимания. Он понял, что до него доносятся звуки улицы, которые раньше никогда не слышал из-за гула кондиционера. Он сел в кровати и потянулся за «береттой», которую всегда держал под матрасом. Пистолета на месте не было.

В кресле у телевизора сидел человек.

— Кто ты? — спросил он.

Ответа не последовало.

— Сейчас я из тебя все дерьмо выбью, — рявкнул Клет. Он рывком открыл полку прикроватной тумбочки, где держал свою дубинку. Полка была пуста. Тогда он опустил ноги на пол и невозмутимо почесал свое хозяйство сквозь трусы.

— Я не знаю, кто ты и откуда, но ты заполз не в тот дом.

В свете фонаря, светившего с улицы через окно, он увидел, как руки незнакомца взяли его «беретту», извлекли обойму и передернули затвор, поймав патрон, выброшенный из патронника. Затем взломщик наклонился и бросил ему на кровать «беретту», обойму и дополнительный патрон из патронника.

— Теперь вижу, зачем тебе понадобилась помощь, — произнес женский голос, — твоя сигнализация устарела еще при жизни Александра Грэхэма Белла.

— Гретхен?

— Твое предложение еще в силе? — спросила она.

— Конечно, если ты не против далеко не самых больших гонораров. Я работаю за комиссию, большую часть времени на Нига Роузуотера и Ви Вилли Бимстайна.

— И ты не пытаешься этим залезть мне под юбку?

— Я бы тебе сказал.

— Ага. Ты всегда заранее говоришь девчонкам, что собираешься с ними замутить? И часто у тебя это получается?

— Тебе бы надо прекратить так со мной разговаривать.

— Почему ты спрашивал о шрамах у меня на руках?

— Потому что они у тебя есть, вот и все. У меня у самого их предостаточно. Шрамы говорят о человеке, что он тертый калач. А может, они говорят о том, что человек уже заплатил по кое-каким счетам.

— Хочешь знать, откуда они? Это произошло еще до того, как у меня должна была появиться память. Но мне все еще снится мужчина, заходящий ко мне в комнату, и у него светятся кончики пальцев. Знаешь, что это за свет?

— Тебе необязательно говорить об этом, Гретхен.

— Сам догадался?

— Может быть.

— Что за мужчина может так поступить с ребенком?

— Садист и трус. Ублюдок, не заслуживающий жить. А может быть, ублюдок, который уже получил по заслугам.

— Ну-ка повтори последнюю часть.

— Такие люди долго не задерживаются на этом свете. Это просто вопрос времени. Вот и все, что я хотел сказать. Бывает, проходит какое-то время, но все они не жильцы.

— Никак не могу я тебя понять.

— Так ты хочешь на меня работать или как?

— Зачем тебе это?

— Ты мне нравишься. Да и помощник мне нужен.

— Я знаю, где я раньше тебя видела.

— Неужто? — ответил Персел с замиранием сердца.

— Помнишь Буга Пауэла? Который играл на первой базе за Балтимор? Он в свое время владел лодочной станцией в Киз. Я временами фрахтовала катер оттуда до рифа «Седьмая миля». Буг всегда говорил, что под рифом живут русалки. Шутник еще тот был.

— Наверное, так оно и есть.

— Ну, ты и фрукт, — протянула Гретхен.

— Даже не знаю, как это воспринимать.

— Это комплимент, — ответила она. — Иногда мне придется ездить в командировки. Тебя это устроит?

— Нет, если ты работаешь на меня, значит, ты работаешь на меня.

Она пожала плечами:

— Ладно, все равно интернет-аукционы убивают мой бизнес. У тебя пожевать что-нибудь найдется? Я умираю с голоду.

Я уже выезжал из офиса за Джессе Лебуфом, когда Хелен сказала мне взять с собой темнокожую напарницу — помощника шерифа по имени Катин Сегура.

— Зачем? — спросил я.

— Потому что ее в скором времени ждет повышение до должности детектива, и я хочу, чтобы она поработала с опытным человеком.

— А настоящая причина?

— Только та, что я сказала, — я не отводил взгляда от Хелен, и она добавила: — Если Джессе Лебуф будет создавать проблемы, я хочу, чтобы у тебя был свидетель.

Катин Сегура была матерью-одиночкой, два года отучившейся в общественном колледже в Новом Орлеане по специальности «уголовная юстиция». Как и Хелен, она начала свою карьеру в правоохранительных органах с должности контролера счетчиков платной парковки в полиции Нового Орлеана, а затем перешла на должность диспетчера службы 911 в полицейском управлении округа Иберия. У нее был скромный дом в Жеанеретте, где она проживала с двумя детьми. Это была достойная и смиренная женщина, внимательно относящаяся к своей работе и семье, и за пять лет ее патрульной службы на нее не было подано ни единой жалобы. Мы направлялись в Сайпермонт-Пойнт в ее патрульной машине, и я знал, что Хелен допустила ошибку, отправив ее со мной. Есть один старый урок, который рано или поздно заучивает каждый полицейский: невозможно вымыть зло из человеческой души. Не стоило Катин Сегура иметь дело с такими людьми, как Джессе Лебуф.

Дождь прекратился, и через лобовое стекло патрульной машины я мог видеть водяной смерч на поверхности залива, его столб, изгибающийся в солнечном свете, светился и переливался, как новогодняя игрушка. Кипарисы, дремавшие в прудах по обе стороны от нас, покрывались осенним золотом, а ветер пах так, как будто лагуны вокруг нас были полны креветок или форели.

— Так что с этим парнем? — спросила Катин.

— Он просто старик. Не обращай большого внимания на то, что он говорит или делает.

Она оторвала взгляд от дороги:

— У него какие-то проблемы с людьми не той расы?

— Он один из тех парней, голова которых напоминает плохой квартал. Лучше туда не соваться.

Она молчала весь остальной путь до дома Джессе. Когда мы припарковались у отставного копа во дворе, он стоял у барбекю под ореховым деревом, заворачивая в фольгу большого морского окуня. Старик наполнил форму из фольги пикантным соусом, рубленым луком и лимоном, и проткнул ее вилкой в нескольких местах, чтобы рыба пропиталась запахом от углей. Джессе глянул в нашу сторону, затем взял с деревянного стола банку пива и отпил из нее, концентрируя все свое внимание на водяном смерче над заливом. Плечи его были шириной с черенок лопаты. С юга не переставая дул ветер, шурша листьями на ветках деревьев над нашими головами.

— Шериф Суле хотела бы попросить вас помочь ей в одном деле, мистер Джессе, — сказал я, — если у вас есть несколько свободных минут, мы отвезем вас в город.

— Это ты про этого гермафродита? — бросил он.

— Плохо вы подбираете слова, — ответил я.

— А чем помочь-то? — задал еще один вопрос Лебуф.

— Лучше вам это с ней обсудить. Она не всем со мной делится, — ответил я.

— Ты чертов лжец.

— Не самый хороший тон в разговоре с коллегой по службе, — я попытался его осадить.

— А это кто еще? — спросил он, глядя на Катин.

— Помощник шерифа Сегура, сэр, — представилась она.

Глаза Джессе скользнули по ней вверх, затем вниз, как будто он осматривал говяжью ногу.

— Я готовлю, — сообщил он, — скажи гермафродиту, что я загляну, когда будет настроение.

— Нет, сэр, вы должны отправиться с нами сейчас, — сказала Катин.

— Я что, с тобой разговариваю? — рявкнул Джессе.

— Джессе, ты знаешь процедуру. У тебя нет выбора, — сказал я.

— Я задал девчонке вопрос, — прошипел Джессе.

— Сэр, вы можете отправиться с нами как друг или же в браслетах, — сообщила старому полицейскому Катин.

— Робишо, сделай же ты что-нибудь уже.

— Вот что я думаю, мистер Джессе, — ответил я, — по обе стороны дороги, ведущей к вашему дому, раскинуты пруды, полные окуней и прочей рыбы. Вы живете в окружении пальм, дубов и соленых заливов с лагунами, полными белой и пятнистой форели, а в Ки-Уэст или любой другой курорт Флориды можете отплыть прямо со своего двора. Ну, кому, как не вам, так повезло с местом жительства? Шериф Суле, вероятно, лишь хочет занять двадцать минут вашего времени, неужели это так много, сэр?

— Как только я поем, помою посуду и вычищу барбекю, сразу же об этом подумаю, — ответил он. — Затем я позвоню шерифу Суле и решу все вопросы. А пока что выметайтесь отсюда.

Катин сделала шаг в его сторону, большие пальцы рук на ремне по бокам.

— Нет, мистер Лебуф, сейчас вы сядете на заднее сиденье патрульной машины, и лучше вам попридержать свой темперамент. Если вам не нравится, что на вашей траве стоит помощник шерифа-женщина, или темнокожая женщина — помощник шерифа, то это ваши проблемы. Сейчас я положу вам руку на плечо и сопровожу вас в патрульную машину. Если вы не послушаетесь, вам будет предъявлено обвинение в оказании сопротивления сотруднику полиции.

— Убери эту суку с моей земли, — захрипел мне Лебуф.

— Все! — Катин решила закончить этот бессмысленный разговор.

Она крутанула бывшего детектива вокруг собственной оси и, толкнув меж лопаток, приперла его к патрульной машине. Затем она достала наручники и потянулась к его левому запястью, как будто бы ситуация была разрешена, но в этом она ошибалась. Джессе Лебуф резко повернулся к ней лицом, перекошенным от презрения, и сильно ударил ее кулаком в грудь.

Катин отлетела на шаг назад, остановилась и вытащила из петли в ремне перцовый баллончик. Я встал между ней и Лебуфом, поднял руки перед ним, стараясь его не касаться и двигаясь из стороны в сторону, преграждая ему путь к помощнику шерифа.

— Джессе, я слежу за каждым твоим движением, — сказал я, — ты арестован за сопротивление и нападение на сотрудника полиции. Если ты прикоснешься ко мне, я поставлю тебя на колени.

Его маленькие глаза, глубоко сидевшие в коричневом от загара лице, горели огнем. Я мог лишь догадываться, что за мысли пролетали у него в голове в отношении Катин и какие образы вставали перед ним после жизни, полной насилия над беспомощными людьми: чернокожими женщинами в койках за три доллара в Хопкинсе; бездомным, вытащенным из товарного вагона; сутенером из Нового Орлеана, который думал, что может возить своих девок в город и при этом не отмечаться; безграмотной женой-каджункой, тело которой сжималось в комок каждый раз, когда он касался ее. Я слышал дыхание Катин у себя за спиной:

— Дай мне закончить это, Дэйв, — прошептала она.

— Нет, мистер Джессе взял себя в руки, — ответил я, — правильно, мистер Джессе? Кончаем это дерьмо. Дайте мне слово, и мы все отправимся в город и порешаем все проблемы.

— Не делай этого, — сказала мне Катин.

— Все кончено, — сказал я, — правда, Джессе?

Он тяжело посмотрел на меня и кивнул головой.

— Мне стыдно за тебя, — сказала мне Катин.

Мы отправились обратно с Лебуфом на заднем сиденье, без наручников, но за экраном из жесткой металлической сетки. Никто в машине не проронил ни слова, пока не прибыли в управление, да и тогда открыли рот лишь для того, чтобы определить Лебуфа в камеру.

Катин первой отправилась на встречу с Хелен, затем пошел я.

— Катин говорит, что ты не поддержал ее, — сказала Хелен.

— Называй это как хочешь, — ответил я, — я не видел столь много альтернатив на тот момент.

— Никому не позволено пихать моих сотрудников.

— А ты бы что сделала?

— Лучше бы тебе не знать.

— Ты бы отмутузила старикана и подставила бы одного из своих помощников под иск о возмещении морального и физического ущерба? Ты это пытаешься сказать?

Хелен взяла ручку со стола и бросила в стакан, полный других ручек.

— Поговори с ней, она высокого мнения о тебе.

— Поговорю.

— Пока вас не было, я запросила записи телефонных звонков Лебуфа, — сообщила Хелен, — обвинений я ему пока что не предъявляла, потому как не хочу, чтобы его сразу окружила туча адвокатишек.

— И что ты нашла?

— Скажем так, он сделал несколько подозрительных телефонных звонков. Как думаешь, он способен заказать полицейского?

— Джессе Лебуф способен на все.

— Тащи его сюда, — приказала она.

По пути в камеру я увидел Катин в коридоре.

— Пройдись со мной, — попросил я.

— С чего бы это? — заупрямилась Катин.

Я положил руку ей на плечо.

— Когда я был зеленым младшим лейтенантом в армии США, я написал рапорт об одном майоре, явившемся пьяным на службу. Никто ничего не сделал. Позже этот же самый майор отправил нас на ночное задание по тропе, нашпигованной минами-лягушками и китайскими растяжками. В ту ночь мы потеряли двоих. Я знаю, каково это, когда кто-то не поддерживает тебя в деле. Но я не для этого встал перед Джессе Лебуфом. На самом деле проблема не в тебе, а во мне. Правда в том, что я ненавижу таких, как Джессе Лебуф, и когда имею с ними дело, то временами переступаю ту черту, которую не стоит переступать.

Она остановилась и повернулась ко мне лицом, заставив меня снять руку с ее плеча. Катин внимательно посмотрела мне в глаза:

— Забудь.

— Шериф Суле хочет видеть Лебуфа у себя в офисе через пару минут. Я думаю, что он нечист, но не уверен, в чем он замешан. Не сделаешь мне одолжение?

Мы быстро поговорили, после чего она отправилась к камере, а я сел на стул за углом.

— Хочу кое-что прояснить между нами, мистер Лебуф, — сказала Катин через решетку, — мне не нравитесь ни вы сами, ни то, что вы олицетворяете. Вы расист и женоненавистник, и без вас мир был бы лучше. Но, как христианка, я должна простить вас. И я смогу это сделать потому, что думаю, что и вы здесь жертва. Похоже, вы были преданы людям, которые сейчас сдают вас с потрохами. Ужасная, должно быть, у вас судьба. Но это ваши проблемы, не мои. Прощайте, и я надеюсь, что никогда больше не увижу вас.

Это был настоящий шедевр. Я подождал ее пять минут, затем отпер дверь камеры Лебуфа.

— Шериф хочет вас видеть, — сказал я.

— Я выхожу? — спросил он, поднимаясь с деревянной скамейки.

— Это шутка? — ответил я.

Я сковал ему руки за спиной наручниками и постарался, чтобы как можно больше людей видели его унижение, пока я вел его в офис к Хелен.

— Кто дал вам всем право так со мной обращаться? — спросил он.

— Не мое это дело, конечно, но я бы на вашем месте не позволил бы сделать из себя козла отпущения, — ответил я.

— Отпущения чего?

— Это уж вам лучше знать, — сообщил я, открыл дверь в кабинет шерифа и усадил его в кресло.

Хелен стояла у окна, подсвеченная бликами солнца, отражавшегося в Баю Тек. Она одарила Джессе Лебуфа приятной улыбкой. В руке она держала с десяток страниц распечаток звонков из телефонной компании.

— А вы в курсе того, что до визита Дэйва Робишо к вам домой вчера вы два дня не пользовались ни домашним, ни мобильным телефоном?

— Что-то не заметил, — ответил Лебуф. Его руки все еще были скованы за спиной наручниками, и он, похоже, начинал уставать.

— Сразу же после отъезда детектива Робишо из вашего дома вы сделали три звонка: один домой Пьеру Дюпре, другой на лодочный причал к югу от Нового Орлеана и последний — в компанию под названием «Редстоун Секьюрити». Через сорок пять минут после этого кто-то покушался на жизнь детектива Робишо.

— Я звонил Пьеру потому, что мне с ним и моей дочерью принадлежит половина «Редстоун». Я на пенсии, но все еще даю им консультации. Хотел сказать Пьеру, что я готов продать ему мои акции в компании по опционной биржевой цене, если он хорошо отнесется к моей дочери при разделе имущества. На лодочную станцию я попал случайно, видимо, набрал не тот номер. Да и кому до этого дело, в конце концов?

— Вы неправильно набрали номер? — спросила Хелен.

— Ну да. Даже не подумал об этом.

— Распечатки ваших телефонных звонков показывают, что за последний месяц вы четыре раза звонили на этот причал. Неужто каждый раз ошибались номером?

— Я стар, бывает, что путаюсь, — ответил Джессе, — а вы говорите слишком быстро, пытаетесь подловить меня. Привезите сюда мою дочь.

— Полиция Лафайетта сразу же села на хвост стрелку, — продолжила Хелен, — и вы знаете этого человека, мистер Лебуф. Он не хочет возвращаться в одиночку. Вы возьмете все на себя? В вашем-то возрасте любой приговор может оказаться пожизненным.

Лебуф уставился в пространство, его небритые щеки были испещрены маленькими фиолетовыми венами. Я понял, что мы с Хелен напрасно надеялись припереть его к стенке угрозами. Он из той породы людей, что по собственному желанию искореняют все остатки света в своей душе, делая себя невосприимчивыми к угрызениям совести и мыслям об ограничении средств в борьбе с теми, кого они считают своими врагами. Я не могу точно сказать, что делает человека социопатом. Я подозреваю, что они любят зло как таковое, что они выбирают роли и призвания, дающие им достаточную власть довлеть над другими людьми. Был ли Джессе Лебуф социопатом? А может, он был чем-то похуже?

— Не нравится мне, как ты на меня пялишься, — сообщил он мне.

— Вы хоть когда-нибудь задумывались о том, сколько эмоционального ущерба нанесли людям, которых терроризировали своей рогаткой многие годы назад? — спросил я.

— Не понимаю, о чем это ты.

— О том, что вы со своими дружками называли охотой на черномазых в черных кварталах.

Джессе покачал головой:

— Нет, не припомню.

— Выведи его отсюда, — сказала Хелен.

Лебуф громко выдохнул через нос и покинул офис Хелен, сопровождаемый удушливым запахом сигарет, словно грязным флагом. Но на этом все не закончилось. Через пять минут я стоял у стойки возврата личных вещей задержанных, где помощник шерифа передал Лебуфу желтый конверт, где находился его бумажник, ключи, мелочь и зажигалка. Я наблюдал, как он методично раскладывает вещи по карманам, праздно глядя из окна на грот матери Иисуса в тени дубов.

— Вы не против, если я взгляну на вашу цепочку для ключей? — спросил я.

— А что в ней такого интересного? — буркнул он.

— Брелок. Это рыба-пила. Прямо как та, что была нарисована на носу лодки, на которой была похищена Блу Мелтон.

— Это просто чертова рыба. Какое еще дерьмо ты попытаешься на меня повесить?

— Помню, я видел эту эмблему на другой лодке много лет назад. На глубине шестидесяти футов, к югу от Кокодрай. Рыба-пила на рубке нацистской подводной лодки. В 1943 году ее потопил пикирующий бомбардировщик Береговой охраны. Правда, интересное совпадение?

— Да иди ты со своей чушью к дьяволу, — прошипел Джессе.

Позже я два раза звонил на ту лодочную пристань, чей номер Хелен нашла в распечатке телефонных звонков Лебуфа. И каждый раз мужчина, отвечавший на звонок, говорил, что ничего не знает о белой лодке с рыбой-пилой на носу.

Глава 11

Тем же вечером через дом от нашего у обочины остановился «Кадиллак» Клета Персела. Мой друг пересек передний двор и мягко постучался в дверь, словно был чем-то занят или озабочен. Я открыл дверь и увидел его автомобиль в тени, подсвеченный одинокой искрой красного солнечного света, пробивающегося через дубы, закрывавшие над ним небо. Воздух был влажным и теплым, деревья вдоль канала пульсировали птичьим щебетанием и возней. Клет развернул мятную конфету, покрытую тонкими зелеными полосками, и положил ее в рот.

— Что с лицом? — спросил он.

— Была одна ситуевина в Лафайетте. А ты чего так далеко запарковался?

— Масло течет.

— Я думал, что ты в Новом Орлеане. Заходи.

— Думаю, полицейское управление Нового Орлеана все еще хочет повесить убийство Фрэнки Джиакано на меня. Я буду в мотеле, увидимся позже. Просто хотел сказать тебе, что я в городе.

Сквозь сумерки я разглядел фигуру, сидящую на пассажирском сиденье его машины, хотя верх и был поднят.

— Кто у тебя там?

— Помощника взял.

— Какого помощника?

— На временную работу.

— Мне вчера один парень пытался из дробовика башку снести. Палил сразу из двух стволов. Полиция Лафайетта думает, что это один из отморозков, которым я показал дорогу за решетку лет десять назад. А заказал ему меня, возможно, отставной детектив по имени Джессе Лебуф.

— Почему же ты мне не позвонил?

— Кто в «кадди», Клет?

— Это тебя не касается. Этот чувак Лебуф связан с Пьером Дюпре и всеми этими прочими делами с Голайтли, Граймзом и Фрэнки Джи?

— Лебуф — тесть Пьера Дюпре.

— Этот парень похож на переполненный унитаз, то и дело проливающий дерьмо на пол. Думаю, пора нанести ему визит вежливости.

— Ты лучше дослушай до конца, — сказал я.

Мы сели на ступеньках веранды, и я рассказал ему о стрельбе у дома Варины Лебуф в «Бенгальских садах», об угнанном грузовике-рефрижераторе, которым пользовались стрелок и водитель, о связи между семьей Лебуф и Пьером Дюпре, о фирме под названием «Редстоун Секьюрити» и брелоке в виде миниатюрной рыбы-пилы на связке ключей детектива в отставке.

— И на той затонувшей посудине, которая дрейфовала туда-сюда по континентальному шельфу, тоже была рыба-пила? — спросил Клет.

— Я в этом уверен.

— Лебуф какой-то законспирированный нацист, что ли?

— Сомневаюсь, что он даже слово это написать сможет, — ответил я.

— Дэйв, что-то тут не вяжется. Мы говорим об эмблеме на «Крис-Крафте», на котором похитили девчонку Мелтон, а теперь еще и о рыбе-пиле на подводной лодке и на связке ключей? При этом парень с этой связкой ключей — тесть другого парня, который наполовину еврей?

— Неплохо ты подытожил.

— Подозреваемый в стрельбе, этот Ронни Эрл Патин, пока на свободе, так?

— Так.

— Думаешь, это он стрелял?

— Я видел стрелка от силы секунды две, прежде чем он пальнул мне в лобовое стекло. Тот Ронни Эрл Патин, которого я упек на нары, был жирдяем. Парень в рефрижераторе излишним весом не страдал. Так кто в «Кадиллаке», Клет?

— Моя последняя пассия. Она работает в Обществе человечности, занимается усыновлением таких же жалких лузеров, как я.

Я положил ему руку на плечи, казавшиеся твердыми, как булыжники из волнореза в заливе.

— Партнер, тебе не кажется, что ты уже с головой закопался в это дело?

— Завязывай! Проблема здесь не во мне. Ведь это ты чуть ведро дроби в лицо не огреб. Послушай меня. Все это как-то связано с крадеными или поддельными картинами. Такие попадают в частные коллекции людей, желающих контролировать мир искусства. Они не только стремятся к тому, чтобы редкие картины принадлежали только им, они хотят, чтобы эти картины никто, кроме них, никогда не увидел. Они как охотники на сафари, прячущие свои трофеи.

— Откуда ты это знаешь?

— Это не секрет. В мире искусства существует криминальная субкультура. Ее клиенты — жадные стяжатели и говнюки, их легко взять за жабры. Я у Голайтли видел письма по электронке от известных художественных салонов из Лос-Анджелеса и Нью-Йорка. Я проверил имена в полиции Нью-Йорка и связался с парой частных детективов в Лос-Анджелесе.

— Здесь дело не только в краденых произведениях искусства. Здесь что-то больше, — ответил я.

— Например?

— Что тебе известно о «Редстоун Секьюрити Труп»?

— Работают из Галвестона и Форт-Уорта, если я не ошибаюсь.

Знаю, что они много работы проделали по государственным контрактам в Ираке. Я слышал истории о том, как их люди беспорядочно убивали гражданских.

— Я могу познакомиться с твоим временным помощником?

— Нет, она устала. Да и что ты привязался к моему помощнику?

— Мне звонил Джимми Пятак. Он сказал мне, что Конт Кобона дал тебе наводку на твою же дочь.

— Джимми Пятаку стоило бы попридержать язык.

— Что ты задумал, Клет? Думаешь, можно изменить прошлое?

— Приятель, не дави на меня, и так тяжко.

— Поступай, как знаешь, — я наконец смирился.

Он раздавил леденец меж зубов и громко разгрыз его, словно конь, жующий морковку, не отводя от меня взгляда.

— Мы чуть не отдали концы тогда на байю, там, где мы когда-то ужинали за твоим складным столиком. И знаешь, почему? Потому что мы доверились не тем людям. Так все и было. Мы закрыли свои скелеты в шкафу и выкинули ключи, и для чего все это? Только лишь для того, чтобы офисные говнюки в белых сорочках вышвырнули нас на улицу, как котят? В этот раз все будет; по-другому. Понял, приятель?

Ранним утром следующего дня Клет и Гретхен позавтракали бисквитами с подливкой, свиными ребрышками и яичницей в «Викторе Кафетерия» на Мэйн и отправились в Жеанеретт по старой двухполосной дороге, идущей параллельно Байю-Тек по идиллическим просторам тростниковых плантаций и лугов. Девушка опустила стекло, и ветер играл в ее волосах. Гретхен задумчиво вертела в руках кулон, висящий на тонкой золотой цепочке на шее.

— Красиво здесь, — сказала она.

— Рыбалка тоже что надо. Да и кухня, скорее всего, даже лучше, чем в Новом Орлеане.

— Ты уверен, что хочешь припереть этого парня к стенке прямо у него дома?

— «Каменная стена» Джексон[12] когда-то сказал: «Сбивайте с толку, озадачивайте и удивляйте своих врагов».

— Это, конечно, классно, если у тебя за спиной пятьдесят тысяч жлобов с мотыгами, готовых впрячься за тебя.

— Это звезда Давида? — спросил он.

— Это? — спросила Гретхен, наматывая цепочку на палец. — Моя мать еврейка, так что и я тоже, как минимум наполовину. Не знаю, кем был мой отец. Может, ирландец, может, швед, потому как ни у матери, ни у кого по ее линии не было и намека на рыжие волосы.

— В храм ходишь?

— Почему ты спросил про звезду Давида?

— Барни Росс и Макс Бэр[13] носили такие же. Не знаю, правда, ходили они в храм или нет. Может, они считали, что это принесет им удачу. Ты поэтому ее носишь? Просто интересно.

— Кто такие Барни Росс и Макс Бэр? — спросила Гретхен.

— Да ладно, проехали. Слушай, мы едем в округ Святой Марии. Пьеру Дюпре принадлежит еще один дом в районе Гарденс в Новом Орлеане. Но я так подозреваю, что он окопался здесь. Это место только кажется Соединенными Штатами Америки. На самом деле это страна Дюпре, и все мы здесь — туристы. Здесь лучше не попадаться. Должен задать тебе один вопрос.

— Давай.

— Ты знаешь, что такое «мокруха»?

— Слышала.

— Меня пару раз просили зарыться.

— И как, сделал?

— Нет, у меня честный бизнес. Я не работаю на негодяев, я не прессую семьи беглецов, чтобы вернуть их за решетку. Я хотел бы спросить тебя, не знала ли ты каких-нибудь плохих парней в Маленькой Гаване — может, кто-то из них ввел тебя в нужные круги? Может, тебе доводилось делать что-нибудь, о чем ты не хочешь вспоминать?

— Я не знала, кто такой Эрнест Хемингуэй, пока не переехала в Ки-Уэст и не посетила его дом на улице Уайтхед, — ответила Гретхен, — затем я начала читать его книги, и в одной из них прочла то, что так и не смогла забыть. Он писал, что экзаменом для нашей морали является то, хорошо или плохо тебе на душе на следующее утро.

— И? — спросил Клет.

— У меня только один раз было на душе погано — это когда я не поквиталась с людьми за то, что они со мной сделали, — сказала она и сделала паузу. — Кстати, не нравится мне твой термин «нужные круги», я никогда не вращалась ни в каких нужных кругах.

Клет проезжал мимо плантации на Байю-Тек, которая в 1796 году была построена в глуши на расстоянии многих миль вниз по течению, а в начале 1800-х годов была по кирпичику перевезена вверх по каналу и вновь собрана на ее нынешнем месте. Затем Персел оказался в тени черных дубов, которые росли по обочинам дороги уже более двухсот лет, и проехал вторую довоенную плантацию с огромными белыми колоннами. Он пересек разводной мост, двинулся мимо трущоб, наполненных жилыми вагончиками и прицепами, и въехал в городок под названием Жеанеретт. Здесь, казалось, время остановилось около века назад. Дворы викторианских домов вдоль главной улицы города пестрели цветами, а газоны, казалось, были столь бирюзовыми и прохладными, что возникало желание окунуться в них, как в бассейн. Клет подъехал к поместью Пьера Дюпре и повернул на покрытую гравием дорожку, ведущую к большому дому, покоящемуся в окружении гигантских дубов.

— Каждый раз, когда я приезжаю в подобное место, задаюсь вопросом: а что было бы, если в войне победил Юг? — произнес Клет.

— И что ты думаешь?

— Думаю, что все мы, и белые, и черные, собирали бы принадлежащий этим людям хлопок.

Они вышли из «Кадиллака» на гравийную дорожку, деревья раздувались от ветра, а среди колонн в воздухе танцевали несколько желтых дубовых листков, купающихся в солнечном цвете. На заднем дворе подала голос собака. Клет нажал на кнопку звонка у передней двери, но никто не ответил. Он поманил Гретхен за собой, и они прошли по боковой тропинке на задний двор, где на длинном зеленом газоне, постепенно уходящем в сторону канала, стояла беседка, рядом с которой пожилой мужчина с удочкой без катушки в руках дрессировал желтого лабрадора. На углу дома, среди зарослей филодендрона, Клет заметил несколько расставленных силков.

— Вам чем-нибудь помочь? — спросил пожилой мужчина.

— Меня зовут Клет Персел, а это моя помощница, мисс Гретхен, — начал объяснять Клет, — я хотел бы поговорить с Алексисом или Пьером Дюпре о человеке, который говорил, что забрал расписку из офисного сейфа, когда-то принадлежавшего Дидони Джиакано.

— Вас сюда Дэйв Робишо послал?

— Я сам себя сюда послал, — ответил Клет, — Фрэнки Джиакано со своими подельниками пытались вымогать у меня деньги с этой распиской. Вы Алексис Дюпре?

— Да. Обычно люди звонят заранее, собираясь навестить кого-то из нашей семьи.

— Прошу прощения за это. Фрэнки Джи пристрелили, мистер Дюпре. Но я сомневаюсь, что его прихлопнули из-за этой заварушки с распиской. Я думаю, что это связано с крадеными или поддельными картинами, которыми торговал парень по имени Бикс Голайтли. Знаете что-нибудь об этом?

— Боюсь, что нет. Не хотите ли присесть? Быть может, выпьете что-нибудь? — предложил Алексис Дюпре. Его пристальный взгляд переместился с Клета на Гретхен.

— Нет, спасибо, — отказался Персел.

Дюпре взял со стола из красного дерева небольшую тарелку и маленький пакетик сухого корма для собак. Он прошел вниз по газону, как будто Клета и Гретхен не существовало, положил тарелку на траву и насыпал в нее несколько кусочков собачьего корма. В левой руке он держал удочку. Ретривер не шевелясь сидел в лучах солнечного света на противоположном конце газона.

— Ко мне! — подал команду Алексис Дюпре. Собака бросилась через газон.

— Сидеть! — приказал Дюпре, и собака немедленно села.

— Ко мне! — повторил Дюпре, и собака сделала еще несколько шагов, затем снова остановилась по команде. — Ко мне! — снова приказал Дюпре.

Собака, приближаясь, сконцентрировала все свое внимание на хозяине, а не на тарелке с кормом.

— Сидеть! — коротко рявкнул Дюпре и взглянул вверх по склону на Клета и Гретхен, затем перевел взгляд на белые облака, безмятежно плывущие по небу, и, казалось, загляделся на стайку зарянок, опускающуюся на дерево. Его губы были поджаты, царственный профиль, казалось, был рисунком в рамке на фоне дубов, цветов, испанского мха, приливных волн и золотых полей сахарного тростника вдали.

— Ко мне! — снова приказал старик и на этот раз позволил собаке полакомиться кормом.

— Он пытается что-то нам сказать? — прошептала Гретхен.

— Ага, что никогда нельзя такому человеку позволять контролировать свою жизнь, ответил Клет и услышал, как машина остановилась на гравийной дорожке перед домом и хлопнула дверь.

— Мистер Дюпре, кто-то пытался убить моего друга Дэйва Робишо, — сказал Клет, — и произошло это сразу после того, как он покинул дом Джессе Лебуфа. Ваша семья и Джессе Лебуф связаны с компанией под названием «Редстоун Секьюрити». От репутации этой конторы дерьмом воняет за версту. Вы знаете, о чем я говорю?

— Ваше страстное отношение к делу, как и подбор слов, впечатляют, но нет, я ничего об этом не знаю, — ответил Дюпре. Он подошел к Гретхен с умилением на лице, не выпуская удочку из рук, и посмотрел ей на грудь. — Вы еврейка?

— А вам-то что?

— Это комплимент. Вы — представительница расы интеллектуалов. Я так подозреваю, что и немецкая кровь в вас тоже присутствует.

— Она на сто процентов американка, — вмешался Персел.

— Клет говорил, вы были в лагере смерти, — сказала Гретхен.

— Я был в Равенсбрюке.

— Никогда не слышала, чтобы еврей называл свою религию расой, — сказала она.

— Вы производите впечатление очень внимательной молодой женщины. Как вас зовут?

— Гретхен Хоровитц.

— Надеюсь, вы еще заглянете сюда. И, кстати, вам необязательно звонить заранее.

— Мистер Дюпре, мы приехали сюда не для того, чтобы беседовать о религии, — перебил хозяина дома Клет, — люди, с которыми связаны вы и ваш внук, могут быть замешаны в нескольких преступлениях, включая убийство девушки, чей труп всплыл в глыбе льда неподалеку отсюда, к югу. Вы понимаете, к чему я клоню, сэр?

Прежде чем Дюпре смог ответить, Персел услышал шаги у себя за спиной. Он повернулся и увидел, вероятно, одну из самых красивых женщин из всех, что ему доводилось встречать. Она же, казалось, даже не заметила ни его, ни Гретхен, а вместо этого не сводила с Алексиса Дюпре взгляда, полного такой злости, что Клет испытал облегчение о того, что не он был объектом этого негодования.

— Где Пьер? — спросила она резко.

— В Лафайетте на своей художественной выставке. Он будет расстроен, что вы разминулись, — ответил Дюпре.

— А ты кто такой? — спросила женщина Клета.

— Частный детектив, — ответил он.

— Тогда ты пришел по адресу. — Она начала было что-то говорить Дюпре, но затем снова повернулась к Клету: — Ты дружок Дэйва Робишо, не так ли?

— Все верно.

— А я — Варина Лебуф. Скажи своему Дэйву, что, если он еще хоть раз унизит моего отца так, как вчера, я из него лично все дерьмо выколочу.

— Если Дэйв Робишо замел твоего старика, значит, он это заслужил, — оборвал ее Клет.

— Чем вы тут занимаетесь? — спросила Варина.

— Не лезьте в это, мэм, — бросила Гретхен.

— Что ты сказала?

— Мы беседуем с мистером Дюпре, и вас это не касается, — парировала Гретхен.

— Вот что я тебе скажу, милочка. Почему бы тебе и этому джентльмену не спросить мистера Дюпре о силках, расставленных в зарослях цветов? Алексис делает это каждые две или три недели. Та сумасшедшая, которой раньше принадлежала эта жалкая свалка, кормила всех бездомных котов в округе. Алексис ненавидит котов. А потому он их заманивает и ловит в силки, а потом нанятый им негр забрасывает их по ночам в районы подальше отсюда. Большинство из них умрут от голода или от болезней.

— Так мне что тут, приют для бездомных животных открывать? — спросил Дюпре.

— Я только что от адвоката Пьера. Если ваш внук только попробует поиметь меня на разделе имущества, я вас всех уничтожу к чертям собачьим! — пригрозила Варина.

— Рад, что ты прибыла к нам в столь прекрасном расположении духа, — сказал Дюпре.

— Что вы делаете с моим псом? Пьер сказал, что он убежал!

— Убежал. Но вернулся домой. Теперь это абсолютно новая собака, — с удовольствием ответил Дюпре.

— Пойдем, Вик! — позвала Варина. Собака, положив голову на лапы, не сдвинулась с места.

— Вик, иди к мамочке. Пойдем же, малыш, — позвала Варина.

Собака, казалось, пыталась раствориться в траве. Алексис смотрел на нее, улыбаясь, удочка почти незаметно дрожала в его пораженной параличом руке. Он перевел взгляд на Гретхен, на блеск в ее волосах и на тонкую золотую цепочку.

— Пожалуйста, примите мои извинения за поведение жены моего внука, сказал он. — Ваша семья эмигрировала из Пруссии? Лишь немногие знают, что идиш — это немецкий диалект. Я подозреваю, что уж вы-то об этом знаете, верно?

Гретхен взглянула на Клета:

— Я подожду в машине, — сказала она.

— Разве я сказал что-то не так? — спросил Дюпре вслед Гретхен, пожирая взглядом округлости ее бедер и талию.

— Не обращай внимания на старикана, — сказал ей Клет в «Каддилаке».

— Мне показалось, что он хочет с меня кожу снять.

— Да, он немного странноватый.

— Немного? А что с телкой?

— Вот уж она показалась мне весьма нормальной.

— Да у нее шило в заднице!

— Ну и?

— Ты с нее глаз не сводил. Так вот к каким женщинам тебя тянет?

— Гретхен, ты мой работник, а не духовник.

— Ну, тогда веди себя адекватно своему долбаному возрасту.

— Даже не верится, что я тебя вообще слушаю.

Она уперлась взглядом в ржавеющие трейлеры в трущобах у разводного моста, затем взглянула на детей, играющих в грязных дворах, и белье, развевающееся на веревках. «Кадиллак» с грохотом проехал по стальной решетке разводного моста.

— Не знаю, зачем я сказала это. Я странно себя ощущаю, когда я с тобой. Я не понимаю свои ощущения. Ты точно не пытаешься клеиться ко мне?

— Я уже все об этом сказал.

— Ты не находишь меня привлекательной?

— Я знаю свои пределы. Я старый, толстый гипертоник, а к тому же алкоголик и планокур. Был бы я на тридцать лет моложе, пришлось бы тебе бегать от меня. — Клет нажал на педаль газа и автомобиль резво побежал в сторону Новой Иберии, наполняясь звуками ветра через открытые окна. — Раздобудем тебе значок.

— Какой еще значок?

— Значок частного детектива. В ломбарде или в магазине полицейских принадлежностей в Лафайетте, — ответил он. — Такой значок может купить кто угодно. Они крупнее и ярче, да и вообще выглядят лучше настоящей полицейской бляхи. Весь фокус в профессии частного детектива в том, чтобы завоевать доверие клиента. Наш самый большой враг это не проходимцы, а интернет. С «Гуглом» можно копаться у людей в мусоре, не выходя из собственного дома. Почти любой консультант-библиограф умеет находить людей и информацию лучше меня.

— Да, но ты же не только «находишь» людей.

— Такова суровая правда жизни. У меня есть определенные полномочия не потому, что я частный детектив, а потому, что я разыскиваю людей, сбежавших из-под залога для двух поручителей. Я не поручитель, но юридически я их агент и представитель, а потому власть, данная им штатом, распространяется и на меня, что позволяет мне гоняться за беглецами в разных местах и выбивать двери без ордера. У меня есть такие юридические полномочия, которых нет даже у агентов ФБР. К примеру, если муж с женой оба выходят под залог и муж сбегает, Ви Вилли и Ниг могут отозвать залог жены, чтобы мотивировать мужа. Я таким не занимаюсь, а вот Ви Вилли и Ниг делают это постоянно. Начинаешь понимать ситуацию?

— Тебе не нравится то, чем ты занимаешься?

— Когда я выхожу на работу, мне хочется надеть презерватив на все тело. Сутенеры, педофилы и наркоторговцы пользуются моим туалетом и кладут ноги на столы у меня в офисе. Они думают, что я им друг. Я стараюсь не пожимать им руки, но иногда приходится, и тогда мне хочется отдраить руки с хлоркой и металлической мочалкой.

— Это просто работа, зачем себя из-за нее так изводить?

— Нет, это то, чем приходится заниматься после того, как смоешь карьеру в унитаз. Единственный случай, когда реально помогаешь своим клиентам, так это в гражданском процессе. Система правосудия по большей части не работает, но гражданское право живет. Есть один парень, Моррис Дииз, так он умудрился сломать «Ку-клукс-клан» и кучу всяких там арийских групп, попросту обанкротив их гражданскими исками. Но у меня редко бывают гражданские дела. Будешь работать на меня, придется иметь дело с отребьем. А это означает, что у нас два правила: мы честны друг с другом, и никогда никому не делаем больно, если они сами не напросились. Такие правила тебя устраивают?

— Это что, тот самый большой экзамен, который мне нужно пройти?

Он остановил машину у обочины под большим деревом, прямо рядом с лугом, где в солнечных лучах паслись будущие стейки и бифштексы.

— Что ты делаешь? — спросила Гретхен.

— Ты мне очень нравишься, и я думаю, что мир обошелся с тобой так, как не заслуживает ни один ребенок. Я хотел бы быть твоим другом, но я немногое могу предложить. Я алкаш, и почти все, чего я касаюсь, превращается в дерьмо. Мне наплевать, чем ты занималась до нашей встречи. Просто хочу, чтобы сейчас ты была со мной честна. Пожелаешь мне что-нибудь рассказать по ходу дела, замечательно. Не захочешь мне ничего рассказывать, тоже прекрасно. Понимаешь? Я прикрываю тебя, ты прикрываешь меня. Прошлое в прошлом, настоящее — это сейчас.

— Не понимаю я тебя, — задумчиво проговорила его собеседница.

— Что тут понимать? Я люблю фильмы и Новый Орлеан, мне нравятся скачки и «Кадиллаки» с откидным верхом и прочими примочками, а еще я обожаю поглощать пищу в огромных количествах. Наверное, у меня одни кишки весят килограмм сто. Когда я прихожу в ресторан, передо мной сразу ставят корыто.

— Действительно любишь фильмы?

— Не то слово. Я хожу по выходным в группы анонимных фильмоголиков!

— Кабельное у тебя есть?

— Конечно. Страдаю бессонницей, по ночам смотрю ящик.

— Всю эту неделю идут фильмы Джеймса Дина. Думаю, он величайший актер из всех.

Клет вновь завел двигатель и вывернул на основную дорогу. Тень прошла по его лицу, когда он вспомнил, как кто-то в красной ветровке убивает Бикса Голайтли.

— Что ты знаешь об оружии?

— Достаточно, чтобы понять, с какой стороны нужно стоять.

— Сделаем остановку у болота Хендерсона. Хочу дать тебе пару уроков.

— Я нашла твою «Беретту» и разобрала ее у тебя под носом. Мне не нужны уроки обращения с оружием, по крайней мере, не сейчас. Я немного устала, понимаешь? Цифры, вытатуированные на предплечье старика, это из лагеря смерти?

— Думаю, да. А что?

— Он заставил меня вновь почувствовать себя нечистой. Как тогда, когда я была маленькой девочкой. Даже не знаю, почему, — ответила Гретхен. — Я не очень хорошо себя чувствую. Давай вернемся в мотель. Мне нужно поспать и заново начать этот день.

Единственной зацепкой на тех, кто пытался убить меня у «Бенгальских Садов», было имя Ронни Эрла Патина, грабителя, которого лет десять назад я помог упечь за решетку. Хотя и бывают случаи, когда уголовники, закрытые на серьезные сроки, годами копят злость и, оказавшись на свободе, пытаются отомстить, они крайне редко начинают охотиться на копов, судей или прокуроров. Как правило, отмщение ждет кинувших их подельников или заложивших их членов семьи. Ронни Эрл был потным обжорой, подсевшим на порнуху, и агрессивным алкоголиком, вымогавшим пенсии и пособия у стариков. Он провел за решеткой большую часть своей сознательной жизни, при этом большая часть его преступлений была следствием его пристрастий, а не желания кому-то отомстить. Но стал бы он при этом выполнять заказ на полицейского за хорошие деньги? Очень даже может быть.

Водитель рефрижератора был коротышкой, а значит, это не Ронни Эрл, ну а стрелок, чуть было не снесший мне голову из дробовика, имел лицо аскета, напоминающее ножовочное полотно. Могли ли десять лет строгого режима в «Анголе» растопить ту гору жира и желатина, которую я в свое время туда упрятал?

Я позвонил старому надсмотрщику в «Анголе». Он многие годы пас Ронни Эрла в системе правосудия.

— Да, прямо-таки образцовая история успеха Дженни Крейг,[14] — сказал мне он. — Последние два года ни разу не попадал в карцер, работал на бобовых полях.

— Так он весь срок отмотал?

— Два месяца ему скостили, и это за червонец-то. А мог бы выйти через тридцать семь месяцев.

— Так что ему помешало?

— Самогон гнал, за петухами гонялся и, в общем, вел себя как полный отморозок. Так зачем он тебе?

— Кто-то пытался завалить меня из дробовика.

— На Ронни Эрла вроде не похоже.

— Почему?

— У него в жизни только два интереса: секс и дурь. Он ходячий член. Единственная причина, по которой он похудел, так это чтоб ему сразу дали после отсидки. Может, начнете отправлять к нам криминалитет более высокого полета?

— Думаешь, он способен на заказное убийство?

— А ты когда-нибудь видел алкаша, который не был бы способен на все? — проговорил он и осекся, судя по всему, поняв двусмысленность своих слов. — Извини. Ты все так же в завязке?

— Мне пора, спасибо, Кэп, — мне ничего не оставалось, как закончить разговор.

Я начал обзванивать бары в северном Лафайетте. Вы, конечно, можете удивиться самонадеянности детектива из полицейского управления округа Иберия, возомнившего себе, что может разыскать подозреваемого в Лафайетте, за двадцать миль от дома, причем тогда, когда даже местные копы не были в состоянии этого сделать. Но ответ до безобразия прост: алкоголик знает, как думает другой алкоголик. Есть множество проявлений этой болезни, но ключевые черты любого практикующего алкаша всегда одинаковы. Будь то президент компании или бродячий выпивоха, распевающий «аллилуйя» по канавам, будь то католическая монашка или дешевая уличная проститутка, чемпион мира по боксу или двухсоткилограммовый жирдяй, образ мышления никогда не меняется. Именно поэтому алкоголики со стажем стараются избегать компании тех, кто завязал с этим делом, и даже иногда их увольняют, чтобы не держать вблизи себя человека, способного слышать их самые сокровенные мысли.

Один бармен, наконец, сказал мне, что Ронни Эрл наведывался в его заведение пару месяцев назад, сразу как откинулся из «Анголы». Бармен сообщил, что Ронни Эрл ничуть не напоминал того толстяка, которого суд отправил на нары десять лет назад.

— Но это тот же самый парень? — спросил я.

— Нет, — ответил бармен, — это совсем другой человек.

— В каком смысле? — не понял я.

— Он стал еще хуже. Сам знаешь, как это бывает, — пояснил бармен, — такому больному становится лишь хуже, когда он не пьет, и когда он рано или поздно возвращается за барную стойку, он пытается залить внутри себя уже не костер, а целую пустыню.

С тех пор бармен Ронни Эрла не видел и не знал, куда он пропал. Последний бармен, с кем я связался, в свое время забирал меня в невменяемом состоянии из темного переулка за борделем в старом районе Лафайетта под названием Подземка. Это было место безликих и беспросветных квартирных домов, обитатели которых были столь потеряны и жили в таком отрыве от реального мира, что если вы там пьете, значит, вы точно достигли цели, которую поставили себе многие годы назад: полное уничтожение того невинного ребенка, который когда-то обитал в вашем бренном теле. Для меня Харви всегда был современным паромщиком Хароном, не позволившим мне переплыть Стикс.

— Сюда каждый вечер заглядывает парень, называющий себя Роном, — сказал он, — заливает так, как будто пытается напиться за все потерянное время. Все заказы одинаковы — кружка пива и четыре рюмки в ряд. Любит светить деньгами, приглашает работящих девчонок к себе за стол. Эдакий павлин, понимаешь, что я имею в виду?

— Не совсем.

— У парня точно весьма разностороннее прошлое.

— На кого похож этот Рон?

— Хорошая одежда, аккуратная стрижка. Быть может, работал на открытом воздухе. Помню, он анекдот рассказывал, что-то про строгий режим или типа того. Тебе это о чем-нибудь говорит?

— О многом.

— Кстати, он только что зашел, с ним три телки. Что мне делать?

Я бросил взгляд на часы, время было без четверти пять.

— Задержи его, я еду. Если он уйдет, запиши его номер и звони местным легавым.

— Дэйв, мне тут куча копов ни к чему.

— Все будет в порядке. Если потребуется, налей этому Рону и его подружкам по стаканчику, за мой счет.

Мой пикап все еще находится в мастерской, а потому я взял машину без опознавательных знаков, прицепил на крышу мигалку и ринулся по двухполосному шоссе мимо Испанского озера по направлению к Лафайетту.

Клуб представлял собой темную коробку без окон с маленьким танцполом и виниловыми кабинками, расположенными вдоль стен. Через занавеску из красных бусин на задней двери пробивался свет из туалетов. Небо все еще ярко светилось, но когда я зашел в бар, то с трудом различал людей, сидящих в кабинках. Я увидел, как Харви поднял взгляд от раковины, в которой мыл стаканы. Я сделал вид, что не знаю его, и отправился в угол бара, в тень, и сел за барную стойку. На мне был спортивный пиджак и галстук, а под полой пиджака в бедренной кобуре покоился мой сорок пятый калибр. Харви направился ко мне, прогибая под собой жалобно поскрипывающие половицы. Его лицо было круглым и плоским, а его ирландский рот был настолько мал, что, казалось, принадлежал золотой рыбке.

— Закажете? — спросил он.

— «Доктор Пеппер» с долькой лайма, — краем глаза я заметил чернокожую женщину в короткой юбке и белой блузке с глубоким вырезом, сидящую на табурете неподалеку. Я посмотрел на Харви. Здесь все еще подают гамбо?

— Сейчас будет, — ответил он.

Он занялся моим напитком, поглядывая на кабинку у входа. Я глянул через плечо и увидел мужчину с лицом, напоминавшим лезвие топора, с тремя женщинами. Харви поставил передо мной напиток, взял в руки половник из нержавеющей стали и, опустив его в котел с куриным гамбо, наполнил им белую тарелку и поставил ее передо мной в компании ложки и салфетки, и взял двадцатку, которую я положил на стойку.

— Сдачу через минуту, только обслужу еще один заказ.

Бармен достал заиндевевшую кружку из кулера, наполнил ее пивом, пока шапка из пены не накренилась через край, затем ловко наполнил четыре рюмки до верха и поставил все это на круглый поднос. Работу Харви за стойкой трудно было назвать таинством, и большинство нормальных людей подобное даже не замечают. Но я не мог отвести глаз от его рук, от того, как методично он наполнял бокалы и расставлял их на подносе с пробковой подложкой, не мог игнорировать запах свежего пива и ароматного виски, не разбавленного льдом, фруктами или коктейльной смесью. Я зачарованно ловил взглядом латунный блеск пива, капельки пены, стекающей по инею кружки, янтарное свечение виски, словно отражающее изнутри солнечный свет. Вероятно, это было виски, выдержанное в бочке из желтого дуба, виски, влажность, плотность и скрытая сила которого превосходили сумму его компонентов, возвышающихся над краем рюмки, словно увеличиваясь в размерах. Я испытал нестерпимое желание, сродни вожделению зависимого от героина или секса человека, ничем не отличающееся от непреодолимого стремления мотылька, летящего на пламя свечи, или потребности ребенка, тянущегося к материнской груди.

Я отпил «Доктора Пеппера», разжевал и проглотил кусочек льда и постарался отвести взгляд от подноса, который Харви нес к кабинке у входа.

— Ты когда-нибудь видел маленького мальчика, заглядывающегося через витрину на то, чего он не может получить? — сказала мне чернокожая женщина в короткой юбке.

— О чем это вы? — спросил я.

— А ты как думаешь?

— Это моя работа, — сказал я, — проверяю захудалые забегаловки, обслуживающие таких, как я.

— Ну, тогда немного компании тебе точно не помешает.

— Вы для меня слишком привлекательны.

— И именно поэтому ты разглядываешь тех трех женщин в зеркало? Разве они не привлекательны?

— Хотите тарелку гамбо? — спросил я.

— Милый, мои прелести в тарелках не подаются. Надо бы тебе попробовать.

Я подмигнул ей и поднес ложку гамбо ко рту.

— Дорогуша… — молвила она. Ее табурет скрипнул, когда она повернулась ко мне. Черт возьми, она действительно была привлекательна. Ее кожа была темно-коричневого шоколадного цвета, гладкой и не испорченной неровностями или шрамами, густые черные волосы еще пахли шампунем, укладка почти безупречна. — Ствол у тебя выглядывает.

Я прикрыл пистолет полой пиджака, не отводя взгляда от отражения в зеркале.

— Одна из девочек в той кабинке — моя сестренка. Я сейчас подойду к ней, и мы с ней выйдем на улицу. И у нас не будет никаких неприятностей, так ведь?

— Как вас зовут?

— Лаверн.

— Оставайтесь на месте, мисс Лаверн. Я отправляюсь побеседовать с давним приятелем. С вами и вашими подругами все будет в порядке. Может быть, я вас всех еще и выпивкой угощу после этого. Но сейчас вам не стоит брать в голову все события окружающего мира. Это ведь Ронни Эрл Патин там, в кабинке, не так ли?

— Ты не из полиции Лафайетта.

— Это вы верно подметили.

— Тогда зачем ты приходишь сюда и усложняешь жизнь людям, которые не сделали тебе ничего дурного?

В ее вопросе был свой резон. Но войны не подчиняются здравому смыслу, а правоохранительная деятельность и подавно. Во Вьетнаме мы убивали в среднем по пять гражданских на одного вражеского солдата. Правоохранительная деятельность немногим отличается. Люди, занимающие низшую ступень общества, все равно что собачий корм. При этом владельцы съемного жилья, члены комиссий по городскому зонированию, продавцы порнографии и промышленники, загрязняющие окружающую среду, обычно уходят от правосудия. Богатеи не оказываются на электрическом стуле, и всем плевать, когда очередной рабочий муравей попадает под ботинок.

Я взял незанятый стул и с ним в одной руке и с напитком в другой, отправился в кабинку, где человек по имени Рон сидел с молодой белой женщиной, чернокожей красоткой и мексиканкой не старше семнадцати лет.

— Как жизнь, Ронни Эрл? — спросил я, громко поставив свой стул у стола.

— Ты меня с кем-то спутал. Меня зовут Рон Прудхом, — ответил мужчина. Он улыбался, его скулы и подбородок превратились в букву V, в глазах теплился алкоголь.

— Нет, Рон, мы с тобой друг друга давно знаем. Помнишь, как ты проломил старику голову молотком за его ветеранскую пенсию? Думаю, он после этого так и не оправился.

— Я тебя не знаю, — ответил он.

— Я Дэйв Робишо, — сказал я двум женщинам и девушке, — и я думаю, что Ронни всадил заряд дроби мне в лобовое стекло.

Мужчина, назвавшийся Роном Прудхомом, поднял рюмку и с сонным выражением лица медленно выпил ее до дна, наслаждаясь каждым глотком. Затем он отпил из кружки с пивом и поставил ее на стол, вытерев изморось с пальцев.

— Если бы я сделал что-нибудь в этом роде, разве бы я ошивался в городе? — спросил он.

— М-да, должен признать, неувязочка, — ответил я.

— Неувязка потому, что я не тот, кого ты ищешь.

— Нет-нет, ты именно тот, кто мне нужен. Я просто еще не понял, чем ты теперь занимаешься. То ли ты киллер, то ли простая пешка в банде Джессе Лебуфа, отставного легавого из убойного отдела. Знаешь Джессе Лебуфа? Он в свое время нагонял страх господний на таких, как ты.

Он пододвинул мне одну из наполненных рюмок.

— Предлагаю запить встречу пивком. Насколько я помню, вкусы у нас с тобой одинаковы, да и выбрасывали нас за шкирку из одних и тех же забегаловок. Единственной причиной, по которой тебя в некоторые из них пускали, был твой значок.

— А я думаю, что понял, почему ты тут ошиваешься, Ронни. Ты не свалил из города потому, что это не ты стрелял из грузовика. Но именно ты угнал его от того мотеля, где сейчас живешь. А это значит, что ты угнал его для кого-то другого. Если память мне не изменяет, у тебя был брат, хотя вы и не были похожи. Ты-то выглядел как воздушный шарик с пеньками вместо рук и ног, а вот братец твой был поджарый. Такой, какой ты сейчас. Ну, как, тепло?

— Все это бред. Если только ты не тот лживый коп, благодаря которому судья впарил мне червонец, которого я не заслужил.

— Нет, я тот коп, который позаботился о том, чтобы твоя репутация педофила сопроводила тебя на нары, — ответил я. — Дамы, вы бы поосторожнее с этим засранцем. У него огромная потеря веса, и похудел он за очень короткое время. Советую вам заставить его использовать презервативы из промышленной резины. В «Анголе» он был как хищником, так и камерным петушком, и годами сидел в одиночке потому, что засветился как минимум в двух групповых изнасилованиях. Вы регулярно на СПИД проверяетесь?

Белая и чернокожая женщины переглянулись, потом посмотрели на мексиканку. Затем, не говоря ни слова, встали и покинули клуб.

— Ну, я так понимаю, друзьями-собутыльниками нам не быть, — произнес Ронни Эрл.

— Я прямо сейчас могу тебя оформить и отвести в полицию Лафайетта. Или же я могу позвонить им, и они сами заберут твою задницу. Или же ты можешь сдать мне киллера в рефрижераторе. Думаю, киллер — это твой брат.

— Я своего брата не видел с тех пор, как сел. Слышал, что он либо помер, либо живет в западном Канзасе, вот только не помню, что из этого правда.

— Встань, руки за спину.

— Да никаких проблем. Я выйду через два часа. Я читал про эту перестрелку, но в тот день я играл в бридж в Лейк-Чарльз, и у меня есть двадцать свидетелей, можешь им позвонить.

— У меня для тебя новость, Ронни Эрл. Это не я хочу подвесить тебя за яйца, это полиция Лафайетта. У них особая любовь к растлителям малолетних, и им наплевать, как упечь тебя обратно за решетку, лишь бы ты снова там оказался. Не будь таким тупым.

— Вся моя жизнь тупая. Делай, что должен, но одну вещь я хочу прояснить: я никогда не притрагивался к детям. Да, много другого дерьма сделал, но обвинение в растлении — это тупая подстава. Ты отправил меня за решетку с плохим тавром, и я заплатил за это большую цену, чувак.

— Такова жизнь, Ронни.

— Откуда ты знал, что у меня СПИД?

— Я и не знал.

— У меня там порез на запястье. Как ты думаешь, если он долго не заживает, это что-нибудь значит?

Мои руки застыли, я не мог пошевелить пальцем.

— Попался, гнида, — с удовольствием произнес он.

Иногда и преступники, даже худшие из них, ловят свой звездный час.

Нечто странное произошло со мной, когда я заковывал Ронни Эрла Патина в наручники и обыскивал на предмет спрятанной контрабанды. Я увидел клуб во всех его деталях словно замороженным в линзе фотоаппарата. Я видел своего друга Харви, похожего на жука со своими бровями и лысой головой, упершегося руками в барную стойку и уставившегося на полицейского из Иберии, которого он когда-то вытащил из грязной лужи за баром, и теперь этот полицейский мог стоить ему его работы. Я видел проститутку в блузке с глубоким вырезом и короткой юбке, разговаривающую по мобильнику на выходе через боковую дверь. Видел инвалида с руками, слишком короткими для его бревноподобного тела, пытающегося запихнуть монетки в музыкальный аппарат пальцами, напоминающими венские сосиски. Я видел все наполненные печалью, прожженные дни и ночи, проведенные мною в многочисленных барах от Денежной долины Сайгона до темных закоулков Манилы и до поселка браконьеров в Атчафалайа Бейзин, где я поменял свои командирские часы, те самые, пережившие взрыв прыгающей мины, на пол-литра бурбона и шесть банок пива. Перед моими глазами проплывали осколки и развалины моей впустую прожитой жизни, как будто я перелистывал корешки выписанных чеков с осознанием того, что напоминания о моральном и физиологическом банкротстве никогда не покинут меня.

— Так ты меня забираешь или нет? — спросил Патин.

— Я пока что еще не решил, что с тобой делать, — ответил я, — но тебе лучше бы закрыть пасть.

— У меня на столе все еще стоят две полные рюмки. Давай одна тебе, одна мне, без понтов. Ну, давай же, я знаю, что ты хочешь. Ты такой же, как я. Я вполовину сократил дозу своего бухла потому, что трахаюсь каждый день. А ты чем себя занимаешь? Только не надо врать, уж я-то знаю, какая жажда тебя гложет, сукин ты сын.

Я вытолкнул его через переднюю дверь на парковку и достал свой мобильный. Батарейка была мертва.

— У тебя мобильник в машине?

— Я сюда пешком пришел, да и нет у меня мобильника, думаю, они не для таких простых парней, как я. И вообще, я не верю своим ушам, ты пытаешься стрельнуть мобилу у чувака, которого сам же пытаешься закрыть? — Патин заржал так, что слезы потекли по его худому лицу.

Я расстегнул наручник на одном из его запястий. Огромное, как планета, красное солнце начало заходить за деревья на западной стороне залива, ведущего к Новому Орлеану. Я пропустил свободный наручник через бампер моей машины и снова застегнул его на запястье Ронни. Эрла Патина, заставив его встать на колени на асфальт.

— Я позвоню по телефону из клуба, вернусь через пару минут, — сообщил я.

— Ты что, оставляешь меня здесь?

— А на что это похоже?

— Заведи меня внутрь.

— Ронни, ты восемь лет провел в «Анголе». Думаю, если бы ты научился стучать, то вышел бы оттуда многим раньше, но ты этого не сделал. Немногие парни могут этим похвастать. Ты крепкий парень, но для меня это значит, что с тобой я зашел в тупик, а потому теперь ты — проблема полиции Лафайетта.

— У меня колени больные. Работал на полу без наколенников, — сообщил Патин.

— В это я могу поверить, — бросил я, достал свой плащ из машины, сложил из него подушку и подложил ему под колени.

Он посмотрел на меня снизу вверх, его лицо перекосилось от неудобной позы.

— Ты выпьешь мое бухло?

— Пока не знаю, — ответил я.

Я вернулся в клуб. Может быть, мне стоило отвезти его в полицейское управление Лафайетта на заднем сиденье своей машины, хотя сзади и не было карабина на полу для фиксации наручников. А может, стоило отпустить его на все четыре стороны и попытаться проследить, куда он отправится. Или, может, мне стоило задержать и трех проституток? А может, мне вообще нужно было следить за зарядкой моего мобильного, хотя я позже и понял, что проблема была в прикуривателе. Я набрал «911» на телефоне-автомате и наблюдал за тем, как инвалид танцует с воображаемой женщиной перед музыкальным аппаратом. Я поискал глазами проститутку, которой предложил тарелку гамбо, но не увидел ее в клубе. Я смотрел, как Харви моет стаканы в полной грязной воды раковине, и подумал, как бы все повернулось, если бы он не вытащил меня из канавы за дешевым борделем в Андерпасе. Стал бы я ужином для шакалов? Или бы меня ограбили, а может, и забили бы до смерти? Молил бы я о пощаде, если бы кто-то приставил нож мне к горлу? Такой ассортимент блюд присутствует в меню каждого опустившегося алкаша.

Я поднял руку в знак благодарности Харви и подождал, пока мой звонок в «911» перевели на детектива в полицейском управлении Лафайетта. Казалось, что низкий потолок, крашеные стены из шлакоблока и вонь сигарет и мочи из туалета выдавили из комнаты весь кислород. Я ослабил галстук, расстегнул воротник и сделал глубокий вдох. Я закрыл глаза и снова открыл их, почувствовав, как сужаются сосуды в одном из полушарий моего усталого мозга и как по непонятной причине возвращаются старые проблемы с головокружением. Мой взгляд упал на рюмки с виски, покинутые на столе Ронни Эрла. Я перевел взгляд на сигаретные ожоги на полу, похожие на окаменелые останки речных пиявок, и до боли сжал во внезапно вспотевшей ладони трубку телефона.

Мой звонок диспетчеру «911» и разговор с детективом заняли не более трех минут. Инвалид все еще танцевал под ту же самую мелодию, раздававшуюся из музыкального автомата, когда я зашел в клуб. Но я внезапно осознал, что облажался, причем по-крупному. Чернокожая проститутка за стойкой бара была слишком спокойной, когда распознала во мне копа. Она тоже это поняла, а потому притворилась обиженной жертвой, чтобы смазать мое впечатление о ней.

— Ты тупой ублюдок, — сказал я себе, бросил трубку телефона и распахнул переднюю дверь.

Далекий выстрел раздался из теней вниз по улице, либо с заднего сиденья автомобиля на углу, либо с заброшенной заправки за ним, разбитые окна и пустые колонки которой прятались глубоко в тени черных дубов. Я услышал лишь один громкий хлопок, вероятно, произведенный мощной винтовкой с оптическим прицелом. Возможно, пуля задела другую поверхность, прежде чем отрикошетить в цель, или же порох в патроне был влажным или старым. Независимо от этого, патологоанатом позже придет к выводу о том, что пуля, проделав отверстие в лице Ронни Эрла Патина, изменила направление своего движения и на выходе вырвала часть черепа, размазав его мозги по багажнику моего полицейского автомобиля.

Когда я подбежал к нему, держа свой сорок пятый калибр в руке, он уже завалился на бок, сидя на коленях, как ребенок, заснувший во время молитвы. Вечерняя прохлада была испорчена пылью, шумом автотрассы, запахом автомобильной резины и выхлопных газов. Я вгляделся в поток машин, посмотрел на дым горящих мусорок, поднимающийся к красному солнцу, и задумался, покинула ли уже душа Ронни Эрла Патина его бренное тело и была бы его жизнь иной, если бы я не отправил его за решетку с репутацией педофила. Думаю, вряд ли это что-нибудь изменило. Но сложно ненавидеть мертвецов, что бы они ни совершили при жизни. Это та власть, которую они имеют над нами.

Глава 12

В своем коттедже в мотеле Клет уступил свою кровать Гретхен, а сам примостился на диване.

— Я могу сама найти себе крышу над головой, — сказала она.

— Все коттеджи заняты, а нормальный мотель здесь стоит не меньше шестидесяти. Ты же хотела посмотреть Джеймса Дина на ночь, в мотелях каналов мало, зато у меня есть все.

Сказать, что она хотела посмотреть Джеймса Дина, значило не сказать ничего. Клет думал, что она выключит телевизор и пойдет спать после того, как она увидела «Гиганта». Вместо этого она сходила в туалет и немедленно вернулась обратно в кровать и улеглась на живот, положив подбородок на руки и внимательно вглядываясь в экран. Персел пытался краем глаза следить за событиями в «К востоку от Эдема», затем положил две подушки себе на ухо и постарался заснуть, несмотря на патриархальный голос Раймонда Масси, который, казалось, бил его по голове, как камни, падающие в колодец. Когда он проснулся в четыре утра, кровать была пуста, телевизор стоял на минимальной громкости. Дверь в туалет была открыта, свет выключен, на дверь накинута цепочка. Клет обернулся в простыню, встал, чтобы заглянуть за кровать. Гретхен лежала на полу перед телевизором, как маленькая девочка, руки обнимали подушку, подбородок вздернут, босые пятки в воздухе. Она досматривала последнюю сцену «Бунтаря без причины», ее глаза блестели. Персел сел в кресло и подобрал простыню. Он смотрел на нее и не мог произнести ни звука, точно так же, как не решаешься сказать хотя бы слово во время службы в церкви.

— Знаешь, почему у этого фильма неправильное название? — подала голос из-за кровати Гретхен.

— Если честно, никогда об этом не задумывался, — ответил Клет.

— Это не имеет никакого отношения к бунтарству. Все становится понятно в сцене в обсерватории. Натали Вуд, Джеймс Дин и Сал Минео прячутся от полиции и братвы. Дин считает, что это он виновен в смерти Базза, когда они ввязались в кидалово с крадеными тачками. Когда он попытался явиться с повинной, ему на хвост сели бандиты. Джеймс, Натали и Сал хотят быть семьей потому, что у них самих этого никогда не было. Они как святое семейство в хлеву. Никакие они не бунтари. Они просто хотят, чтобы их любили. Единственный реальный для них рай — это звезды на потолке планетария.

— А ты знаешь, в этом фильме был один прокол, — попытался продолжить ее рассуждения Клет, — Сал Минео отправляется в темноту с полуавтоматикой. А Джеймс Дин уже вытащил обойму. Он пытается сказать копам, что пистолет не заряжен, но они все равно стреляют в Сала. А по правде пистолет был заряжен. Сал Минео до того из него стрелял, а это значит, что в патроннике был патрон.

— И это все, что ты вынес из такого фильма? Что такой величайший режиссер, как Николас Рей, не разбирался в оружии? Что полицейские сделали то, что должны были сделать? А может, Джеймс Дин и из патронника достал патрон, просто не в кадре. Или это вырезали при монтаже. Многие из актеров были ветеранами Второй мировой или войны в Корее. Думаешь, они не знают, как разрядить полуавтоматику?

— Я просто сделал наблюдение.

— Лучше не делай этого перед людьми с мозгами, не становись посмешищем.

— Ты, похоже, много знаешь об оружии, — заметил Клет, но Гретхен лишь хмыкнула в ответ.

Он засунул руку за телевизор, вытянул вилку из розетки и выключил верхний свет. Даже положив себе подушку на ухо и засунув лицо поглубже в диванные подушки, он не мог выбросить слова Гретхен из головы. А чего он ждал? Что эта девушка окажется не тем человеком в бейсболке «Ореолес» и красной ветровке, который на его глазах направил полуавтоматику в лицо Биксу Голайтли и, не моргнув глазом, всадил три пули ему в голову и в рот? Его дочь не только хорошо разбиралась в оружии — она производила впечатление человека с такой остаточной злостью, что дай ей шанс, и она могла бы громить все вокруг и после того, как у нее закончатся патроны.

Персел не сомкнул глаз, пока первые проблески рассвета не посеребрили небо на востоке, а туман с каналов не покатился приливной волной через деревья, окружив его коттедж и отрезав его от остального мира.

Когда Клет и Гретхен проснулись, он на скорую руку сообразил сухой завтрак и кофе, затем поджарил яичницу из четырех яиц, добавил к ним несколько ломтиков бекона и упаковал их в восемь ломтей хлеба, густо намазанных майонезом, а приготовленные сэндвичи завернул в фольгу. Он вышел из коттеджа и сорвал кустик мяты, растущей на клумбе у пожарного гидранта, вымыл листья и отправил их в бутылку апельсинового сока, затем положил сэндвичи и апельсиновый сок в походный холодильник, наполненный льдом, и бросил в него упаковку замороженных креветок.

— Может, расскажешь, чем это ты там занимаешься? — спросила Гретхен, листая журнал «Ньюсуик».

— Мы отправляемся на рыбалку.

— То есть мы променяли Французский квартал на вшивый мотель с тем, чтобы отправиться на рыбалку в водах, которые воняют, как нефтяная скважина?

— Знаешь, какая у меня любимая фраза из «Бунтаря без причины»? — спросил он. — После того как Джеймс Дин и Базз подружились, Базз сказал, что им все равно придется проверить, у кого кишка тонка, в гонке на угнанных машинах по утесам. Джеймс Дин спросил его, зачем, а Базз говорит: «Ну, надо же хоть как-то отрываться». Я тебя разозлил вчера?

— Нет. Те, кто меня когда-то злил, либо мертвы, либо мотают долгие сроки, — ответила Гретхен.

— Ну-ка повтори.

— Я говорю о некоторых ухажерах своей мамочки. Так или иначе, они свое получили. Ублюдок, тушивший об меня сигареты, сдох где-то на болотах, за Ки-Уэст. Говорят, его кости и остатки кожи выбросило на берег после одного шторма. Тот, кто его пришил, засунул ему в горло зажигалку, прежде чем прикончить.

— И что ты чувствуешь по этому поводу?

— Никто другой не заслужил этого больше, чем он. Я только об одном жалею, — заявила она.

— И о чем же?

— Жаль, что меня там не было.

Они поехали в арендованный док и катерную пристань на заливе Ист-Кот-Бланш, где Клет держал восемнадцатифутовую лодку с мотором «Эвинруд» на семьдесят пять лошадей, приобретенную на одном из долговых аукционов. Он погрузил в лодку удочки для ловли в соленой воде, коробку приманки, большую сетку на крабов и пластиковый пакет с шестью пустыми банками из-под кофе с пластиковыми крышками, затем нажал на стартер, и вывел лодку в залив. Солнце на воде было ярким и горячим, темные волны, полные песка, ломались и растекались по пляжу. Гретхен сидела на носу, на ней были джинсовые шорты, футболка и солнцезащитные очки. Но она так и не воспользовалась кремом от загара и шляпой.

— Перейди за рубку и сядь позади меня, — попросил Персел.

— Почему?

— Мне не видно.

Гретхен повернулась лицом к ветру, волосы ее развевались. Затем она сняла очки, потерла глаза и снова их водрузила на нос. Она, ерзая, переместилась с носа, встала в рубке и наконец уселась на подушках позади рубки.

— И что тут ловится? — спросила она.

— У тебя будет загар как у вареного рака, если не будешь осторожной.

— Сколько раз ты был женат?

— Один.

— И где твоя бывшая?

— Где-то там.

— Ты имеешь в виду психотерапию, метадоновую клинику, электрошок и все такое?

— У тебя не рот, а помойка, знаешь ли.

— Крем от загара есть? — спросила Гретхен.

— Под сиденьем.

Она достала тюбик крема, открутила крышку и начала втирать его в икры, колени и бедра. Затем она намазала кремом лицо, шею и верхнюю часть груди, не прикрытую футболкой. Клет добавил газу и пересек залив, направляясь в сторону открытого моря на юго-восток. На горизонте виднелся фронт черных туч, их электрические разряды бесшумно вонзались в воду. Клет направил лодку по широкой дуге и вышел на длинный плоский участок моря между бурлящими потоками. Он выключил мотор, и лодка мягко двинулась дальше по поднятой ею же волне.

— Прямо под нами косяк белой форели, — сообщил он.

— Но мы здесь не за этим, верно? — ответила она.

— Не совсем.

— Для чего кофейные банки?

— Видишь, какие спокойные здесь воды? Это из-за смены приливных волн. Прилив закончился два часа назад, и теперь вода откатывается назад, — Клет открыл пластиковый пакет и достал три закрытых банки из-под кофе, затем по одной опустил их в воду, — посмотрим, в каком направлении они поплывут.

— Ты никогда не думал о том, чтобы снимать фильмы?

— Ты меня вообще слушаешь?

— Нет, я серьезно. Ты все время думаешь, и из тебя получился бы режиссер лучше, чем из большинства тех, кто снимает сейчас. Читала на днях статью в «Вэнити фэйр» о том, насколько сегодня легко снять успешный фильм. Подписываешь Вина Дизеля или любого другого мужика с голосом, как из ржавой канализационной трубы, а потом все на хрен взрываешь. При этом даже реальную взрывчатку нынче использовать не обязательно, можно все это на компьютере сделать. Актерам и играть-то не надо будут стоять вокруг, как зомби, и имитировать Вина Дизеля, и еще больше всякого дерьма взрывать. Я до спины не достаю.

Клет с трудом поспевал за ходом ее мыслей. Девушка повернулась к нему спиной, закатала футболку до бретелек бюстгальтера и передала ему тюбик с кремом.

— Намажь-ка мне чуть выше попки.

— Что?!

— Я всегда сгораю прямо над линией трусиков. Болит потом несколько дней.

— Я хочу, чтобы ты меня послушала и буквально минуту не думала о фильмах и прочих вещах.

— Слушай, ты голубой, или что-то в этом роде? В этом проблема? Потому как если нет, значит, у тебя реально не все дома.

— Гретхен, пора бы тебе хоть немного научиться следить за языком. Нельзя же попросту выкладывать людям все, что взбредет на ум.

— И это говоришь мне ты? Ты свой список приводов когда последний раз видел? У тебя там больше пунктов, чем у большинства уголовников.

— И откуда это мы знаем про списки приводов?

— Я смотрю сериалы. У копов в неоновых дырах типа Лас-Вегаса есть миллиарды, которые они тратят на всякие высокотехнологичные лаборатории, набитые азиатскими нюхачами. А в это время проститутки, кидалы и казино имеют сосунков по всему городу.

— Кто такой нюхач?

— Торчок, который ловит кайф, нюхая женские велосипедные сиденья.

— Я этого больше не вынесу, — выдавил Клет, он открыл холодильник, достал сэндвич с яичницей и беконом, стер наледь с хлеба и впился в него.

— А мне можно? — спросила она.

— Угощайся, — ответил он, жуя, с глазами такого размера, как у человека, пытающегося удержать равновесие в аэродинамической трубе.

— Скажи мне правду, ты ведь не педик-извращенец? — спросила Гретхен.

Клет отложил сэндвич в сторону.

— Я собираюсь наживить крючки и установить удочки в уключины. Затем мы будем дрейфовать и следить за тем, куда поплывут банки. В это время больше никакой болтовни про фильмы, никаких оскорблений и никаких вторжений в личное пространство. Поняла?

— И с какого это хрена ты так со мной разговариваешь?

— Это моя лодка. Я шкипер. В море слово шкипера — закон, — он посмотрел на выражение ее лица, — ладно, ладно, приношу извинения.

— Конечно, приносишь, ты просто ходячая коллекция неудач.

Когда Клет не ответил, Гретхен добавила:

— Сколько раз ты видел «Бунтарь без причины»?

— Думаю, четыре. А вот Пола Ньюмана в «Выстреле с левой руки» — шесть.

— Так я и знала. Ты такой же, как и я, только не хочешь этого признавать.

— Может быть, детка.

— Обычно я не позволяю мужчинам так себя называть, — сказала она, — но для тебя сделаю исключение. Гретхен сняла очки, скрывавшие магическую притягательность ее фиолетовых глаз. Ее лоб был покрыт капельками пота, ноздри расширились.

— Никак не пойму, что я чувствую по отношению к тебе. Ты хороший парень. Но всем хорошим парням, которые попадались мне на пути, всегда что-то было нужно от меня. Некоторым из них наша встреча принесла только неприятности. Что скажешь?

— Я старая развалина, даром что бывший морпех и коп, и в моей жизни остался только алкоголь и беспросветность. Что мне еще сказать?

Двадцать минут спустя Клет подвел лодку к берегу залива, имевшего медный оттенок и покрывавшегося грязной пеной при каждом дуновении ветра. Когда корпус коснулся дна, Гретхен спрыгнула с носа в воду, прошла по мелководью и выбросила на песок якорь. Клет стоял в рубке и наблюдал, как кофейные банки исчезают в южном направлении.

— Я не понимаю, что мы тут делаем, — сказала Гретхен.

Клет перегнулся через планшир, грузно шлепнулся в воду и вышел на пляж вместе с девушкой, намочив свои хаки до колена.

— Здесь всплыло тело Блу Мелтон, — ответил он. — Посмотри, на юго-востоке есть течение, проходящее через бухту и ведущее в Залив. Это что-то вроде подземной реки, которая приходит и уходит с приливами и отливами. Я думаю, что парни, которые выкинули ее здесь за борт, ничего не знали о приливных и отливных течениях. Надеялись, что ее тело утонет и его сожрут акулы или крабы. Если бы тело нашли, все выглядело бы так, как будто она упала за борт и утонула. А поскольку лед не растаял, я думаю, что они были близко к берегу. То есть я считаю, что парни эти были на большой лодке, с морозильником, но они не моряки и, скорее всего, не местные.

— А зачем богатым мужикам тусоваться с бедной каджункой из Сент-Мартинвилла? — спросила Гретхен.

— Как насчет секса?

— У нее во рту был шарик?

— Да, скорее всего, в нем была та дурь, которой ее накачали. Внутри была записка о том, что ее сестра все еще жива. После того, как ее похитили, кто-то решил, что она знает больше, чем нужно, и убил ее. Кто-то вколол ей лошадиную дозу и оставил умирать в холодильнике.

— А почему мы сейчас об этом говорим?

— Мой приятель Дэйв уверен, что мы столкнулись с крупными игроками. Я сказал ему, что мы имеем дело с тем же тупоголовым сбродом, который отправляли за решетку последние тридцать лет, но я ошибся, — взгляд Клета упал на гигантский ствол кипариса, вырванный с корнями и выброшенный на берег во время шторма, лежавший у зарослей эвкалиптов и хурмы. Он был покрыт червями и ракушками и выцвел на солнце, блестя отполированными ветром и песком боками.

— Сядь-ка на минутку, Гретхен.

— Зачем это?

— Затем, что я тебя попросил. Не знаю, как сказать. Три проходимца из Нового Орлеана, пытавшиеся отжать у меня офис и квартиру, откинули копыта. Пришивший их киллер, скорее всего, не местный, может, давно работает на мафию. Эти трое были уголовниками, они знали правила игры. Они сделали свою ставку и проиграли. Девчонка, чье тело здесь всплыло, не была в этом замешана. Она была невинной девочкой, на которую куча реальных ублюдков наложила грязные лапы и убила. Ее сестра, Ти Джоли Мелтон, может быть в руках этих отморозков. Чувствуешь запах?

Гретхен подставила лицо бризу. Они сидели в тени кипарисов, яркий металлический отсвет поверхности бухты заставлял глаза слезиться как от вспышек электросварки.

— Пахнет заправкой, — ответила она.

— Ты ее не видишь, но это нефть. Никто не знает точно, сколько ее здесь. Буровая компания залила ее диспергентами, чтобы никто не мог точно подсчитать, за сколько баррелей вылитой в море нефти они должны отвечать. Ти Джоли Мелтон говорила Дэйву что-то о том, что ее друг путался с парнями, болтавшими о центраторах. Дэйв думает, что этим парнем был Пьер Дюпре. Может быть, выброс произошел оттого, что в обсадных колоннах было недостаточно центраторов. Но это и так все знают, а потому вопрос не в этом.

— Угу, думаю, я все поняла. Ну-ка вернись к тому месту, где ты говорил о трех парнях, связавшихся с тобой, и которых затем пристрелили.

— Они мертвы, конец истории. Может быть, тот, кто отправил их на тот свет, сделал этому миру большое одолжение, понимаешь?

— Нет, не понимаю.

— Прикончивший их киллер называет себя Карузо.

— Как певец?

— Да, когда Карузо поет, все замолкают, причем навсегда.

— Звучит как дешевые городские легенды о мафии. Ты в Майами зимой никогда не бывал? Весь пляж забит итальяшками. У них у всех фигуры головастиков. Перед отъездом из Нью-Йорка все делают себе автозагар, и их кожа выглядит как апельсиновый шербет с черными волосами. Моя мамочка в свое время вертела дела в паре больших отелей на пляже. Так вот, она рассказывала, что некоторые из них надевали себе под плавки насадки для увеличения члена. Большинство этих жалких недоносков работают на мусоровозах, и если бы они не входили в профсоюз, сидели бы на пособии.

Клет повесил голову, сложив руки между колен и уставившись в пустоту. В тени ветер был прохладным, над головой шептались ветки эвкалипта, а его лодка мягко покачивалась на слабых волнах у пляжа.

— Я что-то не то сказала? — нарушила тишину Гретхен.

— Нет, — ответил Клет.

— О чем ты думаешь?

— Я люблю Луизиану.

Она положила ладонь ему шею, касаясь ногтями линии волос и оспинок на шее. Персел почувствовал, как ее ногти передвигаются в его волосах, словно она гладила кота.

— Знаешь, в глубине ты добрый человек, сказала она, — не помню, чтобы встречала таких, как ты.

Спустя менее чем двадцать четыре часа после смерти Ронни Эрла Патина я сидел в офисе Хелен и думал, как бы все повернулось, если бы я передал бедолагу в полицию Лафайетта. Но если я не ошибался, чернокожая проститутка предупредила кого-то о том, что Патин был пристегнут наручниками к моему бамперу и вот-вот окажется в городской тюрьме. Это означало, что люди, стоящие за его смертью и покушением на меня, а возможно и за смертями Блу Мелтон, Вейлона Граймза и Фрэнки Джиакано, обладали влиянием и властью, выходящими далеко за пределы контроля криминальных семей, которые когда-то вели свои дела из Галвестона и Нового Орлеана. Другими словами, Ронни Патин отправился бы на тот свет, что бы я ни делал.

Или, может, я превращался в одного из тех, кому чудятся заговоры на всех уровнях общества?

— Давай-ка проверим, правильно ли я все поняла, — спросила Хелен, — ты думаешь, что стрелком из рефрижератора был брат Патина?

— Я не уверен. Я думаю, что Ронни Эрл угнал грузовик. Думаю, стрелок был похож на Ронни, потерявшего килограммов пятьдесят. Ронни говорил, что его брат либо мертв, либо живет в Канзасе.

— Патин что, не знал, жив ли его брат?

— Скажем так, семейные ценности были у него не на первом плане.

— Я только что связалась с начальником полиции Лафайетта. Он сказал, что никто не слышал выстрела и не видел убийства Патина. Ни на одном из зданий на той улице нет камер видеонаблюдения, гильз также не обнаружено. Начальник спрашивает, почему ты не скоординировал свои действия с ним, прежде чем отправиться в клуб.

— Я не был уверен, что парень в клубе окажется Ронни Эрлом.

— Нужно было, чтобы люди из Лафайетта сами этим занялись.

Может, она и была права. Я не ответил, и Хелен продолжила:

— Есть у меня плохая привычка — думать задним умом за других. Но, может быть, полиция Лафайетта отправила бы туда пару патрульных, и они спугнули бы парня. Кто его знает, приятель.

Я стоял у окна ее офиса с прекрасным видом на Байю-Тек и газоны, спускающиеся к воде, заросли камелии на дальнем берегу и тенистый грот Богоматери. Я увидел, как с Ист-Мэйн свернул черный «Сааб» с откидным верхом и подъехал по длинной, петляющей подъездной дороге мимо грота и парка к нашему зданию, сверкая полированными черными боками. Из него вышла женщина и прошла по газону к боковому входу в здание. Я не видел ее лица, только макушку и фигуру, но не мог не заметить ее воинственную походку.

— Ты ожидаешь Варину Лебуф? — спросил я.

— Она что, здесь? — удивилась Хелен.

— Ее машина припаркована в желтой зоне. Она только что вошла через служебный вход.

— Надо бы этой девахе по заднице надавать.

— Думаю, будет лучше, если я вернусь к себе в кабинет.

— Нет, лучше стой, где стоишь. Посмотрим, что на уме у нашей лицемерной милашки.

— Может, норов у нее и горячеват, но вот лицемеркой я бы ее не назвал.

— Знаешь, почему я люблю тебя, Дэйв? Ты абсолютно безнадежен во всем, что касается женщин, — проговорила Хелен в надежде услышать мой ответ, но я молчал. — Ты думаешь, что она бунтарка, безрассудная и страстная женщина, которая всегда готова рисковать своим сердцем, если в ее жизни появляется тот самый мужчина?

— Может, сменим тему?

Но я уже вляпался. Как и многие другие люди, не похожие на остальных либо по рождению, либо потому, что они выросли в не самом благоприятном доме, Хелен всю жизнь ломала голову над тем, почему же остальные люди столь необдуманно отказываются от нее. Психотерапевты частенько ассоциируют этот поведенческий синдром с людьми слабыми, обеспокоенными тем, что от них ничего не зависит. Ничто не может быть столь далеко от истины. Единственная причина, по которой большая часть подобных людей справляются со своими трудностями, а не совершают суицид или не становятся серийными убийцами, заключается в том, что они наконец-то понимают, что мир к ним несправедлив, что их непринятие незаслуженно и что в этом виноват скорее мир, а не они сами.

— Ну-ка, отмотай пленку, — сказала Хелен, — она бунтует по вопросам, на которые всем наплевать. Она ходит в церковь, где большая часть прихожан бедны и необразованны, и чувствует себя там суперзвездой. Но в политике и в бизнесе она всегда принимает сторону большинства и подлизывается своим миленьким ротиком к правильным людям. Позволь перефразировать. Она всегда готова поцеловать нужную задницу.

— Это уже как-то грубовато, — ответил я.

— Когда ей было лет пятнадцать, я была инструктором на стрельбище. Летний лагерь Варины спонсировал команду по стрельбе из винтовки, они каждое утро приходили пострелять на час или около того. Однажды утром, после грозы, Варина устроилась под навесом со своей винтовкой двадцать второго калибра. Ни одного выстрела еще не было сделано, я только вышла из офиса с бумажными мишенями, когда увидела, как она заряжает свою винтовку. Я никогда не позволяла им заряжать оружие, пока я не схожу на рубеж, не закреплю мишени и не вернусь обратно под навес. Она это знала, но все равно заряжала винтовку, заталкивая патроны в магазин один за другим, не отводя взгляда от рубежа. Я сказала: «Варина, не заряжать, пока я не скажу». Но она передернула затвор, как будто не слышала меня, подняла винтовку и выпустила две пули, прежде чем я смогла добраться до нее, чтобы остановить. Метров в десяти позади фанерных фигур, к которым мы крепили бумажные мишени, на дереве хурмы сидела самка опоссума с тремя малышами на спине. Варина всадила одну пулю ей в бок, а вторую в голову.

— Иногда дети не знают, что творят, — ответил я.

— В этом-то и вопрос. Она знала. Она знала правила, слышала, как я приказала ей прекратить заряжать винтовку, но это ее не остановило, и она попросту убила ни в чем не повинное существо. Чертовка.

Варина Лебуф без стука распахнула дверь Хелен и вошла в кабинет. Она была одета в джинсы, низкие сапоги и оранжевую ковбойскую рубашку, губы блестели розовым блеском, грудь вздымалась, а щеки пылали.

— Какая удача, я поймала вас обоих, — заявила она.

— Мисс Лебуф, прошу вас спуститься вниз по лестнице, выйти через боковую дверь, переставить свою машину, после этого пройти через главный вход и спросить в приемной, на месте ли детектив Робишо и я, — холодно произнесла Хелен, — затем кто-нибудь позвонит мне на внутренний номер, и я, вероятно, скажу этому человеку, что я на месте, и попрошу его направить вас ко мне. А может, и нет.

— Мой адвокат подает в суд на ваше полицейское управление и помощника шерифа Катин Как-ее-там. Хотела сказать вам об этом лично, так как тут умеют приписывать небылицы всем, кто не пляшет под вашу дудку.

— И в чем ваш иск? — спросила Хелен.

— Унижение моего отца. Вы ударили его о патрульную машину. Несправедливо обвинили во всем, в чем только могли. Знаешь, в чем твоя проблема, Дэйв?

— Просвети уж.

— У тебя есть мозги, но работаешь ты на людей безо всякого интеллекта. Думаю, ты каждый день борешься с этой мыслью.

— На выход, мисс Лебуф, — приказала Хелен.

— Рада видеть, как мудро расходуются налоги, которые я плачу, — сказал Варина. — Тьфу!

Она вышла, не закрыв за собой дверь, я последовал за ней по лестнице и через боковой выход. Она шла быстро, сверкая глазами от ярости.

— Нет, Варина, так легко тебе от меня не уйти.

— Говори, чего тебе, я опаздываю.

— И куда же?

— На встречу с кардиологом моего отца, ему утром было плохо.

— Почему же не сказала об этом наверху?

— В суде ты еще много чего услышишь.

— После того, как меня чуть не угрохали рядом с твоим жилищем, ты убирала кровь и стекло с моего лица и искренне беспокоилась обо мне. Ты сказала, что в деле, которым я занимаюсь, замешаны миллионы. Ты также сообщила, что люди, пытавшиеся меня прикончить, не знают границ. И ты посоветовала мне не быть таким глупцом.

— Это никоим образом не связано с плохим обращением с моим отцом.

— А я думаю связано. Я думаю, что твой отец — жестокий человек, способный на все, что, по его мнению, сойдет ему с рук. Я думаю, что этот гражданский иск просто для отвлечения внимания.

— Мой отец вырос в бедности и в другую эру. Думаешь, справедливо смотреть в прошлое из настоящего и судить людей, никогда не покидавших пределов штата Луизиана за всю свою жизнь?

— Я всегда восхищался тобой, Варина. Мне не хотелось бы, чтобы ты причиняла боль той женщине, помощнику шерифа. Она справедливо обошлась с твоим отцом, а этот гражданский иск обанкротит ее и, наверное, разрушит ее жизнь и жизнь ее детей. Хочешь, чтобы это было на твоей совести?

Машина Варины Лебуф была с откидным верхом, она положила руку на дверь и отдернула ее, видимо, почувствовав, насколько сильно раскалился металл на солнце. Ее лицо было перекошено, в глазах сквозила боль.

— Хочу задать тебе еще один вопрос, — сказал я, — я знаю тебя с подростковых лет и всегда думал, что ты настоящий победитель. Кто-то рассказал мне о том, как ты пристрелила опоссума на стрельбище, когда тебе было пятнадцать. У опоссума были детеныши.

— Это наглая ложь!

— Может, ты и не хотела убивать его. Может быть, увидела движение листьев и хотела попасть в ветку. У детей так бывает. У меня было. Я однажды застрелил большого енота, и мне до сих пор неприятно об этом вспоминать.

— Я не убила ни одного животного за всю свою жизнь, и скажи тому лжецу, который наплел тебе это, а я уверена, что это Мисс Железная Стерва 1969 года Хелен Суле, чтобы держала свой грязный рот на замке, а не то мне плевать, шериф она или нет, я поймаю ее, когда вокруг будет достаточно свидетелей, и расцарапаю ей рожу!

— А вот этого я тебе не советовал бы.

Солнце зашло за облако, оставив канал, здание мэрии, окруженное дубами, и петляющую подъездную дорогу в тени. Я увидел, как краски покидают лицо Варины.

— Дэйв, как ты не видишь, всего этого можно избежать! Мы проживаем свои жизни так, как можем. Людям, принимающим решения, на нас наплевать. Зачем терять жизнь попусту? Когда все это закончится, никто даже не вспомнит, как нас звали.

— Зато мы будем помнить, кем были, а кем не были, — ответил я, — счет к концу игры не меняется.

Я думал, что она просто уедет, но она поступила иначе. Она вцепилась мне в руку и сильно ее пожала, словно в акте отчаяния, и я почувствовал, как ее маленькие ногти впиваются мне в ладонь. Затем Варина села в машину и, поправив прическу, отъехала под звуки радио. Луч солнечного света упал на нее, разделив ее лицо напополам, как будто это были два разных человека, и художник, рисовавший их, никак не мог сделать окончательный выбор.

Глава 13

Тем вечером я увидел, как «кадди» Клета подъехал в сумерках к нашему дому, за рулем сидела женщина. Клет вылез из машины с пассажирской стороны и пошел к крыльцу, а женщина тронулась с места и повернула за угол неподалеку от «Шэдоус», мигая синим поворотником в надвигающейся темноте. Я встретил Клета на ступеньках.

— Это твой помощник? — спросил я.

— Она поехала за аспирином, подгорела на солнце сегодня утром. Я только что услышал про этого парня, Патина, которого подстрелили у клуба в Лафайетте. Этот тот самый, кто пытался замочить тебя из дробовика?

— Сомневаюсь. Он бы свалил из города. Я так думаю, он угнал рефрижератор от мотеля, где остановился, и передал его своему братцу. Но это лишь догадки.

— Знаешь, что тут странно, Дэйв? Зачем угонять грузовик-рефрижератор и использовать его, чтобы скрыться с места заказного убийства?

— Думаешь, его никто не угонял? — спросил я.

— Возможно.

— Варина Лебуф подает в суд на управление. Я думаю, она обо всем этом знает больше, чем показывает.

Персел сел на крыльцо. Воздух был наполнен жужжанием цикад, в деревьях вспыхивали и исчезали в желтом дыме светлячки.

— Интересно, нравятся ли ей мужики постарше, — сказал он.

— Давай завязывай! Вернемся к рефрижератору.

— Зачем сводить себя с ума? Ты был прав с самого начала. Мы имеем дело с большими игроками. Но вернемся к этой телке, Варине. Женщин красивее просто не бывает, и если твой прибор не встает на автопилоте, когда такая деваха проходит мимо, лучше бы его тебе сдать за ненадобностью. Только не строй из себя святую невинность. Представляю, сколько километров ты нагонял своим агрегатом, когда еще закладывал за воротник.

— Это невероятно. Мы говорим о множественных убийствах, а ты вместо головы думаешь головкой?

— Я вообще-то о твоем члене говорил, а не о своем. Ну да ладно, поговорим о моем. Думаю, у моего есть глаза из рентгена — он однозначно видит сквозь штаны. Что мне делать, забетонировать его, что ли? — Клет бросил взгляд через плечо сквозь антимоскитную сетку входной двери. Кожа на голове натянулась, лицо побагровело, а шрам, проходящий через бровь, побелел.

— Привет, Молли, — выдавил он, — не заметил тебя.

— Привет, Клет, — ответила она, — наслаждаешься вечером?

— Хотел пригласить Дэйва на прогулку, — он встал, — пойдешь с нами?

— Купите по пути мороженого, — ответила моя жена.

— Обязательно, — сказал Персел, — как раз хотел предложить. Мы с Дэйвом просто проветривались, и я говорил только о себе, больше ни о ком.

— Мы всегда рады видеть тебя нашим гостем, Клет, ответила Молли.

Мы пошли вниз по улице по направлению к «Шэдоус». Мой приятель оглянулся на дом:

— Как долго она там была? — спросил он.

— Да расслабься. Кто за рулем твоей машины?

— Об этом я и хотел с тобой поговорить. Мы с Гретхен сегодня побывали у залива Ист-Кот-Бланш. Я думаю, что знаю, где тело Блу Мелтон выбросили в воду. Думаю, что парни, сделавшие это, были на большой яхте и ни хрена не понимали в морском деле. Сколько на побережье Луизианы яхт-клубов, хотя бы таких, где причаливают лодки, достаточно большие для размещения на них промышленных морозильных камер? Немного. Вот с чего нужно начинать, приятель. Поиски таких людей, как Ронни Эрл Патин, не помогут нам добраться до верхушки.

— Не меняй тему. Ты сказал, Гретхен? Ведь так зовут твою дочь, Гретхен Хоровитц?

Мы вышли на разводной мост на Берк-стрит, приливные волны под нами скользили между сваями, солнце садилось во вспышке оранжевых языков пламени под покрывалом облаков, принимавших причудливые формы.

— Я говорю это тебе потому, что мне кажется, она не Карузо, — сказал Клет.

— Как ты можешь это говорить? Ведь ты же узнал ее, когда она прикончила Бикса Голайтли.

— Может, это была не она. Я не все тебе рассказал. После того как мы с тобой чуть не отправились в мир иной, тогда, на канале, я испытывал чувство вины за все ошибки, которые совершил в своей жизни. Меня поглотили мысли о Гретхен и ее матери, о том, что я пользовался ее матерью как шлюхой, а Гретхен выросла в доме, где какой-то ублюдок тушил об нее сигареты, когда она еще была ребенком. У меня были фотографии моей дочери, их присылала Кэнди. И я всегда рассматривал их и думал, где она и как я могу хоть как-то уменьшить всю ту боль, что причинил. Затем я увидел человека в красной ветровке и бейсболке, который вышиб мозги Бикса Голайтли, и может, я просто перенес образ Гретхен на стрелка.

— И какова вероятность этого?

— Это возможно, — сказал Клет, все еще избегая неудобных выводов. — Она корчит из себя крутую, но она милая девочка. Моя проблема сейчас в том, что она не знает, кто я такой, и она начинает чувствовать ко мне несколько преувеличенную эмоциональную привязанность, причем абсолютно неправильную, понимаешь, о чем я? И ей совсем не нужен какой-либо дополнительный психологический ущерб в связи с тем, что она начинает строить виды на своего собственного отца.

— Ты можешь все мигом прояснить, если расскажешь Гретхен, кто ты такой. Почему ты этого до сих пор не сделал?

Я понимал, что это жестокий вопрос. Святой Августин когда-то сказал, что нельзя использовать правду для того, чтобы причинять боль. В этом случае мой лучший друг страдал от тревоги и страха, которых врагу не пожелаешь. Правда не освободила бы Клета. Вместо этого она заставила бы его выбирать между тем, чтобы помогать в раскрытии ряда преступлений, и тем, чтобы отправить собственную дочь на казнь в «Анголу». Я стал его великим инквизитором и ненавидел себя за это.

— Что мне делать, Дэйв?

Я сказал совсем не то, что хотел сказать. Я сказал это безо всякой связи с логикой, справедливостью, правильным и неправильным, законностью, полицейским процессом или даже здравым смыслом. Я сказал это так же, как британский писатель Е. М. Фостер, когда заметил, что, если бы ему пришлось выбирать между своим другом и своей страной, он надеялся, что ему хватит храбрости выбрать друга. Я сказал:

— Будь что будет.

— Ты серьезно?

— Это лишь одна из многих ситуаций, где можно только прочесть Молитву душевного покоя.[15] Сделай шаг назад и позволь всем беспокойствам, сложностям и запутанности в твоей жизни раствориться на ветру. Ты должен верить в то, что солнце все-таки встанет на востоке, что все пойдет своим чередом и что дождь оросит влагой как праведных, так и грешников. Ты должен сказать «да иди оно все к чертям собачьим» и бросить карты на стол.

— По нам с тобой «Ангола» плачет.

— Это я и имею в виду. На хрен все. Все мы рано или поздно умрем, — ответил я.

— Моя печень стонет от жажды. Мне нужен бокал пива с парой сырых яиц. Пара рюмок «Джека» тоже не помешала бы.

— А Молли хочет мороженого.

— В «Клементине» продают шербет. Хм, «будь, что будет». Вот это я понимаю. Думаю, это также подразумевает конкретно надрать кое-кому задницу. «Будет, что будет». Прямо в точку, мать твою! — Клет начал молотить своими кулачищами воздух, как будто обрабатывая боксерскую грушу, улыбаясь во весь рот, словно наполненный надгробными камнями вместо зубов.

Клет Персел снова втянул меня в неприятности.

Никто не любит чувство страха. Страх — это враг любви и веры, лишающий нас душевного покоя. Страх крадет как наш сон, так и наши рассветы, он делает нас вероломными, продажными и подлыми, он заполняет наше сознание ядом, лишает нас личности и прогоняет последние остатки самоуважения. Если вы когда-то испытывали страх, по-настоящему боялись чего-то, когда тело покрывается липким холодным потом, когда белеет кожа и в жилах стынет кровь, когда вы чувствуете такое духовное истощение, что уже не в силах прочесть молитву, потому что тогда она станет признанием того факта, что вы вот-вот умрете, вы знаете, о чем я говорю. Единственным спасением от подобного страха является движение, и не важно, какое. Каждый, кто прошел через войну, природные или техногенные катаклизмы, знает это. Прилив адреналина настолько силен, что вы можете в одиночку поднять автомобиль, прыгнуть в окно горящего здания через стекло или атаковать врага, значительно превосходящего вас количеством и вооружением. Никакой страх боли не сравнится со страхом, превращающим ваше нутро в желатин, сжимающим вашу душу до размера амебы.

Если же вы не можете убежать или атаковать своего врага, результат становится совсем иным. Уровень вашего страха растет до точки, где вам кажется, что вы чувствуете, как с вас живого сдирают кожу. Вы достигаете такой степени мук, беспомощности, и, в итоге, отчаяния, которые вряд ли что может переплюнуть по эту сторону могилы.

Спустя семь часов после того, как я пожелал спокойной ночи Клету, я услышал сухой гром в облаках, и во сне мне показалось, что я вижу всполохи огня у себя в комнате. Затем я понял, что забыл выключить мобильный, который вибрировал на прикроватной тумбочке. Я взял его и прошел в кухню, номер не определялся. Я сел за стол и вгляделся на берег канала, где гигантские лопухи на берегу, словно слоновьи уши, гнулись на ветру, а поверхность воды морщинилась, как свернувшееся молоко.

— Алло, кто это? — спросил я.

Сначала я услышал только чье-то тяжелое дыхание, как будто звонивший испытывал такую боль или волнение, что кровь начинала закипать у него в голове.

— Вы Дэйв Робишо? — спросил мужской голос.

— Да. Время четыре утра, кто вы и что вам нужно?

— Я Чад Патин. Ронни Эрл был моим братом.

Я думал, что звонивший начнет меня винить, но я ошибался. Должно быть, он звонил по городскому телефону, так как я слышал нехарактерные для сотовой сети потрескивания. Я услышал, как он шумно набрал полную грудь воздуха, как человек, которому долго не давали выплыть на поверхность.

— Ты еще там? — спросил я.

— Это я пытался тебя прикончить, — сдавленно ответил он.

— Откуда у тебя мой номер?

— У них на тебя есть дело. В нем есть все твои данные.

— Кто такие «они»?

Я слышал, как он наливает какой-то напиток в стакан и жадно глотает его содержимое, как человек, которому все равно, что за жидкость течет вниз по его горлу — «Джонни Уокер» или тормозная смесь.

— Я сваливаю, я на это не подписывался, — наконец выдавил он.

— Так это ты стрелял? Не твой брат?

— Я согласился на это. Зря я это сделал.

— Ты согласился? Ну-ка переведи.

— Они хотели отправить Ронни Эрла обратно. Не собирались мне больше давать никаких заказов, а мне надо на что-то жить.

— Мы пробили тебя по базам данных, тебя в них нет.

— Я работал перевозчиком, баб возил, иногда дурь. Доставлял девчонок из Мексики, но ничем из этого на сто процентов не занимался, так, приработок. Одной ночью на границе я кое-что натворил. Людей сзади в грузовик набилось слишком много, и когда машина оказалась в канаве, я убежал. Грузовик был заперт, а температура под сорок, даже ночью. Ты, наверное, читал про это.

— Нет, не читал. И зачем ты мне звонишь?

— Мне нужно выбраться из страны.

— И ты хочешь, чтобы я тебе помог?

— У меня пара сотен баксов, этого мало. Мне нужно не менее пяти кусков.

— И об этом ты просишь человека, которого пытался убить?

— Заправляет всем человек по имени Анджел или Анджелле. По-французски «анж» означает ангел.

— Я знаю, что это значит.

— Ты меня не слушаешь. Это больше, чем мы все, вместе взятые. Они привозят женщин со всего мира. Босния, Румыния, Россия, Африка, Таиланд, Гондурас, доставят из любой дыры, где неспокойно. Парень делает один телефонный звонок и получает любую женщину или комбинацию женщин. И это только малая часть.

— Чем еще они занимаются?

— Всем. У них во всем есть интерес.

— Кто нанял тебя убить меня?

— Ты опять меня не слушаешь. Мы здесь ничто, просто муравьи, бегающие у них под ногами. Я слышал об их острове, — голос прерывался, как будто Чаду Патину было страшно смотреть на образы, возникающие у него в голове, — они такое с людьми делают, что ты даже знать не захочешь. У них есть большая железная форма, я видел фотографии того, что они сделали с одним парнем.

— Обратись в ФБР.

— Меня посадят за покушение на убийство, а там я и недели не протяну. Ты видел, что они сделали с Ронни Эрлом. Парень, показавший мне фотографию, дал мне прослушать запись. Я слышал, как запихивают в эту железную форму какого-то парня, он кричал на незнакомом мне языке. Но все и так было понятно. Сначала он молил, потом начал хрипеть, а затем я расслышал, как за ним закрыли дверь, а им понадобилось много времени, чтобы ее закрыть. Все это время он кричал. Мне надо где-то спрятаться, чувак. Пять тысяч долларов, больше мне не надо. Я дам тебе всю информацию, что у меня есть.

— Приятель, так дела не делаются. Зачем вы использовали рефрижератор?

— Ронни Эрл сказал, что на него никто не обратит внимание. Почему ты спрашивать о том, на каком грузовике мы ехали? Я говорю тебе о людях, не похожих ни на кого из всех, что ты знал, а тебя беспокоит хренов грузовик? Там еще девчонка завязана, креолка, певичка, она была на том острове. Это Ронни Эрл сказал. Она вроде как гремела в зайдеко-клубах, не помню, как ее зовут.

— Ти Джоли Мелтон, — ответил я.

— Да, точно. Ее сестру тоже сцапали. Так ты поможешь мне или как?

— Где мы можем встретиться?

— А деньги ты мне достанешь?

— У нас есть фонды на выплаты конфиденциальным информаторам или друзьям правосудия, — сказал я, удивляясь своей готовности давать обещания, которые я мог и не сдержать, — так или иначе, мы тебя из этого дерьма вытащим. А что это за железная штука? Как она называется? Она как будто из Средневековья. На фотографии я видел только ее часть, видел куски того парня, висевшие на ней. У нее большие колья внутри двери, как эта штука называется, чувак?

— Железная дева.

Внезапно я услышал ветер в трубке, как будто он отнял ее от уха.

— Ты там, Чад? — спросил я.

— Боже, — выдавил он внезапно упавшим голосом.

— Что происходит? — я пытался понять, что там происходит.

— Они здесь. Эти сукины дети здесь.

— Не бросай трубку, приятель, кто там у тебя?

— Это они, — прошептал он, — они.

Я слышал, как он бросил трубку, слышал звуки борьбы и ломающейся мебели, а затем до меня долетел истошный визг Чада Патина, смахивающий на те звуки, что издает свинья, когда ее ведут на убой.

Алафер вошла в офис Клета в Новой Иберии в девять утра в пятницу, ожидая, как обычно, встретить в приемной его секретаря Хульгу Вокман. Вместо нее она увидела одетую в джинсы крепко сложенную девушку лет двадцати пяти с красноватым оттенком волос и стрижкой каре. Ее ноги с вставленными между пальцами ватными тампонами лежали на столе, и она увлеченно наносила на ногти фиолетовый лак. Пол явно давно не подметали, у металлических стульев для клиентов валялись газеты и автомобильные журналы.

— Мистер Персел в кафе «У Виктора» через дорогу, — сказала девушка, не поднимая глаз. — Вам что-нибудь нужно?

— Да кто ты такая и где мисс Хульга?

— Она в отпуске, я ее заменяю. А ты кто?

— Алафер Робишо.

— Прекрасно, — девушка за столом выпрямилась в кресле, закрыла пузырек с лаком, вытащила ватные тампоны и по одному бросила их в корзину, — так мне не придется звонить твоему отцу.

Она бросила взгляд на лежавший на столе блокнот:

— Скажи детективу Робишо, что за два часа до того, как Ронни Эрл Патин пытался его убить, в полицию поступило заявление об угоне грузовика-рефрижератора. А может, и не стоит об этом говорить, поскольку он, наверное, и так это знает, ведь это его, в конце концов, пытались убить. Но если это порадует твоего отца, можешь ему сообщить, что компания, владеющая грузовиком, не имеет очевидной связи с братьями Патин. А еще скажи своему отцу, что лучше бы его управление само делало свою работу. Конец. — Незнакомка посмотрела на Алафер. Ее фиолетовые глаза, казалось, не принадлежали ее лицу. — Что-нибудь еще?

— Да, кто ты, мать твою, такая?

Брови девушки приподнялись.

— Как бы тебе объяснить? Давай посмотрим, я, мать мою, Гретхен Хоровитц. Я так понимаю, это ты юрфак Стэнфорда закончила? Всегда было интересно узнать, как выглядит Стэнфорд. Я окончила колледж Майами Дейд. Если ты не в курсе, это в Майами.

— Здесь бардак.

— Уж это точно.

— Так почему бы тебе не прибраться?

— С чего начать — с блевотины на полу в туалете или с огрызка, плавающего в унитазе?

— Можешь начать с того, чтобы убрать ноги со стола.

Гретхен перевернула несколько страниц блокнота, пока не нашла чистый лист, и подвинула его и карандаш к Алафер.

— Можешь написать то, что хочешь сказать мистеру Перселу, и я ему это передам. Или можешь перейти улицу и помочь ему избавиться от похмелья, которого у него не было бы, если бы не твой папаша.

— Мой отец не пьет.

— Это я знаю. Вместо этого он водит мистера Персела по барам и дрочит, глядя, как тот напивается.

— Простите, мисс, но мне кажется, что вы, вероятно, идиотка. Я не пытаюсь вас оскорбить, это скорее клинический диагноз. Если это так, то приношу извинения за свой тон. Я уверена, что у вас куча положительных сторон. И мне очень нравится вампирский цвет лака на ваших ногтях.

Гретхен с праздным лицом положила в рот два леденца и разжевала их, не закрывая рта.

— Вот скажи мне, зачем люди со степенью Стэндфордского университета живут в этой комариной дыре? Должна же быть причина?

Алафер подняла мусорную корзину:

— Ты с этим закончила?

— А у тебя что, утренняя тошнота?

— Нет, просто делаю за тебя твою работу, — Алафер поставила на место металлические стулья в приемной и начала подбирать газеты и бумажные стаканы для кофе с пола.

— Не делай этого, — сказала Гретхен.

— Я изучала уборщицкие науки в университете Рид. Я уверена, что ты слышала про Рид. Это в Портленде, откуда родом Джон Рид, писатель и социалист, хотя он и не имел отношения к той семье, выделившей деньги на строительства Рид. Смотрела фильм «Красные»? Это про Джона Рида. Он был военным корреспондентом во время мексиканской революции 1915 года. А Портленд — это город в Орегоне. Орегон — это штат между Калифорнией и Вашингтоном.

— Послушай, А-ля-ля-фер, или как там тебя, мне не нужна зануда, делающая мой день еще труднее, чем он уже есть. Поставь на место мусорку и любезно тащи свою тощую задницу отсюда. Я не только сообщу мистеру Перселу, что ты заходила, но и доложу, что передала ту информацию, которую хотел твой папик. Понятно?

— Я не против.

— Не против чего?

— Помочь тебе убраться. Клет не должен был тебе все это оставлять. Он хороший мужик, все его тут любят. Но, как говорит мой отец, у Клета организационные способности двухлетнего ребенка, попавшего в шкаф с игрушками.

Алафер наклонилась, чтобы поднять журнал с пола, и услышала, как Гретхен хихикнула.

— Я сказала что-то смешное?

— Я ничего не говорила, — ответила Гретхен. Она взяла швабру, ведро, вантуз и резиновые перчатки и отправилась в туалет. Через мгновение Алафер услышала чавканье вантуза и звук смываемого унитаза. Гретхен открыла дверь шире, чтобы видеть приемную, и вновь склонилась над унитазом.

— «Красные» — это лучший фильм Уоррена Битти, даже лучше, чем «Бонни и Клайд», — сказала новая секретарша Клета, — Генри Миллер так классно сыграл в одном из эпизодов. Ты знаешь, что он останавливался здесь, в Иберии, в местечке под названием «Шэдоус»? А «Шампунь» видела? Уоррен Битти один из моих любимых актеров, он уступает только Джеймсу Дину.

Сообщения о нападении на Чада Патина, имени которого свидетели на тот момент еще не знали, начали поступать на номер диспетчера «911» округа Святого Чарльза в 4:18 утра. Его похитители действовали грубо, но тщательно.

Из небольшого поселка неподалеку от Дес-Аллемандс, по направлению к Новому Орлеану, позвонила женщина, жалующаяся на шум за домом. Она сообщила, что ее сосед, живущий в гараже, преобразованном в квартиру, за заброшенным домом, опутанным мертвой виноградной лозой и банановыми ростками, дерется с женщиной. На вопрос, откуда она это знает, она ответила, что слышала звуки бьющегося стекла и женские вопли. По крайней мере, ей так показалось, добавила она.

В 4:23 утра другой, звонивший из того же поселка сообщил о разбойном нападении на гараж, перестроенный в квартиру. Из своего окна он увидел, как три человека несут свернутый ковер вниз по лестнице. Он рассказал, что у квартиры горит фонарь и он уверен в незаконном проникновении в дом своего соседа. Затем он понял, что наблюдает не кражу ковра, а куда более серьезное преступление.

— Они несут человека, связанного веревкой. Похоже, ему что-то запихнули в рот, похоже на теннисный мячик.

В 4:26 поступил еще один звонок от первой свидетельницы.

— Они только что проехали на внедорожнике прямо по моим грядкам. Там все еще остался один человек, он достает что-то из багажника своей машины. Когда вы наконец приедете?

В 4:31 второй звонивший снова связался со службой с мобильного телефона. Он так и не назвал своего имени, но это, похоже, его не волновало.

— Это я, — сказал он, — я в своей машине, еду за этими мужиками по проселочной дороге. От меня не уйдут, гады.

— Сэр, я прошу вас прекратить преследование, — ответила девушка-диспетчер, — не пытайтесь остановить этих мужчин. Помощь уже в пути.

— Но что тогда произойдет с этим беднягой? — спросил мужчина.

В 4:33 опять позвонила женщина:

— Этот мужчина достает что-то из багажника своей машины. Как эта штука называется? В смысле та штука, которую он достает. Солдаты ее еще на спине носят. Он подошел к гаражу и направил на него эту штуку, прямо как шланг. Ничего не осталось, даже деревья горят, а листья падают на мой домик.

— Мэм, я вас не понимаю, если только вы не имеете в виду огнемет, — ответила диспетчер.

Последний звонок в «911» поступил от мужчины, который преследовал похитителей в своей машине:

— Они сели на белую лодку немного южнее Дес-Аллемандс, — сообщил он, — я стою здесь на причале. Они двигаются вниз в сторону Залива. Это был теннисный мячик, он лежит прямо здесь, у моей ноги. В нем застрял зуб, на его корне кровь. Да где вас всех черти носят?

Я позвонил в полицию спустя десять секунд после того, как в квартиру Чада Патина вломились неизвестные, но все мои усилия его спасти оказались тщетными. Мы с Хелен прослушали записи «911», переданные нам полицейским управлением округа Святого Чарльза, и Суле немигающим взглядом смотрела в окно своего кабинета, зацепившись большими пальцами рук за ремень. Ее спина под рубашкой казалась тверже утюга.

— Человека, заправляющего этим, зовут Анджеле?

— Или Ангел.

— И он живет на каком-то острове?

— Так сказал Чад Патин.

— И у одного из этих парней есть огнемет? Это все просто нереально. Ты как думаешь, о чем здесь на самом деле идет речь?

— Деньги. Большие деньги. Наркота, проститутки, краденые или поддельные картины. И это только то, что я знаю.

— Уголовники не валят полицейских из-за наркотиков, девчонок или краденого барахла, — ответила Хелен.

— Я думаю, это как-то связано с неонацистами.

— А вот в это я не верю, это просто чушь, Дэйв.

— Хорошо, посмотрим с другой стороны. Подумай хорошенько, о чем в наших краях никто не говорит отрицательно, чего не касается ни один местный журналист? Эта тема настолько деликатна, что люди не захотят с тобой вести разговор, если почувствуют, что ты вот-вот скажешь что-то не то? Какое предприятие, как ты думаешь, я имею в виду?

— Говори.

— Нет, это ты скажи мне, — ответил я.

Она скорчила физиономию, которая должна была быть пренебрежительной, и мне было неприятно на нее смотреть. Я почувствовал стыд за Хелен, и это заставило меня снизить свое мнение о ней, о человеке, которым я всегда восхищался.

— Ты слишком жесток к людям, приятель, — произнесла она, — это бедный штат с экономикой, зависящей лишь от одного ресурса. Ты действительно хочешь вернуться в старые добрые времена? Я не думаю, чтобы кто-либо захотел вернуться к прежнему. Желаешь работать грузчиком?

— Так какого слова мы тут избегаем? Что же это за священное место, куда мы не решаемся сунуть свой грешный нос?

— Страна хочет дешевый бензин. Им плевать, как его получить, а потому штат Луизиана трахают все, кто только может. Чего ты хочешь? Что еще я должна сказать?

— Ничего, ты и так все сказала. Ты прекрасно знаешь, в чем тут дело, и не надо притворяться, что ты этого не понимаешь.

— Не стоит тебе со мной так говорить, — ответила Хелен недовольно.

— Задай себе вопрос, почему этот разговор так оскорбляет тебя? Потому что я задел тебя за живое или потому, что я нассал на священную корову?

— Убирайся, Дэйв.

Она никогда раньше не говорила со мной так, по крайней мере, в таком тоне. Мне было плевать. Я был еще больше разозлен, чем она. Нет, пожалуй, я перефразирую. Хелен разочаровала меня, и я чувствовал, что она подвела меня так, как никогда раньше. Весь оставшийся день я не мог стряхнуть с себя это чувство.

Глава 14

Вечером того же дня Клет Персел сидел в кресле в своем офисе и наблюдал через черное окно, как дождь барабанит по поверхности байю, как туман облаками выплывает из-под моста и как фары машин пробегают за его железными перилами. Его офис располагался в двухэтажном здании девятнадцатого века, построенном из мягкого кирпича, с железной колоннадой вдоль боковой тропинки и верандой на заднем дворе, которую он украсил банановыми деревьями и полевыми хвощами в горшках и оснастил столиком с табуретками под пляжным зонтом, где частенько обедал или читал по утрам почту.

Ливень не стихал, и он застрял в офисе с бесконечной чередой низости и кляузничества, запечатленной в его ежедневнике, не говоря уже о мировоззрении червяка, которое приносил с собой каждый клиент, проходящий через его дверь.

Но бывали и исключения.

Гретхен зашла в офис и закрыла за собой дверь.

— Маленькая мисс Ути-Пути хотела бы тебя видеть. С ней мужик, и мне кажется, что ему присобачили к голове парик при помощи степлера, — сообщила она, — отправить их на фиг?

Персел закрыл глаза и медленно их открыл:

— Я пытаюсь перевести то, что ты только что сказала.

— Телка из дома Дюпре, у которой как будто в заднице застряла метла. Мужик не представился, но у него воротничок как у священника. Могу сказать им, что нужно заранее договариваться о встрече.

— Там что, Варина Лебуф, что ли?

— А о ком, по-твоему, я тут говорю?

— Пусть зайдет.

Гретхен открыла рот и засунула В него два пальца, имитируя позывы к рвоте.

— Будь проще, — посоветовал ей Клет.

Спустя мгновение в кабинет Клета вошла Варина Лебуф в сопровождении мужчины в черном костюме с бледно-лиловым пасторским воротничком. Его густые седые волосы были зачесаны в стиле ковбоев девятнадцатого века. У него был высокий блестящий лоб и глубоко посаженные бирюзовые глаза, а руки могли бы принадлежать фермеру, пашущему прерию плугом без лошади. Он не сводил глаз с Клета.

— Здравствуйте, мистер Персел, — сказала Варина и протянула руку, — я хотела бы извиниться за свою грубость в доме моего свекра. У меня был абсолютно ужасный день, и я боюсь, что сорвалась на вас и на вашем ассистенте. Это преподобный Амиде Бруссар. Он посоветовал мне нанять частного детектива, а вы, насколько мне известно, хорошо знаете свое дело.

— Зависит от того, что задело, — ответил Клет. Он встал, когда она вошла в комнату, и продолжал стоять, так и не сменив неудобное положение за своим столом, думая, почему же он не надел пиджак. Кончики его пальцев едва касались столешницы, а иссиня-черный пистолет тридцать восьмого калибра покоился в подплечной кобуре на нейлоновом ремне, пересекающем его широкую грудь.

— Если это насчет развода, то затраты иногда превышают получаемый доход. То, что мы раньше называли аморальным поведением, настолько распространено сегодня, что почти не влияет на исход дела о разделе имущества. Иными словами, та грязь, которую частный детектив может нарыть на одного из супругов, не имеет особой ценности.

— Вот видите, вы честный человек, — заметила Варина Лебуф.

Прежде чем Клет смог ответить, священник влез в беседу:

— Мистер Персел, могу ли я присесть? Убегал от дождя, и вот, слегка запыхался, возраст, знаете ли, тот еще воришка. Незаметно подкрадывается к тебе и забирается под кожу, действуя настолько тихо и методично, что замечаешь, что он украл твою молодость, только посмотрев однажды утром в зеркало и поняв, что ты не узнаешь этого старика.

— Не хотите ли кофе? — спросил Клет.

— Было бы просто замечательно, — ответил пастор и сел, слегка скривив лицо от дискомфорта, как будто вес его тела причинял боль костям, упершимся в дерево стула.

— Вы в порядке? — спросил Клет.

— О, да, я в порядке, — ответил преподобный, дыша ртом. — Какой у вас прекрасный вид из окна. А знаете ли вы, что во время Войны между штатами флотилия Союза поднялась вверх по каналу и пришвартовалась прямо у разводного моста? Солдатам отдали город на растерзание, и это особенно затронуло негритянок. Это был намеренный акт террора, прямо как в случае с Шерманом и поджогом Атланты.

— Нет, этого я не знал, — буркнул в ответ Клет.

— К сожалению, книги по истории пишутся победителями, — мягкие щеки пастора были покрыты красными и синими кровеносными сосудами, а рот принимал форму маленького овала, когда он произносил звук «о». Ритм его голоса, казалось, доносился из другой эры и действовал почти гипнотически.

— Знаете, чьи эти слова?

— Адольфа Гитлера.

— Очень важно, чтобы вы помогли мисс Лебуф. Ее муж не тот, за кого себя выдает. Он мошенник, и может быть опасен. Мне кажется, у него могли быть какие-то дела с преступниками в Новом Орлеане, людьми, которые занимаются сбытом краденых картин. Я не уверен в этом и не хочу относиться к нему несправедливо, но я не сомневаюсь в том, что он хочет превратить жизнь мисс Лебуф в ад.

Варина села, поправила платье и засмотрелась на дождь, поливающий каналы. Каждые несколько секунд она без стеснения смотрела прямо в глаза Клету, словно оценивая.

— У вас есть основания так думать? — спросил Персел.

— Я духовник мисс Лебуф, — священник колебался. — Она рассказывала мне о некоторых аспектах его поведения, о которых обычно сложно говорить, если только разговор не ведется в атмосфере полной конфиденциальности.

— Я могу говорить сама, Амиде, — перебила его Варина.

— Нет-нет, это была моя идея. Мистер Персел, Пьер Дюпре — зависимый и инфантильный мужчина. В вопросах супружеского ложа у него аппетит ребенка, и если вы видите в этом неприятный подтекст по Фрейду, то я говорю так намеренно. Вы понимаете, что я имею в виду, сэр?

— Не думаю, чтобы мне были нужны наглядные пособия, преподобный, — ответил Клет. — А почему Дюпре представляет угрозу для мисс Лебуф?

— Потому что у него деловая хватка простофили, и он на грани банкротства. Он считает мисс Лебуф источником всех своих неприятностей и верит в то, что она намеревается обанкротить его. Он слабый, напуганный человек, и, как большинство напуганных людей, он винит в своих неудачах жену. Вчера вечером она отправилась в дом Дюпре, чтобы забрать свою собаку. Пьер сказал ей, что усыпил ее.

— Собаку по имени Вик? — спросил Клет у Варины.

— Пьер сказал, что у моего ретривера чумка, — ответила она, — но это ложь. Вы видели его, он был в полном порядке. Либо Пьер, либо его дед сделали с ним что-то, может, даже причинили ему боль, а потом усыпили. Мне так жалко Вика, что хочется плакать. Я ненавижу Пьера и его лицемерие, его высокомерие, его костюмы по две тысячи долларов и его сальный запах. Не могу даже думать о том, что я позволила ему убить мою собаку.

— Нет ничего хорошего в том, чтобы обвинять себя в поступках других людей, — заметил Клет. — Я так понимаю, вы подаете гражданский иск против полицейского управления в связи с инцидентом у дома вашего отца. В инциденте участвовал Дэйв Робишо, что создает для меня конфликт интересов, мисс Лебуф. Я хотел бы помочь вам, но в данном случае вряд ли смогу.

— Да отказалась я уже от иска, он не стоит беготни, — ответила Варина.

«Не делай этого», — сказал Клету голос в его голове.

— Мой муж извращенец. Не буду рассказывать, в каких мерзостях он просил меня участвовать, — сказала она. — И при этом он делал все это на трезвую голову. Если честно, меня тошнит от одного воспоминания о нем. Тот факт, что местные считают его великим художником — это просто смешно. У него нет и малейшего представления о том, что значит интимность и взаимное уважение в отношениях между мужчиной и женщиной. Вот почему он изучал коммерческое искусство. В нем нет эмоций. Если бы он когда-нибудь нарисовал то, что у него действительно на уме, он оказался бы в клетке.

Ее глаза увлажнились, она сжала маленькие кулачки на коленях.

— Может быть, я могу рекомендовать вам пару частных детективов в Лафайетте? — предложил Клет.

— Я буду в доме своего отца в Сайпреморт-Пойнт. Я дошла до ручки, мистер Персел. Я должна заботиться о своем отце, но я не могу постоянно оборачиваться в страхе перед своим мужем. Если вы хотите, чтобы я обратилась к кому-то другому, я так и сделаю. Я работаю в области электронных средств безопасности, но это не защитит меня от человека, усыпившего любящее нас животное, члена нашей семьи последние пять лет. Я просто не могу выразить всю свою ярость. Если вы хотите, чтобы мы ушли, пожалуйста, так и скажите. Но не пытайтесь перекинуть меня на какого-то сомнительного детектива в Лафайетте.

Клет почувствовал, что металлический обруч все туже затягивается у него на голове.

— Вы отозвали иск против полицейского управления округа Иберия?

— Я вам об этом уже говорила.

— Давайте-ка я дам вам номер своего мобильного и автоответчика. Плюс к этому, я могу поговорить с вашим мужем о вашей собаке.

— Для этого уже поздно. Более того, в отношении Пьера мне хотелось бы видеть нечто большее, чем пустые разговоры.

— Прошу прощения? — поперхнулся Клет.

— Ой, не обращайте внимания, просто оговорилась.

— Мисс Лебуф иногда говорит резко, но она набожная женщина, мистер Персел, хотя она и на меня за такие слова может разозлиться, — сказал пастор.

— Моя ставка — семьдесят долларов в час плюс расходы, — сказал Клет.

— Вы очень добры, — произнесла Варина, прищурив глаза.

— Скорее всего, вы поймете, что я вам не нужен, мисс Лебуф, — сообщил Клет, — в подобных ситуациях проходит немного времени, и адвокаты договариваются о разделе имущества, и все расходятся, чтобы начать новую жизнь. По крайней мере, умные люди поступают именно так.

— Похоже, вы очень мудрый человек, — ответила она.

— Дэйв Робишо и я в свое время были детективами в полиции Нового Орлеана. Но мы оба ушли оттуда, и это говорит больше, чем хотелось бы сказать, — ответил Клет.

Когда они покинули офис и Клет закрыл за ними дверь, он остался стоять посреди кабинета, как будто не мог вспомнить, где он был и что только что произошло в его жизни. Ветер хлестал оконное стекло плетьми дождя, скрывая канал из вида и размазывая по окну огни машин, пересекающих мост. В животе у него было неспокойно, на лбу выступили капельки пота, и Персел задумался, не заболевает ли он гриппом.

Гретхен, не постучавшись, открыла дверь.

— Почему ты позволил ей так с собой поступить?

— Как?

— Вот же сука подзаборная.

— Не говори так.

— Но это правда.

— Подобные слова в этом офисе не использует никто. Ни я, ни уголовники, ни ты, ни один из наших знакомых. Это тебе понятно?

— Хорошо, она звезда на букву «П» с головы до ног, от того, как она таращит на тебя свои сиськи, до того, как она кладет ногу на ногу, чтобы дать тебе возможность просмотреть главное блюдо. Ты даже не представляешь, как сильно ты меня злишь.

— Я твой работодатель, Гретхен, а ты мой сотрудник. Я думаю, ты очень хорошая девочка, но пока ты на работе, имей уважение.

— Не называй меня девочкой. Ты не знаешь, на что я способна.

Щеки Гретхен были мокрыми, нижняя губа дрожала. Ее джинсы с низкой линией талии обнажали пупок, ее широкие плечи опущены, глаза полны скорби. В этот момент она была похожа скорее на мужчину, чем на женщину. Она села в кресло на место пастора и уставилась в окно.

— Я никогда не причинил бы тебе боли, — обещал Клет.

— Если ты хочешь быть вибратором, будь им, но тогда не делай вид, что ты мужик.

— Гретхен, у меня было много женщин. Все они мне нравились, но любил я по-настоящему только одну. Я пытаюсь сказать, что чувствую к тебе особую привязанность. Мы близки по духу, понимаешь? Давай-ка я приглашу тебя на ужин.

— А кого ты любил?

— Девушку-азиатку. Она жила на сампане на самом краю Южно-Китайского моря.

— Что с ней стало?

— Вьетконговцы убили ее за то, что она спала с врагом. Пойдем, сходим в «Бужангле».

Гретхен вытерла нос рукой:

— Лучше пригласи свою новую кошелку, она больше подходит тебе по стилю.

В пятницу вечером мы с Молли принимали дома гостей и жарили крабов на заднем дворе. Солнце садилось в омут грозовых туч на западе, и небо постепенно превращалось из фиолетового с золотом в зеленое. Бриз приносил запах дождя, падающего из облаков, наполненных влагой залива и рыбьей икрой с болот, и запах свежескошенной травы; его капли падали на теплый бетон и тихо шипели на угле, тлеющем в гриле. Он пах хризантемами, цветущими в покрытых тенью садах, и словно говорил нам о том, что теплый сезон еще не закончился, что жизнь все еще была прекрасным праздником, который рано было приносить в жертву наступающей ночи. Молли развесила японские фонарики между дубами, накрыла стол из красного дерева, украсив его картофельным салатом, жареным рисом, фруктами и вареной кукурузой, а я зажег бутановую горелку под кастрюлей рядом с корзиной, кишащей живыми голубыми крабами. По ту сторону канала, в городском парке, прожекторы горели неистовым светом над бейсбольным стадионом, где мальчишки, отказавшиеся признавать уход лета на покой, гонялись за мячом, отбитым тренером от домашней базы. Подобный вечер люди моего поколения связывают с более предсказуемой эрой, быть может, во многом несправедливой, но обладающей гораздо большей степенью благовоспитанности, доверия и общего чувства добропорядочности, которое, хорошо то или плохо, по-видимому, определяло то, кем мы являемся. Не было ничего плохого в том, чтобы выпивать у себя на заднем дворе, наблюдая за закатом или далеким лодочником на канале, в то время как пары танцевали на верхней палубе. У каждого приходит время в жизни, когда прилив, отлив или медленное падение солнца с небосвода не представляют никакой важности.

Начали прибывать гости, и я попытался отыскать взглядом Алафер, которая, как я думал, должна была к нам присоединиться.

— Алафер ушла в кино с новой подругой, — сообщила Молли, очевидно, читая мои мысли.

— У нее свидание? — спросил я.

— У Клета появилась новая ассистентка. Алафер познакомилась с ней сегодня утром. Похоже, они друг другу понравились.

— Где Алафер? — спросил я резко.

— Еще минуту назад она искала ключи от машины. Ты что, не хочешь, чтобы она уезжала?

Я вернулся в дом и заметил перед домом Алафер, она садилась в свою подержанную «Хонду». Я выбежал через переднюю дверь, жестами прося ее остановиться, не забывая при этом о вежливости по отношению к прибывающим гостям. Тем временем моя дочь уже отъехала от обочины, и мне пришлось выйти на улицу и махать руками, чтобы она меня заметила. Стоп-сигнал ее машины загорелся, и моя дочь припарковалась рядом с «Шэдоус». Она наклонилась, чтобы рассмотреть меня в боковое зеркало:

— Разве Молли не говорила тебе, что я уезжаю? — спросила она.

Я сел на переднее пассажирское сиденье и захлопнул дверь.

— Ты идешь в кино с Гретхен Хоровитц?

— Да, мы вроде как повздорили с ней этим утром в офисе Клета, но она оказалась весьма приятным человеком. Я ее пригласила в кино. Что-то не так?

— Сложно сказать. Я с ней даже не знаком. Но у меня такое ощущение, что она родом из очень плохого квартала. Не исключено, что она путалась с очень плохими парнями из Майами.

— Какими плохими парнями?

— Типа мафиозных кубинцев, для начала.

— Она работает на Клета. Это значит, что он считает, что с ней все в порядке.

— Алафер, я не могу точно сказать, что это за девчонка. Клет считает, что она его дочь. Во что он не хочет верить, так это в то, что она наемный убийца, которого в ее кругах зовут Карузо. Не исключено, что она пришила пару-тройку из банды Джиакано, двоих в Новом Орлеане и одного на автобусной станции в Бэтон Руж.

— Это точно не она.

— Вполне вероятно, что она, — возразил я.

Алафер уставилась прямо перед собой на все более глубокую тень под зарослями черного дуба. Ветер дул с Залива, и стена из бамбука, растущего перед «Шэдоус», громко терлась спиной о забор с острыми пиками.

— Ты хоть в чем-нибудь из этого уверен? — спросила она.

— Нет, я знаю только то, что сказал мне Клет.

— А Хелен Суле в курсе?

— Более или менее.

— И почему же она ничего не предпринимает?

— Потому что иногда ни она, ни я не верим инстинктам Клета. Потому что друзей сдавать нельзя, что бы они ни делали.

— Спасибо за брифинг.

— Ты все равно отправишься с ней в кино?

— Гретхен ждет меня в мотеле. Она весьма и весьма зла на Клета.

— Это с чего бы?

— Что-то связано с Вариной Лебуф. Клет вроде как едет в Сайпермонт-Пойнт на встречу с ней сегодня.

— У тебя аспирин есть? — спросил я.

— В бардачке. Гретхен как-то замешана в делишках семейки Дюпре?

— Возможно.

— То есть ты считаешь, что Гретхен выведет тебя на исчезновение Ти Джоли Мелтон и смерть ее сестры, верно?

— Возможно.

— Если, когда мы вернемся, вы все еще будете тусоваться на заднем дворе, могу ли я пригласить Гретхен к нам присоединиться?

— Думаю, это не самая лучшая идея.

— Я не верю в то, что она наемный убийца. Я считаю, что у нее нет друзей и что ей по жизни досталось, и что она чувствует себя преданной потому, что Клет сегодня встречается с Вариной Лебуф. И что, наша семья захлопнет дверь перед носом такого человека? Посмотри мне в глаза и скажи, Дэйв. Когда это мы начали бояться одиноких людей, не имеющих друзей?

Мне стало жалко юристов, которым предстояло встретиться с Алафер в зале суда лицом к лицу.

В темноте кинотеатра Гретхен Хоровитц сидела неподвижно, словно была поглощена каждой мельчайшей деталью фильма, от первой сцены и до титров, ни разу не оторвав взгляда от экрана. Алафер никогда не видела, чтобы кто-то смотрел простой фильм с таким напряжением. Даже когда титры полностью закатились под потолок, Гретхен подождала, пока логотип студии и дата производства фильма не исчезнут с экрана, и только потом позволила себе оторвать взгляд от экрана. Они смотрели «Пиратов Карибского моря».

— Знаешь последние слова Джона Диллинджера?[16] — спросила она.

— Нет, — ответила Алафер.

— Дело было в Чикаго, в театре «Библиограф». Он только вышел с просмотра «Манхэттенской мелодрамы» с двумя проститутками, которые продали его федералам. Ты про женщину в красном слышала, так ведь? На самом деле она была в оранжевом. Так вот, Джон Диллинджер сказал: «Вот это, блин, настоящий фильм». Смотрела «Джонни Д.»? Джонни Депп играл Диллинджера. Боже мой, он был великолепен. Критики, правда, так и не поняли, о чем фильм. Но это объяснить достаточно просто — большинство из них тупицы. На самом деле это история любви. Подружкой Джона была индианка по имени Билли Фречет. Она красавица. В последней сцене федерал, пристреливший Диллинджера, отправляется навестить Билли в тюрьме и говорит ей, что последними словами Джонни были «Скажи моей ласточке „пока-пока“». Я, блин, плакала на этой сцене.

— А почему ты весь фильм держала в руках мобилу? Ждешь звонка?

— Да так, один парень из Флориды досаждает. Ты вообще слышала, что я говорила про Диллинджера и Билли Фречет?

— Конечно!

Они стояли на улице, неподалеку от одного из мостов через Байю-Тек. Воздух остыл и пах болотом, а на горизонте сахарный завод, подсвеченный, словно крейсер в порту, выпускал гигантские клубы дыма.

— Тебе здесь нравится? — спросила Гретхен.

— Я здесь выросла, — ответила Алафер, — но родилась я в Эль-Сальвадоре. Свою жизнь там я толком не помню, кроме той резни в моей деревне.

Гретхен замерла и посмотрела не нее:

— Да ладно. Ты такое видела?

— Мэрикноллский пастор помог нам с матерью перелететь сюда. Мы разбились у Сайтвест-Пасс. Кто-то заложил бомбу в наш самолет. Мать погибла. Дэйв нырял без воздуха в акваланге, но вытащил меня из-под обломков.

— Ты описываешь это в своей книге? Той, которая скоро должна выйти?

— Частично.

— Вот бы мне уметь писать. Я хотела бы писать сценарии. У меня есть степень младшего сотрудника и пятнадцать часов факультативных занятий во «Флорида Атлантик». Думаешь, я смогла бы попасть на курсы сценаристов Техасского университета?

— А почему бы нет?

— Понимаешь, я никогда не была отличницей. Я думаю, что в половине случаев преподаватели-мужчины ставили мне оценки только за сиськи. Мне каким-то образом удавалось выбирать почти всех преподавателей мужского пола. Так, подожди минутку, мне звонят.

Гретхен пересекла парковку и начала разговор, повернув за угол кинотеатра. Какие-то подростки, выходящие с улицы на парковку, прошли мимо нее, затем оглянулись и засмеялись.

— Что там смешного? — спросила Алафер.

— Вон та дамочка уронила телефон в лужу, так я такого трехэтажного мата никогда не слышал, — ответил один из мальчишек.

Алафер взглянула на часы, затем подошла к углу здания. В темноте она услышала голос Гретхен. В глубине души она, вероятно, надеялась, что услышит будничный разговор девушки со своим парнем или родственником. Или же просьбу, или спор из-за денег. Но голос, донесшийся до нее, вовсе не был будничным. Он был скорее пугающим и принадлежал не той Гретхен Хоровитц, которая умилилась истории любви Билли Фречет и Джона Диллинджера.

— Слушай сюда, и в твоих интересах понять меня с первого раза, — сказала Гретхен, — я выхожу из игры, можешь больше не оставлять посланий в тайнике. Последнее дело за счет заведения. Нет, Рэймонд, я говорю, а ты слушаешь. Забудь мой номер и не пытайся больше со мной связаться, — за этим последовала пауза. — Лавочка прикрылась. Возвращайся на Кубу. Открой себе забегаловку на пляже. Я думаю, что ты зря беспокоишься. Люди, которые платят нам, делают это по одной причине: они сами не могут выполнить эту работу. А потому адъёс и аста ла кукурача или, как там его, всего тебе и держись от меня подальше.

Гретхен закрыла крышку телефона и повернулась, столкнувшись лицом к лицу с Алафер.

— Я тебя не заметила, — сказала она.

— С кем это ты?

— С тем, у кого у меня был антикварный бизнес в Ки-Уэст. Он гусано и вечно чем-нибудь озабочен.

— Червяк?

— Батистианец, противник революции. В Майами таких полным-полно. Они обожают демократию, пока всем заправляют их же нацики. Гретхен криво улыбнулась и пожала плечами. — Мы завезли антиквариат, но не совсем легальный, его вроде как только откопали где-то у пирамид индейцев майя, а частные коллекционеры за такой товар платят хорошие деньги. Я бросила это дело. Ты что-то говорила о том, чтобы поехать к тебе на барбекю из крабов?

— Да поздновато уже.

— Не для меня.

— Может, лучше выпьем в «Клементине»? — предложила Алафер.

— Ты на меня странно посмотрела. А ты что подумала, о чем я разговаривала?

— Не уверена, да и не мое это дело.

— У тебя было очень странное выражение лица.

— У тебя грязь в волосах. Ты, должно быть, телефон уронила.

Гретхен коснулась пальцами уха и посмотрела на них.

— Думаешь, я бы прижилась в таком месте, как Техасский университет? Я слыхала, там куча богатеньких детишек учатся. А я далеко не отличница. Говори уж правду, меня непросто обидеть.

Клет Персел повернул свой «Каддилак» к югу на двухполосном шоссе и отправился по окантованной деревьями возвышенности, ведущей к Сайперморт-Пойнт. Поверхность бухты цветом напоминала потускневшую латунь, волны поднимались лишь ближе к берегу, а позднее солнце было злым и неприступным, как красный сигнал светофора на железнодорожном полотне. Он опустил козырек, но тот не помог ему избавиться от яркого солнца, светившего прямо в глаза. Ему пришлось держать руль одной рукой, а второй закрывать лицо от солнца. Оно было как будто заодно с голосами у него в голове, пытавшимися заставить его развернуться на ближайшем пятачке и гнать обратно в Новую Иберию, где он нашел бы бар с видом на Байю-Тек, чтобы тихо напиваться до беспамятства в следующие пять часов.

Но предзнаменования и предчувствия никогда не имели власти над Клетом Перселом. Закат был потрясающим, а нефть, выброшенная в Залив, либо совсем не вредила его морским обитателям, либо даже разложилась естественным путем, как утверждали нефтяные компании и правительственные ученые мужи. Он со своим лучшим другом избежал смерти на болотах, оставив своих врагов разорванными в кровавые клочья среди камелий, дубов, ореховых деревьев и лопухов. Сколько же раз ему удавалось миновать украшения в виде таблички с именем на большом пальце ноги? Может, это и не случайно. Может быть, ему было отведено гораздо больше времени, чем он думал, может быть, мир был не просто хорошим местом, но еще и стоил того, чтобы за него бороться. Может быть, мир — это залитый неоном парк развлечений, как старый добрый пляж Понтчартрейн Бич с бесплатным входом, где чертово колесо и фейерверки четвертого июля навсегда врезались в память на фоне вечернего неба.

Варина Лебуф позвонила и сказала, что нашла фотографию, которую, по ее мнению, ему стоило бы видеть. Может, нужно было проигнорировать ее звонок и не ехать в Сайперморт-Пойнт? С другой стороны, что же было столь плохого в его влечении к противоположному полу или том факте, что ему правилось, когда женщина, проходя мимо, бросает призывный взгляд через плечо на мужчину? Что плохого в том, что его завораживала тайна, скрывающаяся в глубине женских глаз, как и их манера скрывать свои секреты и одеваться скорее друг для друга, нежели для мужчин? Почему это возраст должен мешать ему быть самим собой? Последние минуты матча — это просто последние минуты матча, но игра длится до последней минуты. А ведь бывает еще и дополнительное время.

В своих мыслях Клет Персел был почти свободен от всех условностей и уже готовился вернуться к старому доброму буги-вуги, когда его взгляд упал на бухту, окруженную морем покрытых мхом кипарисов, и зеленое дождевое облако, ползущее на солнце. Где же он видел все это раньше? Почему этот морской пейзаж заставил его сердце сжаться? Почему он не мог признать, что утрата — это тоже часть жизни? Почему же он всегда искал суррогатную замену девушке, которую навсегда у него отняли, девушке, оказавшейся незаменимой? К сожалению, Клет знал ответ на собственный вопрос. Когда смерть крадет любовь всей твоей жизни, никакая месть не заполнит пустоту в сердце. Ты живешь ненасытной злостью и физическими влечениями, ты ежедневно гробишь свое бренное тело, и так до конца твоих дней, и ни на мгновение тебе не суждено снять маску придворного шута.

Клет включил радио на полную громкость, и даже не убавил звук, пока не увидел дом на сваях, который описала по телефону Варина Лебуф. Дом из выцветшего на солнце и ветре некрашеного кипариса был накрыт остроконечной крышей с синтетическим противопожарным покрытием, сливавшимся с местностью. Варина играла в бадминтон с двумя чернокожими девочками, одетыми в цветастые сарафаны, украшенные ленточками.

Он остановил свой «кадди» на траве и вышел из машины. Варина была одета в шорты, высоко закатанные на бедрах, и блузку без рукавов, из-под которой выглядывали бретельки бюстгальтера. Ее раскрасневшееся лицо светилось счастьем, карие глаза сверкали электричеством, как свет, попавшийся в бочку темной воды.

— Бери ракетку, — сказала она.

Персел снял шляпу с загнутыми вверх краями и легкий ситцевый пиджак и положил их в машину, с неудовольствием отметив, что его рубашка, выбившаяся сзади из слаксов, обнажила бока, свисающие ниже ремня.

— Твоего отца уже выписали из больницы? — спросил он, заранее зная ответ.

— Он как минимум еще два дня проведет в Медицинском центре Иберии. Мне тут близняшки компанию составляют, их мать в свое время работала на моего отца, а он стал их крестным.

— Да ну? — удивился Клет.

— Именно так. А ты что, слышал про него плохие истории?

— Может и слышал, не помню.

Она подняла ракетку, и волан со свистом пролетел мимо его головы.

— Давай же, я уверена, что ты просто ас, — поддразнила его Варина.

Но Клет был словно корова на льду. Залепив ракеткой по сетке, он растянулся на газоне, споткнувшись о стоявший на нем стул, затем запустил волан в деревья и, наконец, едва не наступил на одну из девочек.

— Лучше мне сдаться, — выдохнул он.

— У тебя прекрасно получается, — возразила Варина, — девочки, давайте отведаем нашего мороженого и пирога, и вам нужно будет уже бежать домой. У нас с мистером Клетом дела.

— У кого-то день рождения? — спросил Клет.

— Завтра. Утром я повезу их в зоопарк.

— Я не хотел вам мешать, — ответил Персел.

— Нет-нет, ты никому не мешаешь. Заходи в дом. Девочки, а вы руки мыть, давайте поторопимся.

— Мне надо пару звонков сделать, — соврал он, — я подожду здесь, покурю пока.

Он наблюдал за Вариной, провожавшей девочек в дом. Через окно он видел, как они собрались за тортом и банкой мороженого на столе. Он зажег сигарету и выкурил ее, стоя на ветру, не в состоянии избавиться от внезапно возникшего чувства дискомфорта. Зачем вдруг девочкам надо было уйти? Они были празднично одеты и могли бы поиграть на лужайке, пока Клет рассматривает фотографию, которая, по словам Варины, может представлять для него интерес.

Близняшки выбежали из дома и, держась за руки, отправились вверх по дороге. Варина поманила его внутрь.

— Ничего, что дети в одиночку отправились домой? — спросил он.

— Они живут неподалеку, — ее подбородок был в мороженом, и она вытерла его тыльной стороной ладони, — я наблюдала за тобой из окна, тебя что-то беспокоит?

— Луизиана временами напоминает мне Юго-Восточную Азию. Может, это и странно, но я был одним из немногих, кому там было хорошо.

— Ты был во Вьетнаме?

— Две командировки. Побывал также в Таиланде, Филиппинах и Камбодже, но об этом мы должны были помалкивать. Я б вернулся во Вьетнам, будь такая возможность.

— Зачем?

— Была у меня там девушка, ее звали Майли. Я всегда хотел разыскать ее семью, кажется, вьетконговцы их для перевоспитания упекли в лагерь, но я не уверен.

— А с ней что случилось?

— Ее убили.

— Кто?

— Какая разница? Мы выжигали напалмом целые деревни. Армия Северного Вьетнама живьем закапывала людей на берегах Ароматной реки. Я помогал откапывать их тела. Когда я был в Сайгоне, там было место под названием Стейк, там проходили публичные казни. Французы тоже были еще те отморозки. Клетки с тиграми и все такое. Многие их легионеры были немецкими военными преступниками. Вся страна, и север, и юг, была одним сумасшедшим домом без морали и нравственности. Людей сначала поимели коммунисты, а потом и мы.

Варина изменилась в лице, открыла дверь холодильника и достала бутылку текилы, пару банок пива «Карта Бланка» и блюдце с ломтиками лайма. Она поставила текилу, мексиканское пиво и лайм на стол, достала с полки две рюмки и осторожно пододвинула их к бутылке текилы.

— Мне очень жаль, что ты потерял девушку, — сказала она. — Налей себе выпить, я вернусь через минуту.

— Не уверен, что мне хочется пить.

— Зато мне хочется, и я хотела бы, чтобы ты ко мне присоединился. Разве я сказала что-то не так?

— Нет, все в порядке.

— Просто у меня сложилось такое впечатление.

— Зачем ты отправила девчушек домой?

— Я обещала их матери, что они вернутся домой до темноты. Им идти-то здесь метров двести, но поверь, если бы я думала, что им что-то угрожает, я бы отвезла их прямо к крыльцу. Я знаю их семью с детства.

Клет открутил крышку и налил две полных рюмки. Бутылка в его руке была холодной, твердой и полной энергии.

— Может, покажешь мне теперь ту фотографию? — спросил он.

— Сейчас вернусь, — ответила Варина.

Персел сел за стол, посолил лайм, прикоснулся губами к рюмке и залпом выпил ее, запив пивом. Он почувствовал прилив крови, который заставил его закрыть глаза и резко выдохнуть, как будто тело окунули в ледяную воду. «Ух ты», — подумал он и пососал дольку соленого лайма. Он услышал звуки душа, доносившиеся откуда-то из глубины дома.

Клет снова наполнил рюмку до краев, поднес ее ко рту и посмотрел через окно, казалось, на бесконечный залив, латунная поверхность которого сливалась с небом, где солнце казалось не более чем искрой. В дверном проеме показалась Варина с мокрым полотенцем в руках. Она переоделась в джинсы, мокасины, расшитые бисером, и ковбойскую рубаху, цветом напоминающую гранат.

— Пойдем, — сказала она.

— Я налил тебе рюмку, — ответил Клет, — а пиво еще есть?

— Нет, это было для тебя. Вот та фотография, что я хотела показать.

Они перешли в комнату без окон, где из мебели был лишь диван и раскладная кровать. На диване восседал большой плюшевый медведь, словно наблюдающий за тем, что происходит вокруг него. Над ним висели две полки, заставленные антикварными индейскими куклами, каменными помольными чашами в компании томагавка и топорика, украшенных разноцветными перьями и глиняными поделками, которым, судя по едва различимым узорам, было не менее сотни лет. Варина достала из-под кровати альбом, села на матрац и начала перелистывать страницы, потерявшие от времени гибкость. Она так ни разу и не подняла взгляда на частного детектива.

Клет сел рядом с ней. Она перешла в самый конец альбома и достала конверт с фотографиями.

— Эти были сняты на фотоаппарат, которым мы пользовались вместе с Пьером, — начала объяснять Варина, — думаю, он забыл про пару фотографий, которые сделал в ночном клубе. Я их напечатала пару лет назад и тоже забыла про них, но вчера я ездила в дом в Женеаретте за парой вещей и прихватила с собой этот альбом.

Она достала снимок из конверта и протянула ее Клету. На ней Пьер Дюпре стоял перед небольшой сценой, украшенной рождественскими венками и мишурой. Рядом с ним была молодая креолка с золотыми лютиками в волосах, одетая в вечернее платье красновато-лилового цвета с орхидеей на груди. Она не касалась стоявшего рядом Пьера.

— Эту девушку вы ищете с Дэйвом Робишо? — спросила Варина.

— Это Ти Джоли Мелтон.

— И Пьер утверждает, что не знает ее?

— Так говорит Дэйв. Я не имел удовольствия познакомиться с твоим мужем.

— Я более не считаю его своим мужем.

— Думаешь, у мистера Дюпре и Ти Джоли был роман?

— Боюсь, ты меня в первый раз не расслышал. Пьер мне не муж, а это означает, что я бросила отслеживать его внеклассные приключения много лет назад. Он унаследовал худшие черты характера с обеих сторон семьи. Его дед — деспотичный урод, считающий себя генетически выше всех. Семья его матери заработала свое состояние потом и кровью арендованных зэков. Они буквально до смерти эксплуатировали этих бедных уголовников. Я ненавидела появляться с ними на публике.

— Почему? — спросил Клет.

— Они думают, что весь мир точно такой же, как и округ Святой Марии. Они считают, что официанты должны пресмыкаться перед ними всякий раз, когда они проголодаются. Они хамоватые, шумные, не читают книг и не смотрят фильмов, потому что говорить могут только о себе любимых. Они ни разу не пригласили моего отца в гости. Извини, но я их просто терпеть не могу. Не хочу больше об этом говорить. А твой брак стал историей успеха? И поэтому ты не женат? Ведь ты же не женат, верно?

Следовать логике ее размышлений было крайне сложно.

— Моя жена бросила меня ради одного буддистского гуру в Болдере, Колорадо. Этот парень заставлял людей раздеваться догола перед всей коммуной, которой он заправлял. Так она ему в придачу еще и большую часть наших сбережений передала, а наш бракоразводный процесс занял три года, и к его окончанию я уже залег на дно в Эль-Сальвадоре, где прятался от обвинения в убийстве. Может, пойдем, прогуляемся?

— Ты убил человека?

— Не совсем так. Я думал, у того парня в руке ствол. В любом случае, он был никчемным мешком дерьма и рано или поздно словил бы пулю. Мне надо выпить.

— Наливай.

— Может, вернемся на кухню? — спросил Клет.

— Нет, я хочу остаться здесь. Это была моя комната, когда я была ребенком. Она всегда оставалась моей, даже когда я покинула отчий дом. Что мне делать с фотографией?

— Отдай ее Дэйву. Если ее возьму я, это может создать проблемы с цепочкой вещественных улик.

— Там на столе стоит поднос, не мог бы ты принести напитки и лайм? А фотографию я пока положу обратно.

— На улице хорошо, может, выпьем на веранде?

— Нет, туда я выходить не хочу, комаров сегодня просто тьма. Тебе здесь не нравится?

Клет, упершись руками в колени, разглядывал дальнюю стену и индейские артефакты на полках и столкнулся взглядом с рассматривавшим его плюшевым мишкой.

— Не стоит мне называть человека никчемным мешком дерьма, даже того парня, что я прикончил в свинарнике. Его звали Старквезер,[17] прям как того парня, завалившего кучу людей в Небраске. Я просто говорю, что у меня есть темное прошлое. Какое-то время я путался с мафией в Рино и в Флэтхед-Лэйк в западной Монтане. Потом эти парни оказались на борту самолета, разбившегося в горах. Я слышал, они были похожи на свиные отбивные, когда их вытаскивали из ельника. В общем, я тот еще тип.

— Ты пытаешься меня отпугнуть?

Персел помассировал пальцами виски:

— Подожди минутку. Есть вещи, о которых я просто не могу говорить без рюмки в руке, иначе мой гироскоп заклинивает, и я начинаю падать где попало.

Он отправился на кухню и вернулся с рюмками, пивом, текилой, лаймом и солонкой на подносе.

Клет опрокинул рюмку текилы и отпил пива, чувствуя, как оно движется вниз по его горлу, холодное, яркое и мягкое. Он пососал дольку лайма и налил еще одну рюмку, которая чуть не лишила его дыхания и, казалось, моментально отразилась на щеках красными гвоздиками.

— Похоже, у меня происходят какие-то физиологические изменения. Последнее время бухло отправляется прямиком в мой кровоток, прям как героин через вену. Или как керосин в костер. Я иногда чувствую дракона, запертого в моей груди, да и ноги, бывает, не слушаются.

— Так, может, тебе не стоит пить?

— Это все равно, что сказать папе римскому, что он не должен работать по воскресеньям.

— Не принижай себя.

— Чего?

— Мир жесток ко всем нам, а некоторых из нас он просто ломает, — ответила Варина. — Зачем делать это с собой, если оно и так произойдет? Все, что мы заберем с собой, это воспоминания о хороших временах и хороших людях, повстречавшихся нам на пути.

— Никогда я этого не понимал.

— Ты совсем не так прост, как хочешь казаться. — Клет не ответил, и Варина продолжила. — Уже почти стемнело, я включу свет, не люблю темноту.

— Зачем ты говоришь мне об этом?

— Потому что я не скрываю того, что делаю, — она подошла к напольному торшеру, щелкнула выключателем и повернулась к Клету. — Я тебе нравлюсь?

— Я постоянно попадаю в передряги, мисс Варина. Постоянно. Думаю, у тебя достаточно было в жизни проблем.

Она расстегнула рубашку и верхнюю пуговицу на джинсах.

— Скажи мне, я тебе нравлюсь?

— Конечно, нравишься.

— Тебе нравится, как я сейчас выгляжу? Или, может, я слишком прямолинейна? Скажи.

— У меня нет никаких иллюзий насчет собственного возраста, привлекательности и причин конца моей карьеры. Мне лучше уйти. Зря я сюда приехал. Ты прекрасная леди, мисс Ви, и для меня было бы честью иметь отношения с такой женщиной, как ты, но ты все еще замужем, и все это нам выйдет боком.

— Только назови меня еще раз «мисс», и я тебя ударю. Нет же, Клет, не вставай. Позволь мне сделать это для тебя. Пожалуйста. Ты не представляешь, насколько важна любовь хорошего мужчины. Нет, не только хорошего, но и сильного мужчины. Ведь ты же хороший мужчина, правда? О, Клет, ты такой милый. Клет, Клет, Клет, боже, как мне хорошо, как мне хорошо…

Он закрыл глаза и почувствовал, словно теплая океанская волна опрокинула его на горячий песок.

Глава 15

Ранним утром в субботу я выглянул из окна спальни и увидел Клета Персела, идущего сквозь туман, словно средневековый кающийся грешник, направляющийся к боковому входу в собор в надежде, что никто не увидит несомое им бремя греха. Он уставился на дом в поисках признаков жизни, затем взял раскладной стул и отправился вниз к байю мимо логова Треножки, с крыши за ним наблюдали сам хозяин и его верный друг Снаггс. Его ситцевый пиджак блестел от влаги, а увядший шейный платок, шляпа с покатыми полями и мятая рубашка смотрелись на моем друге как фрак на бегемоте.

Молли еще спала. Я натянул брюки и свитер, поставил кофе на огонь, достал складной стул из кладовки и отправился к каналу. Я с трудом различал силуэт Клета в тумане. Он сидел на стуле, наклонившись вперед, пристально изучая камыши и лопухи и наблюдая за водой, мягко скользящей меж кипарисовых пней, окаймлявших берега канала. Из глубины тумана доносился звук гигантских шестеренок, поднимавших разводной мост.

— Я тебя разбудил? — спросил он.

— Ты ж меня знаешь, я жаворонок, — ответил я.

Я разложил стул и сел рядом с ним. От Клета исходил запах алкоголя и марихуаны, переплетающийся с запахом пота и выветрившегося дезодоранта.

— Тяжелая ночка? — спросил я.

— Ну, это смотря с какой стороны посмотреть. У Варины Лебуф есть фотография ее мужа с Ти Джоли Мелтон. Снимок сделан в клубе, возможно, в одной из зайдеко-забегаловок в Байю-Бижу. Сказал ей отдать фото тебе.

— Хорошее решение, — ответил я, ожидая, пока он расскажет о настоящей причине своего появления у моего дома.

— Думаешь, этого достаточно, чтобы его закрыть?

— Это не доказательство преступления, но это начало.

— Варина случайно на нее натолкнулась и хотела поступить правильно, — Клет, не отрываясь, глядел на воду и лещей, завтракающих меж кувшинок, — я согласился поработать на нее.

— Она хочет, чтобы ты нарыл компромат на ее бывшего мужа?

— Варина Лебуф вчера заходила ко мне в офис со священником. Она считает, что ей угрожает опасность. И что мне было делать — выпнуть ее?

— Это все, что тебя беспокоит?

— Более или менее.

— Да это просто ее очередная выходка. Если не срастется, не бери даже в голову.

— И я того же мнения.

— У меня кофе на плите. Как насчет сухого завтрака с молоком и черникой?

— Звучит неплохо. Не хотел тебя будить, вот и подумал, что посижу здесь, понаблюдаю за восходом солнца.

— Так что же произошло прошлой ночью, Клет?

Он повернулся и косо посмотрел на меня, скорчив гримасу.

— Я отправился в дом ее старика в Сайпермонт-Пойнт. Джессе в больнице «Иберия Дженерал».

Я кивнул, стараясь не демонстрировать какие-либо эмоции.

— Мы играли в бадминтон, — добавил Клет, — потом я опрокинул пару рюмок текилы, а она показала мне фотографию. Варина собирает индейские артефакты, кучу всякого барахла из Санта-Фе, Меса-Верде и прочих мест на западе. Она ходит в археологические экспедиции, однажды даже нашла в какой-то пещере антикварную утварь из глины, так они аж тринадцатого века. Это когда на юго-западе была жуткая засуха, она много про все это знает.

— Клет, люди в археологических экспедициях не оставляют себе найденные артефакты.

— Да, я тоже поднял этот вопрос после этого.

— После чего?

— После того, как мы развлеклись.

— Ты побывал в койке с Вариной Лебуф? — не поверил я своим ушам.

— Ага, и в койке, и на стуле, и стоя, и у стены, да везде. Мы, может, даже мебель стариковскую поломали какую-то. Она — это ходячий вулкан. В четыре утра Варина была готова продолжать вечеринку, так мы случаем чуть ее плюшевого мишку не подключили к процессу.

— Что?

— У нее на диване под индейскими штучками сидит плюшевый медведь.

— Варина Лебуф держит плюшевого мишку в комнате, где кувыркается с мужиками нашего с тобой возраста?

— Слушай, приятель, я и так чувствую себя так, как будто меня мусоровоз переехал. Я это не про нее, скорее про себя. Я старый и толстый мужлан, но все еще думаю лишь о том, как свой прибор попарить. Я такой, какой есть, но когда кто-то говорит мне об этом, мне лучше не становится.

— Расскажи все еще раз.

— Зачем?

— Делай, что я говорю, и не упусти ни одной детали.

Клет закрыл глаза, снова их открыл и повторил все, что рассказал до этого. Я похлопал его по плечу, жесткому, как металл. Оспины на его шее были маслянистыми, горячими и жесткими, словно свиная шкура. Мой друг продолжал смотреть на воду, лицо его было тусклым, а пиджак, казалось, вот-вот лопнет у него на спине.

— Я кошмарно себя чувствую, — выдавил он.

— Плюшевый мишка, — сказал я, — он выглядел старым?

— Нет, хотя я и не думал об этом, пока ты не спросил.

— Думай, Клетус. Тебе ничего не кажется странным?

— Не понимаю, о чем ты, — ответил он, — у меня в голове как будто ансамбль песни и пляски выступает.

— У Варины долгая история взаимоотношений с мужчинами, она никому спуску не давала, да и сентиментальной ее не назовешь. Настоящая чертовка.

— Так что с мишкой-то? — спросил он.

— Не место ему там, тебе не кажется?

— Ну зачем ей охотиться на меня с камерой видеонаблюдения? Кому какое дело, если мужик типа меня думает не той головой?

— Лучше спроси, сколько еще среди нас ходит таких же ничего не подозревающих порнозвезд, — ответил я.

Спустя полчаса Гретхен Хоровитц с трудом сдерживала гнев, распекая Клета в коттедже в мотеле у Байю-Тек.

— Ты где-то шляешься всю ночь, и не мог позвонить или оставить сообщение?

— Извини, Гретхен, я просто напился. Мешал текилу с пивом, а потом кто-то еще и часы мне с руки сорвал.

— Это далеко не все, чем ты занимался, и ты это знаешь, — она обмахивала лицо журналом, как веером.

— А это еще что должно означать?

— Отправляйся в душ. А я, пожалуй, распахну окна. Ты бы хоть из вежливости признался, что ли. Что за телка?

Клет снимал обувь, сидя на краю кровати:

— А вот это уже не твое дело.

— Это была Варина Лебуф, не так ли?

Персел сбросил обувь на пол, встал и начал снимать рубашку, воротник которой был в помаде, а подмышки потемнели от пота. Он бросил рубашку в угол.

— У нее была фотография Пьера Дюпре с Ти Джоли Мелтон. Вот почему я к ней поехал, это была лишь работа, ничего больше.

— Они играют с тобой, Клет.

— Кто они?

— Она со своим муженьком.

— Варина терпеть его не может.

— Подумай головой для разнообразия. С юридической точки зрения эта фотография ничего не значит. Дюпре знает, что ты и Дэйв Робишо рано или поздно узнаете, что он был знаком с Ти Джоли. Вот она и передает тебе фотографию, он говорит, что ничего об этом не помнит, и все, они соскочили с крючка. А пока что она держит тебя на коротком поводке и получает доступ к информации о том, чем вы с Робишо занимаетесь. Ты бы это понял, если бы у тебя мозги в штаны не провалились. Раздевайся и давай мне свою одежду, закину ее в прачечную.

— Ну-ка, еще раз, что ты там говорила насчет того, что они вместе работают?

— Только после того, как ты помоешься, — сказала Гретхен и распахнула окно, наполнив комнату солнечным светом и свежим воздухом.

Как только Гретхен услышала звук душа, она зашла в ванную, собрала его белье и запихнула в мешок для прачечной. Затем быстро прошлась по его слаксам, проверила верхнюю полку шкафа и выдвижные шкафчики. И, открыв дверь ванной, крикнула внутрь сквозь клубы пара:

— Я взяла ключи от твоей машины, твою дубинку и твою «беретту», — сообщила она, — проспись. Я заодно вещи твои в прачечную сдам. А ты пока что не выпускай дружка из штанов, я вернусь сегодня вечером.

Гретхен села в «Кадиллак» и отправилась в «Макдоналдс» на Ист-Мейн, где воспользовалась телефоном-автоматом, чтобы сделать один звонок. Затем купила себе сэндвич с рыбой, молочный коктейль в дорогу, опустила крышу кабриолета и отправилась в путь. Дорога до Нового Орлеана по четырехполосному шоссе через Морган-сити займет всего два часа. Небо над ее головой было пронзительно синим, солнце светило так ярко, что на него невозможно было смотреть, но на южном горизонте уже появилась темная гряда облаков, а ветер начинал раздувать деревья. Она пронеслась по Ист-Мейн, чувствуя, как мощь двигателя через руки на руле наполняет ее силой и энергией.

Гретхен припарковалась на боковой улице неподалеку от Сент-Чарльз, не слишком далеко от ресторана, недавно переделанного в стиле арт-деко. Она подняла крышу «Кадиллака», повязала платок на голову, достала из сумки солнцезащитные очки, надела их и посмотрела в зеркало заднего вида. Снова открыв сумку, достала губную помаду и накрасила губы. Из района Карллтон по улице поднимался старый зеленый трамвай, наполнявший округу звоном колокольчика. Солнце скрылось за дождевыми облаками, и дома вдоль авеню, в большинстве своем построенные в середине девятнадцатого века, погрузились в глубокую тень, их белая краска внезапно превратилась в серую, и единственным цветным пятном в садах остались кусты камелий, цветущих круглый год. Давление резко упало, поднялся порывистый ветер, а воздух, пахший пылью и зимой, вдруг стал холодней. Некоторые из посетителей ресторана сидели снаружи на патио, накрытом сетчатым нейлоновым парусом. Трамвай остановился на углу, чтобы высадить несколько пассажиров, затем снова позвонил в колокольчик и поплелся по рельсам через туннель черных дубов, простирающийся почти до отеля «Понтчартрейн» в самом центре города. Пассажиры трамвая праздно прошли мимо, Гретхен же делала вид, что усердно закрывает дверь «Кадиллака», опустив лицо и отвернувшись в сторону. Она поправила ремешок сумки на плече и вошла в ресторан через боковой вход.

Распорядитель расстался со своей стойкой перед рестораном и направился к новой посетительнице с меню под мышкой.

— Не хотите ли занять столик? — учтиво спросил он.

— Я здесь, чтобы встретиться с Пьером Дюпре, но я его не вижу, — ответила Гретхен.

— Мистер Дюпре с компанией находятся в отдельном кабинете. Пожалуйста, пройдите за мной, — предложил он.

Гретхен не снимала ни платок, ни очки. Войдя в отдельный зал в задней части ресторана, она увидела элегантно одетого, высокого, привлекательного черноволосого молодого человека, сидящего за столом с двумя другими мужчинами без пиджаков. Она пододвинула кресло к столу и села. Высокий мужчина с салфеткой за воротником поглощал коктейль из креветок, который он усердно жевал, зажав вилку в своей большой руке.

— Вы уверены, что выбрали правильный столик, мисс? — спросил он.

— Вы Пьер Дюпре, не так ли?

— Все верно.

— Тогда я пришла по адресу. Меня зовут Гретхен Хоровитц. Я уже познакомилась с вашей женой и дедом и решила, что пришло время представиться и вам.

— Весьма рассудительно. Но я не имею ни малейшего представления о том, кто вы, и как узнали мое местонахождение, — ответил он.

— Я позвонила вам в офис и объяснила даме на телефоне, что я из Музея Гуггенхайма в Нью-Йорке. Она хотела принять сообщение, но я объяснила ей, что после обеда у меня самолет и что я хотела увидеть вас перед отлетом. Она оказалась очень милой.

— Вы из Гуггенхайма?

— Была там разок. Но я там не работаю. Я работаю на мистера Персела. Вы знаете Клета Персела?

— Нет, не имел удовольствия с ним познакомиться. Ваша фамилия Хоровитц?

— Верно. Вы знаете Ти Джоли Мелтон?

— Вы соврали моему секретарю, а теперь собираетесь сидеть тут за моим столом и задавать мне вопросы о том, кого я знаю?

— Вы не против, если я сделаю заказ? Я еще не обедала.

— Это что, свидание вслепую?

— Еще чего.

— Еще раз, как ваша фамилия? Херовитц?

— Как вам угодно.

Пьер Дюпре положил вилку и вытер рот. Он изучал лицо незнакомки, несколько забавляясь, двое других мужчин улыбались от уха до уха. У одного мужчины волосы были зачесаны назад, виски сбриты. На его носу красовалась большая горбинка, а широко расставленные глаза находились на разной высоте, что составляло впечатление, что он видит все и одновременно ничего. Второй был мясистым, слишком большим для своей одежды — его шея нависала над накрахмаленным воротником, а плечи были покрыты перхотью. У него был маленький безжалостный рот и большое кольцо на правой руке с остроконечной эмблемой вместо камня.

— Так чем я могу вам помочь, мисс Херовитц? — спросил Дюпре.

— Вот какой расклад по ситуации с твоей женой, — начала Гретхен, — она…

— Вот что? — просил Дюпре.

— Расклад. Это означает «информация», «данные». Так вот какой расклад по твоей жене. Она посылает нам сигналы о том, что собирается поиметь тебя при разделе имущества. И откуда ни возьмись появляется с фотографией тебя с Ти Джоли Мелтон. Это та певичка, про которую ты Дэйву Робишо сказал, что вы незнакомы. Но у твоей жены есть улики, говорящие, что ты врешь. Только вот я не верю, что Варина Лебуф пытается тебя поиметь. Я думаю, что вы с ней работаете в тандеме, чтобы кинуть мистера Персела.

— Понятно, — проговорил Дюпре, щелкнув пальцами в воздухе в сторону официанта.

— Собираетесь попросить его выставить меня вон?

— Нет-нет. Андре, принеси мне еще горячей воды. Мисс Хоровитц, все контакты с моей женой осуществляются через адвоката. Совместно мы с ней работаем только над тем, чтобы не попадаться друг другу на глаза. Это все, что я могу вам сообщить, а потому тема закрыта.

Мясистый мужчина, которому воротник впился в горло, сказал что-то своему другу. Волосы его собеседника были напомажены и светились на скальпе, как проволока.

— Извините, что-то я не расслышала, — сказала Гретхен.

— Ничего особенного, — ответил мясистый.

— Что-то про помаду? — продолжала допытываться она.

Мясистый покачал головой и с широкой улыбкой перекинулся взглядом с другом. Официант принес чайник из нержавеющей стали с влажной салфеткой, обернутой вокруг ручки, поставил его перед Пьером Дюпре и удалился.

— Я пользуюсь губной помадой, когда работаю, — сказала Гретхен, — и темные очки иногда тоже одеваю, и платок. Знаешь, почему?

— Нет, — ответил мужчина с напомаженными волосами, — давай, просвети нас.

— Это деперсонифицирует. Некоторые вещи не должны становиться личными, вот мое мнение. Так что ты там шепнул про свинью?

— Не понимаю, о чем вы, — ответил мясистый.

— Ты сказал что-то насчет свиньи и помады. Я что, выгляжу, как напомаженная свинья?

— Мне и в голову такое не могло прийти, — ехидно ответил мясистый.

Гретхен сняла очки и положила их на скатерть, затем развязала платок и провела рукой по волосам.

— Теперь ты можешь лучше рассмотреть, как я выгляжу, — сказала она, — но вот только теперь мы как бы перешли на личности. Ненавижу, когда такое происходит.

Дюпре закатил глаза как человек, достигший предела терпения. Он вытащил салфетку из-за воротника и бросил ее на стол.

— Мисс Хоровитц, — сказал он, шипя на согласных «тц», — нам пора с вами уже попрощаться. А потому посылайте всем воздушные поцелуи и валите сначала в зал, а потом за дверь. Я попрошу официанта помочь, если вам нужна помощь.

Очевидно, что у Дюпре на уме было еще что-то помимо собственного интеллектуального превосходства. Он подавил очевидный смешок, кашлянув себе в кулак.

— Дайте-ка я угадаю. Вы из Майами, верно? А семья изначально с Кони-айленда, так ведь? Как вы там это произносите, «Миями»?

— Я бывала в Берк-Холл в Университете Луизианы, видела некоторые из ваших работ. Я думаю, весьма и весьма неплохо, — сказала Гретхен, чего я не поняла, так это почему все фигуры выглядят так, как будто они сделаны из резины. Напоминают эктоплазму или, может, спермицид, выдавленный из тюбика. Но моей любимой картиной стала абстракция, та, которая сплошь в мазне и каплях, что-то вроде большой салфетки, куда кашлянул умирающий туберкулезник.

Пьер Дюпре положил ладонь на руку Гретхен.

— У тебя глаза как фиалки. Но они не подходят ни твоему лицу, ни цвету колеи, — сказал он, — почему же? Ты таинственная женщина.

Она почувствовала, как его ладонь сжимается на ее руке, все сильнее и сильнее сдавливая пальцы.

— Не отвечаешь? — спросил он. — А где же милые заготовленные колкости от жидовки из «Миями»?

Боль из ладони Гретхен колючей проволокой ползла через предплечье в плечо и горло, она почувствовала, как увлажнились ее глаза и затряслась нижняя губа.

Дюпре еще сильнее сжал ее ладонь.

— Ты пытаешься мне что-то сказать? — прошипел он. — А тебе не приходило в голову, что ты, быть может, связалась не с теми парнями, мать твою? Может, ты уже передумала? Кивни, если да.

Гретхен левой рукой скинула крышку с чайника и плеснула кипятком ему в лицо. Дюпре сдавленно вскрикнул, схватился за лицо и резко откинулся на стуле, отправив свой коктейль из креветок красным дождем на белоснежную скатерть.

— Мотовство до добра не доведет, получай и остатки, — прошипела Гретхен и вылила остатки кипятка из чайника ему на голову.

Дюпре рухнул на пол, обхватив голову руками и дрыгая ногами, как таракан на иголке. Его друзья отбросили стулья и ринулись к Гретхен с лицами, перекошенными от ярости. Она достала из сумки полицейскую дубинку Клета Персела, крепко зажав деревянную рукоятку в руке. На длинном конце дубинку утяжелял груз из свинца размером с мячик для гольфа, закрепленный на пружине внутри покрытого кожей корпуса и бьющий с такой силой, что можно было вырубить буйвола. Она хлестнула дубинкой по рту мясистого и почувствовала, как крошатся его зубы. Громила с напомаженными зачесанными вверх волосами успел схватить ее за рубашку, но Гретхен нанесла резкий удар сверху вниз по его ключице, заметив, как открылся его рот и упало плечо, словно перерезали пружину. Девушка была обута в тяжелые ботинки с толстой подошвой, и она пнула его в промежность с такой силой, что кровь мгновенно отлила от его лица, колени сложились, и он рухнул на пол в позе молящегося пилигрима. Она с размаха добавила ему по уху, отправив в свободный полет на стоящие рядком стулья.

Гретхен закрыла дверь, ведущую в основной зал ресторана, чувствуя, как тяжело бьется сердце. Когда Пьер Дюпре попытался подняться на ноги, она хлестко ударила его дубинкой по шее и плечам, затем по предплечью и колену.

Мясистый также пытался подняться, держась за стол, но ему удалось лишь стянуть скатерть, грохнувшись на пол посреди чашек и тарелок. Его зубы были сломаны под десну, и с подбородка свисала нитка крови вперемешку со слюной. Гретхен наотмашь ударила его дубинкой по лицу, услышав, как ломается челюсть.

— Относись к этому с позитивом, как к прекрасной возможности похудеть. Я слышала, что супы на вкус просто восхитительны, когда сосешь их через трубочку, — произнесла она.

Гретхен осмотрела комнату, пытаясь восстановить дыхание, не выпуская дубинку из рук.

— Если вы, придурки, думаете настучать на меня, то я могу и повторить процедуры, — сказала она, — не обижайтесь, но вы, парни, явно не олимпийские чемпионы. Может, вам стоит подумать о смене карьеры, типа билеты продавать в парке развлечений.

Она вернулась к Пьеру Дюпре и присела рядом с ним на корточки, слегка постукивая дубинкой по его носу. Его глаза были расфокусированы, рот покрыт каплями ожогов.

— Думаешь, это было больно? Со мной мужики со своими членами такое вытворяли, что это просто детский лепет. В следующий раз я тебя четвертую, — девушка концом дубинки оттянула веко его левого глаза, — и еще одно. Твой дед еврей, а ты назвал меня жидовкой. Ты человек-загадка, Пьер. Возможно, мне придется еще разок тебя навестить. Хорошего тебе дня.

Она вытерла дубинку о его галстук и положила ее в сумочку, затем водрузила на нос очки, повязала платок на голову, вышла через боковой вход и пересекла улицу на пути к «Кадиллаку». Улица была во власти мягкого моросящего дождя, и розовый неоновый свет, пробивающийся сквозь окна ресторана, напомнил о сладкой вате, которую ей однажды купила мать в Кони-Айленде.

Клет Персел провел большую часть дня на лежаке под дубом у коттеджа в своих багровых боксерских штанах по колено. Компанию ему составили кулер, полный льда, зарытое в него импортное пиво пяти разных марок и свиной ростбиф, лениво крутящийся на гриле, дымок от которого кружился меж ветвей на своем пути на просторы байю. Он допился до такой степени, что уже почти забыл, как кувыркался с Вариной Лебуф и что с большой степенью вероятности их неистовый секс записывался, а он, возможно, уже присоединился к великому пантеону американских порнозвезд. Этот последний вывод просто не давал ему покоя в объятиях грандиознейшего похмелья. «Пора еще чуток подлечить голову», — подумал Клет, открыл еще одну бутылку «Сейнт Поли Герл», выпил ее, не отрываясь, до дна и подождал, пока последние капли и остатки пены не окажутся в его горящем горле.

Даже когда дождь начал барабанить по листьям над головой, он не мог заставить себя поднять задницу с лежака и отправиться внутрь дома. А потому он решил переждать дождь под деревьями, слушая, как капли дождя шипят на гриле, окутывая его клубами дыма под аккомпанемент гудков тягача на канале.

Затем он увидел, как его «Кадиллак» поворачивает с Ист-Мейн, подпрыгивая на кочках подъездной аллеи, и наконец паркуется у его коттеджа. Клет бросил пустую бутылку на траву и, покачиваясь, встал, стараясь остановить хоровод деревьев и крыш перед глазами. Гретхен вышла из машины, заперла ее и повесила свою сумку на плечо.

— У меня к тебе разговор, — холодно сказал он.

— О чем это?

— Ну, если не считать того, что ты сперла мою машину, дубинку и девятимиллиметровый, у нас просто никаких проблем.

— У тебя для дезинфекции есть что-нибудь?

— За унитазом. Зачем тебе?

— Навести чистоту. Что на ужин?

— Я тебе не верю.

— Заходи внутрь, дождь же идет, — посоветовала Гретхен, — ты опять напиваешься?

Она оставила дверь коттеджа открытой. Когда он зашел, девушка чистила его дубинку средством для дезинфекции и натирала рукоятку бумажными полотенцами.

— Может, расскажешь, куда ты смылась на моей машине? — спросил Персел.

— В Новый Орлеан. Поболтала с Пьером Дюпре и парой его приятелей. Алафер Робишо не звонила?

— Алафер? Она-то здесь при чем?

— Ни при чем. Она собиралась скачать побольше информации о кинематографических школах. Я хочу снимать фильмы. Я не хочу их писать или там играть в них, я просто хочу их делать.

— Что случилось с Дюпре и теми парнями?

— Я из них выбила все дерьмо. А ты как думал?

— Где?

— В одной забегаловке в Сент-Чарльзе. Не делай из мухи слона, они это заслужили.

— Ты просто вошла, в одиночку отмудохала троих мужиков, и ушла?

— Да, так все и было. Хотя нет. Произошло еще кое-что. Дюпре назвал меня жидовкой. Но ведь его дед еврей, с чего же он использует такие антисемитские выражения?

— Вопрос не в этом.

— В этом ты прав. Вопрос в том, что тебе нужен кто-то, чтобы за тобой присматривать.

— Дубасить мужа клиента — это не слишком-то заботливо.

— Я бы не назвала Варину Лебуф клиентом. Вот «подстилка» для нее лучше подходит. Или слабая на передок бабенка. Или грязная шлюшка. Короче, не заводи меня.

— Не заводить тебя?

Гретхен принялась расчесываться:

— Клет, может, ты о чем-то умалчиваешь?

— О чем? Я не имею ни малейшего представления о том, что происходит у тебя в голове. Это все равно что беседовать с ураганом.

— Что бы ты там ни скрывал, я все равно вижу нечто странное в твоих глазах тогда, когда ты думаешь, что я смотрю в другую сторону.

— Ты мне нравишься по-особенному, вот и все. У нас много общего.

— По-особенному? Это что, «по-извращенски» на языке суахили? Ты что, страдаешь от чувства вины после Вьетнама и пытаешься загладить ее об меня? Если это так, то мне это не нравится.

— Я не хочу, чтобы ты пострадала. Ты гонялась за этими парнями из-за меня. Гретхен, тебе нужно более осторожно выбирать поле боя. Отныне эти парни знают, где ты, а вот ты не знаешь, где они. Нельзя попросту разгуливать без маскировки, когда твой враг в камуфляже устраивает на тебя угловую засаду. Ты знаешь, что такое угловая засада? Это мясорубка. У нас во Вьетнаме была поговорка, мы на все говорили «Это Вьетнам». Как будто там правила были иными, и что бы ты ни сделал, это не имело значения. Правда в том, что весь мир это один большой Вьетнам. Ты либо включаешь голову, прикрываешь тылы и контролируешь себя, либо отправляешься в мясорубку.

— Интересно, какой на Марсе почтовый индекс?

— К чему это ты?

— Потому что у тебя должен быть такой же.

Клет сел на кровать и уперся взглядом в узоры на ковре. Его кожа была покрыта бусинками дождя, мокрые волосы прилипли к черепу.

— Те два парня с Дюпре, они пытались тебя уделать?

— Они явно не из мира искусства.

— И ты отмутузила всех троих? Одной простой дубинкой? И даже не доставала ствол?

— Не пришлось. Они любители, которые упали носом в собственное дерьмо.

— Каким образом?

— Они смеялись надо мной потому, что я женщина, понятия не имея, кто я такая. Они ничего не смыслят в людях, их место на помойке.

— Они будут на тебя охотиться.

— Флаг им в руки.

— Я принесу ростбиф и приготовлю тебе сэндвич. Никогда больше не угоняй мою машину и не трогай мое барахло.

— Как скажешь, — ответила Гретхен.

Сидя на прямом стуле, она потерла глаза и уныло выглянула из окна на дождь, поливающий кроны деревьев.

— Алафер рассказала мне о музыкальном ревю 40-х годов, которое должно состояться здесь в декабре. Я подумываю снять об этом документалку. Для начала же нормально? Может, я смогу воспользоваться этим, чтобы попасть в кинематографическую школу.

Персел попытался вернуть разговор в русло текущих проблем, но потом махнул рукой:

— Я ничего не смыслю в университетах.

— Я просто так спросила. Я редко к кому обращаюсь за советом. Мать постоянно пропадала в вытрезвителях. Я перестала звонить ей около года назад. Как думаешь, во мне что-то есть? Я имею в виду талант или мозги, что-то в этом роде. Ты знаешь много такого об истории, бизнесе и военном деле, чего и представить не могут выпускники колледжей. Как думаешь, кто-то вроде меня сможет найти себе место под солнцем в Голливуде?

— Тебе нравится Берт Рейнольдс?

— Спрашиваешь! Ты смотрел «Избавление»?

— Я с ним встречался один раз. Кто-то другой спросил его, как он попал в кино. Рейнольдс ответил: «Зачем взрослеть, когда можно делать фильмы?» Я уверен, что когда-нибудь в твою честь назовут целый бульвар.

— Клет?

Он повернулся, держа руку на дверной ручке, в комнату сочился туман.

— Бросай бухать, — сказала Гретхен, — есть нечто, что для меня неприемлемо, и я не могу этого принять даже от человека, который мне по-настоящему нравится. Прости, если я грубо с тобой говорила.

Глава 16

Об инциденте в ресторане арт-деко я узнал не от Клета. Я услышал об этом в понедельник утром, когда мне позвонил Дэн Магелли из полиции Нового Орлеана. Патрульная отреагировала на звонок в «911» одновременно с медиками. Отдельный кабинет в ресторане был разгромлен, на скатерти обнаружили лужу крови и не менее двух зубов. При этом жертвы нападения вышли через заднюю дверь и уехали на внедорожнике, так и не заявив в полицию.

— Ты уверен, что один из них — Пьер Дюпре? — спросил я.

— Он постоянный клиент. За обед было заплачено его кредиткой «Американ Экспресс», — ответил Дэн, — плюс к этому распорядитель рассказал, что именно Дюпре забронировал этот кабинет, где и произошло нападение.

— А почему ты мне звонишь по этому поводу?

— Потому что свидетель сказал, что нападавший уехал в темно-бордовом «Кадиллаке» с откидным верхом. Потому что я думаю, что в этом замешан Клет Персел или кто-то, с ним связанный. Потому что у нас нет времени на подобное дерьмо.

— Этих парней избила женщина?

— Так говорит официант.

— Почему бы тебе не переговорить с Пьером Дюпре? — спросил я.

— Он уехал из города, и я подозреваю, что он вернулся в округ Святой Марии. Но мне кажется, ты меня не слушаешь, Дэйв. У нас самый высокий уровень убийств в Соединенных Штатах. Это те же люди, что посыпают улицы Лос-Анджелеса крэком, просто они переехали сюда. Скажи Перселу, что я не позволю ему снова вытереть задницу об мой город.

— Полиция Нового Орлеана прикрывает семейку Джиакано десятилетиями. Единственный парень, закрывший некоторых из них, это Персел. А потому прибереги эту лабуду для кого-нибудь еще, Дэн.

— Почему-то я не сомневался, что ты именно так мне ответишь.

— Потому что ты неправ, и особенно неправ в отношении всего, что связано с Клетом.

Он повесил трубку. Я позвонил Клету в офис, его там не было, зато трубку взяла Гретхен Хоровитц.

— Он не всегда сообщает мне, куда отправляется. Хотите оставить сообщение? — спросила она.

— Нет, я хочу побеседовать с ним, мисс Хоровитц.

— Позвоните ему на мобильник, номер же у вас есть?

— Вы не могли бы вытащить жвачку изо рта?

— Минуту, — брякнула она, — вот, так лучше?

Я решил рискнуть:

— Если вы решаете наехать на кого-то в ресторане в Новом Орлеане, зачем для этого использовать машину, известную каждому полицейскому в городе?

— Мне нужна свежая пластинка жвачки, подождите еще минуту, — сказала она, — если вы говорите о Пьере Дюпре, то вот как все было. Он попытался сломать руку женщине у себя за столом. Он также назвал ее жидовкой. С ним было еще двое громил, напавших на нее. Вот и пришлось преподать этой троице урок благородных манер.

— Пьер Дюпре назвал вас жидовкой?

— Я не говорила, что у них за столиком была я.

— Я формально с вами еще не знаком, но очень жду встречи, — пробубнил я.

— Найдите себе спичрайтера получше, Джек, — ответила Гретхен, — и идите вы в задницу.

Я положил трубку телефона на аппарат, взял патрульную машину и отправился по проселочной дороге вдоль Байю-Тек в округ Святой Марии.

Должен признать, с возрастом я не слишком помудрел. Казалось, никогда еще я не был столь далек от разгадки великих тайн. Эмоционально я не могу признать тот факт, что горстка злых людей, ни один из которых не воевал, а некоторые даже не служили, может отправлять тысячи своих сограждан на верную смерть или же причинять страдания и смерть тысячам гражданских лиц, а потом еще и почивать на лаврах за свои деяния. Я не знаю, почему страдают невиновные. Еще меньше я понимаю свое пристрастие, уничтожившее мою жизнь, но продолжающее тлеть, как уголек под пеплом, поджидающий, пока приток свежего кислорода не позволит ему разгореться с новой силой. Я не понимаю, почему какая-то Верховная Сила спасла меня от судьбы, которую я сам себе уготовил, в то время как многие другие люди, преисполненные гораздо больших добродетелей и характера, остались на обочине. Я подозреваю, что где-то есть ответы на все эти вопросы, но я так и не смог их обрести. Я верю в то, что Роберт Ли[18] был не только хорошим человеком, но и тем, кому выпало тяжкое бремя решения, занимать ли Семетери-Ридж ценой жизни восьми тысяч солдат. Думаю, именно поэтому под закат своей жизни он написал, что у него была лишь одна цель: «быть простым чадом Божьим», поскольку противоречия в его жизни были столь же огромными, сколь и, вероятно, невыносимыми.

Для меня величайшая загадка это природа зла. Действительно ли в каждом из нас скрыта некая дьявольская сила, сатанинская фигура с кожаными крыльями и смрадным дыханием падальщика? Любой полицейский, вероятнее всего, сказал бы, что для ответа на этот вопрос не нужно смотреть дальше окружающих нас обывателей. Мы все знаем, что выжившие на войне редко рассказывают о своем опыте. Мы говорим себе, что это оттого, что они не хотят заново переживать ужас поля брани. Я же думаю, что основная причина их молчания лежит в их же милосердии, ибо они знают, что среднестатистический человек не сможет переварить образы соломенной деревни, разорванной в клочья пулеметами и выжженной огнеметами, или образы женщин и детей, молящих о пощаде на дне открытой канавы, или висящих на деревьях пехотинцев, с которых живьем содрали кожу. То же самое относится и к полицейским, расследующим убийства, преступления на сексуальной почве и насилие над детьми. Покажи фотографии жертв, сделанные на момент получения ими травм и повреждений, любому последователю Святого Франциска Ассизского, и они усомнились бы в своей приверженности отмене смертной казни.

Но все это никоим образом не помогает ответить на мой вопрос. Может быть, в наших чреслах скрыто семя зла. Быть может, существуют два подтипа обезьяноподобных существ, борющихся за контроль над генофондом, один относительно достойный, и второй, щерящийся зубами хищника? Может, мы стали потомками неудачного смешения, и некоторые из нас злокачественны с момента появления на свет? Может быть. Спросите любого клинического специалиста в системе о том, как думает социопат. Он первым ответит вам, что не имеет ни малейшего представления. Социопаты страдают нарциссизмом и верят в то, что реальность — это то, что они считают реальностью. Вследствие этого они убедительные лжецы, зачастую способные пройти тест на детекторе лжи и сколотить большую команду сторонников. Посмотрите запись интервью Джеймса Эрла Рэя.[19] Выражение его лица напоминает мягкий воск, глаза лишены смысла и содержания, голос почтительный, лишенный всяких эмоций и заметного стремления в чем-то убедить слушателя.

К чему это отступление? Дело в том, что во время утренней поездки в округ Святой Марии я осознал всю свою ограниченность в деле разграничения правды и лжи, добра и зла в окружающих меня людях.

В трех милях от плантации «Кру ду Суд» я увидел «Сааб» с откидным верхом, припаркованный на обочине, и женщину, меняющую колесо, рядом с ним. Она уже открутила гайки и сняла спустившее колесо, но никак не могла поднять машину домкратом на достаточную высоту, чтобы установить запаску. Я остановил свой патрульный автомобиль на обочине, включил мигалку и перешел через дорогу. Варина Лебуф все еще сидела на корточках на гравии, борясь с запаской, не поднимая на меня взгляд. Ее отец сидел на пассажирском сиденье и курил, даже не пытаясь скрыть неприязнь в своих глазах. Я повернул ручку домкрата и поднял кузов «Сааба» на пару дюймов, чувствуя, как испепеляющий взгляд Джессе Лебуфа скользит по моей коже.

— Твой старик дымит, как паровоз, сразу после инфаркта? — спросил я.

Варина нанизала запаску на штифты и принялась закручивать гайки.

— Спроси у него сам, посмотрим, что он тебе ответит, — сказала она.

— Вы едете из дома твоего мужа?

— Это не твое дело.

— Алексис Дюпре на месте? Или твой муж?

— Оба на месте. И я не считаю Пьера своим мужем.

— Я думал, ты терпеть не можешь Алексиса.

— Мой отец хотел с ним поговорить.

Я наклонился, чтобы поговорить с ее отцом через водительское окно.

— Это правда, Джессе? — спросил я.

— Мне не нравится, что ты обращаешься ко мне по имени, — ответил он.

— Хорошо, мистер Джессе. Ранее вы убеждали меня в том, что не хотите никогда более пересекаться с семьей Дюпре. Вы что, поменяли свое мнение насчет них?

— Этот старый еврей должен мне денег, и я собираюсь их с него получить, — ответил он.

— Как дела у Пьера? — спросил я Варину.

— Неважно себя чувствует, и поделом ему. Знаешь, почему я проколола колесо? Мой чертов муж поставил на машину старые покрышки, чтобы сэкономить две сотни баксов, — она встала, на ее щеке чернел масляный мазок, — а у тебя сегодня какая главная проблема, Дэйв?

— Все. Ты, твой отец, твой муж Пьер, твой свекор Алексис. Но в данный момент моя основная проблема — это ты и твои шашни с моим другом Клетом Перселом.

— Какая же ты надменная скотина.

— Ты мне всегда нравилась. Жаль, что ты попыталась причинить вред моему другу.

— Ты не имеешь ни малейшего права обсуждать мою частную жизнь. Думала, что у Клета есть класс. Не могу поверить, чтобы он обсуждал наши с ним отношения с тобой.

Мимо проехал дизельный грузовик, за которым тащился шлейф из пыли и выхлопных газов. Его вес заставил «Сааб» вздрогнуть на домкрате. Когда я снова взглянул в глаза Варине, они были влажными.

— А почему твоему отцу было не позвонить Алексису Дюпре вместо того, чтобы тащиться к нему на дом в такую даль?

— Потому что я имею с людьми дело лицом к лицу, а не по телефону, — ответил Джессе Лебуф с пассажирского сиденья, — и оставь мою дочь в покое.

— Увидимся, — ответил я.

Варина тяжело дышала через нос, ее лицо перекосилось, и она чем-то напоминала ребенка, готового вот-вот расплакаться.

— Ты даже не представляешь, насколько сильно ты умеешь злить людей, — сказала она, — знаешь, когда-то давно у меня были к тебе нежные чувства. Но ты самое настоящее говно, Дэйв Робишо.

Я вернулся к патрульной машине и поехал по двухполосному шоссе в сторону плантации «Кру ду Суд». В зеркало заднего вида я видел, как Варина швырнула спущенное колесо и домкрат в багажник, хлопнула его крышкой и уставилась вверх по дороге в моем направлении. Если они с отцом и играли какую-то роль, их актерское мастерство поистине достигло уровня «Оскара».

Чернокожая служанка в серой униформе и белом переднике с оборками впустила меня в дом и отправилась на поиски Алексиса Дюпре, оставив меня стоять в прихожей. Он вышел, щурясь, как будто не мог меня узнать.

— Я — Дэйв Робишо из полицейского управления округа Иберия, — представился я.

— Ах, ну конечно, — ответил он, — как я мог забыть? Вы здесь по поводу моего внука?

— Да, сэр, я так понимаю, он пережил нападение в ресторане в Новом Орлеане. Он покинул место нападения, не предоставив никакой информации полиции города.

— Если я не ошибаюсь, мистер Робишо, ваш прошлый визит сюда был не слишком приятным. Я не всегда помню все детали. В чем же была загвоздка?

— Я назвал свою дочь ласковым прозвищем, а вы подумали, что я произнес слово «Ваффен».

— Пьер покинул ресторан в Новом Орлеане с тем, чтобы обратиться за медицинской помощью. В том же, что касается отсутствия его заявления в полиции, так любые контакты с полицейским управлением Нового Орлеана — это пустая трата времени.

— Могу ли я с ним поговорить?

— Он спит. Его сильно избили.

Я ждал, что Алексис Дюпре попросит меня покинуть дом, но он молчал. Это была моя третья встреча с ним, и каждый раз мне казалось, что я беседую с новым человеком. Он был истинным патрицием и ветераном Французского Сопротивления, чей разум уже находился на границе старческого слабоумия, он был вспыльчивой жертвой Холокоста и фамильярным патриархом, кости которого были столь тонкими, что могли принадлежать птице. Быть может, проблема была в моем восприятии? Может, Алексис Дюпре был просто стар, и мне не стоило удивляться его переменчивому поведению?

— Я пью чай с лимоном в библиотеке. Посидите со мной, — предложил он.

Не ожидая моего ответа, он отправился в отделанную дубом библиотеку с большим столом красного дерева, темными кожаными креслами и шкафом с алкогольными напитками. У противоположной стены, рядом с застекленными дверьми, стояла полка с большим Оксфордским словарем. Стены были завешаны большой коллекцией фотографий, сделанных по всему миру: крытый велотрек во Франции, ночные каналы Венеции, Великая Китайская стена, итальянские солдаты, марширующие через разрушенную деревню со страусовыми перьями за лентами касок. Среди снимков было даже изображение полуразрушенного замка крестоносцев на краю пустыни. Одна фотография показалась мне особенно интересной. На ней перед камерой стояла дюжина мужчин и женщин, выглядевших как партизаны. На них были береты и патронташи на груди с большими латунными патронами. Их вооружение, похоже, состояло из комбинации «маузеров», «ли-эннфилдов» и «льюисов». Они стояли на фоне белого, как мел, утеса, покрытого бороздами эрозии, а на верхней его части виднелись здания в огне артиллерийской атаки. На фотографии я обнаружил надпись «Алексису» с подписью Роберта Капы.[20]

— Вы знали Капу? — спросил я.

— Мы были друзьями, — ответил Дюпре, — эта фотография была сделана на передовой под Мадридом, прямо перед тем, как город пал. Но я встретил Роберта гораздо позже, уже после Второй мировой. Я работал на британскую и американскую разведку. А Роберт подорвался на мине в Индокитае в 1954 году, — старик жестом пригласил меня сесть, — это было замечательное время. Наши идеологические альтернативы были четко определены. Мы никогда не сомневались в том, кто прав в этой борьбе.

— Вы были в Сопротивлении?

— Мы называли это la maquis, «кустарник».

— Ведь еще и в Равенсбрюке были?

— Почему вы задаете все эти вопросы?

— Потому что я был во Вьетнаме. Я видел тигриные клетки и прочие штучки на острове-тюрьме, которыми пользовались и французы, и, в свое время, японские имперские силы. У меня нет опыта, подобного вашему, но и я видел краем глаза то, что Оруэлл называл «кровавой рукой» империи в действии.

— Я думаю, что у вас неверное представление о моем опыте. Я не считаю себя жертвой. Я выжил в лагере только потому, что я работал. Я делал то, что мне говорили. Я не выказывал неуважения. Каждый день я заставлял себя следовать солдатской дисциплине и никогда не жаловался на свою ситуацию или свое физическое состояние. Я никогда не умолял. Я скорее умру, чем буду о чем-то просить. Я понял, что мольбы всегда ведут к презрению и делают из человека жертву.

— Понимаю, — ответил я. Но его рассказ шел вразрез с тем, что упоминал Пьер Дюпре. Я постарался сделать так, чтобы эта разница не отразилась на моем лице. — Капа был коммунистом?

— Я восхищался Робертом и уважал его, а потому никогда не спрашивал его об этом.

— Итальянские солдаты с перьями на касках. Эта фотография сделана в Эфиопии, не так ли?

— Вполне возможно. Я хотел стать фотожурналистом, но война нарушила мои планы, — ответил Дюпре, — надеюсь, что мои неудовлетворенные устремления найдут вторую и более успешную реализацию в жизни моего внука.

— Жан Поль Сартр был в Сопротивлении, вы знали его?

— Нет, мистер Сартр не был в Сопротивлении. Он был сопротивляющимся писателем, а не писавшим членом Сопротивления, а это большая разница. И знаете, чьи это слова? Его друга Альбера Камю.

— Этого я не знал, — признался я.

Я быстро понял, что Алексис Дюпре был скользким и уклончивым, как уж на сковородке. Я смотрел на него, сидящего за столом, и меня переполняло ощущение, которое я не могу полностью объяснить даже сегодня. Его стоицизм впечатлял. Для своих лет он выглядел аристократичным и привлекательным. Но аура вокруг него заставляла слова застревать в моем горле, когда я пытался говорить с ним нормальным голосом. Быть может, дело было в комбинации вещей, которые сами по себе были поверхностными и неглубокими: запах мази для натирки от простуды, исходящий от его одежды, участки обесцвеченной кожи, похожие на маленькие карциномы, на его руках и груди, черное сияние его глаз. По какой-то причине каждое проведенное с ним мгновение заставляло меня чувствовать себя униженным.

Скажу иначе. Вам доводилось находиться в компании с человеком, к которому вы боялись чувствовать сострадание? Вы пожимаете ему руку, Но его коварство и вероломство оставляют следы на ваших ладонях. Вы подсознательно молитесь, чтобы он оказался лучше, чем вы думаете. И в действительности вы боитесь услышать от него слова признательности, ведь это заставит вас осознать, что вы запутались в его паутине. Это как подобрать попутчика, который усаживается в пассажирское кресло и бросает на вас взгляд, от которого по спине идут мурашки.

Действительно ли Алексис Дюпре видел красное зарево газовых печей, гудящих по ночам, и чувствовал странный запах из высоких кирпичных дымоходов над зданием, где погибли его друзья, братья, сестры и родители? Действительно ли он стоял в ряду других скелетов в полосатых униформах и кепках, щипая и царапая свои щеки, чтобы их цвет позволил ему пройти отбор? Видел ли он, как офицер СС приставляет «люгер» к голове дрожащего, плачущего ребенка, державшего голову своего отца в бочке с водой? Действительно ли память этого человека была хранилищем образов, способных свести большинство из нас с ума?

— У вас странное выражение лица, мистер Робишо, — нарушил старик затянувшуюся паузу.

— Прошу прощения, — ответил я. — Я бы очень хотел увидеться с вашим внуком, и сразу бы уехал.

— Он принял много лекарств. Быть может, в другой раз. Пожалуйста, пейте свой чай.

— Мистер Дюпре, ваш внук рассказывал мне о том, что вы выжили в Равенсбрюке потому, что вас использовали в медицинских экспериментах.

— Это не так. В Равенсбрюке не проводилось медицинских экспериментов. Эту чушь придумали уже после войны.

— Прошу прощения?

— Верьте кому хотите. Я был там. Пойду, проверю, как там Пьер. Он поговорит с вами, если будет в состоянии. А пока что, пожалуйста, заканчивайте свой чай.

У меня было такое впечатление, что меня одновременно пригласили остаться и попросили немедленно уйти. Старший Дюпре прошел через столовую и поднялся вверх по винтовой лестнице. Пока его не было, я поднялся и засмотрелся через стеклянную дверь на канал и камелии, цветущие в саду. Затем я заметил толстую книгу с позолоченными краями в переплете из мягкой кожи темно-бордового цвета, лежащую горизонтально на полке сразу под Оксфордским словарем. На первый взгляд, в ней не было ничего необычного. Необычными были легкие пряди волос, струящиеся из нее.

Я слышал, как Алексис Дюпре беседует с кем-то наверху. Я взял книгу, положил на словарь и открыл. Страницы были испещрены каллиграфическими записями, написанными старой чернильной ручкой. Некоторые записи были на французском, некоторые на итальянском, попадались на английском и немецком. Из того, что я понял, большая часть записей представляла собой наблюдения в области нордической мифологии, флорентийского искусства, андалузских цыган и этнической принадлежности примитивных народов Балкан. Я пролистал книгу до последних страниц и обнаружил не менее двадцати локонов волос всевозможных цветов и оттенков, либо приклеенных скотчем прямо к бумаге, либо находящихся в крохотных пластиковых мешочках. Я почувствовал, как запершило в горле, как загорелись мои глаза, и подумал, не слишком ли у меня развито воображение. Я закрыл том и положил его на место под словарем, и в следующее мгновение Алексис Дюпре появился внизу винтовой лестницы в дальнем конце коридора.

Он вошел в библиотеку и закрыл за собой дверь.

— Пьер принимает душ, дайте ему минуту-две, и он встретится с вами, — сообщил он, — будьте любезны с ним, мистер Робишо, он переживает не лучшие времена.

— Вы имеете в виду избиение, о котором он не заявил?

— Нет, его карьеру художника. Его талант игнорируется, и только потому, что на него оказали влияние великие художники конца девятнадцатого и начала двадцатого веков. Мир искусства контролируется горсткой людей в Нью-Йорке. Большая часть из них — это идиоты, считающие, что обрамленный в рамку кусок свиной ветчины, облепленный мухами, это выражение внутренней идеи. В жизни Америки есть много фальши, но мир искусства, вероятнее всего, самый вопиющий тому пример.

Сквозь стекло двери я увидел человека с коротко подстриженными седыми волосами в черном костюме и римском воротничке бледно-лилового цвета, идущего по газону в сторону огромного синего внедорожника, припаркованного под дубами. Я уже встречал его раньше, но не мог вспомнить где. Алексис Дюпре подошел к полке, положил руку на открытый словарь и улыбнулся:

— Вы искали какое-то слово?

— Нет, — ответил я.

Он опустил руку к журналу в переплете темно-бордового цвета и подвинул его так, чтобы края книги были параллельны полке.

— Я думал, что вы воспользовались моим словарем и случайно коснулись моего путевого журнала.

— Может быть, я несколько неуклюж.

— Мистер Робишо, я думаю, что вы далеки от неуклюжести. Почему бы вам не подняться и не побеседовать с Пьером, а потом, я уверен, вам пора будет возвращаться в офис, чтобы и далее служить и защищать. Вы ведь так это называете, «служить и защищать»?

— Тот человек, прошедший по газону, ведь он же священник, евангелист, выступающий по телевизору, не так ли?

— Возможно. Подобные люди очень активны в наших краях, шныряют тут и там, спасают людей от них самих. Вы очень наблюдательны и, очевидно, хорошо образованы, мистер Робишо. Позвольте спросить, как вы очутились в подобном месте, зациклившись на вопросах, на которые абсолютно всем наплевать? Наверное, не самая приятная у вас участь.

— Подумаю об этом на досуге, сэр. Обязательно еще побеседуем на эту тему. Также хотелось бы как-нибудь поговорить с вами по поводу дневника ваших путешествий. Уверен, что за многие годы ваших странствий у вас накопилась целая коллекция историй.

Одним из немногих преимуществ возраста является тот факт, что можно безнаказанно относиться к старому сукиному сыну так, как он того заслуживает.

Пьер Дюпре лежал на растяжке на кровати, вплотную подвинутой к окну с тем, чтобы предоставить ему полный обзор живописной картины газона, камелий, розовых кустов, дубов, покрытых испанским мхом, и теннисного корта, глиняная поверхность которого была покрыта сухими листьями. Бабье лето не сдавало позиции, но на теннисном корте, похоже, стояла круглогодичная зима. Впрочем, как мне кажется, Пьера Дюпре подобные вопросы вовсе не заботили.

Следы ожогов на его лбу, носу и подбородке блестели от мази, густые черные волосы были полны крема, шея приобрела желто-фиолетовый оттенок из-за синяков. Через окно я видел, как внедорожник священника поворачивает с подъездной дороги на шоссе.

— В мой последний визит сюда… — начал было я.

— Я хотел бы извиниться за это, — прервал меня Пьер, — я наговорил много такого, о чем теперь жалею. Причем я не просто жалею о своих словах, они были неправдой.

— Вы про то, как назвали меня белым мусором?

— Мне искренне жаль, мистер Робишо. Это непростительные слова с моей стороны.

— Мне звонил детектив из полиции Нового Орлеана и сообщил о нападении на вас и ваших друзей в ресторане. Ваш дедушка сказал, что вы не слишком-то доверяете системе, а потому не заявили в полицию и, судя по всему, решили спустить дело на тормозах. Не слишком ли всепрощающе?

— А вы можете себе представить, что с этой историей сделают средства массовой информации? Три взрослых мужика избиты в хлам одной молодой женщиной? Я сам с трудом понимаю, как это произошло.

— Как вы думаете, что ее спровоцировало?

— Она сказала, что она из музея Гуггенхайма в Нью-Йорке, а потом слетела с катушек.

— Ей что, не понравились ваши картины?

— Вы здесь для того, чтобы меня унижать?

— Ваш дом только что покинул священник. Ведь это был Амиде Бруссар, не так ли? Я видел его выступления по телевизору несколько раз. Уж он-то знает, как приносить голоса избирателей, — сказал я.

— Прошу прощения?

— Аборты, однополые браки, подобные штуки — срабатывает каждый раз.

Пьер достал таблетку из бутылочки на прикроватной тумбочке и положил под язык. Он вздрогнул и поморщился, поменяв позу на кровати, и я понял, что, вероятно, он получил травмы в таких местах, которые будут болеть еще долго.

— Вы не могли бы налить мне стакан воды, пожалуйста?

Я наполнил стакан из зеленой бутылки на тумбочке и передал его Пьеру. Демонстрация слабости и попытки превратить меня в сиделку казались скорее делаными, нежели настоящими, и я подумал, а есть ли хоть что-то в поместье Дюпре, что было бы хоть на дюйм глубже фасада на заранее подготовленной сцене. Он повернул голову на подушке и с тоской всмотрелся вдаль, напоминая карикатуру на члена королевской семьи в изгнании. Я ждал, что он заговорит, но он молчал.

— Почему бы вам не выложить все начистоту и не оставить это позади?

Он слегка кивнул, как будто закончив философский спор с самим собой.

— Я оскорбил ее. Поэтому она меня и атаковала. Я назвал ее жидовкой.

— Даже несмотря на то, что ваш дед пережил Холокост?

— Именно поэтому. Достали постоянные пересказы историй о трудной жизни моего деда. Вы знали мою мать?

— Нет, не знал.

— Она покончила с собой. Спрыгнула с пассажирского лайнера у Канарских островов.

Теперь промолчал я. Мне не были интересны взлеты и падения его семьи. Всю свою жизнь я видел то зло, которое приносили Дюпре, их родственники и корпоративные партнеры бедным и беспомощным. Хуже того, их надменность и имперское поведение всегда были обратно пропорциональны степени защищенности простых рабочих людей, которых они эксплуатировали и травмировали.

— Вы знаете моего отца? — спросил он.

— Нет, я никогда не встречался с ним.

— Нет, встречались.

— Боюсь, я вас не понимаю.

— Вы знаете моего отца. Он все еще жив. Вы только что беседовали с ним внизу. Алексис Дюпре одновременно мой дед и мой отец. Моя мать была его дочерью.

Я внимательно вгляделся в его лицо, глаза, язык тела в поисках хоть какого-либо намека на ложь — изменения выражения лица, тика, невольной гримасы. Я не увидел ничего.

— Может, вам подобные вещи скорее психотерапевту надо рассказывать? — сказал я. — Я здесь по одной-единственной причине — Дэн Магелли, мой друг из полиции Нового Орлеана, позвонил мне и попросил узнать, почему кто-то с вашим прошлым позволил напасть на себя и своих друзей, и даже не позвонил в «911». Я не думаю, что вы предоставили достаточный ответ. Как зовут тех двоих, с кем вы были в ресторане?

— Спросите у них, когда найдете. Мне эта тема более не интересна.

— Возьмите-ка вы эту чушь, что вы мне наговорили, и засуньте себе в одно место, — сказал я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Я думаю, что вы вели бизнес с Биксом Голайтли, Фрэнки Джиакано и Вейлоном Граймзом. Это было как-то связано с поддельными или крадеными картинами. Вы также замешаны в чем-то гораздо более крупном и важном. Бикс, Фрэнки и Вейлон уже кормят червей, но на деле они никогда не были игроками. Что вы задумали, Пьер, вместе с вашей женой, тестем и тем телеевангелистом? Нутром чую, дело здесь нечисто.

Я открыто смеялся над ним и заметил, как потускнело его лицо и потемнели глаза, как будто игла его проигрывателя соскочила с нужной борозды на пластинке. Пьер прикусил нижнюю губу, стараясь собраться.

— Я причинил ей боль, — выдавил он.

— Кому?

— Вы спросили меня, что спровоцировало ту женщину. Я сжал ее пальцы в своей ладони и делал это до тех пор, пока, как я думал, они не сломаются. При этом я смеялся над ней. И мне это нравилось. Спросите себя, что за мужчина может так поступить с женщиной. Вот почему я не позвонил в полицию.

— И потом, зализывая раны на койке, вы стали другим человеком?

— Я только что поделился с вами самыми грязными секретами моей семьи. Вы думаете, я делаю это в надежде на ваше сопереживание? Я рассказал все это преподобному Бруссару. Мой дед украл мое детство и уничтожил мою мать. Все эти годы я защищал его. И знаете, почему? Он — это все, что осталось от моей семьи.

Хороший лжец всегда вплетает элемент правды в свой обман. Я не знал, относится ли это к Пьеру Дюпре. Его руки казались неестественно большими на простыни. Они были широкими и толстыми, они не могли принадлежать художнику, музыканту или даже скульптору. Это были руки мужчины, который почти сломал женщине руку. Я не думаю, что Пьер Дюпре лгал лишь для того, чтобы обмануть других. Я думаю, он хотел обмануть и самого себя. Я думаю, что он был генетическим кошмаром, подтверждением мнения Гитлера и Гиммлера о том, что чистое зло может передаваться по наследству.

Я выехал из анклава Дюпре на двухполосное шоссе и отправился обратно в Новую Иберию. Облака на юге напоминали громадные клубы промышленного пожара, и я задумался о том, что, быть может, это очистные бригады на море сжигали какую-то часть из тех двух миллионов баррелей нефти, выброшенной в море в результате аварии. А может, это были просто облака, полные дождя и электричества, летом пахнущие йодом, морскими водорослями и мелкой рыбешкой. Когда я приблизился к Новой Иберии, солнце уже скрылось за облаками, поднялся ветер и тростниковые поля, коридоры черных дубов и мерцающая поверхность Байю-Тек превратили окружающий мир в Луизиану моей молодости. «Природа самодостаточна», — писал поэт. Но все это было лишь сном, как и слова знаменитой песни Джимми Клэнтона 1958 года.

Десять минут спустя я припарковался перед офисом Клета Персела на Мэйн и зашел внутрь. За столом в приемной Гретхен Хоровитц китайскими палочками поглощала лапшу и прочие прелести китайской кухни, доставляемой на дом. На складных стульях в приемной сидели три бездельника, тушащие сигареты об пол и чистящие себе ногти.

— Где Клет? — спросил я.

— Не здесь, — ответила Гретхен, запихивая в рот клубок лапши, не удосужившись даже посмотреть в мою сторону.

Я перевернул табличку «открыто» на двери так, чтобы в окружающий мир смотрела сторона со словом «закрыто», затем закрыл жалюзи на двери и больших окнах в приемной.

— Вы, трое, проваливайте, — бросил я посетителям.

Они не двинулись. У одного лицо было похоже на топор, а глаза были кристально чистыми, как у психопата или метадонового наркомана. У второго была стрижка под крысиный хвост, кольца в бровях и темно-синяя татуировка пениса с причиндалами на горле. Третий, здоровяк, был одет в рабочий комбинезон и пах, как гниющий в канаве слон. Его ручищи были покрыты татуировками одного цвета от запястий до подмышек — болезненное и требующее долгого времени удовольствие, в системе именуемое «рукавами». Внутри узоров и рисунков его татуировок не было ни одного слова, но послание для их созерцателя на тюремном дворе было ясным: «если хочешь досидеть свой срок живым, проваливай».

Я показал им значок.

— Вы, парни, кажется, не местные. Если вы свалили из-под залога Нига Роузуотера и Ви Вилли Бимштайна, рекомендую вам тащить свои задницы обратно в Новый Орлеан. По-любому, выметайтесь из офиса и не возвращайтесь сюда, пока я не уйду.

— А если нет? — спросил здоровяк.

— Заставим тебя принять душ, — ответил я.

Они ушли, я запер дверь.

— И что, по-твоему, ты делаешь? — спросила Гретхен, ковыряясь в своей лапше.

— Сообщаю тебе последние новости.

— Тебя приняли в Общество преждевременной эякуляции?

— Первое — тебе не стоит посылать детектива шерифа округа Иберия в задницу.

— Ох, да, мне прям так стыдно и неудобно.

Я пододвинул металлический стул к столу и сел. Девушка продолжала есть, не поднимая глаз.

— Я не совсем уверен, кто же ты, Гретхен. Может, в тебе больше понтов, чем содержания. Может, жизнь тебя чуток потрепала. Может, ты побывала на темной стороне. Это не важно. Люди, живущие на плантации «Кру ду Суд», могут походить на всех остальных, но они не такие. Я не могу сказать тебе, кто они, но могу точно сказать, что они не такие, как все. Три отморозка, которых я только что выкинул отсюда, — это рецидивисты, и они никогда не поймут, что служат интересам людей, прямо заинтересованных в том, чтобы мы все были заняты крысиной возней, — я сделал паузу. — Ты хоть что-нибудь из моих слов понимаешь?

Она закрыла глаза, как будто пытаясь придумать ответ на мой вопрос.

— Поняла. Ты закрываешь офис своего друга и выкидываешь его клиентов из города, потому что у тебя есть доступ к великому источнику знания, закрытому для всех остальных?

— Ты умная женщина. Почему бы тебе не прекратить вести себя как подросток с поведенческими отклонениями? Я только что говорил с Алексисом Дюпре. Пока он был в другой комнате, я заглянул в дневник, который он явно ведет многие годы. Там между страниц не менее двух десятков локонов волос.

Гретхен продолжала ковыряться в коробке с лапшой, но ее рука замедлилась и остановилась, она моргнула и уставилась в угол комнаты.

— Ты ему что-нибудь сказал? — спросила она.

— Нет. Но я думаю, он знает, что я видел локоны.

— Как называется то место, где он побывал?

— Равенсбрюк, — ответил я.

— Разве это не они отрезали по локону волос у тех, кого убивали?

— Да, особенно в женских лагерях, — подтвердил я.

— Может, он просто слабоумный старик. А может, сексуальный маньяк, любящий разглядывать свои трофеи.

— Это возможно, — ответил я, — какие еще есть варианты?

— Педофил?

— Об этом мы бы знали.

— Волосы выглядели старыми?

— Да, по большей части.

Она положила остатки еды в пакет, в котором ее доставили, и аккуратно положила его в мусорное ведро.

— Я говорила Клету, что старик вызвал у меня странные ощущения, как будто его пальцы ползали по всему моему телу, — Гретхен изучала пол, и затем резко посмотрела мне прямо в лицо.

— Он был одним из них?

— Одним из кого?

— Он не еврей? Он был одним из нацистов, которые работали в этих лагерях? Он загонял женщин, детей и больных в газовые камеры? Это ты пытаешься сказать?

— Пьер говорит, что Алексис не только его дед, но и отец, — добавил я, — а теперь скажи мне, кто здесь врет, кто олицетворяет зло и кто говорит правду. Ты разворошила настоящее осиное гнездо.

Я услышал, как в двери поворачивается ключ, как жалюзи стучат по стеклу, и входная дверь распахнулась.

— Что тут происходит? — спросил Клет, держа в руке сложенный вдвое желтый конверт.

— Гретхен ела китайскую лапшу. Я выкинул трех твоих клиентов. Мы оба думаем, что Алексис Дюпре — беглый нацист, а не еврей, прошедший лагерь смерти, — ответил я. — А так достаточно обычный и скучный день.

Глава 17

Мы с Клетом отправились в его кабинет, и я рассказал ему о своем визите на плантацию Дюпре.

— То есть ты думаешь, что старик — военный преступник? — спросил он.

— Возможно. Он говорит, что пережил Равенсбрюк только благодаря своей внутренней дисциплине и тому, что он выполнял все, что велели ему охранники. Его послушать, так все, кто там погиб, виноваты в своей смерти. Еще он сказал, что Роберт Капа — его друг, но при этом он не знал, был ли Капа коммунистом. У него на стене висит фотография итальянских солдат, как мне кажется, во время их эфиопской кампании. Они применяли химическое оружие против людей, вооруженных только стрелами и копьями. Скажи мне, какая жертва фашизма повесила бы подобную фотографию себе на стену?

Я заметил, что теряю внимание Клета.

— Клет, я знаю это твое выражение лица. Что ты опять натворил? — спросил я.

— Подожди, — ответил он.

Он отправил Гретхен куда-то по делам, затем закрыл дверь и открыл конверт, с которым заявился в офис, достав из него две карты памяти.

— Я залез в апартаменты Варины Лебуф в Лафайетте и в ее дом в Сайпермонт-Пойнт. Ты был прав насчет мишки на диване. Это камера. На полке в Лафайетте я нашел такую же.

— Ты вломился в ее дом и ее квартиру?

— Не совсем. Я показал свой значок частного детектива менеджеру апартаментов в Лафайетте.

— А как ты пробрался в ее дом в Сайпермор-Пойнт?

— Ключ был в цветочном горшке.

— Откуда ты знал, что он будет там?

— Она мне показала. На тот случай, если я захочу зайти, пока ее старика нет дома. — Клет увидел выражение моего лица. — Ну да, да, я воспользовался ее доверием, стыд мне и позор. Так ты хочешь посмотреть или нет?

— Нет, не хочу. Не думаю, что и тебе стоит это делать.

— А вдруг на записи я? Думаешь, я должен это проигнорировать? — спросил Клет, загружая первую карту в свой компьютер.

— Не делай его сильнее.

— Кого?

— Зло.

— Ты думаешь, Варина Лебуф — зло?

— Я вообще не знаю, что она и кто она. Просто держись от нее подальше. И держись подальше от того дерьма на карте.

— И что мне с этим делать?

— Верни ей. Отнесись к этому с пониманием, пусть она сама живет в своем обмане.

— А вдруг я смогу сделать вторую карьеру в качестве модели на обложках порножурналов? Расслабься. Ты заставляешь меня чувствовать себя ужасно, Дэйв.

— Ну что я могу сказать на это?

— Лучше помолчи, — попросил меня Клет.

Он сел за клавиатуру, пиджак натянулся, как струна на его огромных плечах, а шляпу он надвинул на глаза так, словно подсознательно пытался скрыть их от чужих взглядов. Первым кадром на экране появилась обнаженная Варина, спиной к камере, медленно направляющаяся в сторону обнаженного мужчины, лежащего на диване, небрежно закинув руку за голову, его загорелая грудь покрыта лесом густых черных волос. Это был не Клет.

— Адиос! — выкрикнул я.

— Да ладно, Дэйв. Я слишком далеко с этим зашел. Я не хочу в одиночку все это просматривать. Я и так чувствую себя извращенцем.

И после этих слов я сказал то, что, думал, никогда не скажу Клету Перселу:

— Нет, партнер, в этом я не с тобой.

В кармане у меня завибрировал мобильный, звонила Хелен Суле.

— Ты где?

— В офисе у Клета.

— А что это там за звуки на фоне?

— Клет, выключи звук! — прошипел я.

— Да чем вы там вообще занимаетесь? — спросила она.

— Ничем. Я как раз уходил.

— Ты что-нибудь знаешь об акулах-молотах? — спросила Хелен.

— Они жрут скатов и собственную молодежь. Самцы кусают самок, пока те не согласятся с ними спариваться.

— Я имею в виду, где они живут или чем они там питаются.

— Плавают где хотят. С чего это ты спрашиваешь меня про этих акул?

— В интернете только что появились фотографии из округа Лафурше. Теперь мы знаем, что произошло с Чадом Патином, — ответила она.

Рыболов-спортсмен ловил рыбу на блесну с аутригерами к юго-западу от острова Гранд, когда на крючок ему попалась, как показалось, песчаная акула. Катушка начала раскручиваться все быстрее и быстрее, и леска разматывалась с такой скоростью и свистом, что из-под кронштейна катушки пошел дым. Пытаясь не сломать удочку, рыболов повернул лодку вспять, в том же направлении, в котором пыталась скрыться акула. С борта лодки можно было видеть длинную торпедообразную тень, на мгновение появляющуюся над волнами, но уже в следующее мгновение спинной плавник разрезал волну надвое, и торпеда снова отправилась вглубь, оставляя за собой облако мелких пузырьков. На мгновение леска провисла, как будто оборвалась, и рыбак убрал тягу, отправив лодку в дрейф. На миг создалось впечатление, что все замерло, море сверкало идеальным блеском, словно смазанное детским маслом, мотор катера тихо ворчал под поверхностью воды. Над суденышком медленно и важно пролетели пеликаны, сделав широкий разворот, как они всегда делают, прежде чем убрать крылья и спикировать в море, но они быстро потеряли интерес к катеру и отправились искать удачи в другом месте. Внезапно с глубины на поверхность поднялся целый косяк мелких рыбешек, словно кто-то кинул в воду горсть серебряных монеток.

С шумным всплеском акула-молот вынырнула на поверхность, пытаясь избавиться от запутавшейся в жабрах лески, теряя кровь из ран на боку, оставленных стальными грузилами с крюками. Ее спина загорела на солнце, что и давало ей цвет песчаной акулы. Ее живот был бледным, как поганка, никогда не видевшая света. Ее глаза, расположенные по бокам головы, по форме напоминающей наковальню, поблескивали и чем-то смахивали на картину кубиста. Ее длина от носа и до кончика хвоста была не меньше четырех метров.

Все это было записано на смартфон рыболова, в котором также хранились фотографии того, как он с партнером баграми цепляют акулу за жабры и пасть и подтягивают на достаточно расстояние, чтобы ударить по голове топором. Затем рыболов перевернул акулу на спину, вставил нож в ее анальное отверстие и разрезал ей брюхо. Содержимое ее чрева, вывалившееся на палубу, однако, оказалось совсем не таким, как можно было бы ожидать.

У молотов маленькая ротовая полость для акулы такого размера, и им требуется достаточно много времени, чтобы проглотить свою жертву. Судя по всему, эта рыбина сумела сожрать все, что ей скормили. Ее жертва, судя по всему, была распилена на части пилой, О деталях содержимого ее желудка не слишком приятно рассказывать, и только две его части заслуживают внимания, по крайней мере, с криминалистической точки зрения. Среди содержимого ее желудка, разбросанного по палубе, лежала ладонь белого мужчины с кольцом на пальце и часть предплечья. Позже патологоанатом в округе Лафершу снимет кольцо с пальца и обнаружит на внутренней его поверхности гравировку — «Чад Патин». Еще одной важной криминалистической находкой станет обнаружение двух пуль калибра 223 в уцелевшей части спины жертвы.

Чад Патин пытался убить меня выстрелом из дробовика, который он произвел из кабины грузовика-рефрижератора. Но когда я рассматривал фотографии на экране компьютера Хелен, то не мог чувствовать к нему враждебности. Когда он позвонил мне посреди ночи из Дес-Аллемандс, умоляя о помощи, я не обратил особого внимания на его слова, особенно на его байку о существовании заговора, члены которого контролировали события в жизнях тех, кто стоит ниже их в пищевой цепи. Его упоминание о существовании мистической фигуры по имени Ангел или Анджелле и рассказ о смерти какого-то бедолаги в железной деве также показались мне галлюцинациями наркомана. Но я все же выслушал Чада Патина. Он говорил, что занимался перевозкой наркотиков и проституток из Мексики в Соединенные Штаты. Он также обмолвился о том, что бросил свой живой груз в запертом грузовике, вероятно, оставив умирать людей от отсутствия воздуха и воды. Вот в это я поверил. Чад признался в том, что пытался меня убить, и, не краснея, попросил у меня денег с тем, чтобы убраться из страны. По его мнению, эта просьба была абсолютно разумной. Я смотрел на все это скептически, хотя в реальности его точка зрения — это то, с чем представители правоохранительных органов сталкиваются каждый день. Настоящая проблема была не в Чаде Патине. Проблема была в том, что я не обратил ни малейшего внимания на его рассказ о существовании таинственного острова, где мои современники пользуются методами пыток из средневековой Европы.

Хелен откинулась на спинку кресла, покусывая ногти, уставившись пустым взглядом на экран компьютера с фотографиями застывших останков Чада Патина на палубе катера.

— Не понимаю, — сказала она.

— Почему с него не сняли кольцо? — спросил я.

— Это, и тот факт, что его просто сбросили за борт. Неужели они ничему не научились после того, как выкинули за борт Блу Мелтон в куске льда?

— Может, они и не выбрасывали его в воду. Может, он убегал, и кто-то выстрелил ему в спину из 223 калибра, например, из «АР-15» или «М-16». Чад упал с лодки, и они не смогли в темноте найти его тело.

— Ты веришь в это дерьмо насчет острова с камерой пыток?

— Патин говорил о том, что он слышал на записи. Может, пленка была подделкой или вообще записью звукоряда какого-нибудь ужастика. Кто знает? Но кто-то уничтожил квартиру Патина огнеметом. Вот это понять уже сложнее. Для меня большей проблемой представляется этот человек — Ангел или Анджелле. А идея заговора уж слишком похожа на байки насчет Нового мирового порядка или Трехсторонней комиссии.

— Ты не веришь в заговоры?

— Не верю в заговоры с формальными наименованиями.

— Ты что, порнуху смотрел, когда я тебе позвонила?

— Не совсем.

— Вы с Клетом смотрели старые-добрые фильмы про немецких сантехников?

— Да отстань ты уже, Хелен. Клет переживает трудные времена.

— Я тоже. Только у меня это называется делать свою работу. У него что, в офисе новичок появился?

— Она временный сотрудник.

— Как ее зовут?

— Насчет порнофильма ты попала в точку. Варина Лебуф, вероятно, вымогает деньги у своих любовников. Клет с ней связался.

— Не меняй тему. Как ее зовут?

Я поднялся с кресла и направился к выходу:

— Дай Клету вздохнуть свободно. Он справится. Он всегда справляется. Он лучший коп из всех, кого мы с тобой знали.

— Я хочу с ней познакомиться.

— Зачем?

— Ты знаешь, зачем, старичок. Хочешь верь, хочешь не верь, но мы на одной стороне. Только вот не вам двоим писать правила, — ответила Хелен.

Спустя час мне позвонил Клет.

— Меня на этих картах памяти нет, но зато там много других мужиков, — сообщил он, — пара из них — подрядчики-инсайдеры, сделавшие большие бабки на восстановлении Нового Орлеана. Заметил пару адвокатишек и нефтяников, некоторых вообще впервые вижу. По-любому, никаких больших открытий я не сделал. Если честно, хочется выйти на улицу и проблеваться. Не мое это.

— Она шантажистка. Это для тебя не открытие?

— Может, она просто прикрывает свою задницу.

— Прекрасная игра слов — да ты послушай себя!

— Может, это ее фетиш. Кто из нас идеален? В любом случае меня она в это не втянула.

— Я знаю, о чем ты думаешь.

— Но чем же?

— Ты собираешься опять к ней, вот о чем.

— Ну и пускай, что она со странностями. Это же не делает из нее Лукрецию Борджиа Южной Луизианы.

— Ну, сколько можно? Насколько сильно ты должен пострадать, чтобы понять, что делаешь с собой?

— Может, она мне все еще нравится. Менеджер апартаментов в Лафайетте, должно быть, сказал ей, что я был в ее квартире, но она не сдала меня.

— Знаешь, большинство вымогателей не звонят в полицию, чтобы сообщить о краже их шантажных материалов.

— Дэйв, ты меня распинаешь за то, чего я не делал. Я не говорил, что снова собираюсь кувыркаться с Вариной. Я просто говорю, что нет только плохих или только хороших людей. Смотри, я все это сожгу и забуду об этом. Хотелось бы никогда этого не видеть. Хотелось бы, чтобы я с ней не переспал. Хотелось бы, чтобы я не убил случайно ту мамасан с детишками во Вьетнаме. Хотелось бы, чтобы я не просрал свою карьеру в полиции. Вся моя жизнь — это коллекция поступков, о которых я сожалею. Что еще мне сказать?

— Я думаю, что Пьер, Варина и Алексис — это гораздо более тесная компания, чем они хотят казаться. Может, они и ненавидят друг друга, но они точно в одной лодке.

— Этого мы не знаем, — отрезал Персел.

— Останки Чада Патина только что обнаружили в брюхе акулы-молота, пойманной одним парнем к югу от острова Гранд, Завязывай эту глупую возню с Вариной. Она знает, что ты сердечный человек, и использует тебя.

— А почему бы тебе, твою мать, не вести себя более уважительно?

— Ты — лучший из людей, что я знал. Я что, должен стоять в сторонке, засунув руки в карманы, и наблюдать, как кто-то пытается запудрить тебе башку?

— Так что ты сказал насчет Патина?

— В его останках было две пули от винтовки. Вероятно, он пытался сбежать от своих похитителей, тогда его и пристрелили. Он рассказывал мне об острове, где хозяйничают люди, которые записали на пленку, как парня до смерти зажимают в железной деве. Я думаю, что он, вероятно, говорил правду. Проснись, Клетус. В сравнении с тем, с чем мы имеем дело сейчас, Бикс Голайтли — это просто Далай-лама.

— Дэйв?

— Что?

— Ты наверняка слышал про то, что типа кувыркаешься с молоденькой для того, чтобы снова почувствовать себя молодым?

— И что?

— Это действительно работает. Пока ты не выходишь из душа на следующее утро, не смотришь в зеркало и не видишь в нем старого толстого бегемота.

Клет повесил трубку и уставился сквозь окно на канал. Чернокожий мужчина сидел на перевернутом ведре и рыбачил с удочкой из тростника в тени разводного моста. Вдоль берегов плотно росли водяные гиацинты, а на дальней стороне канала располагался старый серый госпиталь и монастырь, переделанный под бизнес-центр с офисами, располагающийся в тени огромных дубов. Поднялся ветер, заставив мох на деревьях встать по стойке «смирно» и засыпав чисто выбритый газон дубовыми листьями. Клет потер глаза ладонью и почувствовал большую усталость, пришедшую, казалось, из ниоткуда. Он крутанул колесико зажигалки «Зиппо», поставил ее в центр пепельницы и пинцетом поднес к огню карты памяти, которые выкрал у Варины Лебуф.

Персел оставил дверь офиса открытой и не заметил, что Гретхен Хоровитц уже вернулась с заданий, куда он ее отправил сразу же, как появился у себя в офисе. Она постучала о косяк и вошла.

— Я не хотела подслушивать, но все же слышала ваш разговор, — сообщила она.

Клет смотрел, как карты памяти скручиваются и чернеют в пламени его «Зиппо». Он бросил искореженные кусочки пластмассы в пепельницу.

— И что? — спросил он.

— Мне хотелось бы, чтобы ты больше доверял мне.

— В чем?

— Во всем. Если бы ты мне верил, я могла бы помочь.

— Девочка, ты не знаешь, о чем говоришь, и не важно, как потрепала тебя жизнь.

— Я сказала не называть меня так.

— Нет ничего плохого в том, чтобы быть ребенком. Мы все хотим оставаться детьми. Именно поэтому мы портим себе жизнь, постоянно стараясь быть не теми, кем мы являемся на самом деле.

— Не нравится мне, когда ты так говоришь. И мне не нравится, что эта женщина делает с тобой.

— Ты почту получила?

— Да.

— В «Федэкс» в Лафайетте съездила?

— Да.

— Тогда ты выполнила свою работу. Закрыли тему.

— Можно, я возьму отгул на вторую половину дня?

— И чем ты собираешься заняться?

Гретхен наклонилась над столом. Ее плечи были слишком велики для ее блузки, на руках играли мышцы. Фиолетовый цвет ее глаз, казалось, стал еще более глубоким, когда она посмотрела ему прямо в лицо.

— Личными делами.

— Я думаю, тебе лучше остаться.

— Хочу купить себе машину. Может, подержанный пикап.

— Не приближайся к Варине Лебуф, — предупредил Клет.

— Может, ты сам своему совету последуешь? Ты просто несносен.

Он наблюдал, как она вышла через входную дверь в яркий свет дня, милая кепка оливкового цвета скошена набок, джинсы плотно облегают бедра и ягодицы, а безразмерная сумка беспечно болтается на плече.

Спустя три часа зазвонил телефон Алафер.

— Работаешь над своим романом? — спросила Гретхен.

— Закончила вычитку первого и начала работу над вторым, — ответила Алафер.

— О чем он?

— Пока не уверена. Я никогда заранее не знаю, что-то придумываю каждый день. Не могу видеть дальше, чем на две сцены вперед.

— Ты не пишешь заранее краткое содержание?

— Нет, я думаю, что истории пишутся в подсознании. Каждый день новое открытие. По крайней мере, у меня получается именно так.

— Давай я угощу тебя ужином, а ты покатаешь меня по местным точкам продажи машин, — предложила Гретхен, — я такси в три салона брала, ничего интересного не нашла, и не хочу оставшуюся часть дня тратить на ожидание такси.

— Дэйв рассказал, что ты отмутузила Пьера Дюпре и еще пару парней полицейской дубинкой.

— Бывает.

— Ты где?

Алафер забрала Гретхен в салоне подержанных автомобилей на четырехполосном шоссе. Та стояла на углу, одетая в джинсы, заправленные в желтые ковбойские сапоги, наблюдая, как мимо проносятся машины. Гретхен открыла пассажирскую дверь и села в салон.

— Местные водилы что, без ЛСД за руль не садятся? — выдохнула она.

— Какую машину ты ищешь? — спросила Алафер.

— Что-нибудь дешевое, но с мощным мотором. — Гретхен объяснила, как добраться до другого салона в конце города.

— Ты хорошо разбираешься в машинах? — спросила Алафер.

— Немного. Но это ерунда. Клет говорил, что ты была лучшим студентом в своем классе в Стэнфорде.

— В Стэнфорде нет официальных рейтингов выпускников, но у меня были высшие оценки на тестах. Мой профессор говорил, что, если бы рейтинг был, я бы, наверное, стала первой в своем классе.

— Ты что, родилась с книжкой в руках? Я рядом с тобой чувствую себя неполноценной. Кстати, я отправляю заявление в Университет Техаса. Там, кажется, придется интервью проходить, чтобы поступить на кинематографический. Что-то я нервничаю.

— С чего нервничаешь-то?

— Потому что у меня есть тенденция посылать мужчинам не те сигналы, когда мне что-то от них надо. Типа того, что они могут забраться мне под юбку, если все сложится для меня удачно. Я говорила себе, что это не так, но в действительности именно это я и делала. Искала какого-нибудь мужичка средних лет, который не умел контролировать свои шаловливые глазки, и добивалась своей цели.

— Не говори о себе так. Если тебе нужно ехать в Остин для интервью, я поеду с тобой.

— Честно?

— Гретхен, талант никоим образом не связан с образованием или личной историей человека. Смотрела «Амадеус»? Сальери ненавидел Моцарта потому, что считал, что Бог наделил столь великим талантом не заслуживающего этого идиота. Талантливыми не становятся, талантливыми рождаются. Это вроде как когда в тебя попадает молния посреди мокрого пастбища. Люди не могут выбрать, это просто происходит или нет.

— Хотела бы я уметь говорить, как ты.

— Я уже сказал тебе прекратить себя унижать. Ты такой человек, у которого писатели воруют цитаты. Как ты думаешь, какие люди делают фильмы? Большинство из них не вылезают из вытрезвителей и психушек. Остальные либо нарциссы, либо непатологические шизофреники. Вот почему в Лос-Анджелесе больше групп анонимных чего-только-не-придумаешь, чем в любом другом округе Соединенных Штатов. Думаешь, в кружке самодеятельности могут снять «Криминальное чтиво»?

— Надо бы это записать.

— Нет, вовсе не надо. У тебя в голове есть цитаты и получше.

— Я одна из тех, про кого ты говорила?

— Любой человек может быть нормальным. Видишь, как тебе повезло, — ответила Алафер.

Она повернула к площадке с подержанными машинами, где еще две недели назад было пастбище для коров. Продавцом подержанных машин был знаменитый местный делец по имени Ти Кун Бассиро. Его деловые предприятия ранжировались от похоронных страховок и ссуд под залог автомобилей до консультационных киосков в магазинах, выставляющих счета государственным страховым компаниям за лечение людей с улицы, которым приходилось заучивать наименования своих болячек. Он также запатентовал витаминный тонизирующий напиток с 20-процентным содержанием алкоголя и гарантией того, что потребитель почувствует себя значительно лучше. Он вытягивал из пенсионеров сбережения через мошенническую схему с мексиканскими биотехнологиями, а однажды вывалил целую баржу промышленных отходов в девственно чистое болото. Но самые большие бабки Ти Кун зашибал за счет изношенной железнодорожной сети в Луизиане. Каждый раз, когда с рельсов сходил товарный состав, в особенности с цистернами, он со своим братцем, адвокатом по гражданским делам, распространяли футболки среди людей, живущих неподалеку от железной дороги. На спине футболок было написано послание следующего содержания: «В ВАШЕМ ДОМЕ ПАХНЕТ ТОКСИЧЕСКИМИ ОТХОДАМИ ПОСЛЕ КРУШЕНИЯ ПОЕЗДА? ВЫ МОЖЕТЕ ИМЕТЬ ПРАВО НА КРУПНУЮ ДЕНЕЖНУЮ КОМПЕНСАЦИЮ. ЗВОНИТЕ ТИ КУНУ БАССИРО. ТИ КУН — ВАШ ДРУГ!». Спереди на футболке ярким красным цветом был выведен бесплатный номер.

Он гордо стоял под виниловым баннером, натянутым над его новым предприятием. На ветру колыхалась дюжина американских флагов на древках, воткнутых в землю. У входа горел переносной неоновый витраж с надписью «Мы поддерживаем наши войска». Ти Кун имел обширные бакенбарды, словно нарисованные восковым карандашом на его щеках, и был одет в ковбойскую шляпу и блестящую пурпурную рубашку с жемчужными запонками. Пряжка его кожаного ремня была размером с памятную табличку на надгробии. Он покачивался на каблуках ковбойских сапог и производил впечатление человека, заключившего мир с Цезарем и Богом.

Гретхен прошла мимо него, не обмолвившись словом, и изучила два ряда эвакуаторов, внедорожников и пикапов, которые Ти Кун собрал на бывшем пастбище.

— Дамы, не хотите ли совершить пробную поездку? — спросил он. — Здесь вы можете делать все, что захотите. Просто попросите. Для таких леди, как вы, я снижу цену в любой день недели, а в воскресенье снижу ее дважды и трижды в понедельник, — владелец магазина перекрестился. — Если я лгу, закопайте меня тут же и плюньте на мою могилу.

— Скажи своему механику вытряхнуть древесные опилки из коробок передач, — посоветовала Гретхен.

— Не понимаю, о чем это вы, — ответил Ти Кун.

— Вы заполнили коробки передач шламом и древесными опилками, чтобы подтянуть шестеренки. Спорю, что вы еще и тормозные колодки салом смазали, чтобы не скрипели. Показания одометров просто смешны. А на сиденья эти я сяду, только если их вымочить в средстве от блох и мандавошек.

— Вы меня просто убиваете, — заявил Ти Кун.

— Здесь нет ни одной стоящей машины, одни говновозки. Шины такие тонкие, что их можно на презервативы резать. Думаю, некоторые автомобили из Флориды, они насквозь проржавели от соли.

— Это какой-то розыгрыш?

— Да кто ты такой, чтобы я тебя разыгрывала?

Глазки Ти Куна нервно забегали:

— Я просто зарабатываю на жизнь.

— Как насчет того «Форда» с хромированным двигателем?

— О, это просто зверь, принадлежит моему племяннику.

— Я два дня назад пробила номерной знак, пикап зарегистрирован на твое имя. Используешь его как приманку и говоришь, что племянник ни за что не продаст его, ну если только за очень приличную сумму. И что в твоем понимании приличная сумма?

— Мо племянник может согласиться на пятнадцать тысяч.

— Дай-ка ключи, — сказала Гретхен.

Она села в пикап, завела двигатель и с пробуксовкой рванула с места и выехала на шоссе, громыхая на всю округу двойными выхлопными трубами. Спустя несколько минут она вернулась, открытый хромированный двигатель потрескивал от нагрева. Она оставила ключи в зажигании и выбралась из кабины.

— Даю тебе восемь. Наличными, прямо сейчас. Машину надо перебрать, покрасить и полностью заменить салон. Единственное, что в ней хорошо, так это тюнинг кузова, движок да голливудские глушители. Все остальное отстой.

— Я просто не могу поверить, что подвергаюсь такому вербальному насилию. У меня такое впечатление, что я вылакал целую бутылку виски, и у меня начались галлюцинации.

Гретхен открыла свою сумку и достала коричневый конверт, набитый стодолларовыми купюрами.

— Так как мы поступим? — спросила она.

— Девять, — ответил он.

— Восемь.

— Восемь пятьсот. Шины почти новые.

— Именно поэтому я и не говорю семь пятьсот, — ответила она, — и прекрати таращиться на мои сиськи.

Лицо Ти Куна приняло оцепеневшее выражение, как у человека, только что вылезшего из центрифуги.

— Нам придется разобраться с бумагами в моем офисе, вон в том трейлере. И не смотрите на меня так. Я оставлю дверь открытой. Боже мой, откуда вы, дама? Где запаркован ваш космический корабль? Вам нужна работа? Это я серьезно. У меня есть одна должность для начинающих, можем обсудить, — он посмотрел на выражение лица Гретхен и сдулся, — ну ладно, ладно, я просто спросил.

Спустя полчаса Гретхен проследовала за Алафер в ресторан и купила обеим по блюду из морепродуктов. Сквозь окно Алафер видела, как иссиня-черная темнота покоряет небо и накрывает чаек, загнанных ветром на тростниковые поля.

— Хочу тебя попросить еще об одной услуге, — сказала Гретхен, — мне не слишком приятно ставить тебя в неудобное положение, но я не хочу прожить свою жизнь так, как живу. Может, ты намекнешь мне, что почитать, может, подскажешь что?

— Это, конечно, льстит, но почему бы тебе просто не быть собой?

— Если я продолжу быть той, кто я сейчас, то закончу в тюрьме или что похуже. У меня есть преимущество перед теми, кто пишет романы и снимает фильмы. Я жила в мире, который большинство людей не могут себе даже представить. Смотрела «Ветер над Эверглейдс», историю Джеймса Одюбона, пытавшегося перекрыть кислород браконьерам, охотившимся на птиц? Я знаю подобных людей и легко могу представить, как они думают, как они говорят и как они проводят свое время. Я много чего знаю про гонки, про контрабанду наркотиков в Киз, про церэушников в Маленькой Гаване и про бабки, отмываемые на тотализаторах.

— Гретхен, я думаю, что ты прирожденная актриса. Тебе не нужно следовать моему примеру. Просто держись своих принципов.

— Я хотела бы, чтобы ты съездила со мной к Варине Лебуф.

— Ты хочешь сделать это из-за Клета?

— Варина Лебуф записывает на видео свои сексуальные приключения с мужчинами. Клет ничего не понимает в женщинах. Мне нужно с ней побеседовать, но побеседовать так, как это сделала бы ты, а не так, как я обычно решаю дела. И как свидетель ты мне там тоже нужна, чтобы она потом не сочиняла про меня сказки.

Алафер ела жареного во фритюре краба с мягким панцирем. Она положила его на тарелку и посмотрела на чаек, кружащих над тростниковым полем. Небо уже полностью потемнело, по облакам ходила рябь из желтых вспышек.

— Клет способен о себе позаботиться. Может, тебе стоит оставить все как есть?

— Ты умнее меня практически во всем, Алафер, но здесь ты ошибаешься. Большинство людей считают, что миром правят адвокаты и политики. Мы верим в это потому, что именно их мы видим по телевизору. Но единственная причина, почему они сидят в этом чертовом ящике, заключается в том, что средства массовой информации принадлежат им, а не таким, как мы. Когда нужно порешать дела, а я говорю о делах, о которых никто не хочет говорить, то существует небольшая группа людей, выполняющих грязную работу. Может, ты в это и не поверишь.

— Так думают циники. И они думают так потому, что так проще и легче, — ответила Алафер.

— Ты смотрела «Миссисипи в огне», историю двух мальчишек, убитых и закопанных на восточной дамбе Ку-клукс-кланом? — спросила Гретхен. — В фильме ФБР оказывается умнее Клана, натравливает их друг на друга и заставляет идти на сделку со следствием. Но в действительности все произошло иначе. Гувер отправил туда киллера из мафии, и он выбил все дерьмо из троих парней, которые с радостью сообщили ему имена убийц.

— Что ты собираешься сказать Варине?

— Ничего особенного. Тебе не обязательно ехать, ты и так много для меня сделала.

— Может быть действительно лучше, чтобы меня там не было.

— Я не виню тебя. Я стараюсь не лезть в жизни других людей, но у Клета нет ни малейшего шанса против Варины Лебуф. Я не думаю, что он видит все стороны этой истории.

— О чем это ты?

— Я знавала многих плохих людей во Флориде. У них у всех были связи в Луизиане. Некоторые из них, возможно, были замешаны в убийстве Джона Кеннеди. Как ты думаешь, откуда здесь появился крэк? Деньги от наркотиков пошли на оплату «АК-47» для Никарагуа. Но всем ведь насрать, верно?

— Недешевый ужин получается.

— Вот почему я сказала, что ты не обязана ехать со мной.

— Уж если рисковать, то рисковать по-крупному, — сказала Алафер.

Глава 18

Гретхен Хоровитц никогда не понимала, что люди имеют в виду под «оттенками серого». Для нее все человечество делилось на два типа: на тех, кто делает, и на тех, кто берет, причем те, кто делают, имеют тех, кто берут. Может, и были люди, не попавшие ни в одну из этих категорий, но их было бы немного. Ей нравилось думать, что она входит в это меньшинство. Это меньшинство самостоятельно устанавливает свои границы, дерется под собственным флагом, не щадит и не просит пощады. До недавних пор она ни разу не встречала мужчину, который не попытался бы использовать ее. Даже лучшие из них, социальный педагог из старших классов и профессор в государственном колледже, оказались несчастливо женатыми, и в момент слабости их потребности возобладали над благожелательностью по отношению к ней. Первый стал лапать ее в своем кабинете, а второй умолял отправиться с ним в мотель в Ки Ларго, а затем плакал у нее на груди.

Тогда она решила попробовать женщину. Каждый раз она чувствовала некоторое любопытство до и пустоту, смешанную со стыдом, после, как будто она была скорее наблюдателем, нежели участником. Она обращалась к психотерапевту в Корал-Кэйблз, который лечил ее медицинскими препаратами. Он сказал ей, что ее никто никогда не любил и она вследствие этого не была способна на близкие отношения.

— И что же мне делать? — спросила тогда Гретхен.

— Все не так плохо, — ответил психотерапевт, — восемьдесят процентов моих пациентов пытаются выбраться из эмоциональных перипетий. А ты уже это сделала. Я думаю, что тебе нужен мужчина старше и мудрее тебя, некая отеческая фигура в твоей жизни.

— У меня есть чувства, о которых я не рассказывала вам, Док, — сказала она. — Временами в какой-нибудь прекрасный ясный день, не испорченный ни единой проблемой в мире, у меня возникает непреодолимое желание отплатить. Пару раз я следовала этому желанию. Однажды парень, имевший тату-салон, пригласил меня прокатиться с ним на яхте. Перипетия была еще та. По крайней мере, для него. Хотите, расскажу?

Позже тем днем секретарь психотерапевта позвонила Гретхен и сообщила ей, что врач перегружен работой и передаст ее дело своему коллеге.

Алафер оставила машину в городе и поехала с Гретхен в Сайперморт-Пойнт. На западном горизонте под толстым слоем иссиня-черных облаков светилась тонкая голубая лента, и волны плавно перекатывались по темному заливу, разбиваясь о берег. Гретхен чувствовала запах соли, дождя и листьев, падающих под колеса машин на шоссе. Но, сидя во власти холодных запахов и свежести вечера, она не могла оторвать глаз от луж и разводов, оставляемых падающими каплями. Они напомнили ей о сне, который повторялся с детских лет. Там гигантские рыбины с серовато-голубой кожей дельфина поднимались из пучины и выбрасывались на поверхность воды, дугой уходя в кольца, создаваемые ими же, и вновь проваливаясь в темноту, сверкая своими металлическими телами. Этот сон всегда нагонял на нее ужас.

— Тебе снятся сны? — спросила она.

— Какие? — переспросила Алафер.

— Я не имею в виду сны с монстрами и все такое. Может, просто сны про выпрыгивающую из воды рыбу, но при этом ты просыпаешься в холодном поту, как после кошмара, хотя то, что тебе привиделось, вовсе не похоже на кошмар.

— Это просто сны. Может, они олицетворяют что-то, что причинило тебе боль в прошлом. Но все это прошло, Гретхен. Мне снятся сны о вещах, которые я, вероятно, видела в Эль-Сальвадоре.

— Ты когда-нибудь испытываешь желание применить насилие по отношению к другим людям?

— Меня похитили, когда я была совсем ребенком. Я укусила того парня, а женщина, агент ФБР, всадила в него пулю. По мне — так он получил по заслугам. Но я об этом больше не думаю. Если мне это снится, я просыпаюсь и говорю себе, что это был только сон. Может, к этому все и сводится.

— Что ты имеешь в виду?

— Может быть, мы все снимся Богу. Нам не стоит об этом беспокоиться.

— Хотелось бы мне быть похожей на тебя, — со вздохом проговорила Гретхен.

— Смотри, самолет-амфибия! — сказала Алафер.

Гретхен взглянула сквозь окно и увидела самолет, плавающий на поверхности воды недалеко от берега, белые барашки окружали его поплавки. Самолет был полностью выкрашен в белый цвет, и его крылья, фюзеляж и понтоны светились на фоне голубоватой ленты света на западном горизонте. Неподалеку от самолета на якоре стояла белая лодка из стеклопластика с глубоким V-образным корпусом и подсвеченным носом. В рубке горел свет, якорный канат был натянут как струна, а рыболовные стулья на корме поднимались и опускались на фоне черных волн.

— А где жилище Варины Лебуф? — спросила Гретхен.

— Прямо перед нами, метрах в ста.

Гретхен остановилась у обочины, выключила фары и зажигание. Сквозь просвет в сплошной чаще кипарисов и эвкалиптов она хорошо видела самолет и лодку. Она достала из сумки маленький бинокль, вышла из пикапа и настроила фокус. Сначала она изучила самолет-амфибию, затем перевела взгляд на лодку.

— Это «Крис-Крафт», на носу нарисована рыба-пила, — сообщила она, — именно эту лодку искали Клет и твой отец, на ней похитили сестру Ти Джоли Мелтон.

Алафер вышла из машины и подошла к Гретхен. А та уже наблюдала Варину Лебуф, стоящую на корме рядом с мужчиной с кожей альбиноса и волосами по плечи цвета белого золота. Он был одет в рубашку с коротким рукавом и слаксы, перехваченные ремнем высоко на животе, как часто носят европейцы. Его лоб и лицо были покрыты розовыми шрамами, как будто бы оно была пересажено с другого черепа.

Гретхен передала Алафер бинокль:

— Я позвоню Клету и расскажу ему о лодке, — сказала она.

— Наши телефоны здесь не обслуживаются, — ответила Алафер.

— Что ты собираешься делать?

— Поговорить с ней, а ты как думала?

Гретхен взяла бинокль и снова вгляделась в лодку, Варину и мужчину, стоявшего на палубе. Он был крепкого телосложения, с широкими плечами, несколько полноват, но мускулист. Он смотрел в направлении Гретхен, как будто увидел ее или пикап. Девушка знала, что незнакомец не мог видеть ее, но ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы продолжить рассматривать его. Он стоял на фоне света в рубке лодки, его слаксы и рубашка колыхались на ветру. Он наклонился к Варине Лебуф, поцеловал ее в щеку и поднялся на самолет.

Двигатели самолета чихнули и заворчали, лопасти пропеллеров послали в темноту миллионы крошечных капель воды, и вскоре машина уже набирала скорость, разбивая волны понтонами, затем резко поднялась и растворилась в темном небе. Гретхен почувствовала, как пересохло во рту, лицо горело, в горле застрял комок.

— Ты в порядке? — спросила Алафер.

— Да, я иногда вроде как отключаюсь на мгновение, как будто у меня в голове короткое замыкание. Смотрю на кого-нибудь и не могу дышать, голова кружится так, что приходится сесть.

— И давно это у тебя?

— С детства.

— Может, ты заметила в бинокль что-то, чего не увидела я?

— Да нет, только того парня со странным лицом. Я как будто встречала его когда-то во сне. Когда вижу парня, подобного ему, скажем, в лифте или в комнате без окон, у меня в голове происходит что-то странное. Я вроде в порядке несколько дней, но потом крышу сносит по полной программе.

— И куда ее сносит?

— Я отправляюсь искать неприятности. У меня плохое прошлое, Алафер. Очень многое мне хотелось бы вырезать из своей жизни. А этот альбинос со шрамами на лице…

— Это просто мужчина, — перебила подругу Алафер, — он сделан из плоти и крови. Не оставляй негодяям места в своей голове.

— Он как Алексис Дюпре. Это люди, сделанные из иного теста, не похожие на всех нас. Ты не знаешь их. И Клет не знает. Я же знаю про них все.

— Откуда?

— Потому что отчасти я такая же, как они.

— Это неправда, — возразила Алафер, — пойдем, лодка направляется к причалу Варины. Посмотрим, что это за парни.

— Я сказала тебе, что хотела бы поговорить с Вариной так, как это сделала бы ты. Как мне себя вести?

— Да никак, Гретхен. Сделай шаг назад от плохих людей, и пусть их поглотят собственные злые демоны. Это худшее, что можно с ними сделать.

— Вот видишь, это никогда не пришло бы мне в голову.

Они сели в пикап и направились вверх по гравийной подъездной дороге, ведущей к дому Джессе и Варины Лебуф. На заливе лоцман катера убрал обороты двигателя, отправив лодку в дрейф по направлению к пристани. Как только корпус лодки глухо ударился об автомобильные шины, висящие на сваях, Варина спрыгнула на причал, а катер развернулся по направлению к югу и резко стартовал, оставляя за собой шлейф белых барашков.

Дождь прекратился, тучи на западе разошлись, обнажив молодой месяц. Гретхен вышла из пикапа и направилась через газон к Варине Лебуф. Трахикарпусы шелестели на ветру, который срывал дождинки с ветвей над их головами.

— Простите за беспокойство, — сказала Гретхен.

— Ты меня вовсе не беспокоишь. Это потому, что сейчас я иду в свой дом. А это означает, что я не буду с тобой говорить, так что побеспокоить меня ты не сможешь.

— Мисс Лебуф, лодка, на которой вы только что побывали, использовалась в похищении, а возможно, и в убийстве, — сказала Гретхен, — на нее затащили девушку по имени Блу Мелтон. Когда ее видели в следующий раз, она была мертвой и запакована в огромный кусок льда.

— Тогда отправляйся в город и доложи властям.

— Я здесь не поэтому. Я хотела попросить вас оставить в покое Клета Персела. У него нет ничего из того, что вы могли бы хотеть, и даже если бы было, он не воспользовался бы этим, чтобы причинить вам вред. Вы понимаете, о чем я?

— Нет, я не знаю, о чем ты говоришь. Ты подтверждаешь, что он вломился в мои апартаменты и в дом моего отца?

— Я говорю, что у нет ничего, что могло бы принести вам вред.

— Милочка, разуй уши и слушай внимательно, ты, глупая маленькая сучка. Если бы мне не нужно было отправляться домой, чтобы заботиться о моем отце, я бы выцарапала тебе глаза. Если честно, мне тебя жаль. Ты выглядишь так, как будто накачалась стероидами, да они попали не в то место. А теперь проваливай отсюда, пока я не надавала тебе по тем двум арбузам, которые ты называешь своей задницей.

Алафер сделала шаг вперед и с размаху залепила Варине звонкую пощечину.

— Кто позволил тебе так с ней разговаривать, ты, лживая шлюха? — крикнула она. — Хочешь еще? Только дай мне повод. Я буду счастлива порвать тебя на куски.

Глаза Варины Лебуф наполнились слезами, ее щека горела алым фонарем. Она попыталась что-то сказать, но губы не слушались, а голос захлебнулся в горле.

— Ты не только лживая тварь, но и пособница преступления, — произнесла Алафер, — кстати, как тебе нравится быть порнозвездой? Интересно, сколько просмотров наберет твое видео на «Ютюбе»?

Лицо Варины стало похожим на воздушный шарик, который вот-вот взорвется. Белки ее глаз покраснели как свекла.

— Если вы заявитесь сюда еще раз, я убью вас, — прошипела она.

— Я же говорила — только дай мне повод, — заявила Алафер и ударила Варину в челюсть с такой силой, что ее голова мотнулась вокруг своей оси, и она подбородком ударилась о собственное плечо.

— Ты сделала… что? — спросил я, поперхнувшись.

— Она нахамила Гретхен, — спокойно ответила Алафер, — она сказала, что ее задница выглядит как два арбуза.

Мы сидели у себя в гостиной. За окном мокрая улица сверкала глазировкой из лужиц желтого цвета, отражающих висящие над ней фонари. Над заливом беззвучно полыхнула ветвистая молния.

— Это была ее драка, а не твоя. Зачем лезть? — спросил я.

— Потому что я сомневаюсь, что у нее когда-либо был настоящий друг или кто-то, кому было бы не наплевать, что с ней произойдет.

— Варина Лебуф может подать на вас заявление в полицию в связи с нанесением телесных повреждений.

— Она не сделает этого.

— И почему?

— Лодка с рыбой-пилой на носу. Она путается с людьми, похитившими и убившими сестренку Ти Джоли.

— У нас нет доказательств.

Я думал, что дочь начнет спорить, но Алафер молчала.

— Дэйв, я поступила глупо. Теперь Варина точно знает, что это Клет забрал карты памяти из ее камер.

— Клет их уничтожил.

— Но она не может быть в этом уверена. А что, если на записи есть кто-то, о ком она предпочла бы умолчать?

— Не беспокойся об этом. Ты сделала все, что могла. Завтра будет завтра, — ответил я.

— Я думаю, что подала Гретхен плохой пример сегодня. Она постоянно говорила мне, что хочет разобраться с Вариной Лебуф так, как это сделала бы я. А я дала Варине по морде.

— Я горжусь тобой.

— Да ну?

— Конечно. Я всегда горжусь тобой, Альф.

— Ты же говорил, что не будешь меня больше так называть.

— Извини.

— Ты можешь звать меня так, как хочешь, — ответила она.

Я не шутил, когда сказал, что Алафер надо было бы работать в правоохранительной отрасли. В начале ее последнего семестра в Стэнфорде профессоры освободили ее от занятий и зачли работу клерком в Девятом окружном суде Сиэтла. Судья, с которым она работала, был известным юристом, в свое время он был назначен на эту должность еще президентом Картером. У Алафер была возможность поработать клерком и в Верховном суде Соединенных Штатов, но ее вечно сующий нос в чужие дела отец не хотел, чтобы она уезжала в Вашингтон. В любом случае ее карьера в департаменте юстиции была практически гарантирована. Вместо этого моя приемная дочь решила вернуться в Новую Иберию и писать романы.

Ее первой книгой стал криминальный роман, действие которого разворачивалось в Портленде, где она училась в колледже. Быть может, благодаря ее преддипломной степени в области криминалистики, она обладала экстраординарным пониманием анормального поведения. Интернетом она также пользовалась так, как мне никогда и не снилось.

Когда она включила свой компьютер во вторник утром, ее новостной уведомитель в «Гугле» направил ей четыре сообщения.

— Дэйв, тебе лучше на это взглянуть, — позвала меня Алафер из своей комнаты.

Новости пришли от небольшой новостной компании с базой на Среднем Западе. Мужчина, которому принадлежал ряд зернохранилищ вдоль железной дороги в Канзасе и Небраске, неожиданно скончался, и оставил своим наследникам эклектичную коллекцию произведений искусства от набросков Пикассо, выполненных во времена Синего периода, до претенциозного барахла, вероятно, купленного зерновым магнатом в авангардных салонах Парижа и Рима. Наследники передали всю коллекцию в дар одному из университетов, включая три картины кисти Модильяни. По крайней мере, так все думали. Но куратор музея искусств университета заявил, что эти полотна не только подделки, но, вероятно, являются частью мошеннической схемы, словно дамоклов меч, висящей над частными коллекционерами последние несколько десятилетий.

Принцип этой мошеннической схемы не отличался от других, проверенных временем. Мошенники выискивали жертву, которая либо сама хотела получить что-то даром или почти даром, либо играла не по правилам. Частному коллекционеру сообщалось, что картины Модильяни были украдены и их можно было приобрести за половину реальной стоимости. При этом коллекционеру говорили, что при покупке он не совершал никакого преступления, потому что музей или частная коллекция, откуда были украдены полотна, косвенно обманывала либо самого художника, либо членов его ближнего круга, которые были бедны и, вероятно, продали картины за бесценок.

Схема работала, поскольку картины Модильяни находились в широком доступе, причем многими из них сам художник или его любовница оплачивали счета за проживание в гостиницах и питание, и их было сравнительно несложно подделать — труднее было определить их подлинность.

— Я думаю, это та самая связь между Биксом Голайтли и Пьером Дюпре, заметила Алафер, — не исключено, что Голайтли торговал подделками Дюпре как крадеными полотнами мастеров. В картинах Пьера заметно влияние Модильяни. Помнишь, ты видел фотографию картины обнаженной женщины на софе работы Пьера? Ты сказал, что обнаженная девушка — Ти Джоли, а я еще спорила с тобой, заявив, что полотно типовое и смахивает на работы Гогена. Картина с Ти Джоли была похожа на знаменитую обнаженную девушку Модильяни. Вот, смотри.

Алафер кликнула мышкой, выведя на экран картину Модильяни.

— Лебединая шея, удлиненные глаза, зачесанные волосы, жеманный рот, теплота кожи — все это можно увидеть и на картинах Пьера. Дюпре совсем не плохой имитатор. Но я уверена, что он жаден и завистлив. Не так давно картину Модильяни продали на аукционе «Сотбис» почти за семьдесят миллионов.

— Думаю, ты права, — согласился я, — Клет вломился в квартиру Голайтли той ночью, когда он был убит, и сказал, что видел доказательства его связи с продажей краденых или поддельных картин. Если задуматься, то это идеальная мошенническая схема. Нужен только покупатель с опилками вместо мозгов и большими бабками на счету. Даже если покупатель поймет, что его кинули, он не может вызвать полицейских, не признавшись в том, что он думал, что покупает краденые картины, а не поддельные.

— И что ты собираешься делать? — спросила она.

— Позвоню сегодня в ФБР в Бэтон-Руж, но с ними обычно мало что получается.

— Почему?

— Мы с Клетом не считаемся надежными источниками.

— Да пошли они в задницу, — фыркнула Алафер.

— Давай-ка не выражайся, хотя бы в доме.

— А во дворе, значит, можно? Или, скажем, на тротуаре? — язвительно спросила дочь, провоцируя меня, но я прислушался к своему внутреннему голосу и решил закрыть эту тему.

— Можешь пообещать мне кое-что насчет Варины? — спросил я.

— Держаться от нее подальше?

— Не только. Ты должна понимать не только то, что она за человек. И ее отец. И Алексис с Пьером Дюпре. Ты должна осознавать, что представляют все эти люди.

— В смысле?

— Они работают на кого-то еще. На кого-то гораздо сильнее и опаснее их самих.

— Почему ты так думаешь?

— Мы здесь пешки, а не игроки. Всем, что здесь происходит, руководят люди извне или продажные политики. Конечно, подобный вывод не может не вгонять в депрессию. Но это реальность. Мы — подножный корм для любого с толстой чековой книжкой.

Риторика — никчемная штука, пользы от нее как от сита с водой посреди пустыни. Когда я был еще мальчишкой и играл питчером в Американской бейсбольной лиге в 50-е годы, один кэтчер из старой Евангелистской лиги дал мне совет, который я помню до сих пор, хотя и не могу рекомендовать его всем. Жестче и грубее, чем Евангелистская лига, наверное, не бывает. На поле временами паслись коровы, а в прожекторах освещения осталось так мало рабочих ламп, что полевые игроки временами не могли найти мяч в траве. Игроки курили на скамейках запасных, бросались вазелиновыми шариками и плевали себе под ноги жевательным табаком, а позже крутили битами перед питчерами, как вертолетными лопастями. Они дрались на кулаках с арбитрами и друг с другом, являлись на игры с похмелья и частенько оттягивались в знаменитом борделе «У Маргариты» в Опелусасе, соревнуясь по количеству подходов. Мой друг, питчер из Новой Иберии, был предельно прост. Он дал мне такой совет: «Всегда прячь мяч в перчатке или за ногой. Никогда не позволяй отбивающему видеть свои пальцы на швах мяча. Если чувствуешь, что дом не пробить, брось мяч отбивающему в промежность, пусть почувствует, что такое обрезание без наркоза. Затем кинь режущий мимо дома. Он ударит по нему, чтобы не показаться трусом, но не попадет. Затем брось чендж-апом, ведь он будет ждать хитер. Если же он начет выделываться и трясти битой в твоем направлении, не обращай внимания. Просто добей его форкболлом».

Вопрос в том, где и когда бросать форкболл. Тем утром в офисе я увидел рекламу евангелистского концерта в Каджун-доум в Лафайетте. Гвоздем программы был не кто иной, как Амиде Бруссар, священник, которого я видел выходящим из дома Дюпре через боковую дверь.

Где-то в начале 70-х годов религиозные движения пятидесятников и фундаменталистов почувствовали второе дыхание и начали быстро расти в южной Луизиане. Этому феномену, вероятно, есть множество объяснений, но основные причины достаточно просты — это влияние телевизионной религии, где элемент развлечения был не слабее теологии как таковой, и упадок франко-акадийской культуры, в которой выросло мое поколение. В 50-х годах судопроизводство все еще велось от руки на формальном французском языке, каджунский французский был языком общения практически во всех сельских регионах округа, а в таких городах, как Лафайетт и Новая Иберия примерно для половины населения французский вообще был родным языком. Но в 60-е годы каджунским детям запрещали говорить по-французски в школах, и язык, принесенный Эванжелиной из Новой Шотландии в 1755 году, пришел в упадок и стал ассоциироваться с невежеством, неудачей и бедностью. Рыбаки южной Луизианы стали стыдиться своего происхождения и самих себя.

Мой опыт говорит, что, когда люди боятся и не понимают исторических изменений, происходящих вокруг них, они начинают искать магию и высшую силу, которые позволили бы им решить все проблемы. Они хотят шаманов, говорящих на языках, пусть даже на арамейском, языке иудеев. Они хотят видеть, как хромые, слепые и смертельно больные люди исцеляются на сцене. Они хотят, чтобы святой дух спускался через крышу актового зала и зажигал их души. И они хотят проповедника, способного играть на пианино как Джерри Ли Льюис, но при этом петь евангельские песни, написанные ангелами. Кровь Христа, святая вода и гипнотическое пустословие провидцев слились воедино в религии, не имеющей названия и не признающей стен, в вере, которую люди несут как горящий меч, заставляющий врагов съеживаться от страха.

В этой церкви есть входная плата, но, несмотря на широко распространенное мнение, она вовсе не всегда взимается деньгами. Той ночью Клет Персел и я отправились в Каджун-доум и слились с толпой у главного входа. Почти все места были заняты. Освещение создавало радужное сияние над толпой, которая гудела, как огромный пчелиный рой. Когда Амиде Бруссар поднялся на сцену, толпа словно выпустила электрический разряд. Люди хлопали в ладоши, топали ногами и смеялись как дети, словно старый друг вернулся с радостными новостями.

Надо отдать ему должное — Амиде был блестящим оратором. Каждое его предложение било наповал. Его дикция и голос были такими мелодичными, словно они принадлежали Уокеру Перси или Роберту Пенну Варрену. Он заставлял людей смеяться. Затем, безо всяких признаков смены передач, он начал говорить о сатане и Апокалипсисе Иоанна Богослова. Он рассказывал о жертве Христа, о бичевании и терновом венце, о гвоздях, пронизывающих его руки и ноги. Я чувствовал, как растет напряжение толпы. Бруссар мастерски внушал этим людям чувство страха, волнения и сомнения в самих себе. Когда напряжение собравшихся достигло пика, когда люди крепко обхватывали себя за грудь руками и дышали ртом, как будто у них заканчивался кислород, он поднял руки и молвил:

— Но его мучения освободили нас. Наши грехи оплачены, как если бы вы оплатили страховку вашего друга, как если бы вы оплатили его юридические и больничные счета. Ваш друг может заявить всему миру: «У меня больше нет долгов, потому что они уже оплачены». Вот что Иисус сделал для вас.

Изменения в аудитории произошли мгновенно, словно кто-то включил огромный вентилятор и прохладный бриз освежил лица собравшихся. В эту минуту я думал, что он начнет исцелять калек и смертельно больных, что не так уж и сложно провернуть в контролируемой среде. Но Амиде был гораздо умнее и дальновиднее, чем его коллеги по цеху. Вместо того чтобы заявить о своей способности исцелять или о том, что Бог через него врачует страждущих, он поведал собравшимся, что эта власть принадлежит им и что все, что им нужно было сделать — это протянуть руку и взять эту силу.

— Вы не ослышались! — прокричал он в микрофон, его серебристые волосы и высокий лоб блестели, а глубоко посаженные бирюзовые глаза ярко сияли на поношенном лице. — Вы не потратите на это ни гроша! Вам не нужно давать клятву верности или вступать в ряды прихожан церкви. Вы уже все сказали тем, что присутствуете здесь. Сила святого духа находится в вас. Она с вами, где бы вы ни были, и с каждым днем она становится сильнее. Теперь вы состоите в особенной группе. Не нужно больше ничего делать. Если завтра же ваша жизнь не изменится, придите и скажите мне об этом. И знаете что? Я говорил так уже десять тысяч раз, и этого так ни разу и не произошло. А знаете почему? Потому что, если вы спасены, никто и никогда не сможет отнять у вас это спасение.

Я никогда не видел, чтобы местная аудитория столь долго и столь энергично рукоплескала кому-то, кроме Амиде Бруссара.

Клет отправился в туалет и присоединился ко мне уже в вестибюле. Он не снимал солнцезащитных очков и был одет в ситцевый костюм, панаму и тропическую рубашку с воротником поверх пиджака, отдаленно напоминая колониста на улицах Сайгона.

— Один мужик в сортире обмолвился насчет большой вечеринки в честь Бруссара в местечке на реке Вермилион. Что будем делать?

— Поехали.

— И что ты обо всем этом думаешь, кореш? — спросил он.

— Думаю, что он бы, наверное, самому дьяволу сковородку впарил, — ответил я.

— Но и на плохого парня он не слишком-то похож. Слыхал я и похуже.

— Он скользкий торгаш. Он умнее и хитрее большинства других коммерсантов, но он мошенник, так же, как и Варина Лебуф и семейка Дюпре.

Клет уже знал о связи между Вариной Лебуф и лодкой Крис-Крафт с рисунком рыбы-пилы на носу, и я видел, как изменилось выражение его лица при упоминании ее имени. Я положил руку ему на плечо, и мы отправились к выходу.

— Выбрось ее из головы, — буркнул я.

— Уже выбросил.

— Врешь. Когда переспишь с женщиной, всегда такое впечатление, что ты уже на ней женат. Клетус, ты — не парень на одну ночь.

— Может, тебе об этом всей долбаной аудитории доложить?

— Эй, потише вы там, — сказал мужчина, идущий впереди нас.

Клет неуверенно поднял глаза.

— Ох, простите, вы это мне? Первая поправка к конституции на нас не распространяется только потому, что ты так решил? Ты это пытаешься мне сказать?

Мужчина был размером не меньше Клета, но моложе, его уши напоминали ручки кувшина, а лицо — вареную ветчину. Один из тех типов, которые всегда потеют, но при этом никогда не снимают пиджак.

— Да кто вы такие, парни?

— Копы, а это значит, отвали, придурок, — бросил Клет.

Я крепко держал Персела за предплечье, пока толпа не отделила нас от мужчины. Рука моего приятеля на ощупь напоминала пожарный шланг под давлением, гудящий от скрытой в нем энергии.

— Да что с тобой такое? — спросил я.

— Помнишь, как мы патрулировали Первый район? Это было самое счастливое время моей жизни.

— Это всего первый тайм, — ответил я, — далеко еще не добавочное время.

— Угу, блажен, кто верует, — буркнул он, — мне нужно выпить.

Он достал из кармана фляжку, открутил крышку и наполовину опустошил ее на пути к машине.

Вечеринка проходила в великолепной дубовой роще, украшенной нитями белых огней на фоне ярко освещенного особняка, принадлежащего одному нефтянику из Миссисипи. Хотя при этих хоромах был даже бассейн на заднем дворе и, вероятно, он обошелся в целое состояние, на деле дом представлял собой архитектурный кошмар, эдакий памятник вульгарности и безвкусице. Колонны, сделанные из бетона, пучились посередине, словно диснеевские гномы; кирпичная кладка почему-то ровно блестела, словно сайдинг из ламината, равномерно раскатанный и приклеенный к шлакоблочным стенам. Окна под потолок, самый узнаваемый элемент домов Луизианы, были закованы в неработающие ставни, выкрашенные в светло-зеленый цвет и прикрученные болтами прямо к кирпичу, словно почтовые марки. Веранда представляла собой голую бетонную площадку, кишащую огненными муравьями, просевшую и потрескавшуюся посередине. Сквозь окна виднелись разноцветные комнаты с висящими на стенах коврами и мебелью, словно нарисованной углем на стенах этим утром.

Все пять акров газона перед особняком были заставлены автомобилями, стоявшими ряд за рядом пикапами с удлиненной кабиной и самыми большими внедорожниками из всех, что можно было только найти в продаже. Гостей переполняла радость, сердечность, любопытство и вуайеризм людей, только что обретших свое спасение, причем благосостояние и эксплуатация земных ресурсов тоже были частью уравнения.

Столы ломились под блюдами разноцветного риса, этуффе, жареных раков и вареных креветок. Чернокожие официанты в белых пиджаках срезали ломтики мяса с висевшего на вертеле кабана, разделывали жареных индеек и подавали ростбиф и копченую ветчину, плавающие в ананасовых кольцах и подливке с виски. В ведрах со льдом покоились пивные бочонки, а для тех, кто желал шампанского или коктейлей, тут же на трех столах расположился бар. Легкий бриз со стороны реки, шелест мха на деревьях, аромат мяса и шипение его сока, капавшего в открытый огонь — разве может быть ночь идеальнее этой? Даже официантки-вьетнамки, казалось, служили лишь еще одним доказательством богатства Новой американской империи, предлагающей убежище смятенным и угнетенным.

Мы заняли место на скамейке под раскидистым дубом, и Клет направился прямиком к столикам с выпивкой, вернувшись с «Джеком» со льдом и разливным «Будвайзером» с пенными боками, нависавшими над краями красного пластикового стакана, словно бока самого Клета у него над ремнем.

— Угадай, с кем я только что столкнулся в очереди! С тем парнем, что перешел нам дорогу в вестибюле. Он сказал, что не знал, что мы из полиции, и извинился за то, что пристал к нам. Как тебе это?

— Как мне что?

— Как только эти чудики решат, что ты с ними заодно, они готовы целовать тебе зад.

В паре метров от нас стояли люди, поедающие что-то с бумажных тарелок. Они мельком взглянули на нас.

— Простите, — сказал Клет, — у меня врожденный словесный понос.

Некоторые из них добродушно усмехнулись и вернулись к своей трапезе. Мой приятель отпил из стакана и салфеткой стер пену со рта.

— Я знаю, что ты заботишься обо мне, папочка, но все в ажуре, — сказал он.

— Пожалуй, единственный, кто о тебе не заботится, так это ты сам.

— А откуда все эти вьетнамские девчонки?

— Многих из них Катрина выдула из Нового Орлеана.

— Ты когда-нибудь думал о том, чтобы вернуться во Вьетнам?

— Я думаю об этом почти каждую ночь.

— Джон Маккейн вернулся. Многие вернулись. Знаешь, чтобы типа примириться с самим собой, может, еще и с некоторыми из тех, кому мы делали больно, или с теми, кто в нас стрелял. Слышал, что они сейчас неплохо относятся к американцам.

Я знал, что Клет Персел не думал о примирении. Он думал о безвозвратности утраты и о евроазиатской девушке, которая когда-то жила в сампане на краю Южно-Китайского моря, чьи волосы развевались, словно черные чернила, стекающие с ее плеч, когда она заходила в воду и протягивала ему руку.

— Может, это не такая уж и плохая идея, — сказал я.

— Ты бы со мной поехал?

— Ну, если хочешь.

— Ты веришь в то, что духи еще некоторое время находятся здесь? Что они не сразу отправляются туда, куда должны идти?

Я не ответил ему. Я даже не был уверен в том, что Клет говорил именно со мной.

— Мою девушку там звали Майли. Я тебе о ней уже рассказывал, да? — спросил он.

— Клет, должно быть, она была замечательной женщиной.

— Если бы я держался от нее подальше, она была бы еще жива. Иногда хочется найти тех парней, что сделали это, и взорвать их со всеми потрохами. Иногда хочется сесть с ними и объяснить, что же они наделали, что они наказали милую невинную девушку из-за парня из Нового Орлеана, который не многим отличался от них самих. Мы думали, что воюем за свою страну, как и они думали, что воюют за свою. Вот что я бы им сказал. Я бы встретился с их семьями и повторил бы все опять, слово в слово. Я хотел бы, чтобы они знали, что и мы не можем забыть войну. Мы все еще несем эту ношу, хотя прошло уже сорок лет.

Он поболтал виски со льдом, затем осушил стакан и разжевал лед между зубами. Его щеки горели, словно красные персики, глаза подернулись дымкой алкогольного человеколюбия, что всегда указывало на непредсказуемые метаболические изменения, происходящие в его системе.

— А вот и Амиде Бруссар. Посмотри на того чувака, что сидит рядом с ним, — вдруг сказал он.

Я всматривался в толпу, но со своего места никак не мог увидеть столик Бруссара.

— Гретхен сказала, что видела Варину на борту «Крис-Крафта» с альбиносом. Не знаю, можно ли назвать этого парня альбиносом, — проговорил Клет. — Его лицо похоже на кусок белой резины, который кто-то пришил к черепу. Думаешь, это он?

Я взял сэндвич с барбекю с подноса у официанта и встал, чтобы видеть столик Бруссара. Я старательно запеленал сэндвич в салфетку и принялся его поглощать, пытаясь ничем не выдать свой интерес к преподобному, при этом наблюдая за ним и его приятелем. Как сотрудник полиции, я за многие годы научился тому, что, наблюдая, можно узнать гораздо больше, чем если бы ты слушал весь разговор от начала и до конца. Почему? Потому что все преступники лгут. Это факт. Все социопаты лгут — причем постоянно. Это тоже факт. От них правду можно узнать либо из того, о чем они не говорят, или же из того, что говорят вам их глаза и руки. Неморгающий взгляд, как правило, указывает на обман. Падение тона голоса и моргание сразу после отказа что-либо признать указывает на то, что вы начинаете закручивать гайки. Уклонение от ответа, признание вещей как нечто само собой разумеющееся и полуправда указывают на то, что вы имеете дело с искусным лжецом, чья методика заключается в том, чтобы вымотать вас. Отчасти напоминает бейсбол. Вам приходилось иметь дело с подающим-левшой, который не брился три дня и выглядит так, как будто жена только что выгнала его из дома? Либо учитесь читать между строк, либо он вам мячом снесет башку.

А что, если приходится наблюдать за таким человеком, как Амиде Бруссар, причем из-за расстояния вы не можете слышать его лживые речи? На чем его поймать? Нужно игнорировать его керамическую улыбку, натруженные руки фермера и коротко подстриженные седые волосы патриарха-первопроходца. Нужно наблюдать за его глазами, за тем, куда он смотрит. Ему принесли ужин прямиком с кухни, а не со столов для гостей. Чернокожий официант, подавший ему стейк, единственный из всего обслуживающего персонала носил санитарные резиновые перчатки. Когда он поставил перед Бруссаром блюдо, тот не сказал ни слова благодарности, не выказал ни малейшей признательности; он ни на мгновение не прервал разговор с человеком с сюрреалистическим лицом, которое, казалось, может жить лишь в неприятных снах.

Я бросил остатки сэндвича в мусорное ведро и направился к столику Бруссара. Девушка-вьетнамка наполнила его стакан водой и убрала со стола грязные тарелки. Я четко видел его взгляд, сначала скользнувший по ложбинке между ее грудей, когда она наклонилась к нему, и затем застывший на ее удаляющихся от него бедрах. Его вставные зубы, казалось, были прочнее стали.

— Думаешь, у нашего приятеля грязные мыслишки? — спросил Клет.

На пути к столу Бруссара к нам присоединился мужчина, с которым мы столкнулись в вестибюле.

— Мужики, вы собираетесь побеседовать с преподобным Амиде? — спросил он.

— План такой, — ответил Клет.

— Пойдемте, я его знаю. Мы с ним и Ламонтом Вулси как-то на рыбалку ездили. Так Ламонт столько на себя одежды от комаров нацепил, что выглядел как в костюме химической защиты.

— Вулси это парень с латексной кожей? — спросил Клет.

— Я бы это так не называл, — ответил мужчина. Он посмотрел на меня и протянул руку. Рука была жесткой и твердой, как кирпич.

— Я Бобби Джо Гидри.

— Как поживаешь, Бобби Джо? — ответил я.

— Я бухал пятнадцать лет. Пока не встретил Амиде полгода назад. И вот, за шесть месяцев ни одной рюмки.

— Это замечательно. Мой друг уже знаком с преподобным, а я нет. Может, ты представишь меня? — спросил я.

Мы с Клетом пожали руку Бруссару, но я не думаю, что он видел или слышал нас. Он так и не прекратил жевать свой салат и не оторвал взгляда от официантки. Клет, я и Бобби Джо Гидри пододвинули складные стулья поближе к его столу и сели среди людей, у которых, похоже, не было ничего общего, кроме веры в Амиде Бруссара, человека, знающего волю Божью и то, что нужно их стране.

— У вас коллекция самых больших внедорожников из всех, что я видел, — заметил Клет. Он уже почти прикончил второй стакан виски со, льдом, отпивая из него в промежутках между предложениями. — А на чем вы ездите?

— Старый добрый «Шевроле Субурбан», туда девять человек помещается, — ответил Бруссар.

Официантка поставила рядом с тарелкой Бруссара бутылку кетчупа и соуса для мяса. Он нежно прикоснулся к ее руке, смотря ей в лицо светлым взглядом.

— Милочка, отнеси стейк обратно на кухню. Он все еще красный посередине.

— Да, сэр. Простите, пожалуйста. Через минуту вернусь с полностью прожаренным, преподобный Амиде, — ответила она.

— Умница. И устрой-ка этому повару нагоняй, пока ты там, — посоветовал священник. Он проводил ее взглядом, но в этот раз не позволил взгляду упасть ниже талии. — Прекрасная девушка.

— Как вы думаете, мы этим кочевникам с тюрбанами на головах достаточно всыпали, чтобы нефть и дальше лилась рекой? — выпалил Клет.

«Клет, прошу тебя, не облажайся», — подумал я.

— Что там насчет тюрбанов? — спросил Бруссар.

— Я говорю о цене бензина. Этот «Субурбан», наверное, бензин как паровоз жрет, — ответил Клет.

Я попытался вмешаться в разговор, прежде чем Персел окончательно все испортит.

— Мне кажется, я вас знаю, — сказал я Ламонту Вулси, — вы друг Варины Лебуф.

Его глаза напомнили мне плавающие в молоке темно-синие мраморные шарики, его рот смахивал на утиный клюв, нос блестел от пота, даже несмотря на то, что вечерний воздух был прохладен и становился холоднее с каждой минутой. Я никогда раньше не видел человека с таким странным цветом кожи, с такой причудливой комбинацией необычных черт лица или с глазами, полными столь глубокой, почти фиолетовой синевы, но начисто лишенными нравственного света.

— Да, мне известна мисс Лебуф. Но вот не помню, чтобы видел вас в ее компании, — ответил он. Судя по акценту, он был из Каролины или Тайдвотер — он по-особенному произносил звук «р». Похоже, слово «известна» для описания своих отношений с дамой его полностью устраивало.

— Думаю, она была у вас на лодке, той самой, с рыбой-пилой на носу, — ответил я.

Его холодный синий взгляд остановился на моих глазах:

— Что-то не припомню.

«Это твой шанс», — подсказал мне внутренний голос.

— Разве это не вы живете где-то на острове?

— Жил. Я вырос на морских островах штата Джорджия.

— Никогда не слышали о парне по имени Чад Патин? Он как-то пытался меня пристрелить.

— Откуда же мне знать подобных людей? — переспросил Вулси.

— У этого Патина были не все дома. Он как-то рассказал мне сумасшедшую историю о средневековом инструменте под названием «железная дева». Говорил, что это на каком-то острове. Работает как соковыжималка для винограда, но вместо ягод в нее засовывают людей.

Голова Вулси крутанулась на плечах, как будто он сканировал толпу. Его руки лежали на скатерти, круглые и бледные, словно шарики из теста, грудь надулась, как у павлина.

— Кто вы такие?

— Меня зовут Дэйв Робишо, я следователь из убойного отдела округа Иберия.

Вулси потеребил золотой крест, висящий на груди. Его взгляд снова столкнулся с моим.

— Я думаю, что вы и ваш друг выпили лишнего.

— Я не пью, — возразил я.

Он вытянул ноги перед собой, хрустнув коленными суставами, и улыбнулся.

— Так, может, стоит начать? Рюмашка-другая дает прекрасное оправдание говорить все, что душе угодно. А потом можно просто извиниться, и делу конец.

— Как-то не приходило на ум. Значит, «железные девы» — не ваша специализация?

Он почесал спину и водрузил на нос почти непроницаемые черные солнечные очки.

— Нет, как-то в последнее время не доводилось мне встречаться с девами, ни с железными, ни с какими другими.

— А как насчет девчонки по имени Блу Мелтон?

— Кого?

— Ее похитили на вашей лодке.

— Лодка, которую вы описываете, мне не принадлежит, и я не имею ни малейшего представления, о чем вы говорите, мистер Робишо.

— А как насчет самолета-амфибии, на котором вы были? Всегда хотелось на подобном прокатиться.

— Этот разговор окончен, — отрезал Вулси.

Девушка-вьетнамка поставила стейк перед Бруссаром, мясо было настолько горячим, что еще шкворчало в подливке.

— Повар приносит свои извинения и надеется, что теперь вам понравится, — вымолвила она.

— Позже отведи-ка меня на кухню, хочу с ним познакомиться, — ответил Бруссар, — не хочу, чтобы он покинул нас с обидой на душе.

— Ну просто белый господин, — вставил Клет.

— Ваши насмешки неуместны, сэр, — ответил преподобный, — я лишь пытался объяснить этой девчушке, что просто дразнил ее, когда говорил о том, чтобы устроить нагоняй повару.

— Так я об этом и говорю. Нужно совершать побольше таких добрых поступков, особенно в отношении вьетнамцев, — заявил Клет, разжевывая лед и подняв указательный палец для убедительности. — Я во Вьетнаме много чего повидал. Как с заключенных кожу сдирают, как ночью в деревнях перерезают людям горло и потом красят их лица в желтый цвет. Знаете, такое вот тяжелое дерьмо, о чем папики дома слышать не хотят. Знавал одного пулеметчика на вертолете, который не мог дождаться возвращения в зону свободного огня. Кто-то спросил его, как он умудрился убить столько женщин и детей, а он ответил: «да проще простого, они не так быстро бегают». Вы когда-нибудь задумываетесь о подобном, заправляя свой «Субурбан» на бензоколонке?

Разговор за столом замедлился и затих. Амиде поднял руку и жестом подозвал охрану, словно хватая воздух руками.

— Охрану позвал? — сказал напоследок Клет. — Знаешь, что, преподобный, я прослежу за той вьетнамской девочкой, и если обнаружу отпечаток хотя бы одного твоего пальца на ней, ты получишь такую рекламу, которая тебе никогда не снилась.

— Это какое-то недоразумение. Давайте просто успокоимся, — вмешался Бобби Джо Гидри.

— Не вмешивайся, — ответил Вулси.

— Я думал, мы тут все члены одной церкви. Что тут происходит? — пролепетал Бобби Джо, пытаясь улыбнуться.

— Уведите этих людей, — приказал Вулси трем охранникам, подбежавшим к столу.

Я встал и услышал, как Клет поднимается со стула рядом со мной, толкнув стол со стоящими на нем стаканами. Мне даже не нужно было смотреть на него, я знал, о чем он думает и что планирует. Три охранника посвятили все свое внимание Клету и даже не смотрели на меня.

— Мы уходим, — сказал я Вулси, — но вы нас будете очень часто видеть. У вас обоих рыло в дерьме. Я видел тело Блу Мелтон после того, как патологоанатом разморозил и разобрал его на части. Как вы могли сделать такое с семнадцатилетней девчонкой и не застрелиться после этого?

Наступило странное и неожиданное для меня молчание. Ни тот, ни другой не смотрели на меня и не произнесли ни слова. Они сложились и замкнулись, как меха аккордеона. Клет и я направились к «Кадиллаку», ветер шуршал в ветвях деревьев. Я услышал шаги за своей спиной и решил, что охранники решили набрать себе очки в глазах Бруссара или повысить свои ставки, проводив нас до машины. Я обернулся и передо мной предстал Бобби Джо Гидри.

— Не нравится мне то, что там только что произошло, — начал он.

— Да ну? — ответил Клет.

— Вы кажетесь нормальными парнями. Не нужно им было так с вами обходиться. Я был связистом во время «Бури в пустыне». Я знаю, что творилось на том шоссе, когда наши самолеты накрыли весь тот поток. Сами знаете, СМИ назвали это «Шоссе смерти». Некоторые из тех людей, вероятно, были гражданскими. Целые семьи. Я все видел. Такое не хочется вспоминать.

— Бобби Джо, ты ходил на группы анонимных алкоголиков? — спросил я.

— После встречи с Амиде я не видел в этом надобности.

— Я хожу на их собрания в Соломон Хаус, в Новой Иберии. Приезжай как-нибудь, увидимся.

— Мне сейчас важнее работу найти.

— Знаешь, что? — сказал я. Я достал визитку из бумажника и написал номер на оборотной стороне. — У нас есть вакансия оператора службы «911». Может, тебе стоит попробовать.

— Зачем ты это делаешь?

— Ты мне кажешься нормальным парнем, без дешевых заморочек, — ответил я.

— Ты говоришь с близняшками Боббси[21] из убойного отдела, — вставил Клет.

— Это еще что за хрень?

— Пообщаешься с нами — узнаешь, — буркнул в ответ Клет.

— Амиде реально меня надул, а? — спросил Бобби Джо.

— С чего бы, — ответил я.

— Он не просит у людей денег. А это значит, что кто-то другой оплачивает шоу. Ведь это понятно любому дураку, — ответил он.

Нам с Клетом оставалось лишь переглянуться.

Глава 19

В 8:05 на следующее утро в моем офисе раздался звонок от Клета.

— Кто-то обошел мою сигнализацию, вскрыл сейф и разграбил офис, — сообщил он.

— Когда?

— Сигнализация отключилась в два семнадцать утра. Сейф взламывал профи. Окна были заклеены черными виниловыми мусорными мешками. Все полки, все ящики пусты, кресло разрезано, крышку сливного бачка и ту сняли и бросили в унитаз. Хочешь еще кое-что услышать?

— Кто был на тех пленках с Вариной?

— Я тебе уже говорил. Пара адвокатишек и нефтяников, жаждущих потрахаться. Никакого криминала.

— Нет, ты говорил, что были и еще люди, кого ты не знал. Об этих парнях ты что помнишь?

— Только их голые задницы.

— Что еще?

— У одного был британский акцент.

— Почему ты раньше об этом не говорил?

— Кому какое дело до акцента?

Я лихорадочно соображал:

— Ты ничего не сохранил на жестком диске? У тебя нет какой-нибудь системы автоматического резервного копирования?

— Нет, я же тебе говорил, я сжег карты памяти, даже окна открыл, чтобы духу их не осталось. Надо было следовать твоему совету и вообще их не просматривать.

— Я отправлю к тебе в офис пару криминалистов. Ничего там не трогай.

— Мне нужна копия отчета для страховой компании. Но забудь про отпечатки пальцев, эти ребята профессионалы.

— Варина, случаем, не упоминала какого-нибудь британца?

— Для особо одаренных, Дэйв, напоминаю: когда ты с Вариной, ты — единственный человек, о ком она говорит, при этом глядя тебе прямо в глаза. Секунд через десять твой флагшток уже парит в небе и готов к райским кущам.

— Все-таки ты запал на нее.

— Нет. С того момента, как я ее встретил, за редким исключением, у меня все встало с ног на голову. Дэйв, мы должны достать этих ублюдков. Все началось с Алексиса Дюпре и Бикса Голайтли. Нам нужно вернуться к началу истории и прищучить этого старика. Ты меня слышишь? Старикан, скорее всего, военный преступник, замешанный в массовых убийствах. Почему мы позволяем ему так с нами поступать?

— Я отправляю к тебе криминалистов, — ответил я.

— Меня здесь не будет. Гретхен все им покажет.

— А ты куда?

— Пока не знаю. Ты Ламонта Вулси еще не пробил?

— Нет, не было времени.

— И не нужно. Я звонил одному знакомому в национальный уголовный информационный центр. В системе никакого Ламонта Вулси нет. То есть вообще нигде нет. Он не существует. До связи.

— Что ты задумал?

— Да я сам пока не знаю, а тебе и подавно сказать нечего. У Алексиса Дюпре в походном альбоме локоны волос. Может быть, в округе Святой Марии живет второй Джон Уэйн Гейси?[22] Тебе это на ум не приходило? — ответил Клет.

Мой друг был прав. Как такой человек, как Алексис Дюпре, оказался среди нас? В «Гугле» я смог узнать только то, что он живет в Соединенных Штатах с 1957 года, натурализовался спустя 10 лет. Действительно ли он работал и на британскую, и на американскую разведку? Были ли в живых еще люди, способные подтвердить, что он был членом французского подполья? Статьи в интернете, казалось, повторяли друг друга, и единственным их источником был сам Дюпре.

После обеда я позвонил другу в ФБР, знакомому в Службе иммиграции и натурализации и еще одному приятелю, чье пьянство стоило ему карьеры в ЦРУ. Из всех троих наиболее полезным оказался именно выпивоха.

— Не исключено, что твой источник говорит правду, — заявил он.

— Правду о чем? — спросил я.

— О работе на «МИ-6» и на одну из наших разведывательных служб.

— Может быть, он никогда и не был узником Равенсбрюка, — ответил я, — а служил там охранником. Я просто не знаю, во что верить.

— После войны мы предоставили гражданство ученым, которые строили ракеты «Фау-1» и «Фау-2», помогая Гитлеру убивать сотни гражданских в Лондоне. В 50-е годы любой европеец, настроенный против коммунистов, получал практически зеленый коридор от Службы иммиграции и натурализации. В итоге мы предоставили тихую гавань куче ублюдков. Что бы ты ни делал, скорее всего, ты никогда не узнаешь, кто этот старикан на самом деле.

— Но кто-то должен знать, кто он такой, — ответил я.

— Дэйв, ты не понимаешь. Этот мужик тот, кем его считают другие. Все, что ты на него накопаешь — плоды чьего-то литературного вымысла. Ты же почитатель Джорджа Оруэлла. Помнишь, что он говорил об истории? Она закончилась в 1936 году. Если не хочешь снова забухать, лучше оставь это дерьмо в покое.

Это было вовсе не то, что я надеялся услышать. Я пытался списать его слова на цинизм агента ЦРУ, который в свое время помог привести к власти диктатора в Чили, снабжал оружием террористов в северном Никарагуа и был связан с людьми, стоявшими за камерами пыток и ответственными за убийства теологов, выступавших за освобождение. К сожалению, те, кто стал свидетелем темной стороны нашей истории, как правило, были и теми, кто помогал в ее низвержении, а потому нам легко сбрасывать их слова со счетов. Иногда я задумывался о том, что их самое большое бремя заключалось в том, что они, в конце концов, понимали, что помогали другим людям красть свои собственные души.

— Мы узнаем, кто он. И мне плевать, сколько времени это потребует, — после недолгого раздумья, озвучил я свое решение.

После долгой паузы мой друг, разрушивший сваю печень, два брака и жизни своих детей, повесил трубку. Закончив работу, я отправился домой, сел в складное кресло у канала и всмотрелся в течение, несущее воды к югу, в сторону Мексиканского залива. Клет сказал, что, быть может, у нас есть свой Джон Уэйн Гейси, живущий неподалеку в комфорте довоенного дома, который мог бы стать сценой для спектакля Теннеси Уильямса. Только вот сравнение хромает. Гейси был серийным убийцей молодых мужчин и мальчиков, чьи тела прятал в стенах и нишах своего жилища. Возможно, Гейси и не был психом, но нет никаких сомнений в том, что он был умственно нездоров. Говорят, что его последними словами, обращенными к одному из охранников, препроводивших его на казнь, были «поцелуй меня в задницу». Алексис Дюпре же был полностью рациональным стариком, ни в коей мере не страдавшим помутнением рассудка, и если он действительно был членом СС, его преступления, вероятно, были гораздо более тяжелыми и многочисленными, чем преступления Гейси. Каждый раз, когда я делал тот или иной вывод на его счет, мне приходилось использовать слово «если». Почему же? Во времена «Гугла» и Акта о свободе информации я не мог найти ни одного неоспоримого факта о его жизни.

Я пытался подумать о том, кем Алексис Дюпре не является. Он утверждает, что был узником Равенсбрюка. Но если он был охранником или младшим офицером в Равенсбрюке, а не заключенным, какой смысл ему рассказывать о лагере, ведь остальные выжившие могут в любой момент опознать его по фотографии? Если Алексис Дюпре был членом СС, он, вероятно, проходил службу в лагере, о котором никогда не упоминал, быть может, его освободили советские войска, и тогда архивы были конфискованы советской разведкой и их не представили войскам союзников. Когда немецкая армия начала разваливаться на востоке, СС бежали на запад, оставляя за собой тысячи тел в товарных вагонах, в железнодорожных депо или в штабелях у крематориев, словно хворост. Они использовали форму обычных армейских частей в надежде сдаться американцам или британцам, а не русским, которые бы их просто расстреляли.

Алексис Дюпре был умным человеком. Не исключено, что он сделал еще один шаг в своем обмане и вытатуировал тюремный номер на левой руке, играя роль выжившего узника и ветерана Французского Сопротивления, состоявшего в основном из коммунистов. Кем бы Дюпре ни был, он точно не придерживался левых взглядов. Быть может, он был информатором. Он точно походил на эгоистичного перебежчика. Был ли он другом знаменитого военного фотографа Роберта Капы? Из всех возможных предположений о прошлом Дюпре я был уверен, что уж это точно ложь. Я был уверен в том, что фотография солдат-республиканцев, сделанная во время штурма Мадрида и подписанная Капой, была лишь очередной фальшивкой семьи Дюпре. Все работы Капы давно опубликованы, включая потерянный ранец с фотографиями, обнаруженный в Мексике в 1990-е годы. К тому же Капа был социалистом, у которого высокомерный представитель элиты вроде Дюпре вызвал бы лишь отвращение.

«А дальше-то что?» — спросил я себя.

Ветви кипариса над моей головой были хрупкими и тонкими, словно паутина в лучах позднего солнца. Вдоль берега среди кувшинок проплывала панцирная щука, прокладывая себе путь напоминающим толстую иглу носом, разрезая поверхность воды лакированным хребтом, своей гибкостью напоминая скорее змею, нежели рыбу. Огромные шестерни разводного моста натужно поднимали его огромный вес в небо на фоне плавящегося горизонта. Порыв ветра пронес по центру канала длинный луч янтарного света, словно победную песнь уходящему дню и приближающейся прохладе ночи, как будто вечерняя пора и смена времени года были столь бесшовной и неотделимой частью жизни, что лишь самые никчемные и упрямые из нас стали бы это отрицать.

Медитации о смерти — дешевый прием, не дающий ни малейшего утешения в борьбе со злом. Зло — это не абстракция, и игнорировать его — значит стать его жертвой. Земля пребывает вовеки, но так же вечны и раковые клетки, которые никогда не спят.

Я задумался о том, что Клет может оказаться прав: на каком-то этапе действительно возникает желание взять старика за яйца. Эти слова заставили меня передернуться. Нельзя давать силы своему врагу, и нельзя позволять ему заставлять других уподобляться себе. Я поднял еловую шишку и попытался забросить ее в середину потока, словно этот жест не только позволил мне отвлечься от мыслей, но и освободил мою душу. Но на сердце было все так же тяжело, и я понимал, что не успокоюсь, пока не найду убийц Блу Мелтон и не верну Ти Джоли в ее каджунский домик на берегу Байю-Тек.

За ужином я не мог сосредоточиться на том, что обсуждали Молли и Алафер.

— Дэйв, это будет то еще мероприятие, — заявила Алафер.

— Ты имеешь в виду Фестиваль сахарного тростника? Ну да, так всегда бывает, — ответил я.

— Фестиваль сахарного тростника прошел месяц назад. Я говорю о музыкальном ревю 40-х годов, — поправила она.

— Я думал, ты говоришь о следующем годе, — промычал я.

Молли вгляделась в мое лицо и не отводила взгляда, пока я не моргнул.

— Что сегодня произошло? — спросила она.

— Кто-то вломился в офис Клета. Вероятно, друзья Варины Лебуф, — ответил я.

— Они что-то искали? — спросила жена.

— Зачем ставить себя на место уголовников? Это все равно что засунуть руку в несмытый унитаз, — пробурчал я.

— Вот уж сказанул, так сказанул, — заметила Алафер.

— Это просто метафора, — ответил я.

— В следующий раз не забудь сначала рвотные пакетики раздать, — ответила на мои жалкие оправдания Алафер.

— Прекратите оба! — тут уж не выдержала Молли.

— Варина является частью какого-то заговора. Клет заполучил разоблачительные записи, которые впоследствии уничтожил, но Варина думает, что они все еще у него. Кого я никак не могу выбросить из головы — так это Алексиса Дюпре. Я думаю, он служил в СС, а если так, то он работал в лагере смерти в Восточной Европе.

— И почему ты пришел к такому выводу? — спросила Молли.

— Дюпре — это полная противоположность тому, что он о себе говорит, — ответил я.

— Удобно, не так ли?

— Думаешь, он ветеран французского подполья, человек мира? Он и его семья терроризировали фермеров, которых ты пыталась организовать, — ответил я.

— Но это еще не означает, что он бывший нацист.

Я положил нож и вилку на край тарелки так мягко, как только мог, и встал из-за стола, в висках у меня стучала кровь. Я вышел на веранду, сел на ступеньки и бросил взгляд на светлячков, мерцающих в деревьях, и на листву, которую ветер гонял по земле. Я заметил картонную коробку, завернутую в коричневую бумагу, стоящую у нижней ступеньки крыльца. Упаковочная бумага была тщательно сложена на углах и аккуратно перевязана бечевкой. Надписей на коробке не было. Я открыл перочинный нож, разрезал бечевку, снял бумагу, открыл коробку и заглянул внутрь. На поверхности упаковочного материала, представлявшего собой смесь соломы и древесных завитушек, лежал конверт с приклеенным к нему скотчем розовым стебельком. Внутри была толстая карточка с серебряным обрамлением, по центру которой располагалась надпись, сделанная синими чернилами. Я долго не мог отвести взгляда от надписи, затем ножом отодвинул в сторону упаковочный материал и снова заглянул в коробку. Я едва успел закрыть нож и пинком отодвинуть посылку в сторону, когда дверь за мной открылась.

— Дэйв? — позвала Молли.

— Я буду через пару минут, — ответил я.

— Не нужно тебе все держать внутри. Это все равно что пить яд маленькими глотками.

— Ты говоришь, что я приношу свои проблемы домой вместо того, чтобы оставлять их на работе?

— Я вовсе не это имела в виду.

— А я с тобой уже собрался согласиться. Мы с Клетом встретили одного парня по имени Ламонт Вулси. У него глаза настолько синие, что они почти фиолетовые. Знаешь, у кого еще такие фиолетовые глаза? У Гретхен Хоровитц.

Она села рядом со мной, смятенная, словно наблюдая, как вот-вот перед ее глазами произойдет нечто неизбежное и непоправимое.

— Что ты говоришь? Кто такой Вулси?

— Я не уверен. У меня в голове все смешалось. Я не знаю, кто такой Вулси, и я не могу разобраться в собственных мыслях. У меня нет ни малейшего права вываливать все это на тебя и на Алафер. Вот что я говорю.

Жена взяла меня за руку.

— Мне кажется, ты не видишь главной проблемы. Ты хочешь, чтобы Луизиана была такой же, как пятьдесят лет назад. Может, Дюпре на самом деле зло, а может, они просто жадные толстосумы. В любом случае тебе нужно их отпустить. Как тебе нужно отпустить свое прошлое.

— В некоторых лагерях над детьми ставились медицинские эксперименты. Им искусственно меняли цвет глаз.

Молли отпустила мою руку и всмотрелась в темноту.

— Пора положить этому конец. Тебе, Клету и мне нужно сесть и поговорить. Но если ты будешь повторять одно и то же, это нам не поможет.

— Я ничего не придумываю.

Я слышал, как тяжело она дышит во влажном воздухе, словно ее легкие не могли с ним справиться, словно запах сахарного завода и черные волокна дыма застревали у нее в горле. Я не мог понять, плачет она или нет. Я покусывал ногти, уставившись на фонари и листву, серпантином спешащую куда-то по асфальту.

— Что это? — наконец прервала молчание Молли, глядя в тень под кустами камелии.

— Кто-то оставил коробку на ступеньках.

— Что в ней?

— Загляни.

Она наклонилась и потянула к себе коробку. Молли отодвинула в сторону упаковочный материал и попыталась наклонить коробку к себе, но та была слишком тяжелой. Тогда она встала и поставила коробку на ступеньку прямо под светом фонаря. Я слышал, как в коробке звенят друг о друга бутылки.

— «Джонни Уокер Блек Лэйбл»? — спросила она.

— Ты на карточку посмотри.

Она достала ее из конверта и прочла вслух:

— Конь хотел бы тебе это передать. С Рождеством, Лейтенант, — жена посмотрела на меня непонимающим взглядом. — Кто такой Конь?

— Это кодовое имя полковника, под началом которого я служил. Это был гигантский мужик, который голышом ходил в джунгли, выпивал по ящику пива в день и мог сдуть палатку одним залпом из сортира после ужина из бобов и чечевицы. Весь его живот был в огромных шрамах после того, как он принял очередь из «АК». Полковник был лучшим солдатом из всех, кого мне доводилось знать. Он основал подразделение «Дельта».

— Ты никогда мне об этом не рассказывал.

— Все это вчерашний день.

— Зачем это кому-то? Они что, думают, что если отправят тебе ящик виски, то ты обязательно напьешься?

— Кто-то дает мне понять, что он со своими приятелями имеет доступ к каждой детали моей жизни, от моего армейского досье до того факта, что я пьяница.

— Дэйв, ты меня пугаешь. Кто эти люди?

— Очень плохие парни, прямо из преисподней, — ответил я.

В том, что касалось отваги и храбрости под огнем противника, Клет Персел был неординарным человеком. Он вырос в старом ирландском квартале в те времена, когда проекты социального жилья в Орлеане были сегрегированы, а уличные банды состояли в основном из подростков из рабочих итальянских и ирландских семей. Эти парни цепями, ножами и битыми бутылками дрались за контроль над районами, на которые большинство людей побрезговали бы даже плюнуть. Розовый шрам, напоминающий полоску резины, пересекающей его бровь до переносицы, стал для него подарком от пацана из Ибервильских проектов. Шрамы на спине — от пуль двадцать второго калибра, принятых им в спину, когда Клет тащил меня без сознания по пожарной лестнице. Шрамы на ягодицах — напоминание о ремне для правки бритв его отца.

Клет Персел редко упоминал подробности своих двух боевых командировок во Вьетнам. Он отправился туда, вернулся и никогда не поднимал вопрос того психологического ущерба, который нанесли ему эти «путешествия». Он все еще оставлял на подоконнике чай для мамасан, которую убил, и с тех пор она путешествовала с ним из Вьетнама в Японию, а затем в Новый Орлеан, в Вегас, Рино и Полсон, Монтану, а потом обратно в Новый Орлеан и в его квартиру на улице Святой Анны. В плане физической отваги ему не было равных — он глотал свою боль вместе с кровью и никогда не показывал врагам, что ему больно. Я никогда не знал человека храбрее его.

Но Клет так и не смог изгнать из себя чувство стыда и отверженности, которое привил ему отец, и это стало особенно очевидно, когда он столкнулся с позором и осуждением в полицейском управлении Нового Орлеана. Ирония в том, что управление было знаменито своей коррупцией, самосудами и преследованием Черных пантер в 70-е годы. Мне доводилось знать полицейских, расследовавших кражи со взломом, совершенные ими самими. Я знал детектива полиции нравов, заказавшего собственного информатора. Я знал женщину-полицейскую, убившую владельцев ресторана, который сама же и крышевала. Думаете, я преувеличиваю? Процедуры приема на работу в полицейское управление Нового Орлеана были столь убогими, что они принимали на работу даже известных бывших уголовников.

Созерцание морального падения окружающих не принесло облегчения Клету Перселу. Как бы элегантно он ни одевался, смотревший на него из зеркала человек был не только одет в рубище и пепел, но и заслуживал их.

Он отправился в Новый Орлеан и побеседовал со своим секретарем, Элис Веренхаус, и частным детективом, который брал на себя некоторые из его дел, когда Клету нужно было уехать из города. Затем он отправился наверх в свою квартиру, поднял трубку телефона и позвонил Дэну Магелли, заставив себя пройти мимо холодильника, набитого мексиканским и немецким пивом и подернутыми инеем бутылками водки и джина. Он ждал, пока переведут его звонок, слушая эхо своего дыхания в трубке.

— Магелли, — ответил голос.

— Дэн, это Клет Персел. Мне нужна помощь с тем «люгером», что ты у меня отобрал.

— Ствол Бикса Голайтли?

— Он самый. Серийный номер пробил?

— Откуда такой интерес?

— Я думаю, что Бикс украл этот ствол у Алексиса Дюпре. Я также думаю, что Дюпре может быть нацистским военным преступником.

— Так я и знал.

— Знал что?

— Что тебе недостаточно свои дерьмовые следы оставить по всему Новому Орлеану. Ты, никак, и до международной арены теперь дорос.

— Дэн, это не смешно. У этого старика в доме альбом, битком набитый человеческими волосами. Это тебе кажется нормальным?

Дэн на минуту запнулся:

— Откуда у тебя эта информация?

— Дэйв Робишо видел это своими глазами. А почему ты спрашиваешь?

— Думаю, нам надо поговорить. Ты где?

— У себя в квартире.

— Оставайся там.

— Нет, я хочу прийти к тебе в участок.

— Это не обязательно.

— Нет, обязательно, продолжал настаивать на своем Клет.

Он побрился, принял душ и причесался, стараясь не думать ни о чем, особенно о людях, которых ему предстояло увидеть, и той ситуации, в которую он себя готовился поставить. Он надел алую шелковую рубашку с длинными рукавами, серый костюм и пару черных выходных туфель, которые хранил в бархатных мешочках на завязках. Затем Клет достал из шкафа шляпу, натянул ее низко на брови и отправился вниз по лестнице навстречу вечернему бризу, сказав Элис Веренхаус, что она может идти домой раньше обычного.

— Вы собираетесь пригласить гостей? — спросила секретарь. — Потому что если да, то необязательно что-то от меня скрывать.

— Нет, просто на улице стоит такой приятный вечер, а ты заслужила немного свободного времени, мисс Элис.

— Все в порядке?

— Я поднимаю тебе зарплату на сотню в неделю.

— Вы и так достаточно мне платите. Это вовсе необязательно.

— Я только продал участок у большой воды, который умудрился спрятать от адвокатов моей бывшей жены. Я уж лучше тебе отдам налог на прибыль, чем в инспекцию.

— Это законно?

— Мисс Элис, налоговые законы пишутся богатеями для них же самих. Но ответ на твой вопрос — да, это законно. Просто подчищаю за собой, понимаешь?

— Большое спасибо, ответила она, — вы очень хороший человек, мистер Персел.

— Я бы так не сказал.

— Не смейте больше о себе так говорить, — перебила его секретарь.

Клет приподнял перед ней шляпу, отправился в старый центральный полицейский участок на Роял и Конти и направился прямо в логово льва.

Дэн Магелли встретил его в приемной и провел в свой кабинет. Персел знал почти всех сидящих в зале, но они словно смотрели сквозь него или находили иные способы не замечать его присутствия. Магелли закрыл дверь. Сквозь стекло Клет посмотрел на полицейских, работающих за своими столами, наливающих себе кофе или говорящих по телефону. Затем он выглянул из окна кабинета, бросив взгляд на пальмы, мотоциклы и патрульные автомобили, припаркованные у обочины. Он обратил внимание на логотип Кресент-сити, безупречно выведенный белой краской, и задумался, в какой же момент он сделал не тот поворот и оказался в тупике, который теперь стал его жизнью.

— Выглядишь шикарно, — отметил Дэн.

— Так что ты хотел рассказать мне о «люгере»? — спросил Клет.

— Он был выдан в 1942 году младшему офицеру подводной лодки по имени Карл Энгельс. Но этот парень, Энгельс, не задержался на флоте и перешел в СС.

— Ты что, можешь пробить номера немецкого оружия, выданного в 1942 году?

— Да, не слабо, а?

— Ты что, через ЦРУ или Агентство Национальной Безопасности это провернул?

— Круче — через одну библиотекаршу в Сент-Чарльзе. Она без труда найдет адрес пещерного человека, который изобрел колесо.

Клет сидел в кресле у окна, положив шляпу на стол Дэна. Он засунул руку за ворот рубахи и почесал плечо.

— А что потом произошло с Карлом Энгельсом?

— Моя знающая подруга изучила целую кучу немецких ветеранских организаций и нашла кое-какие записи о том, что он служил в Париже до конца 1943 года. На этом все.

— А у тебя откуда такой интерес к этому «люгеру»?

— Началось все как простая рутинная проверка. В компьютере Голайтли мы нашли информацию о том, что он путался с Дюпре в каком-то деле, связанном с крадеными картинами. И чем больше я думал о возможной связи между «люгером» и Алексисом Дюпре, тем чаще я вспоминал слова моей жены.

— И что же она тебе сказала?

— Мы сталкивались с ним два или три раза на общественных мероприятиях. Все слышали о работе во французском подполье. Моя жена из Висбадена, она говорит и по-немецки, и по-французски и преподает на факультете иностранных языков в Тулейнском университете. Она слышала, как Дюпре говорил с кем-то по-немецки. Его немецкий был безупречен. Тогда она заговорила с ним по-французски. По ее словам, у него сильный акцент, и очевиден тот факт, что французский — не его родной язык.

— Думаешь, Карл Энгельс и есть Дюпре?

— Это лишь догадка.

Клет поднял свою шляпу и задумчиво провел пальцами по полям. Он бросил взгляд сквозь стекло в общий зал на работающих там полицейских.

— Мне нужно облегчить душу, — вымолвил он, — там я либо человек-невидимка, либо плевок на тротуаре, как тебе больше нравится. Мне плевать на ваше отношение ко мне. Да, я брал деньги у Джиакано. Мне доводилось прикрывать одного мафиозо на западе. Все стало еще хуже, когда мне перешли дорогу пара ваших детективов под прикрытием. Но я никогда не трогал полицейского, если я знал, кто передо мной, ни в Новом Орлеане, нигде.

Дэн пытался прервать его, но Клет не позволил.

— Выслушай меня. Я заслужил увольнение, а может, и еще чего похуже, а вот Дэйв Робишо — нет. Вы же все вытирали об него ноги, и так и не признаетесь себе в этом.

— Что-то я не слышал, чтобы Дэйв жаловался.

— Потому что он кремень. Но из-за того, что он кремень, вы правее не становитесь.

— Хочу поговорить с тобой кое о чем другом, — прервал его Дэн, — о той ночи, когда завалили Вейлона Граймза и Бикса Голайтли.

— И что?

— Я думаю, это ты сообщил в полицию о выстрелах.

— С чего это ты так думаешь?

— Слушал запись. У тебя что, карандаш был зажат между зубов?

— Так что ты хочешь мне сказать? — спросил Клет.

— Не исключено, что стрелков было несколько.

— Ну-ка повтори.

— Бикс Голайтли поймал пулю двадцать второго калибра. Вейлон Граймз тоже. Но вот выпущены они были не из одного ствола. А вот еще. Тот, кто прикончил Фрэнки Джиакано на автобусной станции в Бэтон Руж, стрелял из того же оружия, из которого завалили Вейлона Граймза.

Клет собирался уже было покинуть кабинет Дэна, но вновь откинулся в кресле и пустым взглядом посмотрел в окно на пальмовые ветви, шелестящие на ветру.

— Хорошо, значит, два киллера работали вместе. Ну и что с того?

— Может, так, а может, и нет. Патологоанатом говорит, что Вейлон Граймз был мертв как минимум час до смерти Голайтли. Граймза завалили в его квартире. Голайтли в машине. Зачем двум киллерам тусоваться там целый час, чтобы прикончить Голайтли? Откуда им знать, что он придет в квартиру Граймза? Я думаю, что за Голайтли следили.

— Так кто стоит за убийством Голайтли?

— Он сорок лет занимался рэкетом. На нем секс с малолетками и развращение детей в Техасе и Флориде. Он грабил стариков и платил своим шлюхам поддельными купюрами. Труднее сказать, чего он не делал. Вопрос скорее в том, как ему удалось продержаться так долго. Ведь ты же присутствовал при убийстве Голайтли, так?

— Я был неподалеку.

— Так ты расскажешь мне, что ты видел?

— Да какая в этом разница? Мне ноль доверия как со стороны полицейского управления, так и со стороны прокуратуры.

— А что, если я смогу вернуть тебя?

— В полицию?

— Все возможно.

— Увидимся, мне пора.

— И это все, что ты можешь сказать?

— Нет, с меня должок.

Когда Клет вышел на улицу в хитросплетение тени и солнечных лучей, отражавшихся от зданий, ему показалось, что он слышит музыку, доносящуюся из клубов на Бурбоне, и чувствует запах соленого воздуха с Залива, кофе из «Кафе дю Монд» и цветов, распустившихся на балконах вдоль Роял. А может быть, это просто воображение. В любом случае начало этого потрясающего вечера предвещало еще более приятное продолжение и сулило доступ ко всем дарам, которые способен предложить этот бренный мир.

Немногим позже Клет позвонил Гретхен и сказал ей, что задержится в Новом Орлеане, а в Новую Иберию вернется не раньше утра четверга.

— Ты узнал что-нибудь о «люгере»? — спросила она.

— Да, его хозяин служил в СС в Париже в 1943 году, — ответил Клет. — На этом пока все. Ты там без меня справишься?

— Даже не сомневайся, — заверила Гретхен.

Но той ночью она отправилась в постель с телефоном под подушкой, ее сны скользили гримасой по ее лицу, словно яркий красный фонарь светил в глаза сквозь закрытые веки. Она внезапно проснулась, открыла дверь и выглянула наружу, не понимая, зачем она это делает. Деревья над коттеджем шелестели на ветру, как вдруг небеса прорезала молния, за которой последовал столь оглушительный раскат грома, что вода в канале задрожала как при землетрясении.

На часах было 12:14 ночи, когда телефон Гретхен завибрировал под подушкой. Она села на край кровати, открыла его и прижала к уху, зная, что только один человек мог позвонить ей в этот час.

— Реймонд? — спросила она.

— Тепло. Считай меня преемником Реймонда. Я говорю с Карузо, так ведь? — спросил незнакомый голос.

— Нет, ты говоришь с Гретхен Хоровитц.

— Я видел тебя в Ки-Уэст. Когда порешаем дела, я не против с тобой замутить.

— Я надеюсь, что ты только прикидываешься ублюдком. Потому что, если нет, у тебя будет реальная проблема. Где Реймонд?

— Плывет в Гавану.

— Ты сделал ему больно?

— Я? Я никому не делаю больно. Я просто звоню по телефону. На твоем месте я бы прекратил задавать вопросы и послушал бы.

— Что-то я не расслышала твое имя.

— Марко.

— По голосу не похож ты на Марко. Можно я буду звать тебя просто засранцем?

— Об этом мы поговорим через минуту. У нас для тебя заказ.

— Я уже сказала Реймонду, теперь говорю тебе. Я отныне занимаюсь только антикварным бизнесом.

— Ответ неверный. Ты в деле, и в деле ты останешься. У тебя три цели. Угадай, кто?

Гретхен оставила жалюзи открытыми и сквозь стекло видела листья черных дубов, мерцающих на фоне темного неба в глухих раскатах грома, доносящихся с юга. По ту сторону канала лохматая собака, обмотавшая цепь вокруг железного шеста, тщетно пыталась добраться до конуры, с каждой попыткой лишь отдаляясь от нее. Собака вымокла насквозь и дрожала от страха. Гретхен прокашлялась и сказала в трубку:

— У тебя проблемы со слухом? Я вне игры. Не надо было мне вообще с вами связываться. Но я завязала. А это значит отвали.

— На этот раз сразу трое: Клет Персел, Дэйв Робишо и его дочь, Алафер. Если хочешь, можешь и жену Робишо пришить в качестве бонуса. Можешь сделать так, чтобы все выглядело как несчастный случай, а можешь просто всех покромсать на пятаки, дело твое. Но Персел, Робишо и его дочь должны умереть.

— Кто клиент?

— Ты знаешь, что это против правил, Гретхен.

— Не звони мне больше. И никого сюда не присылай. Если пришлешь, я закопаю их, а потом и тебя.

— Мы заехали к твоей мамаше в «Коконат Гроув». Хочешь с ней поговорить? Но будь терпелива. Она немного не в себе. Думаю, она еще не привыкла к китайскому героину. — Марко оторвал трубку ото рта: — Эй, Кэнди! Это твоя дочь. Она хочет получить твой совет по одному дельцу.

Гретхен слышала, как кто-то неуверенно взял трубку в руки, уронил ее и снова поднял.

— Алло, — сказал заторможенный женский голос.

— Мама?

— Это ты, милая? Я так беспокоилась. Тебе нравится в Новом Орлеане?

— Мама, послушай меня. Тебе нужно сбежать от этих парней. Не принимай от них больше дурь.

— Я уже восстанавливаюсь и колюсь всего два раза в день. Марко сказал, что тебе нужен совет.

— Мама, ответь на мой вопрос, но только «да» или «нет». Ты в Майами?

— Конечно, я в Майами. Я же здесь живу. Именно здесь ты купила мне дом.

— Но ты сейчас не дома. Ты где-то еще. Мне нужно знать, где ты, — сказала Гретхен, — но скажи мне об этом так, чтобы они не узнали. Ты сделаешь это, мама? Скажи мне, как долго ты ехала в машине, пока не оказалась там, где ты сейчас находишься.

Гретхен услышала, как кто-то берет трубку телефона.

— А вот это не самый умный шаг, — хихикнул Марко.

— Нет, это ты ведешь себя как тупица. Я не видела свою мать больше года. И ты думаешь, что я готова пришить троих человек ради кого-то, кого я больше никогда не хочу видеть?

— Хорошая попытка, крошка. Хочешь, я опишу тебе то, что происходит прямо сейчас? Твоя мамочка направляется в спальню с карликом, у которого с собой маленький черный чемоданчик. Он превратит голову твоей мамочки в пинбольный автомат и глазом не моргнет, так как он среди прочего еще и дегенерат. Ты не пугайся, мы за ним пока присматриваем. Но у клиента нет никаких моральных ограничений. Если ты не поможешь нам, твоя мамочка отправится прямиком в большую железную вафельницу. А может, ее переработают на фарш, начнут, например, с ног. А потом отправят тебе запись. Все еще хочешь назвать меня ублюдком? У тебя десять дней, сука.

Он положил трубку. Когда Гретхен закрыла свой мобильный, она почувствовала, как внутри нее все умерло, а лицо онемело, как будто бы ее ужалили сотни шмелей. Она отсутствующим взглядом смотрела в темноту сквозь открытые жалюзи. Псина по ту сторону канала уже не бегала вокруг шеста. И вдруг Гретхен поняла почему. Она сломала себе шею, пытаясь избавиться от цепи.

Глава 20

К восходу солнца дождь прекратился, и посветлевшее небо наполнилось белыми облаками. Мокрые деревья обливались каплями, падающими на тротуары и собирающимися в лужи у обочины. Я решил пойти на работу пешком, чтобы спокойно и более размеренно подумать об осаждающих меня проблемах. В 11:15 я увидел, как темно-бордовый кабриолет Клета Персела поднимается по подъездной дороге мимо городской библиотеки и грота матери Иисуса. Когда я вышел к нему, все стекла его машины были опущены и он улыбался мне из водительского кресла, его взгляд был ясен, лицо розовело и не несло напоминаний о прошлой ночи. На приборной панели лежала роза бледно-лилового цвета на длинном стебле.

— Не хочешь позавтракать в кафе «У Виктора»? — спросил он.

— Ты что, притащил мне розу?

— Нет, девчонка, с которой я провел прошлую ночь, подарила ее мне. Собственно, ее саму звали Роза.

Я сел на пассажирское сиденье и комфортно откинулся в глубоком кожаном кресле.

— Хорошо выглядишь, — заметили.

— Думаю, если я бы смог прожить без бухла хотя бы три дня, то бы вернулся в ряды представителей человеческой расы. Я разузнал кое-что о «Люгере», который отобрал у Фрэнки Джи. Он принадлежал парню из СС по имени Карл Энгельс. В 1943 году он был в Париже, затем исчез. — Клет выжидающе посмотрел на меня, но я хранил молчание. — И что ты на эту тему думаешь?

— Это уже кое-что.

— И это все, кое-что?

— Я не знаю, что еще сказать.

— Нет, это далеко не все. Да тебе просто не терпится завопить от радости.

Мне вновь пришлось собрать все свои силы в кулак, чтобы не обидеть его, хотя это мне не очень-то удавалось. Клет редко бывал искренне счастлив. Непочтительный, ядовитый юмор и возмутительное поведение, ставшие визитной карточкой его жизни, стали для него суррогатами счастья, хотя и эфемерными, и я отдал бы все за то, чтобы взмахнуть над ним волшебной палочкой и изгнать гремлинов, постоянно подтачивающих хрупкие подмостки его жизни. И тут до меня дошло, что я не только стал жертвой своего старого высокомерия и гордыни, которые заставляли меня считать, будто я могу исправить жизни других людей, но при этом настолько желал защитить чувства друга, что не сумел сразу провести связь между местом происхождения «Люгера» и тем, что я видел в домашнем кабинете Алексиса Дюпре.

— Боже мой, Клет! — воскликнул я.

— Что такое?

Я потер лоб с неистовством человека, у которого в мозгу зажглась лампочка.

— У Дюпре удивительная коллекция фотографий, висящих в рамках на стенах его кабинета. На одной из них итальянские солдаты маршируют через разбомбленную деревню в Эфиопии. На другой изображен замок крестоносцев в пустыне. Также есть снимок Великой Китайской стены и венецианских каналов. Но я все не мог забыть фото защитников Мадрида, которое Роберт Капа якобы подписал для Дюпре. При всем этом я полностью проигнорировал изображение крытого трека в Париже.

— Типа для велогонщиков?

— Да, в Париже был один такой, его использовали для содержания евреев, задержанных СС и французской полицией. Всех деталей я не помню. Но думаю, что фотографии Алексиса Дюпре посвящены попытке гитлеровской Германии и ее союзников захватить мир.

Клет открыл пакетик с полосками вяленой индейки, засунул одну в рот и принялся усердно жевать. Пожалуй, я впервые видел, чтобы Персел в момент умственного возбуждения тянулся не к выпивке и не к сигаретам.

— Просто не могу поверить, что такой человек все это время жил прямо у нас под носом. Он дышит тем же воздухом, что и мы. Об этом даже думать противно. Нужно взять пару бульдозеров и спихнуть его чертов мавзолей в болото.

— Дом-то в чем виноват? — спросил я.

— Подобные места — это памятники всему дурному, что было в истории Луизианы. Рабство, сдача заключенных в аренду, Белая лига, корпоративные плантации, Рыцари белой камелии, элитарные ублюдки, вечно находящие новые способы платить рабочему люду как можно меньше. Сжечь все к чертям собачьим.

— Тогда мы останемся один на один с самими собой.

— Это самая депрессивная мысль из всех, что мне доводилось слышать. Надо бы тебе с Гретхен поболтать.

— А с ней-то что?

— Сам не знаю. Она проснулась такая, как будто попала под грузовик. Я не понимаю ее, Дэйв. В один момент она — прекраснейшая девчушка, в другой — наемный убийца, отправивший Бикса Голайтли на тот свет. Кстати, Дэн Магелли считает, что Вейлона Граймза и Фрэнки Джи пришили два разных стрелка.

— Это мне знать вовсе необязательно.

— С глаз долой, из сердца вон? Умно.

— Нужно отрезать голову змее, — ответил я.

— Алексису Дюпре?

— Ты меня понял.

— И при этом мне нельзя думать о том, как поджечь его дом? Кореш, не ходи никогда к психоаналитику, боюсь, ты сведешь счеты с жизнью после первого же визита.

— А ты думаешь, что напиваться каждый день — это не самоубийство?

— Ты это обо мне? — переспросил Клет.

— Нет, просто ты никогда не прячешь своих чувств и не притворяешься тем, кем ты не являешься. У меня же нет твоей искренности. Вот что я хотел сказать.

— Не говори так, приятель, у меня от этого свинец в груди ходить начинает. Он все еще там. И мне плевать, что там болтают врачи. Дэйв, нужно вернуть старые добрые времена. Вот к чему все это сводится. Доживаешь до определенного возраста и возвращаешься туда, откуда все началось. Разве это плохо?

— Томас Вулф давно уже это сказал. Нельзя вернуться в отчий дом.

— Вот теперь мне нужно выпить, у меня печень пересохла. Поехали в «Клементину». Перекусить можно и в баре.

— Нет, не могу, — ответил я.

— Ну, как хочешь, — сказал Клет.

Он завел мотор, удовольствие улетучилось с его лица, а щеки покрылись багровым румянцем, словно у него повысилась температура.

Я проводил друга взглядом, наблюдая, как он едет сквозь неровный солнечный свет, мимо грота и городской библиотеки, затем поворачивает в полуденный трафик на Ист-Мэйн, словно отдавая дань более счастливым и более невинным временам накрахмаленным белым верхом и лоснящимися от полировки боками своего «кадди». Я вернулся к себе в кабинет, открыл «Гугл» и начал вводить слова «Париж», «трек» и «евреи» в разных комбинациях в поисковую строку.

Гретхен Хоровитц не пыталась бороться с природой мира. Она считала, что ни один из тех, кто хочет выжить, не стал бы этого делать. Мир — это гигантская воронка, закрепленная между облаками и преисподней, во вращающемся жерле которой непрерывно вертятся хищники, мошенники, профессиональные жертвы и стадные животные, обожающие маршировать строем. Гретхен не чувствовала жалости или сострадания по отношению к этим людям. Но существовала и пятая группа, чьи тельца были столь маленькими, что они были незаметны в водовороте жизни. Дети не определяли устройство мира и не имели возможности защитить себя от негодяев, охотившихся на них. Гретхен не спекулировала на тему жизни после смерти, возмездия или наказания, которые она могла принести. Вместо этого Гретхен Хоровитц хотела правосудия и максимального физического страдания для тех, кто приносит детям боль, причем уже в этой жизни, а не в следующей.

Даже пуля в лоб для таких людей казалась слишком уж мягкой судьбой. Но если сделать нечто большее, чем просто размазать их мозги по стене, то это дало бы им некую силу. Трое извращенцев, которых она прикончила за насилие над детьми, заслужили свою участь, говорила она себе. Они подписали себе приговор, когда объявили войну беззащитным. Но были еще двое, и эти двое были другими. Она не любила вспоминать о них. Гретхен говорила себе, что они были убийцами, садистами и наемными киллерами, работающими на мафию в Нью-Джерси. Они оба были вооружены и успели выстрелить, прежде чем сами получили пулю. Споры Гретхен с самой собой относительно судеб других людей обычно продолжались всю ночь до рассвета. Женщина по имени Карузо, быть может, и наводила ужас на обитателей преступного мира, но для Гретхен Хоровитц Карузо никогда не существовала.

Гретхен сильно переживала, когда пошатнулась основа ее мира. Она даже точно не знала, в чем заключается эта основа, но она понимала, что основа — это предсказуемость, это значит не позволять другим людям причинить тебе боль. Не нужно ничего усложнять, все должно быть просто, как в этих анонимных группах, проходящих через свои двенадцать шагов. Это означает, что не надо лезть в проблемы других людей. Заботишься о себе, прикрываешь свой тыл и проводишь черту на песке, через которую никому не дозволено переступать. Ну а если кто-то начинал лезть тебе в душу, надо было просто взять его за яйца. Если он делал еще одну попытку, это становилось последним, что этот человек делал в своей жизни. А в промежутках можно было сделать и что-то хорошее. Например, найти младенцев, детей или девчонок, связавшихся с плохими парнями, причем не просто с сутенерами или наркоторговцами, а с теми, кому они доверяли и кто выкинул их, как использованную салфетку. И последнее — если ты находишь настоящего друга, человека бесстрашного и преданного, ты никогда не можешь его подвести, какую бы цену ни пришлось за это заплатить.

Гретхен часто ловила себя на том, что ей хотелось бы, чтобы ее мать уснула от той дряни, что она курила, или от смеси кокаина и виски, которой она кололась, и не проснулась. Кэнди Хоровитц променяла детство своей дочери на наркоту и никогда никого и ничего не жалела кроме себя. Если повезет, тот гном с чемоданчиком просто перегрузит ее сердце, и она упокоится с миром, которого так и не смогла найти при жизни. Ведь это гораздо более подходящий способ уйти в мир иной, нежели плыть в вечность на крыльях ангелов, оставляющих за собой шлейф из героина. Это жестокая мысль, подумала Гретхен. Ее мать была ребенком, ничем не отличающимся от беззащитной девочки, которой была Гретхен, когда над ней измывались не менее полдюжины из ухажеров ее матери. А теперь Кэнди Хоровитц была в руках человека, сказавшего ее дочери о том, что засунет ее в мать в мясорубку или в железную вафельницу.

Гретхен выехала на четырехполосное шоссе в направлении Нового Орлеана. Пикап «Форд», купленный у Ти Куна, был просто сказкой — крыша была опущена так, что окна смотрелись как бойницы в пулеметном дзоте, кузов опущен на раме чуть ли не до земли, двигатель «Мерк» тюнингован двойными карбюраторами и проточенным распредвалом с фрезерованными кулачками. Двойные голливудские глушители, вероятно, были намеренно наполнены моторным маслом для того, чтобы науглеродить фильтры и достичь глубокого рычания, эхом отскакивающего от асфальта, словно мягкий гром. В Морган-сити она застряла за двумя грузовиками на высоком мосту через реку Атчафалайа. Наконец-то между двумя полосами появился узкий просвет, Гретхен резко переключилась на вторую передачу и вдавила педаль газа в пол, обойдя тяжеловозы так резко, что оба водителя инстинктивно вильнули в стороны. Меньше чем через десять секунд грузовики в зеркале заднего вида превратились в маленькие игрушки.

Через два часа она была в хостеле «Джо и Фло Кэндллайт», где она арендовала сейфовый ящик, неподалеку от Квартала. Из ящика Гретхен достала коробку, села в пикап и отправилась по шоссе I-10. Спустя несколько минут она вновь была на дороге, ведущей к четырехполоске, направляясь в сторону Новой Иберии под звуки хромированного двигателя «Мерк», гудящего, словно швейная машинка. Чуть дальше, где дорога пересекала мили затопленных лесов, а болотистая поверхность была покрыта молочно-зеленой пленкой морских водорослей, она сняла крышку с коробки и засунула руку внутрь. Она почувствовала твердую угловатость автоматики двадцать второго калибра и девятимиллиметровой «беретты». Она также нащупала глушитель для двадцать второго калибра, обоймы и коробки с патронами для обоих пистолетов. В коробке лежали ее старые друзья. Они не спорили, не настаивали и не судили. Они делали то, что их просили, и становились продлением ее собственной воли. Один киллер в отставке в Хиалее однажды сказал ей:

— Твоя задача — это не твоя цель. Твоя задача — контролировать то, что происходит вокруг тебя. Правильное использование ствола дает тебе этот контроль. А после этого твой личный выбор — это твой личный выбор.

— А чем ты занимался до того, как стал наемником, Луи? — спросила тогда Гретхен.

— Смотрела «Банду, не умевшую стрелять»?

— Да, Джерри Орбах играл там Джо Галло.

— Помнишь того льва, которого Джо держал в своем подвале, они еще приковали его к цепи на автомойке? Я ухаживал за львом. Я участвовал в этой истории, — ответил Луи.

Но ни ее пальцы на маслянистой прохладе оружия, ни воспоминания о юмористе-наемнике из Бруклина не могли избавить Гретхен от тошноты в желудке. Хотя нет, слово «тошнота» даже близко не описывает то чувство бесконечного опустошения, которое, казалось, прогрызалось наружу через ее тело. Она с трудом сжала руль в непослушных, твердых и сухих ладонях. Из зеркала заднего вида на нее смотрело серое и незнакомое лицо, она внезапно почувствовала запах собственного пота. Гретхен понимала, что, если остановится поесть, ее непременно вырвет. Она думала, что ничего хуже детства с ней уже никогда не произойдет. Ее жизненные альтернативы представляли собой множество дверей, и каждая из них вела в преисподнюю. Она могла либо сделать то, что ей приказал человек, называющий себя Марко, либо стать повинной в смерти собственной матери, причем смерти ужасной. Оружие Гретхен, а им она не только умела пользоваться, но и пыталась контролировать окружающий мир, стало ее же ловушкой, которая вот-вот должна была лишить ее души, захватив с собой жизни ее матери, Дэйва и Алафер Робишо и Клета Персела, лучшего из известных ей людей, чья доброта, казалось, сквозила в каждом его движении, каждом прикосновении и каждом проявлении заботы. Его бескорыстная привязанность к ней, казалось, не имела источника или объяснения. Ему ничего не нужно было от нее, и он не злился, когда она злилась на него. Его поведению не было никакого объяснения. Привязанность Клета к ней можно лишь сравнить с привязанностью отца к дочери, но при этом она не имела с ним никакой кровной связи. Почему же все это происходит именно с ней?

Когда Гретхен припарковалась у мотеля на Ист-Мейн, с неба срывались последние капли осеннего дождя, дым от барбекю Клета висел высоко в деревьях, а подъездная аллея была украшена россыпью красных и желтых листьев болотного клена. Ростбиф на гриле превратился в кусок угля. Она выключила зажигание, взяла коробку с пассажирского сиденья и отправилась к коттеджу Клета. Жалюзи были наглухо задраены, а серый воздух внутри наполнен запахом заплесневелых полотенец вперемешку с тестостероном и пивом, засохшими на пропитанных потом простынях. На журнальном столике покоилась бутылка мятного шнапса и полбутылки «Карта Бланка». Клет в трусах и майке спал на диване, лежа на боку и накрыв голову подушкой. Рубашка и брюки валялись на полу.

Гретхен села в кресло рядом с диваном, достала автоматику двадцать второго калибра и прикрутила к стволу глушитель. У нее шумело в голове, сердце тяжело стучало, рукоять пистолета вдруг стала скользкой во вспотевшей ладони. Дыхание Гретхен было столь громким, а во рту пересохло настолько, что она боялась разбудить его скрипом языка о сухие десны. Она опустила пистолет за спину и прикоснулась к спине Клета.

— Это я, — прошептала она.

Клет Персел не шелохнулся.

— Это Гретхен. Просыпайся! — повторила она.

Когда Клет опять не пошевелился, она вдруг почувствовала иррациональный приступ злости и нетерпеливости по отношению к нему, словно это он был повинен во всех ее проблемах и заслужил все, что с ним может произойти. Ее сердце тяжело стучало, ноздри раздулись в страхе и волнении. Она схватила его плечо левой рукой и резко встряхнула. Кожа мужчины была горячей и маслянистой, покрытой бусинами пота. Он стянул подушку с головы и взглянул на девушку через плечо затуманенным взглядом.

— Что стряслось? — спросил он.

— Опять нажрался?

— Да, денек не удался, да и ночка так себе. Пора бросать, — ответил он. Клет перевернулся на диване и приподнялся на локте. — Сколько времени?

— Забудь про время.

— В чем дело, Гретхен? Что у тебя там в руке?

Она подняла пистолет над матрацем.

— Это ствол, из которого я пришила Бикса Голайтли. На мой шестой день рождения он попросил меня прийти на кухню и помочь ему приготовить лимонад. Мать только что ушла в магазин за пирогом. Он расстегнул ширинку и прижал член к моему лицу. Он сжал мою голову так сильно, что я думала, что у меня треснет череп. Бикс сказал мне, что, если я буду плохой девочкой и расскажу маме, что мы сделали, и он именно так сказал: «что мы сделали», он вернется в Майами и похоронит меня на заднем дворе. Я никогда не знала его полного имени, не знала, откуда он. В начале этого года он был на бегах в Хиалее с прочим сбродом. Они сказали ему, что я исполняю заказы для мафии. Он так и не провел никаких параллелей между мной и той маленькой девочкой, которую изнасиловал. Мне потребовалось много времени, чтобы поквитаться с ним, но я это сделала. Что ты думаешь об этом, Клет?

Персел теребил простынь, его лицо посерело, губы внезапно пересохли.

— Думаю, ничего в этом страшного нет.

— В том, чтобы пришить парня?

— В том, чтобы пришить парня, заставившего маленькую девочку заниматься с ним оральным сексом в ее день рождения и угрожавшего ее убить. Что ты собираешься делать с этим стволом?

— Использовать его.

— На ком? — спросил он.

— Мишеней хоть отбавляй.

Клет сел на диване и взял пистолет из рук Гретхен. Обоймы в нем не было. Персел передернул затвор, но патронник тоже был пуст.

— Ты пришила Фрэнки Джиакано и Вейлона Граймза?

— Нет. И Голайтли, и Граймз и Джиакано были приговорены. Я прикончила Голайтли, но деньги за него не взяла. Я не знаю, кто застрелил тех двоих.

— Ты знаешь, кто я?

— Мужик, воняющий так, как будто пил последние двадцать четыре часа.

Клет открутил глушитель от пистолета и протянул ей то и другое.

— Что у тебя там еще в коробке?

Девятимиллиметровая «беретта», набор для чистки оружия, несколько запасных обойм и коробок с патронами.

— Я твой старик. Вот кто я такой, — ответил он.

— В смысле? Парень, что ли?

— Я твой отец.

Гретхен почувствовала в сердце резкую боль, которая паутиной пронзила всю ее грудь и, казалось, выдавила остатки кислорода из легких. Она почувствовала, как дернулась ее бровь и потемнело в глазах.

— Такими вещами не шутят.

— Я не шучу.

— Мой отец погиб во время «Бури в пустыне».

— Ты загремела в малолетку, когда тебе было пятнадцать, потом оказалась в приемной семье. Твоя мать тогда сидела в Майами-Дэйд. Я провел анализ твоей крови. Не было никаких сомнений в том, что я твой отец. Но ты сбежала из приемной семьи, прежде чем я мог оформить опекунство. Я дважды пытался найти тебя самостоятельно, затем нанял частного детектива в Лодердейле, но след оборвался на бегах в Хиалее. Ты там лошадей после скачек в стойла уводила, верно?

— Да, и конюхом работала, и в торговых палатках, — ответила Гретхен.

— Ты считаешь, что я тебя обманул?

— Не знаю, как это назвать. Я даже не могу описать, что я сейчас чувствую, — прошептала девушка.

— Я видел, как ты прикончила Голайтли. Я сообщил в полицию о том, что слышал выстрелы, но тебя не сдал. После того, как ты принесла мне мою зажигалку, я решил, что ты убежишь, если я скажу тебе, что был в Алджирсе в ту ночь, когда завалили Голайтли и Граймза. Я знал, что, если бы ты снова исчезла, я бы никогда не нашел тебя. Гретхен, тебе досталось гнилое детство. Спросить меня, так ты не виновата ни в чем из того, что ты делала. Если кто-то за это и отвечает, так это я. Я был копом, сидящим на бухле и таблетках. Я брал на лапу у мафии и пользовался твоей матерью. Кэнди сидела на героине, когда ей было еще девятнадцать, но вместо помощи все, что я ей дал, это беременность. Если ты скажешь мне, что не хочешь, чтобы такой сукин сын был твоим отцом, я это пойму.

— Ты не сукин сын. Не говори так.

Персел дотянулся до брюк, лежащих на полу, встал с дивана, повернувшись к ней спиной, начал одеваться.

— Почему ты плачешь? — спросил он.

— Я не плачу. Я никогда не плачу.

— Наш ужин, наверное, уже сгорел. Пойдем в «Патио», будет нам на ужин этуфе.[23] Лучшей дочери, чем ты, желать просто невозможно. У тебя есть характер и нет страха. А если кто-то с этим не согласен, будет иметь дело со мной.

Гретхен сидела, обняв колени руками и опустив голову, чтобы он не мог видеть ее лицо. Она вытерла влажные глаза рукой.

— Тебя заказали. Тебя, Дэйва Робишо и Алафер и, возможно, миссис Робишо. У них моя мать, Клет. Мне дали выбор — либо выполнить заказ, либо они замучают мою мать до смерти.

— От кого заказ?

— От парня по имени Марко. Он не имеет значения. Заказ мог прийти от кого угодно и откуда угодно. Заказ обрабатывается в Джерси, в Майами или в Сан-Диего. Люди посередине цепочки ведут дела посредством почтовых ящиков или электронных сообщений. Прямо сейчас они накачивают мою мать тяжелой дурью, и это может ее убить.

Гретхен ждала, что он заговорит. Вместо этого Клет Персел сел на диван и уставился в пол.

— Где они схватили Кэнди?

— Наверное, в ее доме в Коконат-Гроув. Ты собираешься сказать Дэйву Робишо и Алафер? — спросила она. — Не хочу даже думать об этом. Алафер заступилась за меня. Она врезала Варине Лебуф по морде за меня.

Клет поднял взгляд на дочь. В его взоре сквозила бездонная печаль.

В офисе я начал интернет-поиск по истории парижского трека в надежде обнаружить связь с офицером СС Карлом Энгельсом. Какая-то информация находилась легко, какая-то с трудом, в других случаях мой поиск заводил меня в тупик. Название трека в Париже было «Вель де Хив», и это место стало известным как первая остановка для евреев на их пути в лагерь в Драней или перед погрузкой в товарные вагоны, доставлявшие их в Аушвиц.[24] Многие из найденных мной фотографий были настолько ужасны и бесчеловечны, что я невольно задумался о том, какие же демоны могут прятаться в человеческом обличье. Я не обнаружил ничего, что могло бы связать имя Карла Энгельса с треком в Париже, лагерями в Дранси и крематориями Аушвица.

Вернувшись домой позже тем же вечером, я продолжил поиск с домашнего компьютера, но решил изменить подход. Я не стал искать информацию о Карле Энгельсе и вместо этого постарался найти людей, которых он мог знать или под чьим командованием он мог делать свои темные дела. Я просмотрел фотографии Адольфа Эйхмана и Райнхарда Гейдриха.[25] Я изучил списки тех, кого судили на Нюрнбергском трибунале, и тех, кто бежал от правосудия в Южную Америку. Я прочел, казалось, бесконечные описания их жизней. Большинство из них были воспитаны родителями — лютеранами или католиками в семьях среднего класса. Их прошлые жизни, до вступления в СС, характеризовались серостью и неудачами. То, как они потом позировали перед камерами на фоне колючей проволоки, на которой висели тела их жертв, не укладывалось у меня в голове. То, что они позволяли другим снимать, как они расстреливают стоящих на коленях безоружных людей или матерей с детьми на руках, повергло бы в шок любого социопата. Созданный ими мир сегодня существует лишь в киберпространстве, но даже виртуальное его посещение заставило меня содрогнуться.

К 11 вечера я с трудом различал буквы на экране и уже готов был сдаться. Уже собираясь выключить монитор, я вдруг бросил взгляд на фотографию, которой до этого не уделял особого внимания, быть может, из-за того, как на ней были одеты люди. На фотографии Генрих Гиммлер беседовал с тремя мужчинами в деловых костюмах. Они выглядели как люди, собравшиеся на новой стройплощадке для обсуждения какого-нибудь делового предприятия. Они не выглядели ни злодеями, ни хитрецами, ни вообще сколько-то примечательными. В описании фотографии содержались имена Гиммлера и двух других мужчин, имени четвертого не приводилось. Его лицо попало в кадр под углом, но его уверенная и величавая поза была мне знакома. У него была ямочка на подбородке и приятная улыбка. Его профиль был точной копией Алексиса Дюпре.

Я вернулся к рассказам выживших в Аушвице. Многие из них упоминали младшего офицера СС, который был необыкновенно жесток и с особым удовольствием производил отбор заключенных на казнь. Некоторые называли его «светоносцем» из-за того, как блестели его глаза, когда он заносил плеть над головой заключенного, задавая несчастному безобидные вопросы о месте его рождения или о его работе, прежде чем прикоснуться к его брови, словно клеймя несчастного, обрекая его таким образом на крематорий.

Другие заключенные гораздо менее поэтично описывали этого палача. Они просто называли его Люцифером.

— Может, пойдем спать? — спросила Молли.

— Я нашел человека, который может быть Алексисом Дюпре. Он был офицером СС по имени Карл Энгельс. Посмотри на эту фотографию. Слева — Гиммлер. Парень справа похож на Дюпре. По крайней мере, в профиль.

Жена мягко положила руку мне на плечо и всмотрелась в экран. Затем села рядом со мной и пригляделась.

— У него даже ямочка на подбородке, видишь? — вдруг шепнула она.

В первый раз Молли согласилась со мной в отношении возможного темного прошлого Алексиса Дюпре.

— Фамилия Энгельс означает «ангел». Тот парень, что пытался убить меня в Лафайетте, Чад Патин, говорил, что этим островом с «железной девой» заправляет некто по имени Ангел или Анджелле.

— То есть Алексис Дюпре — тот самый парень, кто всем этим заправляет?

— Думаешь, это невозможно? — спросил я.

— За уши притянуто, — ответила Молли.

Я не мог с ней спорить. Дюпре было под девяносто, и у него не было той эмоциональной устойчивости, которая требовалась для управления хорошо организованным преступным предприятием. Даже если он и был Карлом Энгельсом, сейчас я никак не смог бы доказать, что именно этот человек был тем, кого в Аушвице именовали светоносцем.

— Взгляни на ситуацию с другой стороны, — сказала Молли, — ты оказался прав насчет Алексиса Дюпре, а я неправа. Вероятно, он действительно военный преступник. И он доживает свой век. Мы можем только представлять себе, какая судьба ему уготована. Думаю, он узнает, что ад очень похож на Аушвиц, но в этот раз на нем будет полосатая роба.

В таком ключе я об этом не думал. Той ночью я открыл окно в спальне и включил потолочный вентилятор, чтобы ночной бриз скользил по кровати. Засыпая, я слышал ветер в кронах деревьев, слышал, как белки бегают по крыше и дренажный понтон углубляет дно канала. Я проспал до самого утра безо всяких снов.

Ближе к вечеру следующего дня, сразу после очередного слепого дождя и возвращения Гретхен Хоровитц из Нового Орлеана, у дома нарисовался Клет. Он усиленно жевал мятные леденцы, не снимал солнцезащитные очки, был выбрит, причесан и одет в хрустящую гавайку, призванную скрыть, как он растолстел и какую все возрастающую боль приносят ему похмелья. Но когда он вошел в дом и снял очки, кожа вокруг его глаз была бело-зеленой и он постоянно моргал, как будто кто-то резко посветил ему фонариком прямо в зрачки.

— Где Молли и Алафер? — спросил он.

— В «Винн-Дикси»,[26] — ответил я.

— Я должен тебе кое-что рассказать.

— Что, все совсем плохо? — теперь пришла моя очередь задавать вопросы.

— У тебя есть что-нибудь выпить? Я себя чувствую так, словно у меня начался почечный камнепад.

Я налил ему стакан молока, разбил в него сырое яйцо и добавил ванильного экстракта. Он сел у столика и послушно выпил.

Окна были открыты, чтобы впустить в дом вечернюю прохладу, в ветвях деревьев начали загораться первые светлячки, но ничто не давало Клету облегчения от тех страданий, которые он, очевидно, испытывал.

Он рассказал мне все, в чем Гретхен Хоровитц ему призналась — от заказа на Бикса Голайтли до карьеры в качестве наемного убийцы, от похищения ее матери и до заказа на меня и мою семью, который Гретхен должна была выполнить.

Поначалу я почувствовал только злость. Злость по отношению к Гретхен, к Клету и к самому себе. Затем я почувствовал себя неисправимо глупым и использованным. А еще ощутил безымянный и всепоглощающий страх, страх, который сложно описать, так как он иррационален и исходит из глубины души. Такое чувство испытываешь, когда кто-то неожиданно выключает свет в комнате, погружая тебя в темноту, или когда самолет попадает в воздушную яму и падает в нее так быстро, что не слышен даже звук двигателей. Страх, который ощущаешь, когда атавистический голос внутри тебя шепчет, что зло не только реально, но и стало столь всепроникающей частью твоей жизни, что уже ничто на белом свете не может тебя спасти.

Закончив рассказывать мне вещи, о которых, я так думаю, Клет Персел никогда не планировал говорить со своим лучшим другом, он встал из-за стола и, не глядя в мою сторону, налил себе еще молока и добавил туда остатки ванильного экстракта, вытряхнув последние капли из маленькой бутылочки.

— У тебя ничего покрепче нет? — спросил он.

— Нет, да я бы и не дал тебе, если бы было.

— Тогда сделай мне одолжение, возьми и пристрели меня, — попросил он.

— Думаешь, мать Гретхен держат в Майами? — спросил я.

— Сомневаюсь, — он попытался выдержать мой взгляд, но отвел глаза, — хочешь обратиться в ФБР?

Я одарил друга долгим и пристальным взглядом, и вовсе не для того, чтобы его смутить. Я знал, что и у этой проблемы должно быть решение, но не знал, в чем оно заключается. Как только мы привлечем ФБР, они закроют Гретхен Хоровитц и заказ на нас окажется в других руках. К тому же велик шанс, что Клет Персел сядет за пособничество в совершении преступления. И даже после всего этого мы все равно ничего не добьемся и должны будем надеяться только на себя самих. Думаете, это преувеличение? Спросите любую жертву насильственного преступления или любого свидетеля обвинения в деле, связанном с мафией, что они думают о своем опыте общения с системой уголовного правосудия. Спросите их, насколько защищенными они чувствовали себя после этого и как часто они спокойно спят всю ночь. Спросите у них, каково это — быть в страхе двадцать четыре часа в сутки.

— Мне нужно рассказать об этом Молли и Алафер, узнать, что они думают, — сказал я.

Я видел, как Клет пытается контролировать свои эмоции. Его шея горела от бритвы, белки глаз испещрены мелкими розовыми сосудами, а кожа вокруг рта напоминала рыбье брюхо. Думаю, он не находил себе места от чувства стыда и запутанности, которые обуяли его, и не мог не спрашивать себя о том, закончит ли когда-либо платить по счетам за ошибки, совершенные многие годы назад.

— Что бы вы ни решили, я с вами, проговорил он.

— Гретхен не знает, откуда пришел заказ?

— Сам знаешь, как это работает. Они используют морально неустойчивых людей, которые просто делают работу, а затем в половине случаев избавляются от них. — Персел замолчал, как будто ему было трудно говорить то, что он собирался сказать, — Гретхен не выбирала тот мир, где родилась. Об нее тушили сигареты, когда она была еще младенцем, и все потому, что там не было ее отца, чтобы защитить ее. На шестой день рождения Бикс Голайтли принудил ее к оральному сексу. Есть ли кто-то в своем уме, кто поверит в то, что такой ребенок вырастет и станет нормальным? Я думаю, просто удивительно, насколько порядочным человеком она выросла.

Его глаза увлажнились, голос был настолько сдавлен, что я не мог разобрать некоторых слов.

— Давай пройдемся, — предложил я.

— Куда?

— За мороженым.

— Дэйв, мне искренне жаль, что все так получается. И Гретхен тоже.

— Клет, не рассказывай мне о проблемах своей дочери. Мне и своих хватает.

— Я просто говорю тебе все как есть. Гретхен тоже человек. Не будь к ней так строг.

— А вот это сделать уже непросто, — ответил я.

Клет посмотрел на меня удивленным взглядом, полным боли.

Я видел, как солнечный свет растворяется в тени деревьев, и слышал, как лягушки квакают на канале. Мне хотелось выйти на задний двор, завернуться в плед и пригласить в сумерки уходящего дня Молли, Алафер и Клета. И тогда, может быть, я забуду обо всем, что происходило вокруг нас. Вместо этого я сказал:

— Прорвемся. Мы всегда прорываемся.

— Кстати, забыл тебе кое-что сообщить. Я смотрел телевизор, пока одевался перед тем, как прийти к тебе. Там был репортаж об одном британском нефтянике, который будет выступать с речью в Лафайетте, и на одном из кадров он был с Ламонтом Вулси, тем альбиносом, что ошивается у телепроповедника.

— Так что насчет нефтяника?

— Я видел его раньше. На записи Варины Лебуф, ответил он. — Закончив ее пялить, он сразу кинулся причесываться, голышом. При этом смотрел прямо в камеру. На ум сразу приходят два слова: «нарцисс» и «мешок дерьма». Может, стоит его навестить?

Глава 21

Я позвонил в полицейское управление и договорился поставить перед своим домом полицейский автомобиль — в одни часы с патрулем, в другие без. Время от времени машину должна была сменять другая, припаркованная неподалеку. Таким образом, любой человек, наблюдающий за нашим домом, пришел бы к выводу о том, что обитавшие в нем люди находятся под охраной полиции двадцать четыре часа в сутки.

Затем я отправился в «Винн-Дикси», нашел Молли и Алафер и отвез их домой. Мы втроем сели на кухне, и я пересказал им всю нашу беседу с Клетом Перселом. Алафер начала срочно проверять почту, которая, по-видимому, была для нее важнее нашего разговора. Молли открыла банку с кошачьей едой, принесла Снаггса и Треножку, покормила их на газете, затем налила миску воды и поставила рядом с едой. Хвост Снаггса ни на минуту не останавливался все время, пока они с Треножкой ели.

— Клету очень жаль, что все так, и мне тоже, — сказал я.

— Клет — ходячие неприятности, и он никогда не изменится. Вопрос в том, что нам теперь делать, — сказала Молли, — ты уже говорил с Хелен?

— Пока нет, — ответил я.

— А когда собираешься?

— Завтра утром.

— Не вини себя, Дэйв. Ты думал, что помогаешь Клету. Пришло время ему отвечать за свои поступки.

— Думаю, у него не было особых альтернатив.

— У Хелен наверняка будет что сказать на эту тему, — заметила Молли.

Я не хотел даже думать о предстоящем разговоре с Хелен Суле. Она с крайней терпимостью относилась ко мне и Клету, а теперь мне предстояло рассказать ей о том, что дочери Клета приказали убить старшего детектива по расследованию убийств из ее управления, причем вместе с семьей.

— Кто-то думает, что мы с Клетом владеем некой информацией, которой у нас на самом деле нет, — произнес я, — и я не уверен в том, что нас заказали из мести или что заказ исходит от семейки Дюпре или Варины Лебуф. Я думаю, что мы никогда не встречали людей, стоящих за этим.

— Гретхен старалась сорваться со своего поводка, — сказала Алафер. Мы с Молли посмотрели на нее. — А теперь те, на кого она работает, пытаются избавиться от нее. И пока что используют ее для того, чтобы создать максимум неприятностей для Клета и Дэйва и заставить нас всех бегать кругами.

— Кто же это?

— Кто-то, кто может потерять большие деньги, — ответила дочь.

Вот как бывает, когда твой ребенок оканчивает университет со степенью в области криминалистической психологии.

— Помнишь, что изначально сказала тебе Ти Джоли? — спросила Алафер. Она сообщила, что знает опасных людей, которые обсуждают центраторы.

— Да, их используют в установке бурильного молотка на буровом станке. Все это знают, — ответил я. — Они фигурируют как часть исков, поданных против двух или трех компаний, ответственных за выброс нефти.

— Я думаю, что все здесь сводится к нефти, абсолютно все, — сделала вывод Алафер.

Умница дочка.

— Они недооценивают Гретхен Хоровитц, — продолжила она, — не того человека они выбрали себе во враги.

— Не подпускайте Гретхен Хоровитц на пушечный выстрел к моему дому, — прошептала Молли, — если я ее увижу, я выдеру ей все волосы. И пожалуйста, передайте ей это от меня.

На этом мы и закончили, споря друг с другом, позволив чужому злу вторгнуться в наш дом и нашу семью.

Кроны деревьев потемнели, и электрические фонари в парке бросали отблески на поверхность канала, полного глины и поломанных веток. В тишине я слышал далекую перекличку гусей и чувствовал запах нефти. Ветер вдруг подул с севера, принеся с собой холод, которого не было еще буквально несколько минут назад.

Я отправился к Клету в мотель. Навороченного пикапа Гретхен там не было, и я обрадовался, что мне не придется с ней видеться. Ее детство было поистине ужасным, но то же самое можно сказать и о многих других людях, которые не стали впоследствии наемными убийцами. К подобному выводу о человеческом поведении рано или поздно приходит практически каждый сотрудник правоохранительных органов, хотя причины, стоящие за этим, абсолютно прагматичны. Если полицейский начнет воспринимать вопросы морали как нечто относительное, значит, ему нужно сменить работу. Мы отправляем за решетку худосочных восемнадцатилетних пацанов, бросая их на произвол судьбы. Иными словами, заслуживает ли подобный мальчишка того, чтобы его бросал на колени в душевой и заставлял поднимать мыло любой оголодавший членоносец? А был ли у этого парня выбор? Относятся ли к нему в системе так же, как относились бы к богатенькому сыночку? В действительности ли система служит всем и обращается со всеми одинаково? Поверит ли в это хоть кто-нибудь в здравом уме?

Мне доводилось присутствовать при смертной казни пяти человек: троих на электрическом стуле, двоих путем инъекции. Я не называл их заключенными или убийцами. Когда смотришь, как они умирают, они становятся людьми. Возможно, они заслуживают даже еще более жестокую судьбу, чем ту, что ты наблюдаешь. Но когда ты видишь, как все происходит перед тобой, когда чувствуешь вонь их одежды и замечаешь неподдельный страх в их глазах, когда видишь их побледневшую за время заключения кожу и незащищенность их наголо выбритых затылков, они становятся людьми, не столь уж и отличающимися от тебя или меня, если только что-то внутри нас уже не умерло и не превратило нас в тех, кем мы никогда не хотели быть.

Что я пытаюсь сказать? Где-то глубоко внутри я верил в обоснованность желания Клета защитить свою дочь, ведь упади игральные кости иначе, и я мог быть таким же, как она.

Персел открыл дверь, держа в руках сэндвич с сыром, салатом и помидором, его рот был полон, словно он запихнул туда бейсбольный мяч.

— А что тот британец делал в Лафайетте? — спросил я с ходу.

— Рассказывал людям о том, что нефть на вкус как шоколадный сироп, — ответил Клет.

Я зашел в коттедж и сел. У меня было такое ощущение, будто за последний час я постарел лет на десять.

— А где Гретхен?

— Если хочешь, обыщи дом.

— Это еще что за ответ?

— Я тут кое о чем помозговал, сообщил Клет. Я сделаю все, что нужно, чтобы защитить ее, но не исключено, что уже слишком поздно. Может быть, она уже пострадала сверх меры, да и я, пожалуй, тоже. Это, кстати, относится и к тебе, кореш. Да, ты трезв, но в тебе гораздо больше моего, чем ты готов признать. Мы везде не к месту, и все это знают, кроме нас самих. Может, не нужно нам было выживать тогда, в перестрелке у канала.

Я поставил локти на стол и положил голову себе на ладони. Мне показалось, что что-то перерубило мой зрительный нерв, и я не мог толком рассмотреть Клета и комнату.

— У кого играет эта песня?

— Какая песня? — ответил он.

— Это Джимми Клэнтон, «Это просто сон». Ты что, не слышишь?

— Нет, все, что я слышу — это понтон, углубляющий дно канала. У тебя что, галлюцинации?

Варине Лебуф хорошо удавалось все, за что она бралась, будь то любовь, война или обман. Никого из ее кавалеров нельзя было назвать глупцом, но при этом большинство из них, как бы сильно они ни пострадали от нее, возвращались снова и снова, и я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из них пожалел о своем выборе. Когда в десять минут двенадцатого ночи на моей кухне раздался телефонный звонок, она была на пике способностей.

— Ты должен мне помочь, — ее голос был напряжен до упора, — я знаю, что это звучит чудовищно, но я также знаю, что ты умеешь прощать и никогда не отвернешься от человека, которому искренне требуется твоя помощь и понимание.

Я лихорадочно пытался найти, что ей ответить.

— Алло, ты там? — спросила Варина.

— Да, я здесь, и уже весьма поздно, — ответил я.

— Мой отец напился и твердит, что это ты отправил девку Хоровитц к нам в дом. Он говорит, что видел, как она парковалась неподалеку сегодня после обеда.

— С чего мне подсылать Гретхен Хоровитц к вашему дому?

— Мой отец ведет себя все более и более иррационально. Он терпеть тебя не может, потому что ты образован и получал повышения по службе в полиции, а, по его мнению, все это должно было достаться ему. Он считает, что ты с той чернокожей полицейской специально унизили его перед коллегами.

— А сейчас он где?

— Не знаю. У него пистолет. Я не хочу, чтобы он пострадал. Он назвал тебя любителем ниггеров и ушел. Я боюсь, что он может сделать что-то плохое.

— Позвони в «911» и сообщи об этом.

— Дэйв, если он отправится к той чернокожей полицейской, кто-нибудь из них умрет.

— Если честно, мне плевать, что произойдет с твоим отцом, Варина. Он невежественный, глупый человек, расист и любитель наехать, он развлекался тем, что домогался негритянок, а потом сажал их в тюрьму и избивал их мужей. Его грех — не в его невежественности или глупости, а в том, что он сознательно остается непробиваемым дураком. Я кладу трубку, а потому звони-ка ты лучше в «911». И вычеркни мой номер из своей записной книжки.

— Мой отец — больной старик. Да что с тобой такое, в конце концов?

— Со мной все в порядке. Спасибо, что спросила.

Моя рука с трубкой телефона уже зависла над аппаратом, когда я вновь услышал ее голос, на этот раз громче, как будто ее намерения, какими бы они ни были, резко изменили направление, и она перешла на повышенную передачу:

— Клет Персел предал мое доверие и украл кое-что из моего дома и из моей квартиры. Я думаю, ты знаешь, о чем я говорю.

Я вновь поднес трубку к уху.

— Клет вовсе не всегда мне исповедуется.

— Не ври. У меня были некоторые видеозаписи, и это не предмет для гордости. Но я никогда не использовала это против кого-либо. Было двое мужчин, пытавшихся вымогать у меня деньги. Один из них привлек меня в качестве третьей стороны в бракоразводном процессе. Вот я и решила подстраховаться, вот и все!

— Ты послала кого-то взломать офис Клета.

— Что за глупости?

— У твоего отца на брелоке для ключей рыба-пила. Я думаю, что этот брелок дал ему Алексис Дюпре. Я также думаю, что Алексис Дюпре — нацистский военный преступник, а твой отец восхищается им и видит в нем родственную душу. Только Джессе Лебуф наконец-то понял, что в глазах Дюпре он не более чем шестерка. Где Ти Джоли Мелтон, Варина? Зачем вам нужно было убивать Блу?

— Дэйв, я бы разозлилась, но, если говорить объективно, ты даже этого не стоишь. Боже мой, и что я в тебе находила?

Я позвонил Клету в шесть утра, разбудив его.

— Где Гретхен? — спросил я.

— Думаю, она улетела в Майами, — ответил он.

— Варина Лебуф говорит, что ее отец видел Гретхен вчера в Сайпермор-Пойнт.

— Это не исключено.

— Что она задумала, Клет?

— Она хочет найти свою мать.

— Сегодня утром я собираюсь поговорить о ней с Хелен.

Я слышал, как он тяжело вздохнул:

— А никакого другого способа решить этот вопрос нет? — наконец выдавил он.

— Нет.

— Один мой знакомый частный детектив в Лафайетте нашел британского нефтяника. Его зовут Хьюбер Доннели. Он и Ламонт Вулси остановились в мотеле на Пинхук Роуд в Лафайетте.

— Я позвоню тебе, как только поговорю с Хелен.

— Что бы ни произошло, Гретхен остается моей дочерью.

— Я не знаю, как мне на это реагировать.

— Как хочешь, — ответил он и повесил трубку.

Мы с Молли завтракали на кухне, а Алафер в своей спальне работала над новым романом. Окна были распахнуты, утро было прохладным и свежим, воздух пах черноземом и ночной прохладой, а в тени начинали распускаться цветы. Я слышал, как Алафер печатает на старой машинке «Смит Корона», которую я подарил ей на восьмилетие. Моя дочь очень странно писала свои книги, я этого никак не мог понять. Она просыпалась посреди ночи и писала от руки в тетради, утром перепечатывала все на «Смит Короне», а затем заново набирала текст на компьютере. Когда я спросил ее, зачем она это делает, она ответила: «Текст для меня плох до тех пор, пока я не уверена в том, что каждая точка и запятая находятся на своем месте и что ни одно из использованных мною слов нельзя выкинуть».

— Кто звонил вчера вечером? — спросила Молли.

— Варина Лебуф. Сказала, что ее отец напился и отправился меня искать. Я не принял ее всерьез. Вся эта компания на плантации «Кру ду Суд» напоминает мне клубок гадюк. Их схемы, какими бы они ни были, разваливаются на глазах, и Варина пытается спасти свою шкуру.

— А с чего ее отцу на тебя охотиться?

— Много лет назад кто-то научил его ненавидеть себя и обвинять в своих неудачах людей другой расы и всех, несогласных с ним… Какое хорошее утро. Давай не будем говорить об этих людях?

— Придется.

— Нет. Это все равно что читать Библию, — ответил я, — мы знаем, чем закончится последняя глава — хорошие парни победят.

— Но ты пропустил ту часть, где половина Земли будет уничтожена.

— Не бывает идеальных историй, — ответил я.

Мы засмеялись так, как смеялись тогда, когда у нас не было никаких забот. Мы разделили на двоих плюшку с корицей и допили кофе с горячим молоком. Затем отправились на прогулку и дошли в сопровождении Снаггса и Треножки до края Байю-Тек. Поднимающийся от воды воздух был холодным и освежающим, а свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев над нами, падал, словно волшебная пыльца. Над каналом не раздавалось ни единого звука, даже разводной мост на Берк-стрит хранил молчание. Молли нежно взяла меня за руку, и мы тихо наблюдали, как лещ кормится среди приобретавших коричневый цвет кувшинок, краешки которых постепенно высыхали и скручивались над водой. Я подумал, сколько же осталось недель до прихода серой, дождливой луизианской зимы, раздевающей догола дубы и ореховые деревья и покрывающей окна туманом, который мог быть столь же холодным и мокрым, сколь вода, скапливающаяся в могиле.

На следующее утро в управлении я узнал, что сводная сестра Хелен, Айлин, чуть не погибла в автомобильной аварии в Шривпорте и что моя начальница отправилась присматривать за ней. Я готов был рассказать ей обо всем, что знал о Гретхен Хоровитц и похищении Кэнди, о заказе на меня, мою семью и Клета, но, словно обремененному грехами прихожанину перед закрытыми вратами церкви, мне не с кем было поделиться своим бременем.

Я позвонил Клету в офис.

— Что там с британцем и Ламонтом Вулси? — спросил я.

— Ты как раз вовремя. Я только звонил в Лафайетт. Британец выступает на ленче торговой палаты на Пинхук-роуд, — выложил он, — и знаешь, что еще? Они подают устрицы, которые самолетом доставили аж из залива Чесапик. Никак, заботятся о своем здоровье.

Ресторан располагался в старой части Пинхука, где дубам посчастливилось не встретиться с бензопилой. Их толстые сучковатые ветви длинной аркой вились над двухполосном шоссе, создавая красивый, продуваемый всеми ветрами живой тоннель, находиться в котором было особенно приятно свежим утром, когда солнечный свет мягко пробивался через зеленый навес. В такие минуты можно было поверить в то, что Роберт Браунинг[27] был прав, а его противники ошибались, и что Бог действительно был на небесах, и все в нашем мире было в порядке.

Но, к сожалению, далеко не все было в порядке в нашем мире. Огромные нефтяные щупальца, как цветом, так и запахом напоминающие экскременты, тянулись до самой Флориды, и ни один местный житель не верил в байки о том, что естественное биологическое разложение решит эту проблему. Фотографии покрытых гудроном пеликанов, цапель и чаек, чьи глаза едва можно было разглядеть под толстым слоем коричневой жижи, ранили сердца взрослых и заставляли их закрывать детям глаза. Показания навсегда утративших прежний образ жизни рыбаков Луизианы на слушаниях в комитетах Конгресса тоже не вносили оптимизма. Нефтяная компания, ответственная за выброс нефти, потратила около 50 миллионов долларов, пытаясь вытереть свои грязные пальцы о болотные угодья Луизианы. Они нанимали малограмотных чернокожих и белых со щенячьими глазами, чтобы те говорили за них на телевидении. Президенты компании тщетно пытались выглядеть убедительно и гуманно, хотя послужной список их конторы в области безопасности был наихудшим среди всех добывающих компаний, работающих на территории Соединенных Штатов. При всем этом они умудрялись регистрировать свои морские предприятия под флагами таких стран, как Панама. История их геополитических интриг уходила корнями во времена правления шаха Ирана в 50-е годы. Но их еще более серьезной проблемой была их неспособность заткнуться.

Они вводили в заблуждение средства массовой информации, лгали правительству об объеме нефти, вырывающейся из скважины, делали заявления на весь мир о том, как хотят вернуть старую жизнь и какое скромное воздействие окажут миллионы баррелей нефти на побережье Залива. Для средств массовой информации их неспособность слышать полутона была даром божьим. Лучший отдел подбора киноактеров в Голливуде не смог бы подобрать такую бестолковую шайку злодеев.

Мы с Клетом сидели посреди банкетного зала с прямым видом на сцену и длинный, покрытый скатертью стол, где восседали почетные гости. На каждом столе стояла серебряная чаша с водой, в которой плавали камелии. Клет заказал себе «Кровавую Мэри» и миску гамбо из раков, затем наклонился ко мне и показал пальцем на переднюю часть зала.

— А вот и альбинос. А видишь упыря, который только что вошел? Это Доннели. Посмотри на него, сейчас будет обрабатывать зал.

— Тебе откуда знать? — спросил я, пытаясь игнорировать взгляды, которыми нас одаривали сидевшие за другими столиками.

— Я видел его с Вариной, — я посмотрел на Клета в ожидании объяснений, — ты эти записи не видел, — добавил он, — и тебе повезло. А я видел. Поверь мне, этого придурка интересует только одно — как бы и где отполировать свой шест.

Доннели поглощал мясо лобстера, осторожно окуная каждый кусочек пальцами в масло, прежде чем отправить его себе в рот. Его ногти напоминали розовые морские ракушки, волосы были только что подстрижены, напомажены и слегка серебрились у висков. Он выглядел моложавым и здоровым, кожу покрывал ровный загар. Единственным недостатком его образа была кожа, висевшая под челюстью, как будто он не смог до конца скрыть жившего внутри него сибарита.

Доннели вытер руки о салфетку, поднялся и принялся пожимать руки, представляясь людям, сидящим вокруг него, переходя от одного стола к другому, пока не оказался прямо перед нами. Глаза его были серо-голубыми, а рука при пожатии оказалась очень мягкой.

— Очень приятно видеть вас здесь. Надеюсь, вам, господа, понравится мое небольшое выступление, — поприветствовал он нас.

— С нетерпением жду его, — ответил я.

И тут я понял, что он в действительности меня не видит и не слышит. Его глаза фиксировались на людях позади меня, на стене, на пустом месте, но никак не на мне и не на Клете. Он все и всех видел коллективно, как часть цели своего пребывания здесь, но при этом он не видел человека, которому пожимал руку. Было странно протягивать ладонь человеку, которому, я уверен, было наплевать, жив я или мертв, и я задумался о том, как же подобный субъект привлек столь много людей, а также о том, зачем я в принципе держу его руку в своей.

Я слышал, как Клет осушил свою «Кровавую Мэри» до льда и громко поставил бокал на стол.

— Я видел вас в кино, — заявил он, пока Доннели не ушел.

— Прошу прощения?

— Вы в ролевом кино не снимались? Может, в каком-нибудь низкобюджетном фильме независимого продюсера? Уверен, что видел вас в подобном кино, — повторил мой приятель.

— Боюсь, подобного опыта я не имею, — ответил Доннели, — должно быть, вы меня с кем-то спутали.

— Быть может, это была романтическая комедия? — продолжал допрашивать Клет, — нет, я просто уверен в этом. Вот-вот вспомню, подождите секунду. Вы в Тихуане не снимались, нет?

— Очень приятно было познакомиться, — холодно бросил Доннели.

— У вас на задней левой булке, случаем, нет большой родинки? — с расстановкой процедил Клет.

Доннели не остановился, но я видел, как запылала его шея.

— Ты что, спятил? — прошипел я на Клета.

— Сегодня утром я нашел в своем офисе жучок. Хотел донести до него кое-что, — вместо ответа бросил Персел.

— А мне почему не сказал?

— Потому что я не могу доказать, кто его подкинул. А теперь расслабься, — он щелкнул пальцами в сторону официанта и заказал себе еще одну «Кровавую Мэри».

Доннели вернулся в свое кресло и вытер руки мокрой салфеткой. Чуть позже в зал вошли двое мужчин в синих костюмах, солнцезащитных очках и сияющих черных туфлях. Мне показалось, что лица обоих были покрыты косметикой, быть может, для того, чтобы скрыть свежие синяки. Клет толкнул меня под локоть:

— Зацени!

— Вижу. Думаешь это те парни, которым надрала задницу Гретхен?

Он вытащил стебель сельдерея из второго коктейля и принялся его жевать, громко хрустя и чавкая.

— Видишь парня с напомаженными волосами и горбинкой на носу, у него еще что-то непонятое с волосами вокруг ушей? Должно быть, это тоже один из них. Она сказала, что второй мужик был толстяком. Гретхен ему первому сломала несколько зубов. Может нам про британца с альбиносом забыть и взять эту парочку за яйца?

— Нет, здесь никаких драк.

— Как скажешь, босс. Официант, мне срочно требуется дозаправка.

Хьюбер Доннели отправился к трибуне и принялся вежливо улыбаться, пока его представляли. Затем он завел длинную презентацию обо всех тех аварийных и восстановительных мерах, которые предпринимает его компания и прочие стороны для ликвидации причиненного ущерба. Смиренный тон его голоса напоминал исповедь, и он постоянно возвращался к судьбе тех, кто погиб на буровой платформе. Даже средневековый кающийся грешник по дороге в Кентербери едва ли сокрушался бы так сильно. Аудитория состояла из бизнесменов, имеющих свои интересы в буровой промышленности, а потому по идее должна была отзывчиво отнестись к эмоциональной составляющей его доклада. Однако на этот раз возмущение местных жителей возобладало над вкрадчивостью докладчика и соображениями долгосрочной прибыли, так что шарм Доннели явно не срабатывал.

Он ослабил галстук и отложил в сторону заранее заготовленные заметки. Я начал понимать степень собственной наивности в отношении интеллекта и уровня развития врага. Доннели не был представителем руководства нефтяных компаний или геологом. Я вообще не был уверен, на какую компанию он работает и почему он здесь. Он постоянно ссылался на электронные технологии, говорил об океанских решетках и сообществе атлантических наций, зависящих от поставок нефти из Персидского залива. Он уже не говорил о бизнесе — он говорил о неправительственной империи, которая покрывала собой большую часть мира, заставляя работать двигатели и все, что движется, во всех уголках земного шара, причем все это приводилось в действие корпоративными интересами, неотделимыми друг от друга. Он говорил, что флаги и национальные границы — это иллюзия. Главное — это энергия, и так дела обстоят с 1914 года. У него во рту толпились маленькие кривые зубы. Он начал рассказывать о Лоуренсе Аравийском.[28] Я бы удивился, если хотя бы четверть из собравшихся в аудитории действительно его слушала.

Клет помешал льдинки в своем коктейле свежим стеблем сельдерея.

— Кажется, наш друг выдыхается, — заключил он.

— А вот я в этом не уверен, — возразил я.

Люди поглядывали на часы, стараясь не зевать. Когда Доннели наконец-то сел, он выглядел так, словно только что выбрался из корзины воздушного шара. Несколько позже мы с Клетом проследовали за ним и Вулси на парковку. Клет зажал между зубов незажженную сигарету и поигрывал своей зажигалкой «Зиппо». Двое мужчин в синих костюмах стояли под лучами солнечного света, облокотившись на «Бьюик», и наблюдали за нами, казалось, не замечая того жара, что исходил от разогретого металла.

Я смотрел на Доннели и Ламонта Вулси с их наемниками-телохранителями и испытывал странное чувство, которое никак не мог описать. Мне казалось, что я стал частью какого-то великого безумия, причем не только здесь, у ресторана, но и во всех аспектах своей профессиональной жизни. Таким же образом выжившие в боях у Фландерс-Вилдс и в битве у Сомма вспоминали свою войну как Великую Иллюзию. Я понимал, что только что выслушал правду, изложенную так прямо и цинично, что никто не понял бы, что это правда, а если бы и понял, это ни на что бы не повлияло.

— У вас есть минутка, господин Доннели? — спросил я, показывая значок.

— Что у вас? — бросил он, поворачиваясь ко мне лицом, по которому скользили тени парящих над нами дубовых веток.

— Вы умный человек. Почему же вы работаете на сборище отбросов? — спросил я.

— А как вы думаете, мистер Робишо, на кого работаете вы? — переспросил он.

— Вопрос вполне закономерный.

— Так вы на него ответите? — и Доннели внимательно на меня взглянул.

— Мистер Вулси был на лодке, которая использовалась для похищения убитой девушки. И вы связываете свое имя с подобными людьми?

— Мне нужен адвокат?

— Решать вам.

— Думаю, этот разговор окончен, — оборвал он.

— Нет, я так не думаю.

— Тогда скажите мне, пожалуйста, зачем вы меня преследуете?

— Кто вы? — спросил я.

— Да какая разница? Думаете, запугивая меня и Ламонта Вулси, вы остановите добычу нефти в Мексиканском заливе?

— Что такого важного знала о вас Блу Мелтон, что вам пришлось ее убить? Ей было семнадцать лет. Неужели вам все равно, мистер Доннели?

— Я никого не убивал. Вы не имеет права обвинять меня в этом.

— Спустись-ка ты на грешную землю, приятель, — вмешался Клет, — пока мы тут с тобой болтаем, Варина Лебуф продает твою высокомерную задницу.

— Скажите, мистер Персел, если вы говорите правду, тогда зачем вы устроили для нас это маленькое шоу? Не хочу вас оскорбить, джентльмены, но вам не кажется, что пора повзрослеть? Нефтяная компания не будет намеренно уничтожать свою буровую платформу. Это была авария, несчастный случай, ничто в сравнении с ежедневными экологическими и человеческими издержками на Ближнем Востоке. Что-то я не слышу, чтобы вы противились тому, что происходит там. В Саудовской Аравии людям головы отрубают.

Клет зажег сигарету и медленно выпустил дым, уставившись в пустоту.

— Это наш штат, Джек. А ты со своими приятелями — туристы, — наконец ответил Персел.

— У меня для тебя новости, приятель, — прервал его Доннели, — тротуар, на котором ты стоишь, оплачен деньгами, взятыми в долг у иностранцев.

Доннели и Вулси сели на задние сиденья «Бьюика». Двое охранников с каменными лицами молча наблюдали за нами, не снимая солнцезащитных очков. Ветер раздул полы плаща одного из них, открыв нашему взору подплечную кобуру. А затем они просто уехали, оставив нас с Клетом стоять на парковке среди ручейков из листьев, вьющихся вокруг наших ног.

— Это что было? — спросил Клет.

— Мы зашли на их территорию. Это было ошибкой, — ответил я. — Посмотри, на той стороне улицы.

— Что там?

Мужик в пикапе. Это Джессе Лебуф. — ответил я.

— Что он тут делает?

— Страшно подумать, — бросил я. Я уже начал набирать «911» на своем мобильном, но Лебуф тронулся с места и исчез в потоке машин.

Вернувшись в управление, я спросил у Валли, нашего главного диспетчера, не получал ли он каких-либо сообщений о Джессе Лебуфе. Валли работал здесь уже тридцать два года, все еще жил со своей мамой и никогда не отвечал на вопрос прямо, если была хоть малейшая возможность увильнуть. Разговор с Валли, пожалуй, максимально напоминал мне пытки водой.

— Ты имеешь в виду типа придорожных тестов на содержание алкоголя в крови или нарушение общественного порядка на Рэйлроуд авеню? — переспросил он.

— Его дочь сообщила мне, что он напился. Думаю, она знает, о чем говорит, — ответил я, упрямо не заглатывая наживку.

— Вряд ли кто-то станет проверять Джессе Лебуфа на алкоголь в крови.

— Неужто? Спасибо за столь важную информацию.

Я уже направлялся к своему кабинету, как Валли заставил меня остановиться.

— А вот на Рэйлроуд все было несколько иначе, — крикнул он мне в спину.

— Да, ты ведь что-то упоминал о Рэйлроуд авеню. Лебуф что, с кем-то подрался?

— Можно сказать и так. Новый черный сутенер там облюбовал себе угол улицы с парочкой принцесс. А принцессы белые. Вот Лебуф и решил им всем преподать урок.

— Да ну?

— Какой-то парень с рогаткой засветил нашему детективу камнем по затылку.

— Уж кто-кто, а Лебуф это заслужил.

— Знаешь, что я думаю?

— Что, Валли?

— Печально, что старик, настолько переполненный ненавистью, носит ее в себе все эти годы.

— Не трать жалость понапрасну.

— У него с собой был подкидной ствол.

Я остановился:

— Что?

— У него при себе был левый пистолет. Он же на пенсии. Он уже не может лезть в подобные дела. Ты ему не нравишься, Дэйв. Я бы не хотел, чтобы подобный человек на меня злился, нет уж, спасибо.

Я отправился в свой кабинет и позвонил Варине на номер дома ее отца в Сайперморт-Пойнт.

— А, это опять ты? Как любезно с твоей стороны позвонить, — сказала она.

— У твоего отца явно какой-то срыв. Либо возьми его под контроль, либо мы его закроем, — ответил я.

— Он сейчас спит, и у него все в порядке, причем твоей заслуги в этом нет.

— Я видел его сегодня в Лафайетте. Я думаю, что он следил за мной.

— Не льсти себе. Он ходил к врачу, — сообщила она.

— Варина, подумай здраво. Ни я, ни моя семья не причинили тебе никакого вреда. Я пытался быть твоим другом. Может, Алафер и залепила тебе пощечину, но только после того, как ты унизила ее подругу. Пришло время думать своим умом и прекратить обвинять других людей в своих проблемах.

— Даже не могу выразить, что я чувствую по отношению к тебе, — ввернула Варина Лебуф.

«И как тут последуешь совету Фомы Аквинского о проявлении снисходительности к ближнему?» — пришло мне на ум.

Хелен позвонила мне из реанимации в Шривпорте, где лежала ее сестра, и поинтересовалась, как дела в управлении. Разумеется, в действительности она хотела узнать, как дела у меня с Клетом, Гретхен Хоровитц и моим безрезультатным расследованием убийства Блу Мелтон. Я не знал, что ей ответить. Я не хотел лгать, но я также не хотел нагружать ее дополнительными проблемами — ей и так было тяжело с находившейся при смерти сестрой.

— У нас все в порядке, — доложил я, — как думаешь, когда тебя можно здесь ждать?

— Думаю дня два или три. Мне кажется, ты хочешь меня о чем-то спросить, или что-то мне рассказать.

— Джессе Лебуф запил и может попытаться свести старые счеты с парой-тройкой людей.

— Если придется, закрой его в обезьяннике. Я побеседую с ним, когда вернусь.

— Ситуация с Гретхен Хоровитц несколько усложнилась.

— В каком плане?

— Она сказала Клету, что ей заказали меня и Алафер. Клета она тоже должна прикончить.

— Приятель, вы с Перселом должны подчистить это дерьмо. Я больше не хочу слышать имя этой девчонки.

— Как подчистить?

— Мне все равно. Просто сделайте это. Я слишком стара для этих детских игр, да и ты тоже. Что там еще происходит?

— Детских игр?

— Да, мне трудно воспринимать эту девчонку всерьез. Если она хочет быть Бонни Паркер,[29] сцену она себе для этого выбрала уж слишком маленькую. Что-нибудь еще?

— Я думаю, что Алексис Дюпре был офицером СС в Аушвице. И могу предположить, что его настоящее имя — Карл Энгельс.

— У тебя есть доказательства?

— Нет ничего такого, что помогло бы отправить его за решетку.

Я слышал ее дыхание в тишине трубки.

— Хорошо, продолжай им заниматься, — сказала она наконец, — так или иначе семейка Дюпре замешана в исчезновении Ти Джоли и убийстве ее сестры. Будем использовать все, что можем, чтобы они не скучали.

— Хелен, хочу быть с тобой честным. Гретхен Хоровитц — не шутка. Ее стоит воспринимать всерьез.

— Слушай, Дэйв, временами я на самом деле не обращаю на тебя внимания и прикидываюсь, будто это ты создаешь проблемы, которые на самом деле уже существуют и без тебя. Ты не можешь уживаться с несправедливостью и не успокоишься, пока не наведешь во всем порядок. Но, несмотря на все это, я не знаю, что бы я делала без тебя. Помолись за Айлин. Она может и не выкарабкаться.

— Мне очень жаль, Хелен.

— Смотри, не подведи меня, приятель, — ответила она и повесила трубку.

Глава 22

Той ночью снова пошел дождь, как оно всегда бывает с приближением зимы в Луизиане, забив водостоки дома листвой и смыв пыль и черный пух сахарных заводов с деревьев, время от времени наполняя воздух ярким запахом алкоголя. Все это естественно и хорошо, твердил я себе, но временами звук капель дождя, падающих на подоконник или в алюминиевую миску Снаггса, превращался в бесчувственный такт метронома, похожий на заводные часы без стрелок, единственное предназначение которых — это напоминать тебе о том, что твое время когда-нибудь подойдет к концу.

Я никогда не любил видеть сны. Они всегда были моими врагами. Задолго до того, как я отправился во Вьетнам, мне снились кошмары про человека по имени Мак. Он был профессиональным дилером в блек-джек и буре в игровых клубах и борделях округа Сент-Ландри. Он совратил мою мать, которая на тот момент была пьяна, и шантажировал ее, превратив в свою любовницу, пока мой отец работал на буровой платформе в океане или занимался заготовкой пушнины на острове Марш. Мак топил моих котят и заставлял меня нюхать его пальцы после того, как он проводил время с моей матерью. Я ненавидел его больше, чем кого бы то ни было в моей жизни, и во Вьетнаме я временами видел его лицо вместо лиц тех азиатов, что я убивал.

Мак долгие годы жил в моей голове и утратил свою важность только после того, как я начал собирать новую коллекцию призраков и демонов. Темные фигуры, возникающие из деревьев и использовавшие наши же снаряды 105 калибра для минирования растяжками ночных троп. Труп самоубийцы, кишащий червями и личинками, который нам с Клетом пришлось срезать с дерева. Тельце ребенка в холодильнике, оставленного родителями в поле неподалеку от игровой площадки. Чернокожий мужчина, привязанный ремнями к тяжелому дубовому креслу, лицо и череп были покрыты бусинками пота, а голова накрыта плотным капюшоном.

Я считаю, что никакой экзорцист не в состоянии изгнать подобные образы из памяти. Они путешествуют с вами, куда бы вы ни отправлялись, и ждут своего момента, чтобы снова восстать у вас перед глазами. Если ты отдохнул, если день полон солнца, прохлады и весенних ароматов, образы скорее всего будут дремать на задворках сознания, не найдя себе места в твоей жизни. Если же ты вымотался, раздражен, подавлен или просто свалился с гриппом, ты имеешь все шансы выиграть билет на путешествие в свое бессознательное, и поездка эта едва ли будет приятной. Можешь точно рассчитывать на одну вещь: сон — это лотерея, и ты беспомощен перед ним, если только не готов напиться или накуриться до беспамятства.

Было семь минут двенадцатого ночи, и я читал при свете настольной лампы. На кухне было темно, но я видел, как мигает индикатор оставленного сообщения на автоответчике, похожий на каплю горячей крови. Он то загорался, то сходил на нет, а потом все начиналось сначала. Молли и Алафер еще не спали, и я мог бы встать и прослушать сообщение, никого не потревожив, но мне не хотелось — как, бывает, не хочется открывать дверь, если в нее постучали сильнее, чем надо было бы, а лицо твоего посетителя скрыто в тени.

— Ты что, уронил свои таблетки в раковину в ванной? — спросила Молли из-за спины.

— Может быть. Не помню, — ответил я.

— Больше половины уже нет. Дэйв, вообще-то в них содержится морфин.

— Я знаю. Поэтому и стараюсь ими не пользоваться.

— Но ты все-таки их принимал?

— Я делаю это два или три раза в неделю. А может, еще реже. Последние несколько дней я вообще не ощущаю в них потребности.

Жена села напротив меня с пластиковой бутылочкой в руке. Она внимательно посмотрела мне в глаза.

— А ты можешь полностью обходиться без них?

— Да, можешь их выкинуть. Давно уже нужно было это сделать.

Слова мои при этом звучали пусто и глупо, как слова человека, стоящего в очереди за бесплатным хлебом и делающего вид, что ему это вовсе не нужно.

— Уже поздно. Пойдем спать, — предложила она.

Я закрыл книгу и посмотрел на ее название. Это был роман о британских солдатах во времена Великой войны, написанный красноречивым автором, который пережил химические атаки, был ранен и видел, как его лучших друзей косит огонь из пулеметов «Максим». Я вдруг понял, что практически ничего не запомнил из нее, как будто мои глаза прошлись по полусотне страниц, и ничего не отразили.

— Может, тебе с Алафер стоит навестить твою тетю в Галвестоне, — предложил я, — буквально на несколько дней.

— Мы никуда не поедем.

Я встал и дернул тонкую цепочку на лампе. Через дверной проем я видел отражение красного огонька в стекле окна над раковиной. Подъездная дорога была чернее ночи, и красный огонек в окне был похож на маяк в темном море.

— Где-то там Ти Джоли, — произнес я.

— Она мертва, Дэйв.

— Я не верю в это. Она принесла мне айпод в больницу в Новом Орлеане. Я говорил с ней по телефону. Она жива.

— Я не могу больше говорить с тобой на эту тему, — вздохнула Молли.

Она вернулась в спальню и закрыла за собой дверь. Я еще долго сидел в темноте, наблюдая, как огонек автоответчика мигает в унисон с моим сердцем, словно заставляя меня нажать на кнопку воспроизведения. Быть может, одно это нажатие вернуло бы меня на волну жизни, свободной от беспокойств и моральных терзаний, быть может, оно вернуло бы мне удовольствие от того насилия, которое заставило бы моих врагов дрожать в страхе, а мне позволило бы вернуться к выпивке, каждый день сдавая позиции в борьбе с алкогольной смертью, радуясь своему освобождению от страха сырой могилы.

Дождь, казалось, восстановил свои силы и барабанил что есть мочи по крыше, словно град. Я зашел на кухню, подошел к столу и большим пальцем нажал кнопку автоответчика.

— Привет, мистер Дэйв, — прошуршал голос, — надеюсь, вы не против того, что я снова вас беспокою, но мне очень страшно. Здесь нет никого, кроме медсестры и врача, который приходит сюда из-за моей проблемы. Мне нужно сбежать с этого острова, но я не знаю, где он находится. У владельцев острова большой корабль. Один из мужчин здесь сказал, что мы находимся к юго-востоку от какой-то шанделябры, но ведь это не имеет никакого смысла, так ведь? Мистер Дэйв, тот мужчина, с которым я нахожусь, хороший человек, но я уже ни в чем не могу быть уверена. Я не знаю, где Блу. Они говорят, что с ней все в порядке, что она уже в Голливуде, потому что у нее голос не хуже, чем у меня, и что у моей сестры все получится. Те лекарства, которые мне здесь дают, делают меня немного сумасшедшей. Я уже не знаю, чему верить.

Затем я услышал, как где-то сильно хлопнула дверь, затем появился другой незнакомый мне голос, и запись прервалась.

Острова Чанделер, подумал я. Барьерные острова, формирующие восточную оконечность штата Луизиана. Это точно они. Я разбудил Молли и попросил ее спуститься на кухню. Она была полусонной, на щеке отпечатался узор наволочки.

— Мне показалось, что я слышала женский голос, — сонно сказала она.

— Все верно. Послушай вот это.

Я снова проиграл сообщение от Ти Джоли. Когда запись закончилась, Молли села за стол и посмотрела мне прямо в глаза. На ней была розовая ночная сорочка и мягкие плюшевые тапки. Она выглядела растерянной, как будто не могла еще стряхнуть с себя остатки сна.

— Ты ничего не скажешь? — спросил я.

— Даже не начинай.

— Она просит помощи.

— Это подстава.

— Ты не права. Ти Джоли никогда бы не сделала этого.

— Когда же ты наконец прекратишь?

— Прекращу что?

— Верить людям, которые знают твою слабость и используют ее против тебя.

— Может, поделишься, что же это за великая слабость?

— Ты готов любить людей, несмотря на то, что они плохи до мозга костей. Ты превращаешь их в тех, кем они не являются, а мы в итоге за это расплачиваемся.

Я достал из холодильника пакет молока, вышел к складному столику на заднем дворе, сел спиной к дому и, не отрываясь, выпил половину. Я слышал, как позвякивает цепь Треножки, которую он тащил за собой вдоль провода, протянутого между двумя дубами. Я наклонился, поднял енота на руки и уложил себе на колени. Он потерся головой о мою грудь и развалился на спине, размахивая толстым хвостом, ожидая, когда я начну чесать ему живот.

По каналу прошел буксир с включенными зелеными и красными огнями, и разрезанные им волны плескались о корни кипарисов. Мне нестерпимо захотелось налить в пакет из-под молока граммов триста виски и выпить его одним длинным глотком, пока он не вытеснит весь свет из моих глаз, звук из моих ушей и не растворит все мысли в моей голове. В этот момент я готов был жевать стекло, лишь бы выпить. Я знал, что не засну до рассвета.

В 6:13 утра, когда я наконец-то задремал, зазвонил телефон. Это был Клет Персел.

— Гретхен вернулась из Майами, — сообщил он.

— И что? — спросил я.

— Она говорит, что нашла свою мать.

— Держи ее подальше от меня, Молли и Алафер.

Я положил трубку, спросонья не попав в выемку на телефоне, и уронил ее, разбудив жену.

Джессе Лебуф никогда не считал себя человеком с предрассудками. По собственному мнению, он был реалистом, воспринимающим людей такими, какими они были или не были, и не понимал, почему другие видели в этом что-то дурное. Цветные не уважали белых, опустившихся до их уровня. Да и не хотели они жить с белыми или на равных с ними. Любой белый, выросший с ними, знал это и уважал свойственную южной культуре сегрегацию. Субботние охоты на черномазых были своего рода обрядом посвящения. И если кто и был в этом виноват, так это Верховный суд Соединенных Штатов и его решение об интеграции школ. Ведь стрельба по черным из пневматических винтовок или рогаток и подбрасывание на крыши их домов петард не приносили какого-либо долгосрочного вреда. Они же должны платить, как и другие иммигранты, если хотят жить в этой стране. Сколько из них родилось в больницах для бедных и выросло на социальном обеспечении? Ответ — все до одного. Если не нравится — пусть живут себе в соломенных хижинах у себя в Африке, слушая, как в темноте рыскают львы.

Но всякий раз, когда Джессе задумывался о своей жизни, он натыкался на неоспоримый факт, в котором он никак не хотел себе признаваться. Так или иначе, ему всегда нужно было находиться среди цветных. Он не только спал с негритянками, молодыми или не очень, в свои подростковые годы — он возвращался к ним вновь и вновь, когда ему было уже далеко за сорок. Они боялись его, они словно уменьшались в размерах под его весом, сигаретным запахом и несвежим дыханием, в то время как их мужчины прятались в темноте, сверкая от стыда белками глаз. После каждой экскурсии в черный квартал Джессе чувствовал прилив сил и ощущение полного контроля, которые ему больше нигде не удавалось испытать. Иногда он отправлялся надраться в мулатский бар около Хопкинса сразу после борделя, где он выпивал бутылку «Джакса», сидя в углу и рассматривая лица посетителей. Его обожженная солнцем кожа была почти такого же цвета, как у них, но Джессе всегда носил хаки, полуботинки, мягкую фетровую шляпу и карманные часы «Лима» на цепочке, как бригадир или надзиратель на плантации. Тот дискомфорт, который другие люди испытывали при Джессе, служил доказательством того, что сила, скрытая в его гениталиях, и мужественный запах от его одежды были вовсе не косметическими.

Но всему пришел конец с принятием позитивной дискриминации и наймом в полицию черных помощников шерифов и городских патрульных. Джессе потребовалось тринадцать лет, три государственных экзамена и четыре семестра вечерних занятий в общественном колледже, чтобы из патрульного дорасти до детектива. Однажды чернокожему дали ту же заработную плату, что и Джессе, и назначили его партнером. Черный протянул два месяца, а затем подал рапорт и был переведен в полицию штата.

Джессе стал одиноким волком и получил кличку «Волкодав». Если какой-то арест грозил неприятностями или требовал ненужного бумагомарания, на дело отправляли Волкодава. Если подозреваемый стрелял в полицейского или изнасиловал ребенка, или же регулярно терроризировал район и баррикадировался в своем доме, был только один человек, способный выполнить эту нелегкую работу. Волкодав отправлялся на дело с обрезом двенадцатизарядного дробовика, заряженным дробью и картечью, а санитары стояли наготове с открытыми мешками для тел.

Джессе Лебуф знал, что этот компромисс был достигнут без его согласия. Он был полезным инструментом, сборщиком мусора в дешевом костюме, молнией в арсенале шерифа, которую тот метал, когда подворачивалась грязная работа, не привлекавшая никого из полицейских. Но между делом чернокожие полицейские, как мужчины, так и женщины, заменили его в качестве символа власти в черных кварталах, и Джессе Лебуф присоединился к армии необразованных стареющих белых мужчин, не имеющих более сексуального доступа к женщинам, чью доступность он всегда принимал как само собой разумеющееся.

В 5:46 утра в субботу он отправился на своем пикапе вниз по Ист-Мэйн через историческую часть города. Улица была пуста, газоны переливались зеленым и голубым при слабом освещении, каладиумы и гортензии были усыпаны росой, а канал дымился за дубами и кипарисами, растущими вдоль берегов. Впереди он увидел «Шэдоус» и через дорогу от него дом надзирателя плантации, переделанный под ресторан. Джессе никогда не впечатляли исторические реликвии. Богатеи были богатеями, и он слал проклятья всем им, как живым, так и мертвым.

Он всмотрелся сквозь лобовое стекло в скромный дом-«дробовик» с небольшой занавешенной верандой, окнами до потолка и вентилируемыми зелеными ставнями. Свет в доме не горел, на крыльце лежала свернутая газета. На подъездной аллее и под навесом были припаркованы две малолитражки и пикап, по их стеклам стекал ночной туман. Лебуф объехал вокруг квартала и припарковался у обочины под навесом из ветвей гигантского черного дуба неподалеку от дома детектива, который, как считал Джессе, опорочил его честь перед лицом коллег.

Он заглушил мотор и прикурил сигарету без фильтра, потягивая из пол-литровой бутылки водку со вкусом апельсина. Сигаретный дым привычно устремился в его легкие, как старый друг, расцветая в его груди и лишний раз убеждая его в том, что его проблемы с сердцем никоим образом не были связаны с никотином. За годы службы Джессе скопил не один незарегистрированный пистолет, и он отлично знал, что это оружие всегда можно было подкинуть при отсутствии улик, но никто не видел тот ствол, что был при нем сейчас. Это был пятизарядный револьвер двадцать второго калибра. Лебуф отнял его у одной проститутки в Новом Орлеане. Он кислотой выжег серийный номер, обмотал деревянную рукоять изолентой и покрыл все стальные поверхности толстым слоем масла. Шансы на снятие отпечатков пальцев с подобного ствола были практически равны нулю. Сложность была в том, чтобы правильно спланировать всю операцию. Этого нельзя было делать в доме, нужно было найти другое место, где не было бы взрослых свидетелей.

Лебуф снова отпил из бутылки и глубоко затянулся сигаретой, медленно выдыхая дым сквозь свои пальцы. Он уже видел, как нажимает спусковой крючок, как огонь вырывается из дула и патронника, как пуля входит в ничего не подозревающую жертву, оставляя одно аккуратное отверстие во лбу, как ослабевают мышцы ее лица, в то время как ее мозг превращается в кровавую кашу. Затем ему остается лишь вложить подкидной пистолет в руку жертвы и сделать один выстрел в стену. Все было проще простого. За свою жизнь Джессе никогда не видел, чтобы полицейского сажали за убийство, если при этом не было свидетелей и все было сделано правильно.

Улица была погружена в темноту, газоны были пусты, над викторианскими и довоенными домами молча свешивались ветви деревьев, покрытые испанским мхом. Картина была квинтэссенцией всего того, что он ненавидел. Быть может, само провидение смеялось над ним из-за факта и обстоятельств его рождения? Он собирал хлопок, валил кукурузу и выгребал коровники задолго до того, как впервые очутился в школе. Джессе подумал, а видел ли кто-нибудь из живущих в этих домах, как кровоточат кончики пальцев ребенка на шарике хлопка.

Он снова посмотрел на скромный дом. «Не то время, не то место», — подумал он. Вниз по каналу в Женеаретте был еще один человек, которого он мог навестить, человек, который заслуживал таких ощущений, каких он уже давно не приносил ни одной женщине. Лебуф невольно облизал губы. Отъехав от обочины, он услышал, как ему показалось, глубокий рык двойных выхлопных труб, эхом отскакивающий от стен домов. Этот звук в его мозгу ассоциировался с тюнингованными двигателями и голливудскими глушителями. Затем звук стих и исчез на улице Святого Петра, и Джессе больше не вспоминал о нем.

До Женеаретта Лебуф добрался обходными путями и вскоре уже пересекал разводной мост у массивного дома с белыми колоннами, окруженного черными дубами, листья которых синхронно дрожали при каждом порыве ветра. Небо на востоке было черным от дождевых облаков, луна все еще висела на небосводе, а поверхность канала была покрыта туманом, белым и толстым, как хлопок. Найти дом Катин Сегуры оказалось несложно. Это был последний дом в квартале небольших деревянных домишек, стоящий прямо у воды. Ее патрульный автомобиль был припаркован на гравийной подъездной аллее. Она недавно установила новые москитные сетки по периметру веранды, посадила цветы в горшках на подоконнике и повесила большой скворечник, выкрашенный в цвета американского флага, на большой орешине у дома. Во дворе мирно дожидался хозяина трехколесный велосипед. Пластиковая вертушка — флигель, прикрепленная к водостоку, вертелась и потрескивала в утреннем бризе. Если не считать вертушки, весь небольшой квартал, в котором Катин жила с двумя детьми, не производил ни единого шороха.

Джессе вновь отпил из бутылки, закрыл ее и опустил стекло. Он зажег еще одну сигарету, небрежно закинул руку на руль и еще раз подумал, как все провернуть. У него в запасе оставалось еще два или три варианта. Он мог разобраться с ней жестко, преподав ей такой урок в спальне, который она никогда не забыла бы и о чем побоялась бы заявить в полиции. Или же он мог всадить ей пулю в голову из своего тридцать восьмого, вложить пистолет в руку и прикрепить небольшую кобуру от него под кухонным столом. Джессе даже мог легко ранить себя в случае необходимости. Он глубоко затянулся, слыша, как потрескивает папиросная бумага. Он вытащил сигарету изо рта, держа ее между большим и указательным пальцем, и выдохнул дым через ноздри, чувствуя, как созревает в мозгу план и как образы формируются у него перед глазами. Он выкинул сигарету в окно и услышал, как она шипит в луже дождевой воды. Открыл бардачок и достал пару наручников и кобуру, где покоился его курносый тридцать восьмой калибр. Затем Лебуф вышел из пикапа, надел плащ, достал с заднего сиденья свою старую шляпу, водрузил ее на голову и пропустил наручники сзади через ремень. Он с хрустом повертел шеей, напряг плечи и несколько раз сжал и разжал кулаки.

— Через час расскажешь мне, как у тебя дела, черная ты сука, — сказал он сквозь зубы.

Антимоскитная дверь на веранде была заперта на крючок. Он просунул визитку между дверью и косяком, приподнял крючок и вошел внутрь. Он постучал во входную дверь и тут услышал тот же рокот двойной выхлопной трубы, что и в Новой Иберии. Лебуф бросил взгляд на улицу и мельком заметил пикап, выкрашенный в серый цвет, с окнами не выше одного фута. Автомобиль проехал через перекресток, при этом водитель сбавил газ и выжал сцепление, чтобы рокотом глушителя не перебудить весь квартал.

Катин открыла дверь, но так и не сняла цепочку. Через щель Джессе заметил ее нижнюю юбку, проглядывающую через завязанный на ремень халат. Он не мог отвести взгляд от черного блеска ее густых волос, вьющихся на щеках, словно у девочки. Ее кожа цветом и тоном напоминала растаявший шоколад, и на ней не было тех частых розовых шрамов, которые часто украшали негритянок, занимающихся ручным трудом или дерущихся из-за мужиков в забегаловках.

— Что вы делаете на моей веранде? — спросила она.

— Я пришел извиниться, — ответил Джессе.

Катин оторвала взгляд от его лица и посмотрела на крючок, который он откинул карточкой.

— Я уже простила вас. Вам нечего здесь делать.

— Я хочу все исправить. Может, я смогу что-нибудь сделать для твоих детей.

— Не смейте говорить о моих детях.

— Я могу устроить их в частную школу. Церковь моей дочери выдает стипендии детям из числа представителей меньшинств.

— Я думаю, вы пьяны.

— Старость не радость. Люди по-разному это переживают.

— Отправляйтесь домой, мистер Джессе.

— Я говорю о смерти, мисс Катин.

— Для вас я детектив Сегура.

— Знаешь, почему каждое утро для старика — это небольшая победа? Потому что большинство стариков умирают ночью. Могу ли я попросить чашку кофе?

Он заметил в ее глазах замешательство и понял, что нашел ее слабое место. Джессе бросил взгляд внутрь дома и заметил дверь в спальню, где стояли две аккуратно застеленные маленькие кровати с большими подушками, на которых явно никто не лежал. Детей не было дома. Он ощутил покалывание в руках и напряжение в паху.

— Я могу вызвать вам такси или патрульную машину, вас отвезут домой, — предложила Катин.

— Ты говорила, что ты христианка.

— Так оно и есть.

— И при этом ты гонишь меня прочь от своей двери?

Глаза женщины замерли, лицо не отражало никаких эмоций.

— Да что я, по-твоему, сделаю? Я старый человек, страдающий от сердечной недостаточности, — добавил он.

Катин сняла цепочку и открыла дверь.

— Садитесь за обеденный стол, я заварю кофе. Там на тарелке сладости.

Лебуф снял шляпу, положил ее на стол и сел в кресло.

— У тебя двое, так ведь?

— Что двое?

— Детей. Так я слышал. Ты мать-одиночка. Это ведь теперь так называют, да?

Катин остановилась у плиты и посмотрела на него сбоку.

— Что?

— Сейчас используют термин «мать-одиночка». Мы в свое время называли это совсем по-другому.

— Я передумала. Я хочу, чтобы вы покинули мой дом.

— У тебя халат завязан неправильно. У тебя на талии резинка, которая поднимает нижнюю юбку так, чтобы она не выглядывала под нижней кромкой. Моя мать этот фокус узнала у одной негритоски, с которой мы собирали хлопок. А где твои дети?

— Я сказала вам уйти.

Джессе не пошевелился.

— Не курите здесь, — сказала она.

Он задул спичку, которой только что поджег сигарету, и небрежно бросил ее в вазу для цветов, стоящую на столе.

— Ты пришла в мой дом с Дэйвом Робишо и обращалась со мной, как с грязью. Теперь я в твоем доме.

— Не подходите ко мне.

— У тебя в доме когда-нибудь был белый мужчина?

— Даже не думайте прикасаться ко мне.

— Что, боишься, что мой цвет на тебя полиняет?

— Вы больной человек. Мне жаль вас.

— Совсем не такой больной, как ты сейчас будешь.

Джессе наотмашь ударил ее ладонью по лицу. Его рука была большой и заскорузлой, как асбестовая черепица, и от удара у Катин потемнело в глазах. Он схватил ее за шею левой рукой, а правой выключил газ. Затем он поднял ее подбородок и заставил детектива посмотреть себе в глаза.

— Где твой ствол?

В месте удара ее левый глаз покраснел и наполнился слезами.

— Ты отправишься в тюрьму.

— Сомневаюсь. Когда я с тобой покончу, ты никому не захочешь об этом рассказывать.

Катин плюнула ему в лицо. Джессе приподнял ее в воздух, сжав руками, словно тисками, до треска ребер, и швырнул ее на стол. Затем он бумажным полотенцем вытер слюну с лица, поднял ее на ноги и снова швырнул, на этот раз в кресло, в котором сидел до этого.

— Не хочешь отвечать на мой вопрос? Где твой ствол?

Из носа у Катин шла кровь, а лицо дрожало от испытанного шока.

— Ты мужчина, ты в два раза больше меня. Но ты все равно меня боишься.

Лебуф схватил ее за волосы, намотав их на ладонь, и медленно поднял свою жертву из кресла, продолжая наматывать волосы, заставляя слезы бежать по ее щекам. Он вытащил наручники из-за ремня, скрутил ей руки за спиной. Надел один наручник на запястье, щелкнул стальным язычком в замке, другой захлопнул на второй руке и затянул браслеты так плотно, что вены на запястьях женщины взбухли, как синие струны.

— Собираешься орать? — спросил он.

— Нет.

— Это ты сейчас так говоришь. — Джессе скатал три бумажных полотенца в шар и запихнул его ей в рот. — Вот видишь, так и соблазна не будет.

Он приволок ее в спальню, достал перочинный нож и разрезал халат сзади и нижнюю юбку спереди, сняв их с нее, словно очищая луковицу. Ее глаза готовы были вырваться из орбит, пот градом катился со лба, она начинала задыхаться от бумажных полотенец во рту, которые настолько пропитались слюной, что вот-вот могли скользнуть вниз по горлу. Джессе схватил ее за лицо и толкнул на кровать.

— Что, не нравится? Подожди, гвоздь программы еще впереди.

Он начал издеваться над ней столь изощренно, что Катин, наверное, и не знала, что существуют такие способы причинить человеку боль. Но у Джессе Лебуфа была одна слабость, о существовании которой он и не догадывался. Он всегда считал себя осторожным человеком. Как законник, он рисковал только тогда, когда это было необходимо, и никогда не считал, что должен доказывать что-то своим коллегам. На деле проявления храбрости он считал театральным проявлением страха. Когда Волкодав отправлялся к забаррикадировавшемуся подозреваемому с обрезом помпового «ремингтона», у него не было никаких сомнений в исходе: только один человек покинет это здание живым. Большинство уголовников, особенно черных, бросали свое оружие и начинали умолять его за минуту до того, как он спускал курок. Уравнение всегда было крайне простым: он был лучше их, и они это знали, а потому он жил, а они умирали. Пусть люди называют это храбростью, для Джессе это был просто факт жизни.

Он закрыл дверь спальни, убедился в том, что все окна закрыты, и опустил жалюзи до подоконников. А затем включил напольный вентилятор, чтобы в комнате было прохладно. Джессе чувствовал себя комфортно и безопасно в этой среде, чувствовал, что он отгородился от всего мира и может делать все, что хочет, и так долго, как ему заблагорассудится. Все эти подсознательные выводы он считал свершившимся фактом.

В следующее мгновение бывший детектив услышал звук поворачивающейся дверной ручки за спиной и почувствовал, как открывшаяся дверь скользнула по ковру, сморщившемуся под его ботинком, когда он швырнул Катин Сегуру на кровать. Он поднялся с кровати, голый, его тело блестело от пота, рот и горло перехватило от мокроты.

— Кто ты? — вымолвил он.

Человек был одет в куртку с капюшоном и маску камуфляжного цвета. В грудь Джессе смотрел «ЗИГ-Зауэр Р226» с глушителем. Его взгляд метнулся к комоду Катин, где он оставил свой тридцать восьмой калибр, так и не вынув его из кобуры. Пистолет был на расстоянии пяти футов от него, по это было все равно что пять миль. Он почувствовал соль в глазах и попытался пальцами вытереть их от жжения. Его эрекция умерла, из подмышек поднималась уксусная вонь. Джессе слышал, как крыша поскрипывает на ветру.

— Эта женщина пригласила меня сюда. Спроси у нее, — прошипел он сквозь зубы. Мы с ней давно друг друга знаем, это мы так развлекаемся.

Он поймал себя на том, что поднимает руки безо всякого приказа, и почувствовал, словно молот стучал по наковальне у него в мозгу. Какие же подобрать правильные слова? Какой аргумент мог спасти ему жизнь? Какую ложь он мог предложить этому человеку, направившему «Р226» с глушителем ему в грудь?

— Это военный вариант пистолета. Я знаю, я служил в ВВС США, — выдавил он.

Человек подошел к кровати и рукой в перчатке вытащил кляп изо рта Катин Сегуры.

— Я знаю, кто ты, — сказал Джессе Лебуф, — ты та девчонка, что была в Пойнте. У тебя нет причин убивать меня.

Он старался не сводить взгляда с человека в маске, но глаза жгло настолько сильно, что ему пришлось вдавить их себе в орбиты ладонями. Красные круги взорвались в его мозгу, и ручеек пота стек по его груди, животу, волосам в паху и фаллосу, прежде чем растечься лужицей на полу. «Дотянись, возьми смерть в свои руки и втяни ее в грудь, — услышал он голос в своей голове, — все не может быть так плохо, как говорят. Вспышка, мгновение боли, а потом темнота. Не бойся».

— Убей его, — прошептала Катин Сегура.

— Она сама мне сказала все это сделать. И наручники, и вообще все, — скороговоркой выпалил Джессе. — Нам нужно все это обсудить. Давай, я сейчас надену штаны, мы сядем и спокойно поговорим. Ты должна дать мне рассказать свою версию.

— Он лжет, — произнесла лежащая на кровати женщина.

— Нет, это она лжет. У них природа такая. Так их воспитали. И не считай, что я несправедлив. Я не боюсь. Я знаю, что ты, вероятно, хороший человек. Я просто хочу поговорить.

Но Джессе уже не контролировал себя от ужаса. Он сорвался с места и побежал в ванную, в которой не запер окно, поскользнулся на ковре и с размаху ударился о дверной косяк, затем попытался выровняться, держась за косяк рукой, стараясь добраться до точки вне линии огня стрелка. Его дряблый живот и гениталии тряслись из стороны в сторону на обтянутом кожей скелете, ему не хватало дыхания, а сердце, казалось, попало в ловушку из колючей проволоки. Он услышал звук, напоминающий внезапный прокол и шипение вырывающегося из колеса воздуха, и в следующее мгновение пуля вошла в его левую ягодицу и вышла через бедро, плеснув длинный хвост крови на стену. Он попытался одной рукой дотянуться до подоконника и взобраться на унитаз, чтобы головой выбить антимоскитную сетку и выпрыгнуть из окна на землю. Но он снова услышал приглушенное «пфффт» глушителя. Пуля ударила его в спину с тупой силой кувалды, приземлившейся между его лопаток, и вышла через отверстие над его правым соском. Он упал на бок и перелетел через край ванны, уронив на себя душевую шторку и раскинув ноги по краям ванны так, как будто они застряли в стременах.

Человек стоял над ним, держа пистолет двумя вытянутыми руками и целясь в него. Глушитель был направлен прямо ему в рот. Джессе попытался разглядеть глаза в прорезях в маске. Неужели лавандовые? «Если бы он только мог все объяснить», — подумал он. Если бы кто-то мог повернуть время вспять и найти тот момент, когда все пошло под откос, если бы только кто-то мог понять, что он всего этого не планировал, что просто так легла его карта, и это был не его выбор. Если бы только окружающие могли понять это, они согласились бы исчезнуть и забыть прошлое, забыть ту боль, что он причинял людям, и позволить ему начать сначала. Если бы он только мог найти правильные слова.

— Никто не знает, каково мне было, — прошептал он, — я валил кукурузу, когда мне было пять. Мой отец одиннадцать лет работал по ночам, чтобы купить эти проклятые десять акров.

Джессе попытался заставить себя смотреть прямо в глушитель, но не смог. Он увидел, как из отверстия в его груди надулся блестящий розовый пузырь. Слезы в его глазах искажали все вокруг, как будто он смотрел на мир со дна аквариума.

— Скажи Варине… — его легкое отказывало, и он не мог выдавить слова изо рта. Убийца подошел ближе и присел на корточки рядом с ним, одной рукой держась за край ванны, а в другой руке сжимая «Р-226».

Джессе ждал, когда следующая пуля пройдет сквозь его мозг и остановит булькающий звук в его горле, но этого не произошло. Он закрыл глаза и сипло прошептал несколько слов лицу в маске. Это была фраза, которой он научился у своего франкоговорящего отца, когда тот говорил о маленькой сестре Джессе. Затем слова, казалось, умерли на его губах. На мгновение Лебуфу показалось, что он слышит смех чернокожих. Как это ни странно, это были не чернокожие в какой-то забегаловке и это не над ним они смеялись за его спиной, как это было, когда он в первый раз надел полицейскую форму. Они были на хлопковом поле в северной Луизиане, солнце уже садилось, земля и небо стали красными, растения же приобрели темно-зеленый цвет, он чувствовал запах дождя и видел, как дождь приближается к нему словно водяная завеса. Это был Джунтинс, День Эмансипации или День Свободы, и все черные в округе направлялись в город, и он не понимал, почему же он отказался отпраздновать с ними. Они всегда были добры к нему, брали с собой в кузов грузовика, когда возвращались в город, раскачиваясь в унисон взад-вперед на кочках, а их тела были полны тепла прожитого дня, приятно пахли натруженностью рабочего человека, их ноги свешивались в пыли, а дети разбивали арбуз на крупные мясистые куски. Почему же он не поехал с ними? Было бы весело. Джессе еще раз открыл глаза и вдруг осознал, какая ужасная трансформация происходит с ним. Он уже не был Джессе Лебуфом. Он растворялся и превращался в морскую воду, его мышцы и вены таяли и бежали ручейком с кончиков его пальцев, становясь лужицей вокруг его ягодиц. Он услышал громкий всплеск и почувствовал, как крутится в хромированном сливном отверстии ванны. А затем он исчез, вращаясь в серебристом водовороте в сливной трубе, на своем пути к месту, где никто и никогда не празднует День Свободы.

Глава 23

Катин Сегура сама позвонила в «911». Первой на место происшествия прибыла «Скорая помощь» Акадии, за ней последовали представители полицейских управлений Иберии и округа Святой Марии. Поскольку это была суббота, многие соседи мирно досматривали свои сны и не увидели ничего необычного. Когда я прибыл на место, санитары уже оказывали помощь Катин в спальне. Простынь и наволочки были измазаны кровью. Ее лицо распухло от синяков, кожа на запястьях содрана до кости наручниками Лебуфа. Через дверь ванной я видел его голые ноги, торчащие из ванны. Ни в спальне, ни в ванной гильз обнаружено не было.

— Как Лебуф попал в дом? — спросил я ее.

Она рассказала мне. Затем взглянула на санитаров.

— Парни, можно мы минуту побеседуем наедине?

Они покинули спальню, и Катин рассказала мне, что Лебуф с ней сделал. Свет в ее глазах словно погас, голос был едва слышен, будто она сама не хотела слушать то, о чем говорила. Дважды ей пришлось останавливаться и начинать рассказ заново.

— Все его запах, — выдохнула она словно на излете сил.

— Что?

— Он на моей коже и в моей голове. Я никогда не смогу смыть его с себя.

— Нет, Катин, этот человек мертв и не имеет над тобой власти. Он умер смертью злобной твари и забрал свою злобу с собой. Рано или поздно ты будешь вспоминать его как жалкое создание, горящее в преисподней, которую он сам для себя и построил. Он не может прикоснуться к тебе. Ты добропорядочная, хорошая женщина. И ничто из того, что Лебуф сделал, не может изменить того хорошего человека, что живет в тебе.

Катин немигающим взглядом смотрела мне прямо в глаза. У двери ждал эксперт-криминалист из округа Святой Марии и женщина-помощник шерифа округа Иберия. Я попросил их подождать еще несколько минут, и они вышли на веранду.

— Стрелок не сказал ни слова? — спросил я.

— Нет, — подтвердила Катин.

— У тебя есть какие-либо догадки, кем он был?

— Я уже говорила об этом.

— Лебуф поймал две пули и затем свалился в ванну?

— Мне сложно сейчас вспомнить все детали. Вроде бы да.

— Я думаю, что Лебуф был еще жив, когда упал в ванну. Но контрольного выстрела так и не последовало. Как это объяснить?

— Я не знаю. Мои дети ночевали у бабушки. Я хочу их видеть, — ответила она.

— Я привезу их в «Иберия Дженерал» к тебе. Но сначала ты должна помочь мне, Катин.

— Лебуф сказал что-то, вроде как по-французски. Я не говорю по-французски. Мне плевать, что он говорил или не говорил. Но я кое-что упустила. Я попросила человека в маске убить его. Я хотела, чтобы он страдал.

Я бросил взгляд через плечо на дверь.

— Это никоим образом не повлияло на то, что произошло. Ты слышишь меня, Кэт?

Она кивнула.

— Ты назвала стрелка человеком, не мужчиной, — сказал я, — это была женщина?

Она взглянула на разводы на обоях и потолке.

— Я устала.

— Кто снял с тебя наручники?

— Тот человек.

— И ты сразу позвонила в «911»?

— Джессе Лебуфа оставили на воле, хотя должны были посадить в клетку. Не полиция спасла мою жизнь, — проговорила она. — Мою жизнь спас этот стрелок. Я надеюсь, что Джессе Лебуф горит в аду. Грешно мне так думать, и мне очень не по себе, что я ничего не могу с собой поделать.

Я сжал ее ладонь в своей.

— Это нормально, — попытался я ее утешить.

Я жестом пригласил санитаров в спальню, а сам поднял плащ, рубашку, нижнее белье, полуботинки и пистолет Лебуфа в кобуре и положил их в пластиковый мешок для мусора. Я не передал их криминалисту. Вместо этого я отправился на кухню, где мог побыть один, вытащил бумажник Джессе из брюк и просмотрел его многочисленные отделения. Я наткнулся на цветную фотографию Лебуфа с маленькой девочкой на пляже, на фоне вздымающихся зеленых волн. У девочки были кудрявые волосы цвета шоколада, она держала в руке мороженое и улыбалась в камеру. Я заглянул поглубже в бумажник и обнаружил квитанцию на покупку авиационного топлива. Имя поставщика было тем же, что и название лодочной станции, чей номер мы обнаружили в списке телефонных звонков Джессе Лебуфа. На обороте квитанции карандашом были записаны две навигационные координаты и фраза «осторожнее с нисходящими потоками и сваями в западной части бухты».

Я положил топливную квитанцию в карман рубашки и вернул вещи отставного детектива в мешок. Женщина — помощник шерифа из полиции Иберии наблюдала за мной.

— Что ты делаешь, приятель? — спросила она.

— Свою работу.

Ее звали Джули Ардуан. Она была невысокой брюнеткой с темными глазами, на вид слишком миниатюрной для своей формы. Ее муж покончил жизнь самоубийством и оставил ее одну, и когда она злилась, от ее взгляда становилось не по себе даже самым крупным мужчинам.

— Хорошо. Сам займешься уведомлением родных? — спросила она.

Я позвонил Молли и сообщил, что вернусь домой не раньше полудня, а затем отправился в дом Лебуфов в Сайпермор-Пойнт. Теологи и философы с разной степенью успешности пытаются понять и объяснить природу Бога. Я восхищаюсь их усилиями. Но за всю свою жизнь я так и не смог понять природу человека, что уж говорить о Боге. Какой смысл в том, что тот же биологический вид, что создал афинскую демократию, построил Золотой век Перикла и город Флоренцию, подарил нам и инквизицию, Дрезден и бойню в Нанкине? Наверное, мое понимание людей было еще хуже, чем полвека назад, и в моем возрасте эта мысль меня ни капли не радовала.

Когда я остановился на гравийной подъездной аллее у дома Варины Лебуф, начинался прилив, небо было покрыто свинцовыми облаками, а волны разбивались о громадные куски бетона, сваленные Джессе Лебуфом у воды, чтобы вода не размывала берег у его дома. Варина открыла дверь, вышла на веранду и спустилась по ступенькам к моему автомобилю. Я вышел из машины, захлопнул дверь и посмотрел ей в глаза. Я слышал музыку ветра, шелест листвы и поскрипывание пальмовых ветвей, чувствовал соленый запах залива как напоминание о том, что жизнь продолжается, и ничего не изменилось, и лишь отец Варины никогда этого больше не увидит.

Я хотел быстро известить ее о том, что произошло, и вернуться в город. Я жалел, что не нарушил протокол и просто не позвонил. Я хотел быть где угодно, но только не в этом месте.

Я потерял то уважение, которое когда-то испытывал к Варине, я стал считать ее коварным и нечестным человеком. Более того, она опротивела мне после того, как соблазнила и пыталась манипулировать таким хорошим человеком, как Клет Персел. Но еще больше в ней меня бесило то, что она напоминала мне о Ти Джоли Мелтон. Обе женщины будто пришли из старых дней. Они были притягательны, скандальны и лишены почтительности, словно дети в своей разнузданности. Но скорее жертвы, нежели распутницы. В этом-то и была ирония моей любви к своему штату, великой вавилонской блуднице. Непросто было оторваться от ее нежных бедер, но когда ты все-таки сделал это, тебе приходится признавать тот факт, что и другие пользовались ею, отравив ее лоно и оставив в ней растущую черную опухоль.

Варина была на расстоянии не более трех метров от меня, ее волосы развевались, рот казался невинным и уязвимым, как у ребенка, которому вот-вот попадет за какую-то шалость. Я взглянул на волны, вздымавшиеся и разбивающиеся в пену о куски бетона, и парящие на ветру лепестки японского тюльпана.

— Моего отца нет дома, он отправился на рыбалку, — сообщила она, — он сделал себе сэндвич с ветчиной и яйцом и завтракал им, когда выехал отсюда на рассвете. Я его видела.

— Нет, он отправился совсем в другое место.

— Он загрузил в пикап удочки, коробку с приманкой и ведро для рыбы. Он не пил. Вчера рано лег спать. Только не говори мне, что он пьяница, Дэйв. Я сама все знаю, и у него все будет в порядке.

— Твой отец мертв.

Она начала было что-то говорить, но ее глаза вдруг подернулись дымкой и потеряли фокус.

— Может, нам стоит зайти внутрь? — предложил я.

— Была авария? Он погиб в аварии? — спросила она, отворачиваясь, как будто не желая слышать свои собственные слова.

— Его застрелили в Женеаретте.

Варина взялась рукой за канат качели, свисающей с ветви дуба. Кровь отлила от ее лица. Она была одета в желтую ковбойскую рубаху, верхняя кнопка которой была расстегнута. Она пыталась нервно застегнуть ее большим пальцем руки, но это ей никак не удавалось, так же, как и отвести взгляда от моих глаз.

— Он был в баре?

— Он был в доме помощника шерифа округа Иберия. Я думаю, ты знаешь, о ком я говорю.

— Нет, не знаю. Он собирался на рыбалку. Он ждал этой рыбалки всю неделю.

— Он изнасиловал Катин Сегуру. Он сильно ее избил. Какой-то человек пробрался в дом и застрелил его.

— Мой отец не насильник. Почему ты так говоришь? — Варина дышала так быстро, что казалось, что у нее вот-вот произойдет перенасыщение кислородом, цвет ее лица быстро менялся.

— У тебя есть какие-нибудь соображения на предмет того, кто мог быть этим стрелком? — спросил я.

— Мне нужно присесть. Это какая-то ловушка. Я знаю тебя, Дэйв. Ты охотился за моим отцом.

— Ты совсем меня не знаешь. А вот я всегда верил в тебя. Я думал, что ты стойкая и благородная. Я верил в то, что ты заткнешь за пояс любого нефтяника-шовиниста. Я всегда был на твоей стороне, но ты никогда не замечала этого.

Варина Лебуф плакала и не стыдилась своих слез, тихо и беззлобно. На груди на том месте, где она пыталась застегнуть кнопку рубахи, осталось красное пятно.

— Где он? — выдавила она.

— В «Иберия Дженерал». Катин находится там же. У нее двое детей. Я пообещал отвезти их к ней. Катин, наверное, понадобятся годы для того, чтобы затянулись те раны, которые он ей нанес. Я думаю, что не мешало бы тебе поговорить с ней.

— Мне?

— Иногда старик с небес дает нам шанс все изменить, причем так, как мы никогда и не предполагали. Сделай Катин и самой себе одолжение, Варина.

— Ты хочешь, чтобы я отправилась туда побеседовать с женщиной, утверждающей, что мой отец надругался над ней?

— Я видел ее на месте преступления менее часа назад. То, что произошло с этой женщиной, — не просто слова.

Я не был уверен, услышала ли она меня. Варина выглядела так, как будто она шла ко дну, ее тушь потекла, щеки были залиты слезами. Она пошла в сторону входной двери, пытаясь держать спину ровно, и чуть не подвернула лодыжку, ступив в ямку. Я нагнал ее и обнял за плечи. Я думал, что она будет противиться этому, но она не сопротивлялась.

— Послушай меня. Пошли к черту того мошенника-проповедника, семейку Дюпре, Ламонта Вулси, их темные дела, весь этот гнусный бизнес. У тебя все еще есть время вернуть все на свои места. Скажи «полный вперед и в задницу их всех» и навсегда вычеркни этот мусор из своей жизни.

И тогда Варина сделала одну из самых диких вещей из всех, что я наблюдал со стороны только что потерявших родственников людей. Она поднялась по крыльцу на кухню, достала из холодильника двухлитровую банку мороженого с французской ванилью, села за стол, где еще недавно напоила Клета Персела до бессознательного состояния, и начала поглощать мороженое столовой ложкой, соскабливая его в завитушки, как будто она была одна в комнате.

— С тобой все будет в порядке, я поеду? — спросил я.

Она посмотрела на меня отсутствующим взглядом. Я повторил свой вопрос.

— Посмотри в гараже. Ты увидишь, что его удочек, коробки с приманкой и термоса нет. Он собирался рыбачить на болоте Хендерсона.

Я положил на стол свою визитку.

— Варина, я сочувствую твоей утрате.

Она уткнулась лбом в предплечье, ее лицо посерело.

— Он был бедным и необразованным человеком. Никто никогда не помогал ему. Все вы только и знали, что проклинать его. Ты должен был помочь ему, Дэйв. Ведь ты тоже вырос в бедности. И родители твои были безграмотными, как и его. Ты мог бы быть его другом, ты мог бы помочь ему, но ты не сделал этого.

— Не все люди, выросшие в бедности, срывают свою злобу и печаль на чернокожих. Твой отец хотел поквитаться со мной и, вероятно, выбрал Катин как запасной вариант. Мне не по себе от этого, Варина, — произнес я. — Джессе десятилетиями издевался над чернокожими женщинами. Но в этот раз он получил свое. Вот вкратце что произошло. Если ты хочешь услышать правду, съезди в «Иберия Дженерал», поговори с Катин и заканчивай свое шоу.

— Как ты можешь так со мной разговаривать? Я только что потеряла отца!

— Твой отец сам во всем виноват. И если ты не примешь этот факт, ты будешь носить в себе его злобу всю свою жизнь.

— Я под дулом пистолета не войду в палату этой женщины.

— До свидания, Варина, — сказал я.

Я вышел наружу, мягко закрыл за собой дверь и направился к машине. Мне показалось, что я слышу, как она плачет, но я решил, что ни я, ни, вероятно, кто-либо иной, не сможет помочь Варине Лебуф. Я был рад, что я жив, что моя душа принадлежит мне и что мне не нужно пить. Кому-то эти победы могут показаться незначительными, но рядом с по-настоящему страдающими людьми ты понимаешь, что даже самые небольшие дары могут быть ценнее, чем завоевание целого мира.

После обеда я отправился на встречу анонимных алкоголиков и по пути зашел в церковь на службу. Тем вечером мы с Молли и Алафер поужинали дома, и после я сразу же отправился к Клету в его коттедж в мотеле. Я постучал в дверь и заметил его под раскидистым дубом, прямо у самой кромки воды. Персел пытался ловить рыбу на свою тростниковую удочку. Я знал, что Клет слышал звук мотора моего пикапа и мои шаги у себя за спиной, но он не отводил взгляда за своим поплавком, покачивающимся на волнах, бронзовых в лучах заходящего солнца. Комар высасывал кровь из его шеи, и я стер его ладонью.

— И чем это я заслужил такое пренебрежение? — спросил я.

— Я слышал новости о Лебуфе и знаю, зачем ты здесь, — ответил он.

— Где Гретхен?

— Я не видел ее сегодня.

— Я должен ее арестовать.

— Ну так сделай это.

— Она освободила свою мать из рук тех парней во Флориде?

— Да, я тебе уже говорил.

— Как это у нее получилось?

— А ты как думаешь? — ответил он.

— Она кого-то пришила?

— Гретхен не делает ничего такого, чего не делали мы с тобой. Мы, наверное, совершали вещи и похуже. Помнишь тех колумбийцев? А как насчет того раза, когда мы гонялись за Джимми Ли Боггсом? И, в конце концов, неужели ты забыл, как мы уделали Луиса Бушалтера? Только не говори мне, что тебе не нравилось плавать под черным флагом.

Мне не хотелось вспоминать те годы, когда мы с Клетом не просыхали от алкоголя, шлялись по гонкам да собачьим бегам, от нас пахло порохом, а я временами терял рассудок от ярости, и это позволяло мне совершать то, что я никогда не сделал бы в нормальном состоянии. Я не хотел больше ничего говорить о дочери Клета, но был должен.

— Клет, я думаю, что Гретхен, возможно, лжет тебе.

Он начал было поворачиваться, но вместо этого поднял поплавок с грузилом из воды и забросил их подальше от берега. На крючке оставалась лишь тонкая ниточка того, что раньше было червяком.

— Лжет о чем? — спросил он.

— Она говорит, что это не она прикончила Вейлона Граймза и Фрэнки Джиакано. Она сказала тебе, что пристрелила только Бикса Голайтли, скотину, который надругался над ней и заслужил свою долю.

— Он не просто надругался над ней. Он засунул свой член ей в рот.

— Я знаю. Но не кажется тебе, что это слишком удобное совпадение, что Граймза и Фрэнки Джи замочил кто-то другой? А как насчет похищения ее матери? Теперь мать свободна, и как только Гретхен возвращается в Новую Иберию, Джессе Лебуфу отстреливают его старые яйца. И в каждой ситуации Гретхен — жертва.

— Правильно это или нет, но она моя дочь. Уж кто-кто, а ты должен это понимать.

— Алафер не выполняет заказы для мафии.

Клет сломал удочку об колено и бросил ее остатки в канал, наблюдая, как они плывут вниз по течению и исчезают в бронзовой полоске солнечного света, все еще цепляющегося за поверхность воды. Он стоял и смотрел на закат на воде, его огромная спина поднималась и опускалась в тени.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Дэйв, ты меня иногда реально бесишь.

— Джессе Лебуф поймал две пули, прежде чем упасть в ванну Катин Сегуры. Он что-то сказал стрелку перед смертью. Убийца мог бы сделать контрольный выстрел ему в рот или в лоб, но, судя по всему, решил не делать этого. Какой бы ни была его причина, стрелок проявил милосердие. Если это Гретхен его прикончила, может, у нее и не было иного выбора. Его ствол лежал на комоде в двух шагах от него. Но она не выстрелила в него в третий раз, а наемный убийца сделал бы именно так.

— Что сказал Лебуф? — спросил Клет.

— Катин не говорит по-французски.

— Думаешь, Гретхен была этим стрелком?

— А кто еще?

— Дай ей шанс. И дай мне поговорить с ней до того, как ты ее арестуешь.

— Не выйдет.

— Я не знаю, где она. Я говорю тебе правду.

Я верил ему. Клет никогда не лгал мне, по крайней мере, намеренно. Я достал топливную квитанцию, которую забрал из бумажника Джессе Лебуфа.

— У Лебуфа при себе была эта квитанция за авиационное топливо. На ней записаны координаты для посадки самолета, это к юго-востоку от островов Чанделер. Я думаю, именно там находится Ти Джоли.

Клет потер комариный укус.

— Мне не нравится то, что ты сказал о Гретхен. У Алафер был дом и любящая семья. У Гретхен были только мужики, сующие члены ей в горло. Плохое сравнение ты выбрал, приятель.

— Ты прав. Прости. Так ты в деле или нет?

Он сложил руки на груди, прокашлялся и сплюнул.

— Ты знаешь кого-то, у кого есть самолет-амфибия?

— Да, Джули Ардуан.

— Это у нее муж с собой покончил? Она еще та штучка, разве нет?

— Как будто мы с тобой знаем хоть одного нормального человека, — ответил я.

Муж Джули был морским пилотом и наркоманом, а по совместительству еще и религиозным фанатиком, пытавшимся излечить себя от зависимости сеансами экзорцизма и мероприятиями типа массового излечения страждущих. Той ночью, когда он отправился в мир иной, он припарковал свою машину во дворе, зашел в дом и сказал своей жене, что у него для нее сюрприз, что он чист и нашел способ излечиться раз и навсегда. Он достал из багажника двуствольный дробовик, вернулся в дом, сел в свое любимое кресло и сказал жене открыть глаза. Приклад двустволки покоился на полу между его ног, оба дула упирались в горло под подбородком. На лице сияла улыбка от уха до уха, как будто он наконец нашел секрет вечной мудрости.

— Ни пуха тебе, ни пера, крошка, — сказал он и нажал на оба спусковых крючка.

Он оставил ей в наследство четырехместный самолет-амфибию «Цессна 182», который она научилась водить и использовала, чтобы рассчитаться по его долгам. Этот изящный ярко-красный самолет идеально подходил для посадок на озера и болота, а при несильном ветре и на море. Джули держала все в себе и никогда не обсуждала самоубийство своего мужа, но иногда я наблюдал, как она внезапно уходила в себя посреди разговора, словно в ее мозгу включался кинопроектор, и она на время покидала нас.

Мы с Клетом встретились с ней в маленьком аэропорту Новой Иберии рано утром в воскресенье. Я убедил жену и дочь навестить родных Молли в Бьюмонте. Я сказал Джули, что сам оплачу топливо и летное время, если не смогу записать это на счет управления. Я видел, как Клет укладывает большую спортивную сумку в багажное отделение позади кабины. Из сумки торчали дула его «AR-15» и моего обреза «Ремингтон».

— Насколько горячо там будет, Дэйв? — спросила Джули.

— Как фишка ляжет, — ответил я.

— Мне кажется, я знаю этот остров, — сказала она.

— Ты там бывала?

— Думаю, Боб туда летал, — сильный порыв ветра, задувавшего из серого неба, прижал ее хаки и синюю блузку к телу, — он связался с одним телевизионным проповедником по имени Амиде Бруссар. Боб пару раз обслуживал его чартеры. Знаете такого?

— Отлично знаем.

— С чем мы имеем дело, Дэйв?

— Пока не совсем понятно. Знаю, что в этом замешана семья Дюпре из округа Святой Марии и, возможно, Варина Лебуф и какие-то нефтяники. Возможно, Ти Джоли Мелтон тоже на этом острове, как и люди, которые убили ее сестру.

— А Хелен знает об этой поездке?

— У нее и так достаточно сейчас забот.

— Ти Джоли Мелтон это певица, верно? А ей-то что делать с Дюпре? Они даже плюнуть в нашу сторону побрезгуют.

— То, что Дюпре не могут получить по-хорошему, они забирают по-плохому.

— Скажи своему другу, чтобы садился назад.

Клет запирал свой «Кадиллак» у края взлетной полосы.

— Ты что-то имеешь против Клета? — спросил я.

— Мне нужно сбалансировать вес самолета, и на переднем сиденье мне этот шкаф ни к чему, объяснила Джули.

Персел открыл дверцу кабины и положил на сиденье холщовый рюкзак с едой.

— Полетели, надерем им задницу, — сказал он.

Мы взлетели, подскакивая на воздушных кочках на ветру, и пронзили длинный фронт наполненных дождевой массой низколетящих облаков, вынырнув с другой стороны в голубизну неба. Под нами открывался прекрасный вид топей Луизианы, мили и мили болотной травы и песочных лужаек, покрытых белыми птицами. Через боковое окно я видел, как тень от самолета поспешает за нами по поверхности недоступного озера лимонно-зеленого цвета от мелких водорослей. Затем тень словно выпрыгнула из воды, перескочив на плотный навес из золотых осенних ив и кипарисов. С борта самолета болота казались такими же девственными, какими они были, когда Джон Джеймс Одюбон впервые их увидел, нетронутыми топорами и дренажными лодками тысячи и тысячи квадратных миль — лучшее доказательство существования Бога из всех, что я знаю.

На краю пресноводных болот каналы казались выпуклой сеткой, берущей начало от залива, и напоминали раздавленных сапогом гигантских червей. Я не хотел смотреть на них, как не хочется видеть, как люди бросают мусор из окна автомобиля, как не хочется смотреть порнографию или наблюдать, как взрослый обижает ребенка. Это же было еще хуже, потому что нанесенный болотам вред не был результатом отдельного действия, совершенного примитивным или глупым человеком, — это вред наносился коллективно и осознанно, причем ущерб лишь увеличивался, и не было ему конца и края. Рано или поздно большая часть серо-зеленой земли подо мной, вероятно, превратится в шлам и погрузится в море, и не будет ионийского поэта для того, чтобы запечатлеть и описать ее исчезновение, как это было в древние века.

Я посмотрел вперед на темнеющий горизонт и попытался выбросить эти мысли из головы. Мы пролетели над округами Лафурше и Джефферсон, пересекли бухту Баратария и длинную пуповину суши, далеко вдающуюся в Залив и известную как округ Плаквемайнз, старая вотчина Леандра Переза, расиста и диктатора, который приказал запереть на замок католическую церковь после того, как архиепископ назначил пастором чернокожего. Вдали виднелись дымно-зеленые воды Залива, а на горизонте возникала иссиня-черная масса грозовых туч, пронизываемая яркими молниями.

Клет уснул, опустив голову на грудь. Я чувствовал, как вздрагивает фюзеляж самолета в восходящих потоках воздуха.

— Вот остров Гранд Госьер, — сообщила Джули, — я иду на посадку, придержите там свои задницы.

Глава 24

Мы сделали широкий разворот к востоку от национального заповедника дикой природы. Косой дождь хлыстами бил по ветровому стеклу, мокрые, блестящие крылья ярко смотрелись на фоне темнеющего с каждой минутой неба. Вдалеке я увидел остров с небольшим пляжем цвета печенья, бухтой и огороженной группой зданий, стоящих среди пальм. Мы начали снижение, и у меня моментально заложило уши.

— Кто-нибудь хочет сэндвич с луком и ветчиной? — спросил Клет.

— Скажи ему, чтобы он заткнулся, если не хочет идти пешком, — посоветовала Джули, не отводя глаз от бухты и волн, перекатывающихся через находящуюся перед ней отмель и вздымающихся внутри бухты.

Джули выровняла самолет на высоте около тридцати метров над водой. Дождь нещадно бил в ветровое стекло и крышу кабины, словно дробь, да так громко, что в какой-то момент я перестал слышать двигатель. Сквозь пелену дождя впереди я рассмотрел узкую полоску пляжа и сваи, торчащие из воды, а также нечто, напоминающее крепость, окруженную трехметровым забором. Кроны пальм возвышались над стенами, паря на ветру. Наш самолет клюнул носом к воде и внезапно врезался понтонами в поверхность воды, бросив грязное одеяло пены на ветровое стекло и длинные ее косы на боковые стекла. Свая, которая, вероятно, когда-то поддерживала док или причал, пролетела мимо на расстоянии не больше двух метров от крыла.

— Ух ты, — выдохнул Клет, — с таким хобби, чем ты еще развлекаешься в выходные?

Джули выключила зажигание и принялась открывать и закрывать рот, чтобы избавиться от заложенности ушей.

— Может, сделаешь одолжение? — проворчала она в сторону Клета.

— Какое? — тут же откликнулся Клет.

— Не дышать мне в лицо своим луком.

— Извини, — сконфузился он.

Дождь танцевал на поверхности воды и барабанил по крыльям и крыше самолета. Ветер вынес нас на мелководье, совсем близко к пляжу. Помимо понтонов самолет имел и колеса, и я удивился, что Джули не посадила самолет на песок, но решил не дергать ее. Я подозревал, что она теряла последнюю уверенность в мудрости нашей миссии, и не мог ее в этом винить. Стены вокруг дома, как и сам дом, были сделаны из шлакоблока и выкрашены в пурпурный цвет. Верхушку забора украшало битое стекло, но эта мера предосторожности не имела никакой ценности — местами стены превратились в обломки, судя по всему, благодаря урагану Катрина, а кое-где в них зияли пробоины, обнажающие их шлакоблочную основу. Двор за забором был завален плавающим в лужах мусором, водорослями, рыболовными сетями, кусками брезента и сотнями мертвых птиц. Весь пляж был покрыт смолистыми шариками.

Мы с Клетом надели плащи и шляпы и спрыгнули в воду на мелководье. Персел вытащил из багажного отсека спортивную сумку и повесил на плечо. Сквозь дождь я с трудом разглядел двухмоторную лодку с небольшой рубкой, пришвартованную на южной стороне острова.

— Я с вами, — сказала Джули.

— Лучше оставайся здесь, — ответил я, — возможно, мы покинем это гиблое место раньше, чем планировали.

— Хорошо, как хочешь, мое дело предложить, — проговорила Джули, и ее голос был еле слышен в грохоте дождя.

Я улыбнулся ей, попытавшись показать, что ценю ее жест, но Джули была не тем человеком, которого можно было картинно защищать, по крайней мере, если хочешь остаться с ней друзьями.

Мы с Клетом вышли на берег. От вони дохлых птиц слезились глаза. Мой друг посмотрел через плечо на самолет и силуэт Джули Ардуан в кабине.

— А она ничего, — заметил он.

— Может, сконцентрируешься на задаче?

Он выдохнул себе в ладонь и понюхал ее.

— У тебя жвачки нет?

— Клет, ты неисправим.

— А что такого я сделал? Я просто сказал, что она ничего. Ладно, возьму свои слова обратно. Она гораздо интереснее, чем просто ничего. Могу спорить, правда, что с ней не просто будет замутить. Она сейчас с кем-нибудь развлекается?

— Когда же ты наконец повзрослеешь?

— Я просто спросил. Когда она на меня заорала, мой шланг чуть не порвал штаны. Очень мало женщин так на меня влияют. И в этом нет моей вины, это все природа.

Он вытащил «Ремингтон» из сумки и протянул его мне, затем повесил «AR-15» на плечо.

— Смотри на десять часов, — сказал он вдруг.

— Что там?

— Костер. У лодки. Кто-то только что смотрел на нас из-за того дерева.

Неподалеку от забора я увидел изъеденный солью, обожженный солнцем и отполированный ветром ствол дерева с торчащими в небо корнями, вероятно, приплывший с берегов Миссисипи, Алабамы или Флориды. Мы с Клетом осторожно пробрались по краю забора, пока не оказались у откоса, ведущего к пляжу. Там стояла полиэтиленовая палатка, закрепленная на песке алюминиевыми штырями. Дождь несколько ослаб, но ветер не сдавался и трепал палатку из стороны в сторону.

Ствол дробовика покоился на моей левой руке, патронник был пуст.

— Меня зовут детектив Дэйв Робишо, я из полицейского управления округа Иберия, — громко сообщил я, — покажите мне свои руки сейчас же.

Клет пошел вперед, сняв винтовку с плеча. Он закрепил два магазина, примотав их друг к другу изолентой, с тем, чтобы сменить магазин, практически не прерывая стрельбу. С полей его шляпы падали капли, лицо было напряженным и жестким. Он поднял два пальца.

— Вы слышали меня? — крикнул я.

Ответа не последовало.

Я по дуге подошел к передней части палатки, чтобы заглянуть внутрь. Костер на ветру стелился по земле и пах фасолью, банка которой догорала в углях. Но я почувствовал и другой запах.

Девушке с парнем, сидящим в палатке, было в районе двадцати, плюс-минус пара лет. Но в глаза бросался вовсе не возраст. Они были загорелыми с головы до ног, как будто всегда жили на палящем солнце. Их лучезарные глаза были слишком большими для лиц, словно они страдали от анорексии или выжили после засухи. Босая девушка, одетая в шорты из обрезанных джинсов и блузку на бретельках, сидела на надувном матраце. Она прикрыла левую руку рубахой, чтобы скрыть татуировку, затем затянулась из мундштука, явно предназначенного не для табака, несмотря на то, что я представился детективом шерифа. Они сообщили, что их зовут Сибил и Рик, что они из Мобайла и прячутся от шторма. Рик был одет в сандалии поверх носков, плавки «Спидо» и футболку «Голдс Джим», из-под которой выглядывали выгоревшие на солнце волосы подмышек. Он с Сибил вылезли из палатки, улыбаясь от уха до уха и никоим образом не реагируя на холодный ветер.

— Кто там в доме? — спросил я.

— То они есть, то их нет, мужик. У них такая, блин, здоровенная яхта, ты не поверишь, — сообщил Рик.

Его черные маслянистые волосы были густыми, словно ворс персидского ковра, и свисали кольцами на плечи, напоминая парик семнадцатого века на узкой голове.

— Если яхта стоит на якоре на другой стороне острова, значит, они здесь, тут и мозги трахать нечего, — добавил он.

— Именно этим мы и занимались, когда вы пришли, — сказала Сибил.

При разговоре она открывала рот шире, чем нужно было, и вместо смеха фыркала.

— Чем занимались? — спросил Клет.

— Тем, что Рик только что сказал. Трахались, — невинно ответила девушка.

Мы с Клетом переглянулись.

— А почему вы в палатке, а не на лодке? — спросил я.

— Меня укачало, и я проблевалась, — ответила Сибил и фыркнула, — меня всегда укачивает, когда идет дождь, и тогда я блюю. Надо бы зубы почистить.

— Кому принадлежит это место? — спросил я.

Рик повернулся к Сибил.

— Как зовут того старого чувака?

— Не помню, — она потрогала свою голову, — у меня волосы намокли. Не погода, а дерьмо. Так вы откуда будете?

— Новая Иберия, Луизиана. Я работаю в полицейском управлении.

— Это не Луизиана, мужик, — сказал Рик.

— Тогда где мы? — спросил Клет.

— Хер его знает, — ответил Рик.

Сибил расчесывала волосы ногтями, ветер откинул рукава ее рубахи, и я увидел татуировку в виде колючей проволоки, обвитой вокруг левого плеча. В центре рисунка красовалась алая свастика, вытатуированная в виде застежки.

— А старого чувака, случаем, не Алексис Дюпре зовут? — спросил я.

— Я не знаю, мужик, это простой добродушный старикан, может, и со странностями, но у всех свои тараканы в голове, — ответил Рик. — Хотите хот-догов? Они немного подгорели, но с горчицей очень даже ничего.

— Так, ребята, сидите тут и не высовывайтесь, пока мы с другом осмотримся, — сказал я. Кстати, мисс Сибил, красивая у вас татуировка, где вы ее сделали?

Она опустила голову и принялась разглядывать свои руки, как будто только что их обнаружила.

— У меня был парень-байкер, так он тащился от всякой нацистской символики и подобного дерьма, ну я ему и сказала как-то, что у меня для него типа сюрприз на день рождения. А он дурак так разозлился — думал, что я ему вместо татушки минет сделаю.

— Вот урод, да? — выдохнул Рик, ткнув в мою сторону пальцем, словно пытаясь подчеркнуть свое разочарование миром.

— Как сказал Дэйв, сидите и не отсвечивайте. Мы скоро будем, надо будет еще кое-что перетереть, — сказал Клет, — и не укуривайтесь пока.

— У нас же проблем из-за дури не будет? Потому как, если будет, мы от нее избавимся, — сказал Рик и улыбнулся пустой улыбкой идиота, — мы вообще-то сейчас вроде как на реабилитации, может, нам и не стоит дымить.

— Крайне мудрая мысль, — заметил Клет.

Персел буркнул себе под нос «боже мой», и мы отправились вверх по уступу. Вокруг стоял смрад разлагающихся мертвых птиц, чьи потускневшие перья шелестели на ветру. Клет закашлялся и поднес платок ко рту.

— Видел следы от уколов у девчонки на бедрах? — спросил он.

— Да, — буркнул я, не отводя глаз от дома.

— Думаешь, она со своим дружком сюда ширяться приплывает?

— Вероятно. Может, у Алексиса Дюпре прислужники — наркоманы.

— Эти пальмы явно не с побережья Мексиканского залива.

Он был прав. Вероятно, деревья трансплантировали сюда из Южной Флориды. Они толком не укоренились, их побитые ветром желтые листья грустно тянулись к земле. Весь компаунд был пропитан духом ухищрений и искусственности, представляя собой убогую попытку воссоздать атмосферу Карибских островов в недружелюбной среде, куда питьевую воду надо было доставлять морем и закачивать в резервуар, покоящийся на стальных опорах позади дома. Это было похоже на декорации к какому-то фильму. Это место, казалось, олицетворяло собой семейку Дюпре, людей, предпочитавших быть первыми среди убогих, но только не вторыми среди равных.

— Какой план? — спросил Клет.

— Постучим в дверь и посмотрим, кто откроет, — ответил я.

— У меня от этого места мурашки по спине.

— Это просто здание.

— Нет, в нем скрыто что-то очень плохое. Я чувствую это. Может, дело в вони. Ты видел глаза этих детишек? Они даже еще не начали жить, а уже превратились в зомби, — Персел вытер рот платком.

Я знал, что Клет не думал о наших новых друзьях Рике и Сибил. Он думал о Гретхен и о том, какой паршивый из него отец.

— Да ладно, вот увидишь, лет через пять у них все будет в порядке, — ответил я.

— Ага, еще скажи, они будут управлять «Голдман Сакс». Не заговаривай мне зубы, приятель. И не хрен стучать в дверь.

Дверь была сделана из тяжелого дуба и была перетянута тремя заржавевшими металлическими лентами. Прикладом винтовки Клет выбил стекло у дверной ручки, засунул руку внутрь и аккуратно, чтобы не порезаться, открыл задвижку. Я ногой распахнул дверь и зашел внутрь. Бесконечная могильная пустота дома завораживала. Высокие потолки, огромные стропила и канделябры, висящие на натянутых лебедками цепях, напоминали заброшенный собор. Наши шаги гулким эхом раздавались по всему зданию.

— Да что это за место, мать его? — прошептал Клет.

— Что бы это ни было, оно заброшено, ответил я.

— Послушай, — сказал Клет.

Я слышал, как ветер задувает через разбитое окно или дверь и как, вероятно, птицы хлопают крыльями, но ничего больше.

Клет пошел вперед, «AR-15» настороженно свисала с его плеча. Затем он замер, поднял руку и сжал ее в кулак по своему обыкновению пехотинца, таким образом приказывающего всем остановиться на месте. На этот раз мне удалось уловить звук, напоминающий бряцанье и лихорадочное трепыхание живого существа в западне.

Мы вышли из главного зала и отправились по коридору в сторону кухни. Полки, шкафы и холодильник были пусты. Я щелкнул выключателем, но электричества не было. Через окно на внутренний двор я увидел полуразрушенный кирпичный каркас того, что, вероятно, когда-то было маяком. Затем я почувствовал дуновение ветра через боковой проход и вновь услышал позвякивание и трепыхание. Клет снял винтовку с плеча и двинулся по коридору впереди меня, роняя капли со шляпы и плаща и закрывая свет своим массивным силуэтом. Он ступил на голую бетонную площадку внутри небольшой комнаты, в одной из стен которой мы увидели зарешеченное окошко с мертвым пеликаном, застрявшим между разбитым стеклом и решеткой. Три бетонных ступеньки вели вниз в каморку, которая располагалась ниже уровня пола в остальной части здания. Не было никаких сомнений — звуки доносились именно оттуда.

Клет первым отправился вниз по ступенькам. В дальнем конце полуподвальной комнаты было еще одно зарешеченное окошко, но оно находилось на уровне пола и шириной напоминало скорее бойницу. Как и в комнате выше, пол был бетонным, но его покрывал слой серого песка, просочившегося через трещины в стенах.

Клет смотрел перед собой, не веря своим глазам.

— Это же аквариум Диди Джи. И не говори мне, что это не так. Я видел его слишком много раз. Господи Иисусе, я же говорил, что мне не по себе от этого места.

На каменной глыбе покоился огромный аквариум. Почти вся вода из него испарилась, и лишь пять пираний барахтались в жиже у самого дна, время от времени бросаясь вперед в надежде обрести свободу, но всякий раз ударяясь носом о стекло.

Под потолком проходила железная балка, с которой свешивались не менее десятка намасленных блестящих стальных цепей, заканчивающихся либо крюком, либо наручниками. Клет прикоснулся к одному из крюков, затем вытер руку о платок и сухо сглотнул. Я подошел поближе, достал авторучку, просунул ее в одно из звеньев цепи и приподнял против света. Конец крюка был покрыт веществом, напоминавшим засохшее желе, а выше на цепи на свету горела тонкая прядь золотисто-каштановых волос.

Я достал фонарик из кармана и посветил им на дальнюю стену.

— Взгляни-ка, — сказал я.

В полутьме на бетонном полу можно было различить ржавый след продолговатой формы, размером немногим больше гроба. На прилегающей стене мы увидели длинную горизонтальную черту оранжевого цвета, как будто на нее долгое время опирался тяжелый металлический предмет. Пол был покрыт брызгами, напоминавшими засохшую кровь.

— Думаю, именно здесь стояла «железная дева», — сказал я, — кажется, ее крышка в открытом состоянии вот здесь касалась стены. Когда в нее опускали жертв, над ними захлопывалась эта крышка. Видишь три лужицы? Здесь были сливные отверстия.

— Алексис Дюпре?

— Кто еще может создать нечто подобное? — спросил я.

— Да, но всем этим заправляли явно не простые чудаки. Диди Джи засовывал руки людей в свой аквариум, но для него целью были деньги, а не месть. Люди же, стоящие за всем этим, просто полные отморозки. Знаешь, в чем наша проблема, Дэйв? Мы все еще играем по правилам. А этих выродков надо стереть с лица земли.

— И что, сбросим водородную бомбу на Женеаретт, штат Луизиана? — спросил я.

— А с пираньями-то что делать?

— Надо от них избавиться.

— Может, эти ребятишки засунут их в банку да куда-нибудь отвезут?

— Как бы они им пальцы не пооткусывали.

— Хочу тебя спросить кое о чем, — сказал Клет.

— Говори.

— У кого больше тараканов в голове — у моей дочери, или у детей вроде тех двоих?

— Я не знаю, Клет. Да и какая разница? Молодежь совершает ошибки. Некоторые выкарабкиваются, некоторые нет. Прекрати себя этим мучить.

— Я хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал. Ты не станешь преследовать Гретхен. Она заслуживает лучшей жизни, чем та, в которой я ее бросил. Либо ты отстанешь от нее, либо нам не по пути. Дай мне слово.

Клет Персел никогда не говорил со мной так, за все годы, что я его знал.

— Я никогда не даю обеты верности, Клет, — ответил я.

— Дэйв, дай мне слово.

— Я не могу сделать этого.

Я увидел глубокую печаль в его глазах.

— Ну ладно, тогда пойдем, посмотрим, что нам расскажет эта парочка. Но сначала размажем этих рыбин по стенке.

Когда мы вышли на воздух, небо приобрело темный металлический цвет, ветер гнал грязные волны в бухту, где мы приземлились, а самолет покачивался на волнах в водоворотах вокруг свай затонувшего причала. В кабине я разглядел Джулию Ардуан и помахал ей рукой, показав, что мы скоро будем. Сибил и Рик сидели на корточках на песке и складывали палатку, у Рика между зубов торчала самокрутка.

— Я вам тут сэндвичи из сосисок сварганила, — сообщила девушка, — только они немного с песком.

— Очень любезно с вашей стороны, но я хотел бы, чтобы вы зашли в дом, хочу показать вам одну комнату, — предложил я.

— А что, там кто-то есть? — ответила девушка. — Вряд ли нам стоит туда ходить, если дома никого нет.

— Вы когда-нибудь бывали в этом доме, мисс Сибил? — спросил я.

— Нет, сэр, — ответила она неуверенно.

Я не отводил от нее глаз.

— Ну, может, один раз, — выдавила она.

— И что вы там видели? — спросил я.

— Только этого старика. Он был милый. Он сказал, что я похожа на какую-то модель, по-моему, он упомянул имя Твигги.

— Вы не встречали никого по имени Ангел или Анджелле? — спросил я.

— Вот последнее имя я слышала.

— Вы слышали имя Анджелле? — переспросил я.

— Да, кажется, слышала, но, блин, столько всякого дерьма нынче творится, что я уже и не уверена.

— Что-то я не понимаю вас, мисс Сибил. Какого дерьма?

— Мы однажды были в доме, болтали с этим старым чуваком, — сказал Рик, зрачки которого превратились в большие черные кляксы, и тут кто-то начал орать. Старикан сказал, что это какой-то сумасшедший, и он, типа, о нем заботится. Ну, мы и подорвались. Чувак, какого хрена нам обедать с психопатом, который орет и, наверное, за столом едой кидается и все такое. Мы же не за этим в эту глухомань приперлись.

— Так зачем же вы вернулись? — спросил я.

— Он нам герыча как-то раз подогнал, — ответила Сибил.

— Так ты за этим себе свастику на руке вывела? — спросил я. — Чтобы со старика наркоты поиметь?

— Нет, я же тебе говорила. Это на день рождения моего парня, только вот он другой подарок хотел. И вообще, при чем тут моя татушка и этот старикан? — Девушка закрыла глаза и громко выдохнула, после чего забыла закрыть рот, как будто беззвучно смеясь.

— Вы эти сэндвичи для нас приготовили? — спросил я.

— Должна признаться кое в чем. Думаю, одну из сосисок уже немного пожевал краб, — сообщила она и почесала татуировку, — простите, я вам, наверное, тут сегодня наврала немножко. Я частенько говорю то, что придумываю, и вроде все кажется реальным, а потом бац — уже нет.

Ну что я мог сказать этим детям? Это все равно что исписать горы бумаги всей мудростью древнего и современного мира, запыжевать этот заряд мудрости в дуло пушки, отойти подальше, поджечь фитиль и превратить шесть тысяч лет человеческого знания в конфетти, наблюдая, как волна уносит все это в бездонное море.

— В этом доме есть камера пыток. И вас там могли подвесить. Не приходите сюда больше, — только и мог сказать я.

— Блин, чувак, вот это реально крейзи, — вымолвил Риге.

Мы с Клетом молча вышли, проторяя себе путь среди груд мертвых птиц во дворе, повесив оружие на плечи, наши плащи развевались на ветру, а газообразное солнце холодно смотрело на нас из неба цвета олова. Клет остановился.

— Мы не взяли сэндвичи, которые она для нас приготовила, — сказал он.

— Да забудь ты об этом.

— Это ее обидит. Нам-то что? Увидимся в самолете.

Я вступил в воду и вскарабкался в кабину «Сессны». Я мог с трудом вспомнить лишь пару других случаев в своей жизни, когда я чувствовал себя столь же подавленным.

— И что там, в доме? — спросила Джули.

— Чистое зло.

— Типа чего?

— Типа того, чему никто не поверит.

— А чем там твой кореш занимается?

— Боится, как бы не обидеть девушку.

— Он потому вернулся?

— Клет — это помесь Святого Франциска Ассизского и Синей Бороды. Только никогда не знаешь, кто именно появится из табакерки.

Я заметил, как Джули задумчиво наблюдает за моим другом через лобовое стекло, как будто видит его в первый раз.

— Я хочу сказать тебе кое-что, причем я, наверное, не имею права на это, но все-таки скажу, — выдохнул я. — Когда люди сводят счеты с жизнью, особенно когда выпрыгивают из окон или размазывают свои мозги по потолку, это связано, как правило, с химическими процессами в их мозгу. Они только тогда освобождаются от своей ярости, когда оставят после себя наследие вины и депрессии, по силе равные их собственным страданиям. В своих фантазиях они одерживают верх над смертью и наблюдают за тем, как люди, которым они хотели причинить боль, обнаруживают их останки. Джули, это не твоя судьба. Мир принадлежит живущим, а мертвецы пускай остаются под своими надгробными плитами.

— Вот уж сказал, так сказал.

— Джули, ты добрая женщина и хороший человек, слишком хороший, чтобы носить бремя парня, который решил сделать все, чтобы испортить тебе жизнь, — сказал я.

— Ты единственный, кому хватило храбрости так со мной говорить, — ответила она и бросила взгляд в направлении Клета. — Что-то произошло между тобой и твоим другом?

— Я его подвел. Или, по крайней мере, он так думает.

— Как?

— Это не столь важно. Он мой друг, а друзей подводить нельзя. Правильно это или нет, но нельзя. Так ведь?

— Дэйв, ты странный мужик. Ну а вот и он, улыбается от уха до уха. Могу спорить, что он уже обо всем позабыл.

Клет вскарабкался в кабину и тяжело опустился на заднее сиденье, на подбородке красовалось пятно горчицы. Он отрешенно посмотрел на меня с пустым выражением лица:

— Давай снесем эту свалку к чертям собачьим.

Глава 25

В понедельник я взял больничный и провел утро, подметая листья на заднем дворе. Я сложил их в большие кучи у кромки воды, облил керосином и поджег, наблюдая, как клубы дыма поднимаются над деревьями и исчезают в порывах ветра. Я чувствовал себя как человек, вышедший из длинного и тяжелого запоя и решивший остаток жизни провести за садоводством, ремонтом крыши, перебиранием рыболовных снастей и отколупыванием рачков с днища лодки, которая вот уже год как стоит наполовину заполненная водой. Я хотел взять каждую неудачу, каждый неверный выбор в моей жизни и сжечь их вместе с листвой, наблюдая, как они превращаются в горку безобидного пепла.

Я хотел навсегда избавиться от воспоминаний о войне, от лиц людей, которых я убивал, от образов мертвых детей и животных в деревнях стран третьего мира. Я хотел попасть в иное измерение, где ни моль, ни ржа не истребляет и где воры не подкапывают и не крадут. Меня тошнило от моей собственной жизни и зла, проникшего во все уголки земли. Я хотел найти мирную, покрытую деревьями серо-зеленую полоску земли на дальнем берегу мироздания, не запачканную войнами и ядами промышленного века. Я был уверен в том, что Эдем не был лишь метафорой или легендой и что он каким-то непостижимым образом все еще находился поблизости, если бы мы только могли найти тропинку, которая позволила бы нам вернуться в райские кущи. Я говорил себе, что раз он существовал когда-то, значит, он может существовать и вновь. Я подумал о том, что, быть может, мертвецы, скитающиеся по земле, тоже ищут его, вновь и вновь на ощупь пробираясь сквозь темноту в поисках заветного места где-то между Тигром и Евфратом.

Наверное, странно было думать об этом на пороге зимы, вдыхая дым кострища из листьев, пахнущего одновременно плодородием земли и нефтехимической жидкостью, но разве может быть более подходящее время года и момент для этого?

Я не слышал шагов за своей спиной, подкидывая слой за слоем почерневших листьев в огонь, мое лицо горело, а глаза слезились от дыма.

— Я слышала, что ты ищешь меня, — сказала Гретхен.

Я отошел от огня, повернулся и опустил грабли на землю.

— Можно сказать и так.

— Я не живу с Клетом. У меня свое жилье. Что тебе нужно?

— Тебе пришлось пришить кого-нибудь, когда ты спасала свою мать?

— Пришлось попугать пару придурков, но нет, я не причинила им вреда. Можешь спросить у моей матери. Она накачалась наркотой и залегла на дно в Ки Ларго. Что-нибудь еще?

— Да, после того как ты всадила в Джессе Лебуфа две пули, он сказал тебе что-то по-французски. Не помнишь, что именно он говорил?

— Я здесь из-за Клета, мистер Робишо. Ему приходится выбирать между мной и вами, и это разрывает его на части. Я не хочу, чтобы он решал мои проблемы.

— Тогда скажи мне, что Лебуф прошептал тебе перед смертью.

Она взглядом проводила скоростной катер, с рокотом прокатившийся по волнам мимо нас, разрезая желтую поверхность канала и бросая волны под корни кипарисов.

— Они пошлют за тобой, — ответила она.

— Ответь мне на один вопрос. Почему бы тебе не снять своего старика с крючка? То, что ты стреляла в Лебуфа, вероятно, было обоснованно. Ты остановила изнасилование. Этот старик был вооружен и представлял опасность как для тебя, так и для Катин Сегуры. Тебя не в чем обвинить.

Гретхен тяжело дышала носом, ее ноздри побелели у краев.

— Ты хочешь, чтобы я призналась в том, что пришила полицейского, да еще в таком месте?

— Скорее всего, ты спасла жизнь Катин. Если бы ты хотела линчевать Лебуфа, ты бы всадила в него третью пулю, пока он валялся в ванной. Это говорит о том, что у тебя есть совесть.

— Брось меня за решетку, если хочешь. Скажи моему арендодателю, что у меня СПИД. Делай все то дерьмо, к которому вы привыкли, когда не можете пришить дело, но оставь Клета в покое.

— Мисс Гретхен, ты смотришь на все не с той стороны. Клет видел, как ты всадила три пули Биксу Голайтли в лицо. Ты сделала его свидетелем убийства, а по сути и пособником. Ты конкретно подставила своего отца, но пока что еще этого не понимаешь.

Ее дыхание становилось все громче, кровь отлила от лица.

— Парни, похитившие мою мать, просто отморозки, но им хватило мозгов, чтобы понять разницу между сотрудничеством и самопожертвованием ради не столь ближнего своего. Заказ поступил от парня, который говорит так, словно у него дефект речи, он картавит. Видел фильм «Лоуренс Аравийский»? Помнишь, как был одет Питер О’Тул? Парень, разговаривающий, как Элмер Фадд,[30] заворачивается во что только может, как Питер О’Тул, потому что боится солнечного света. Никого тебе не напоминает?

— Ты об альбиносе, Ламонте Вулси?

— Мозги у тебя есть, этого не отнять, — ответила она.

Клет Персел не любил сложностей. Да и правила тоже не жаловал, как и моральные ограничения, если дело касалось растлителей малолетних, женоненавистников, насильников и бугаев, отбирающих пенсию у стариков. Клет не был уверен, под какую из этих категорий подпадает Ламонт Вулси, да и плевать. Цепи, крюки, наручники, аквариум с пираньями и засохшая кровь на полу комнаты на острове к юго-востоку от Чанделер — всего этого было достаточно, чтобы в его глазах Ламонт Вулси сравнялся по статусу с гнилой приманкой для крабов.

Вулси воспользовался своей кредитной карточкой при оплате отеля на Пинхук-Роуд в Лафайетте. Секретарю Клета, Элис Веренхаус, потребовалось десять минут для того, чтобы узнать адрес, по которому она была зарегистрирована. Это было в пригородах Нового Орлеана, на Кэмп-стрит, на расстоянии одного квартала от старого дома генерала Конфедерации Джона Белла Худа. Клет позвонил мне из своего коттеджа:

— Дэйв, я собираюсь позвонить в его колокольчик. И он будет знать, что это мы, — сообщил он.

— Поосторожней там. Дэн Магелли не хочет, чтобы мы опять наследили на его территории, — ответил я.

— Дэн — нормальный мужик. Люди недолюбливают его потому, что он итальянец. И в этом преимущество ирландцев. От язычников никто ничего особенного не ждет.

— Кто это тебе сказал?

— Я сказал. Думаешь, я читать не умею? Думаешь, у меня мозгов нет? Послушай, я был несправедлив с тобой там, на острове. Насчет того, чтобы идти разными дорожками, это я так, сгоряча. Этого никогда не будет. Слышал, приятель? Близнецы Боббси из убойного отдела — это навсегда. Понятно?

— Я все понял, приятель.

— Мы о себе уже заявили, так ведь?

— Да уж, нарисовались — хрен сотрешь.

— Ты по итальяшкам, случаем, не скучаешь?

— Это все равно что скучать по бубонной чуме.

— Да ладно, давай начистоту. Это все равно что быть посреди комикса про Дика Трейси.[31] Кто еще может придумать таких отморозков, как Диди Джи и Но До Доловитц? А как насчет телок? Я раньше думал, что трахаться на потолке физически невозможно, но после каждого Марди Гра приходилось отправлять своего дружка на реабилитацию.

— Клет, поосторожнее с Вулси. У большинства итальяшек были семьи и хоть какие-то принципы. У этих парней их нет.

— В этом-то и дело. Это эти ублюдки подняли черный флаг, не мы, — ответил он.

У Клета были рабочие отношения с самыми разнообразными уголовниками и проходимцами. Одним из самых полезных и информированных был абсолютно никчемный человечишка по имени Озон Эдди Мутон, в свое время угробивший свой мозг вдыханием растворителей, разных газов и авиационного клея в «Анголе», не говоря уже о потреблении жидкостей для химчистки. Долгое время Озон Эдди подрабатывал тем, что устраивал фальшивое алиби разным уличным отморозкам в Квартале, затем поднялся на уровень и стал отмывать деньги на бегах, что в конце концов стоило ему отбитых бейсбольной битой коленных чашечек. Когда его замели в последний раз, судья смиловался над ним и дал ему условный срок при условии посещения им встреч по программе «двенадцать шагов».

Самой низкой из всех самых отстойных групп в округах Джефферсон и Орлеан была группа под лихим названием «Пройди двенадцать шагов или сдохни, сука», которая собирала отборные отбросы из числа беглых байкеров, проституток, бомжей, наркоманов и буйнопомешанных, известных в «Анголе» как «безнадежные». После шести недель, проведенных с Озоном Эдди, группа «Пройди двенадцать шагов или сдохни, сука» провела внеочередное собрание, на котором Эдди было сказано свалить подальше, если он не хотел, чтобы его башку запихнули в выхлопную трубу «Харли-Дэвидсона».

Именно тогда он скорешился с Но До Доловитцом, Веселым Шутником мафии, и До и Озон Эдди стали легендами в том, что касалось наведения шухера от Камдена до Майами. На одном званом ужине Рыцарей Колумба[32] они выстрелили из пейнтбольного ружья в рот политику, выступавшему за право на работу. На конвенции асфальтоукладчиков в Атлантик-сити они подбросили кошачье дерьмо на поднос с сосисками на завтраке и спустили в канализацию двадцать пять мощных петард, устроив водяной салют из всех унитазов отеля. Они обмотали пищевой пленкой части расчлененного трупа, украденного из местного морга, и погрузили их в чаши с пуншем на девичнике дочери одного бандита из Хьюстона. Они пригнали целый автобус танцующих трансвеститов и заманили их на сцену в средней школе во время благотворительного мероприятия в Миссисипи. Я же всегда считал их шедевром тот случай, когда они угнали спортивный автомобиль коррумпированного судьи прямо от его дома и вернули его на место еще до рассвета, расплющенным и сжатым в кубик размером с прикроватную тумбочку.

Для Нового Орлеана Озон Эдди был словно горчичный газ для солдата в окопе — всегда стараешься быть с наветренной стороны, но не всегда получается.

Вечером в понедельник Эдди направил свою машину вниз по узкой улочке в паре кварталов от парка Одюбон. Воздух был плотным, словно марля, в кронах деревьев выясняли отношения птицы. Он остановился на подъездной аллее одноэтажного викторианского дома, стоявшего высоко над газоном и выделявшегося квадратными колоннами на веранде, вышел из машины, поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Лицо человека, открывшего дверь, было словно слеплено из взбитых сливок, а глаза имели настолько пронзительно голубой цвет, что Озон Эдди невольно отвел взгляд. В руке человек держал книгу, позади него в цветочной тени горела лампа в абажуре.

— Рад, что застал тебя. Хочу вернуть тебе запаску, — сообщил Эдди.

— Какую запаску?

— Ту, что я у тебя позаимствовал. Свое колесо я починил, вот возвращаю твое. Собираюсь его как раз установить на место, и решил сказать тебе, чтобы ты знал, что тут происходит.

— Да кто ты такой и о чем ты говоришь?

— Я наехал на гвоздь, а запаски у меня не было. Я увидел, что у тебя шины того же размера, что и у меня. Ну, я и позаимствовал колесо у тебя, пока свое ремонтировал, а теперь хочу вернуть твое на место. Ну и странное же у тебя выражение лица.

— Это все твои волосы. Они оранжевые. Ну-ка, что ты там говорил насчет колеса?

— Слушай, это, конечно, не мое дело, но ты выглядишь так, как будто на солнце лет пятьсот не был. У тебя там что, вампирский гроб стоит? И что не так с моими волосами? Я только что сказал тебе про твое колесо. Так оно тебе нужно или нет?

Ламонт Вулси спустился с крыльца и уставился на свой внедорожник, который одним из углов рамы почти касался бетона.

— Ты оставил его без подпорки?

— А что, если какой-нибудь мальчишка залезет под машину и задавит себя? К тому же мне нужен был домкрат, чтобы сменить колесо на своей машине. Не поможешь мне? Опаздываю в свой бридж-клуб.

— Я же тебе говорила, — донесся женский голос с переднего пассажирского сиденья, — оставь ему его колесо и поехали.

— Это еще кто? — спросил Ламонт.

— Это Конни Риццо, моя кузина. Кстати, живет в твоем квартале. Я просто пытался поступить правильно. Но теперь засунь-ка ты себе свои плохие манеры сам-знаешь-куда.

Ламонт ткнул Эдди пальцем в грудь. Эдди удивился силе и мощи тычка этого, казалось, тщедушного человека.

— Тебе нужны неприятности? — спросил Ламонт и снова ткнул его пальцем в грудь.

Женщина вышла из минивэна. У нее были темные волосы, прекрасная моложавая кожа и яркий, сочный рот. Она была одета в бежевую футболку и мешковатый комбинезон, заляпанный пятнами краски.

— Ты, уродец, попридержи-ка руки, — сказала она.

— Вы что, из психушки сбежали? — спросил Ламонт.

— Нет, но вот ты точно из цирка сбежал, — парировала она, — отстань от Эдди. Хочешь поприставать к людям? Попробуй-ка со мной.

— А ты милашка, — ответил Ламонт.

— Думаешь? А как тебе это? — сказала она, молниеносно достав из кармана комбинезона аэрозольный баллончик, и пустив ему в лицо едкую струю средства для очистки газовых плит. Когда он замахал руками, она шагнула назад, но пальца с баллончика не сняла.

Меньше чем через тридцать секунд Ламонт Вулси был уже в багажнике машины Эдди, запястья связаны за спиной резиновыми жгутами, на голове черный мешок, крепко завязанный веревкой под подбородком.

Когда Клет припарковал свой «Кадиллак» позади солярия Эдди на Эйрлайн, на небе уже вовсю сияли звезды. Через заднюю дверь он прошел в захламленную комнату, которую Эдди громко именовал своим офисом. Эдди и незнакомая Клету женщина пили кофе за столом, в то время как альбинос без рубашки сидел в тяжелом кресле со связанными за спиной руками и с шишкой на лбу. Кожа на его лице натянулась, словно белая резина.

— Ты где запропастился? — спросил Эдди.

— Где я запропастился? А с ним что случилось? — изумленно выговорил Клет.

— Ты хотел, чтобы я привез его сюда. Вот я и привез, — невозмутимо ответил Эдди.

— Я же не говорил тебе фингал ему ставить. А это что за дамочка?

— Конни. Помогала мне с этим заданием. Слушай, у тебя травки с собой, случаем, нет?

— Где его рубашка? — спросил Клет.

— Он на нее блеванул, — объяснил Эдди, — хотя, если честно, он блеванул внутрь пакета, который мы одели ему на голову, ну а оттуда уже блевотина и перебралась на рубашку. Ты чего смурной такой?

— Я сказал доставить его сюда, чтобы я с ним поговорил. Это вовсе не означает, что его нужно было превращать в вареную креветку, — процедил Клет.

— Ты собирался альбиноса запихнуть в автомат для загара, а теперь читаешь нам лекции о насилии над ближним? — спросила женщина.

— Эдди, избавься от нее, — сказал Клет.

— Что-то я не помню, чтобы ты был таким разборчивым в тот новогодний вечер, когда пытался схватить меня за задницу в лифте в Монтелеоне, — заявила Конни.

Клет попытался что-нибудь вспомнить, но не смог. Ламонт Вулси смотрел на него исподлобья, его лицо было покрыто потом, тело воняло, а слаксы были покрыты смазкой и грязью из багажника.

— Да в чем твоя проблема, мать твою? — спросил Эдди.

— Нечего мутузить людей, когда это не нужно, — буркнул Клет.

— Да этот парень со странностями, — брякнул Эдди.

— Эдди, давай-ка вали отсюда и дамочку с собой прихвати, — попросил Клет, — я все за собой закрою.

— Если ты этого не заметил, это мой салон, мой офис и моя подружка.

— Тебе лучше забыть то, что здесь сегодня произошло, и, если тебе повезет, тебя не пустят на мыло, — сказал Клет.

— Ты не можешь выбросить меня из моего же логова.

— Что ты сказал? На мыло? — переспросила Конни.

— Вы его обыскали? — спросил Клет.

— А ты как думаешь? — ответила женщина. — Я сказала Эдди не ввязываться в это дерьмо. И сообщила ему, что ты бабник, кстати. Так что там насчет мыла?

— Могу спорить, что у Вулси на ключах был брелок, напоминающий дельфина, — сказал Клет.

Женщина и Озон Эдди переглянулись.

— И что? — спросила она.

— Этот брелок означает, что Вулси путается с нацистским военным преступником, — пояснил Клет, — я видел темницу, где заправляет либо он, либо его кореша. В той комнате висят цепи и стальные крюки, на которых я обнаружил человеческие волосы и фрагменты тканей.

— Ты что, пьян? — спросила женщина.

— Скажи ей, — сказал Клет Вулси.

На скальпе Вулси пульсировала синяя вена. Он поднял голову и уставился прямо в глаза женщины. Его глаза сыпали электричеством, а суженные зрачки были не крупнее бусинок. Одинокая капля пота скатилась по носу и оставила темную звездочку на слаксах.

— Я был инструктором по танцам в танцевальной школе Артура Меррэя. Я хотел бы как-нибудь пригласить тебя на танцы и на ужин, — сказал он. — У тебя красивый рот. Помада слишком яркая, но рот все равно очень хорош.

Лицо женщины потеряло признаки былой уверенности.

— А где пакет с головы? — спросил Клет.

— Я его выбросил. Я ж говорю, он в него наблевал, — ответил Эдди.

— Ладно, не важно, — согласился Клет, — пойдем, Ламонт. Прокатимся.

— Все эти рассказы о железных крюках и всем остальном, ты это придумал, правда ведь? — спросила Конни.

— Думай так, если тебе от этого спокойней, — ответил Клет.

Он рывком поднял Вулси из кресла и повел через заднюю дверь к своему автомобилю. Руки Вулси на ощупь были словно железные балки.

— Качаешься? — спросил Клет.

— Бывает.

— Впечатляет. Кредитке, которой ты пользовался в Лафайетте, всего три недели. А так тебя в базах нет.

— Это вовсе не сложно. А вот вы, мистер Персел, точно есть во всех базах. Мы знаем все о вас, о вашей семье и ваших друзьях. Подумайте об этом.

Клет запихнул его на заднее сиденье и пристегнул наручниками к кольцу для задержанных, торчащему из пола.

— Еще раз откроешь свою пасть, и я надену тот пакет с блевотиной обратно тебе на голову.

— Вы дурак, — сказал Вулси.

— Вот в этом ты прав, — согласился Клет, — но зацени ситуацию. Я веду машину, а ты прикован, как уличный сутенер. Я знаю, куда мы едем, а ты нет. У тебя рожа поджарена, рубашки у тебя нет, а слаксы выглядят так, как будто ты в штаны наложил. Мистер Вулси, ты в полном дерьме не потому, что тебе не повезло. Ты в дерьме потому, что тебя обломал парень с волосами как у клоуна и мозгом размером с орех. Как ощущения?

Сначала Клет направил машину по шоссе I-10 в сторону Бэтон-руж, затем съехал на грунтовую дорогу, ведущую к насыпи вдоль длинного канала, и густому затопленному лесу из кипарисов, эвкалиптов и хурмы. В лунном свете он разглядел три рыбацких лагеря вверх по каналу, все они были темны. Клет остановился на плоской площадке ниже насыпи и выключил двигатель. В тишине он слышал, как потрескивает остывающий капот и как лягушки квакают среди затопленных деревьев. Он открыл багажник и достал рубаху с длинным рукавом из своего «тревожного чемоданчика».

— Сейчас я сниму с тебя наручники, мистер Вулси, — сообщил он, — а ты наденешь эту рубашку. Будешь умничать, тебе конец.

— Куда мы идем?

— А кто сказал, что мы куда-то идем? Видишь то болото у кипарисов? Здесь семейка Джиакано избавлялась от трупов тех, кто переходил им дорогу.

— Если вы думаете, что это навевает на меня благоговейный ужас, то вы ошибаетесь, мистер Персел.

— А зря. Когда Джиакано кого-то мочили, они делали это самостоятельно, прямо и лично. Или прямо и не переходя на личности. Но они делали это сами. Ты же для этого пользуешься телефоном. Возьмем, к примеру, то, как ты заказал меня и Дэйва Робишо.

Вулси надевал рубашку на заднем сиденье, натягивая ее на плечи, наручник свисал с его запястья.

— Похоже, кто-то напел вам кучу басней.

Клет откашлялся.

— Пистолет, который я держу в руке, называется «подкидным стволом». Когда копы случайно стреляют безоружных людей, к телу подбрасывается подкидной ствол. Поскольку серийный номер на нем стерт и оружие не имеет никакой баллистической связи с полицейским, его удобно носить, когда имеешь дело с ненадежными типами, которым надо бы всадить пулю в рот. Понимаешь, к чему я?

— Думаю, да. Но говорите помедленнее, будьте добры. Вы, пожалуй, для меня слишком умны.

— А вот и вся история. Я не собирался запихивать тебя в солярий. Почему? Потому что, во-первых, это не срабатывает. До смерти напуганные люди скажут любую ложь, которую, по их мнению, хочет слышать их мучитель. Во-вторых, я не давлю на физические недостатки людей. Так что же это означает для тебя? Это означает, что ты отменяешь заказ на меня и Дэйва и держишься подальше от нас. Если ты этого не сделаешь, я найду тебя и выбью тебе зубы, медленно, по одному. А потом я засуну свой подкидной ствол тебе в глотку и пущу пулю в твои грязные кишки. И это не угроза — это факт. — Клет вздохнул. — И еще одно, мистер Вулси. Никакой мести рыжему клоуну и его подружке. Они отмороженные, и не ведают, что творят.

— Я что, похож на мстительного человека?

— Пристегни себя сам.

— И все?

— И все.

— Я вас не понимаю.

— И не надо. Просто держись подальше от меня и Дэйва Робишо, — сказал Клет.

Ламонт Вулси, казалось, подумал о чем-то, затем продел язычок наручника через кольцо на полу и защелкнул браслет.

Клет Персел забросил в рот мятную жвачку, взглянул на Вулси в зеркало заднего вида и выжал педаль до пола, направив автомобиль обратно на насыпь, поливая поверхность канала грязью и гравием из-под колес.

Машин на шоссе было немного, и Клет спокойно скользил по I-10 вдоль берега острова Понтчартрейн, проехав мимо аэропорта и поворота на Новую Иберию. Вулси смотрел в окно, как лысая белая обезьяна, направляющаяся обратно в зоопарк. Но зловредные мысли о Вулси не приносили Перселу облегчения. Его насмехательство над Вулси в действительности служило ему горьким признанием собственной неудачи. Вулси сграбастал имбецил, с которым Клет осознанно вступил в партнерские взаимоотношения. Ну а Эдди — это Эдди, и он, не задумываясь, впутал в это дело свою подружку, которая чуть не ослепила Вулси навсегда средством для чистки плит. Более того, эта парочка, скорее всего, пригрозила Вулси, что его запекут вживую в солярии, чего Персел и не думал делать.

Короче, Клет позволил Озону Эдди и его подружке измываться над человеком от своего собственного имени. Теперь же ему пришлось стать извозчиком для человека, заказавшего его и его лучшего друга киллерам. Ну куда хуже?

Персел посмотрел на своего пассажира в зеркало заднего вида.

— А что ты с этого всего имеешь, мистер Вулси?

— Бабки. Огромные бабки. Хочешь в долю?

— Ты связан с разливом нефти?

— Я — нет. Я занимаюсь лишь импортом и экспортом. Вьетнам — один из наших крупнейших клиентов. Некоторые говорят, что это следующий Китай. Хочешь поучаствовать?

— Я уже поучаствовал. Две командировки.

— Днем пострелушки, ночью перепихушки? Типа пацаны всегда пацаны и все такое? Уверен, что вы там повеселились на славу.

— Ты лучше поспи, я тебя разбужу, когда приедешь домой, — слишком уж спокойно ответил Клет.

— Что, задел за живое?

— И не надейся.

Персел свернул с шоссе I-10, проехал по авеню Сент-Чарльз до Гарден-дистрикта и припарковался на подъездной аллее Вулси. Его внедорожник стоял на месте, накренившись на голый диск. На веранде горела лампа, и в ее лучах стояла девушка-азиатка в коротеньком платье.

— А вот и наша преданная Майли, — заметил пассажир Клета.

— Что ты сказал? — переспросил Персел.

— Моя сладкая молоденькая вьетнамочка. Они все очень преданны. А Майли милее и ароматнее их всех.

— Ее зовут Майли?

— Ну да. Вы что, ее знаете?

Клет не ответил. На мгновение перед его глазами возник образ молодой женщины, плавающей рядом с сампаном в волнах на краю Китайского моря.

Но та, что стояла на веранде, вовсе не была женщиной. Это была совсем молодая девушка, почти девочка, ее оголенные коричневые плечи казались теплыми на свету, а цветы на платье были полны жизни, как в тропическом саду.

— Это вы, мистер Ламонт? — спросила Майли. — Я беспокоилась. Вас так долго не было, а мне вы ничего не сказали.

— Видите, она предана своему господину, — проговорил Вулси, — французы обучили их хорошим манерам.

— Почему бы тебе не проявить уважение и не ответить на ее приветствие?

— Расстегните наручники.

— Я видел ее раньше, — заметил Клет, — она обслуживала Амиде Бруссара после его речи в Каджундоме в Лафайетте. Он еще отправил обратно повару стейк.

— Все верно. Видимо, вы еще тогда на нее глаз положили.

— Что она здесь делает?

— Амиде знал, что я ищу прислугу, и привез ее сюда. Я отдал ей коттедж позади дома. Похоже, она весьма довольна своей новой жизнью. А что, что-нибудь не так?

Клет отодвинул кресло «кадди» и вставил ключ в замок на запястье Вулси. Он чувствовал его луковое дыхание и запах сухого талька под мышками. Он сделал шаг назад, пока Вулси выбирался из машины. В полутьме губы Ламонта казались фиолетовыми, а в его глазах танцевали огоньки.

— Да, что-то не так, — отметил Клет, — ни тебе, ни ему нечего делать рядом с такой молодой девушкой.

— Да что же вас беспокоит, мистер Персел? Вам все еще снятся хрупкие девушки в цветах? Отстой, когда конец сухой, да? Вы говорили, что знали женщину по имени Майли. Она была вьетнамкой?

— Она была евразийкой.

— Ммм, два в одном. Как, должно быть, вкусно.

Морщинки у уголков глаз Клета расправились, но его глаза оставались бесстрастно зелеными и не показывали никаких эмоций.

— Я знаю пару женщин из одной религиозной организации, которые работают с беженцами. Они будут здесь завтра, чтобы побеседовать с девушкой и увезти ее в другое место, если она захочет.

— В чем же ваша настоящая цель, мистер Персел? История ваших взаимоотношений с женщинами всем известна. Ведь вы не можете отвести глаз от Майли, верно? Может, хотите уединиться с ней в коттедже? Она будет не против. Она прекрасно ублажила Амиде, а вчера я и сам ее попробовал. Весьма и весьма рекомендую.

— Думаю, мы квиты в отношении того, что Озон Эдди со своей подружкой сделали с твоим лицом, — сообщил Клет, — а это значит, что сейчас мы начинаем с чистого листа. Это тебя устраивает?

— Как скажете. Сейчас я отправлюсь домой, приму душ и вкусно поужинаю. После этого я отправлюсь в постель с Майли. Я это заслужил, и она это знает. Мы — колониальная империя, господин Персел, хотя вам это, кажется, неизвестно. Но от этого все только выигрывают. Доминирующая нация берет то, что ей нужно, а наши подданные счастливы теми подачками, которыми мы их балуем. Опять же, в выигрыше все.

— С чистого листа означает также и то, что нас ничего больше не сдерживает. Для тебя это не самые хорошие новости, мистер Вулси, — процедил Клет.

— Пора вам исчезнуть. Или я что-то упустил из виду? Постойте-ка, может, вы из тех, кто любит засаживать вторым номе ром по свежей смазке? Это можно устроить.

Клет шумно продул нос и вытер его тыльной стороной ладони.

— Честное слово, не хотел я этого делать.

— Делать чего?

— Я имею в виду прямо перед девчонкой. Это мне не нравится. Она, наверное, жалеет тебя и не понимает, что ты кусок дерьма, причем не по рождению, а по своему собственному сучьему выбору. Кстати, верни мне мою рубашку, — Клет на мгновение остановился, — знаешь, моя настоящая проблема в том, что я не могу никого сегодня сюда привезти, чтобы присмотреть за девчонкой, уже ночь как-никак. А это означает, что этот вопрос нам с тобой предстоит решить прямо здесь, у твоей милой веранды. Ты меня слышишь? Снимай мою рубашку. И не заставляй меня повторяться. Мне жаль, что я натравил на тебя Озона Эдди с его телкой. Этого никто не заслуживает, даже такая сволочь, как ты. По этому поводу у нас мир, так ведь? Я рад, что этот вопрос мы закрыли. А теперь гони мне мою рубаху, это не обсуждается. Вулси, ты начинаешь меня нервировать.

— Вы смешны, — прошипел Вулси.

— Я знаю, — ответил Клет, — но что поделать?

Он вложил всю силу плеча в удар, отправивший Вулси в бок его внедорожника. Клет подумал, что на этом все закончится, а потому поколебался и смягчил свой следующий удар. Но он недооценил Вулси — тот моментально выпрямился, увернулся от второго удара и поймал Клета на противоходе хуком в челюсть, после чего зажал его шею в клинче и начал наносить удары Перселу по ребрам и в область сердца, снова и снова, зажав его бедро между своих ног, удушая его как захватом, так и вонью своего тела.

— Ну как тебе, приятель? Каково это, получать по своей паршивой заднице от уродца? — прошипел он.

Клет резким движением ударил Вулси коленом в пах и увидел, как у того отпала нижняя челюсть, словно у рыбы, с размаху брошенной на твердый пол. Клет нанес ему удар в висок и поймал хуком в глаз, но Вулси все никак не падал. Он наклонил голову, выставив вперед левое плечо, как классический боец свободного стиля, и обрушил свой кулак в область сердца Клета, затем нанес еще один удар в то же место и сокрушительным хуком в голову чуть не оторвал моему другу ухо.

Клет сделал шаг назад, выпрямил торс на слегка согнутых ногах, блокировал следующий удар противника приподнятой левой рукой и вложил всю силу в хлесткий удар правой прямо ему в рот. Голова Вулси откинулась и ударилась о внедорожник, и он упал, как подкошенный, словно из-под него выдернули ноги.

Но ту силу, что стояла за яростью и насилием, кипящими в груди Клета Персела, было не так-то легко отключить. Как и со всеми его пристрастиями, будь то трава, колеса, бухло, азартные игры, кабриолеты, жареная пища, рок-н-ролл, музыка кантри или женщины, стонущие под его весом, словно это доставляло им особое удовольствие, жажда крови и дикий выброс энергии в битвах с монстрами, поджидающими его каждую ночь во снах, были наркотиком, которым он никогда не мог насытиться.

Он нанес Вулси удар ногой в голову, затем, схватившись для поддержки за зеркало и крышу внедорожника, изо всех сил опустил тяжелую ногу на его лицо, словно пытаясь втоптать его голову в гравий дорожки, вновь и вновь нанося удары, видя сквозь пелену на глазах, как стираются черты его лица и как брызги крови стекают струйками по двери машины. В это мгновение Клет ни на секунду не сомневался в том, что над его головой завис вертолет, нисходящие потоки воздуха от его винтов прижимают к земле цветы, ветви банановых деревьев, лопухи и каладиумы, растущие во дворе Вулси.

Затем пламя, охватившее его, сжалось до размеров яркой красной точки в сознании и погасло. На мгновение он оказался в полной, непроглядной темноте. Вибрирующие звуки вертолетных винтов над головой удалились в небо и исчезли. Он почувствовал резкую боль в груди, словно осколок стекла пробирался через ткани вокруг его легких. Его ладони пульсировали и казались слишком большими для его запястий, но он не понимал, где находится и что делает. Он несколько раз моргнул и увидел Вулси, лежащего у его ног, и девушку, стоявшую на веранде, дрожащую от шока и страха.

Клет наклонился, сорвал свою рубашку с торса Вулси и бросил ее на грядку.

— Ну вот, — сказал он, пытаясь восстановить дыхание, — и этот вопрос мы решили. В следующий раз, когда я скажу тебе снять мою рубаху, лучше сразу снимай. Налицо отсутствие класса и взаимоуважения.

— О, сэр, зачем вы это сделали? — всплеснула руками девушка-вьетнамка.

— Есть у меня одна проблема, Майли. Терпеть не могу, когда парни вроде Вулси прикидываются американцами и говорят от имени нас всех. Ты милая девочка, и тебе не обязательно потакать этому извращенцу. Завтра к тебе приедут несколько милых дам. А пока что держись подальше от Вулси. Вот моя визитка. Если он хоть пальцем к тебе прикоснется или попытается заставить тебя делать то, чего ты не хочешь, позвони вот по этому мобильному номеру.

Он завел «кадди» и отправился вниз по Сент-Чарльз, кашляя кровью на руль и приборную панель. Трамвай, громыхая, катился рядом с ним, кондуктор с лицом скелета под черной лакированной фуражкой смотрел вдаль пустым взглядом из пустых глазниц, напоминающих темные, глубокие пещеры.

Глава 26

Гретхен Хоровитц никогда не любила утро. Праздные люди на побережье южной Флориды, может, и просыпались под пение птиц, морской бриз и солнечные блики на голубовато-зеленых волнах, но ей рассвет приносил лишь одну нескончаемую эмоцию — непреходящее ощущение утраты и личной вины, сопровождаемое несгибаемым убеждением в том, что она нечиста. Маленькой девочкой она усердно мылась с головы до ног мочалкой, пока вода в ванной не становилась серой и холодной, но так и не чувствовала себя чистой. После мытья она на коленях скребла ванну, снова и снова поливая фарфоровую поверхность водой, в страхе, что микробы, которые она с себя смыла, вновь повстречаются ей, когда придет время снова принимать ванну.

В средних классах школы она узнала, что есть и иные способы решать проблемы, с которыми не хотел связываться ни один детский психолог. Сразу после перерыва на обед первая кабинка в женском туалете была самым популярным местом для тех, кто желал обрести самых разнообразных фармацевтических друзей, зажигающих в мозгу свет, который горел в голове весь день независимо от погоды. Школьный день пролетал, словно размытое видение, словно белый шум на краю сонного сознания, прекращающийся со звонком в три часа пополудни. Будние вечера протекали сами собой, и ей не нужно было утруждаться мыслями, выходящими за пределы ее маленького мирка. Она воровала продукты из «Винн-Дикси» или сидела одна в пустом кинотеатре, торчала в публичной библиотеке или курила травку с футболистом из старших классов на заднем сиденье его автомобиля. Когда темнело, она забиралась под покрывало на своей кровати и старалась не слушать звуки оргазмов, которые ее мать имитировала со своими ухажерами. Это было нетрудно.

Но рассвет становился настоящим проклятием. Ощущения, сопровождавшие каждый восход солнца, нельзя было назвать болью, потому что они не имели острых краев. В действительности Гретхен просыпалась с чувством, больше всего похожим на кражу. Когда солнце приподнималось над горизонтом, ее чувства словно оставались в ловушке сна, а кожа при прикосновении казалась обескровленной и мертвой. Ее душа, если она у нее, конечно, имелась, была словно сделана из картона. Темнота постепенно покидала комнату, и ее глаза различали школьную форму, висящую на вешалке в шкафу, замечая отсутствие чего-либо ценного, а взгляд падал на расческу на прикроватной тумбочке, которая всегда выглядела нечистой. Гретхен ждала, пока солнечный цвет выжжет все тени из ее комнаты и каким-то непостижимым образом переопределит ее содержимое. Но она знала, что тени — это ее друзья и что предстоящий день не сулил ничего, кроме пылающих бликов, напоминающих ей разбитое зеркало. Она знала, что ее никто не любит, и тому есть причина: девочка по имени Гретхен Хоровитц была невидимой, и ни один человек на земле, включая футболиста-старшеклассника, препровождавшего ее руку себе на пах всякий раз, когда они оставались одни, не знал, кто она, откуда и чем зарабатывает на жизнь ее мать, и что делали с ней мужчины, которых боялись даже полицейские.

Гретхен Хоровитц принадлежало лишь имя на свидетельстве о рождении, и больше ничего. Ее детство не было детством и не поддавалось рациональному осмыслению. Та пуповина, что связывала ее с остальным человечеством, была разрезана и перевязана многие годы назад. Фантазии — это времяпрепровождение для дураков, заполненное лицами, она променяла бы их на воющие греческие маски, если бы ей довелось снова делать это. Утро — это лишь плохое время, и оно может пройти, если не позволить ему вонзить в тебя свои безжалостные крюки.

В девять утра во вторник Гретхен отправилась в Лафайетт и купила видеокамеру, микрофонную удочку, осветительный набор и стабилизатор для камеры. Затем она взяла обед на вынос в «Толстом Альберте» и отправилась в парк возле университета. Посреди деревьев в лучах солнца поблескивал мутноватый пруд, на поверхности которого дремали утки, неподалеку раскачивались детские качели, окруженные столиками для пикников, а в пересохших руслах ручьев между дубами в листве играли дети. В 11:16 утра Гретхен уселась за деревянный стол в лучах солнца и принялась за обед. Через сорок четыре минуты утро заканчивалось, и она могла пересечь эту полуденную черту.

Поначалу она не обратила особого внимания на семью, которая зашла в парк с улицы и присела за столик у пруда. Мужчина был загорелым, черноволосым, одетым в джинсы и рабочую обувь. У его жены было круглое крестьянское лицо, обрамленное дешевым голубым шарфом, а с плеча свисал ситцевый кот с ошейником на шее и поводком. На ее лице не было и тени косметики, и казалось, что она видит этот парк впервые. Внимание Гретхен привлек скорее ребенок. У него были светло-золотистые волосы, не сходящая с лица улыбка и алый румянец. Он пытался ходить, но постоянно падал, заливисто смеясь над своей неуклюжестью, снова вставал, ковылял по траве и вновь оказывался на земле.

Семья принесла с собой обед в бумажном пакете. Женщина разместила на газете банку чая со льдом и три бутерброда с арахисовым маслом и вареньем, разрезав два из них пополам, а третий на четыре части для ребенка. Она испачкалась вареньем, попыталась вытереть руки о бумажный пакет, но затем отказалась от этой идеи, сказала что-то своему мужу и направилась к туалету, шелестя листьями в тени дубов. Муж зевнул, положил голову на руку, зафиксировав пустой взгляд из-под полуприкрытых век на качелях, и спустя мгновение опустил голову и заснул. Гретхен посмотрела на часы. Был без восьми минут полдень.

Она доела обед и взглянула на университетский городок на противоположной стороне двухполосного шоссе, отделявшего его от парка. Со стороны спортивной площадки доносились звуки оркестра, репетировавшего какой-то марш. Солнце, пробивавшееся сквозь кроны дубов, было таким же ослепительно желтым, как и качели, и его свет на мгновение ослепил ее. Гретхен обернулась и бросила взгляд на столик, где сидел мужчина и его маленький сын. Ребенок исчез.

Гретхен резко встала со скамейки. Мать ребенка еще не вернулась из туалета, а ее муж спал крепким сном. Холодный ветер дул сильными порывами, поверхность пруда подернулась рябью в лучах солнца. Утки копошились в камыше у берега, жадно поглощая хлебные корки, окруженные пеной, бумажными стаканчиками и прочим мусором. За дощатым столом, где сидел отец ребенка, Гретхен разглядела малыша, неуклюже приближающегося к кромке воды вниз по насыпи у пруда. Девушка бросилась за ним, и в следующее мгновение он упал.

Ребенок покатился через голову по направлению к воде, его застегнутая на молнию курточка мгновенно покрылась грязью, а на лице застыло выражение ужаса. Гретхен бросилась вниз по берегу за ним, пытаясь не потерять равновесие на скользком пологом берегу. Она бежала так быстро, что влетела в воду перед мальчишкой, обдав его тысячей капель и схватив его на руки за секунду до падения в воду. Она прижала его к себе, поднялась вверх по насыпи и посмотрела в застывшее от ужаса лицо его матери и отсутствующий взгляд отца, который только что поднял голову со стола.

— О боже мой, я заснул, — выговорил он и посмотрел на жену, — я заснул, случайно.

Женщина взяла ребенка на руки.

— Спасибо! — сказала она.

— Да не за что, — бросила Гретхен.

Мать покачала ребенка на груди.

— Пойдем, поиграй со своим котиком, — сказала она, — и не плачь. Теперь все в порядке. Но ты плохо себя вел. Никогда не ходи к воде, хорошо?

— Он не вел себя плохо, — заметила Гретхен.

— Он знает, что я хочу сказать. Ему не стоит быть у воды, так как он может заболеть, — ответила мать, — вот что я ему говорю. Его отец совсем не спит.

— Почему? — спросила Гретхен.

— Потому что он сейчас работает на лодочной станции, и у него не было работы со дня разлива, — ответила женщина, — он не может спать по ночам. Постоянно беспокоится. Но это потому, что он хороший человек.

— Выпейте чаю, — пригласил Гретхен отец мальчика. Его ногти были покрыты характерными для плотников синяками, фиолетовыми и глубокими, до самых заусениц, — если бы не вы, мне страшно подумать, что могло бы произойти.

— Ничего не произошло, это главное, — ответила Гретхен.

Он посмотрел в никуда, его глаза были пусты, словно он наблюдал за событием, за которое не было бы прощения, если бы он позволил ему произойти.

— Как долго я спал?

— Недолго. Не вините себя, — сказала Гретхен, — ваш малыш в порядке.

— Он наш единственный ребенок. Моя жена больше не может иметь детей.

— Где ваша машина? — спросила Гретхен.

— Мы ее продали. А сюда приехали на автобусе, — ответила мать.

— Знаете что? — сказала Гретхен. — Я хотела бы заснять вас на видео. Можно? Я снимаю фильм.

Мать застенчиво взглянула на нее, словно Гретхен подшучивала над ней.

— Как в Голливуде, что ли?

— Я снимаю документальный фильм о музыкальном ревю 1940 годов в Новой Иберии, — она видела, что ни тот, ни другой не понимали, о чем она говорит, — я сейчас достану свою камеру, а после того, как вы пообедаете, я отвезу вас домой.

— Вам вовсе необязательно это делать, — возразил мужчина.

Был без двух минут полдень. Те чувства, которые Гретхен испытывала все утро, испарились, но их исчезновение не было связано со временем суток. Она достала из пикапа свою камеру, поймав в объектив мужчину, женщину и ребенка, и затем показала им запись.

— Видите? Вы замечательная семья, — сказала Гретхен.

— Не для съемки я одета, — пожаловалась женщина.

— Я думаю, что все вы просто прекрасны, — возразила Гретхен.

Мужчина с женщиной смутились и переглянулись.

— Спасибо вам за то, что вы сделали, — сказал мужчина.

Гретхен поймала себя на чувстве, которое не могла понять. Она не знала даже, как зовут эту семью, но и не хотела спрашивать их об этом.

— У вас очень милый малыш, — сказала она.

— Да, вот увидите, однажды он станет очень особенным человеком, — гордо ответила мать.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь, — кивнула Гретхен.

— Вы милая и приятная девушка, — добавила ее новая знакомая.

«И ты тоже, — подумала Гретхен, — и твой муж — приятный человек, а у твоего малыша самая светлая улыбка на свете».

Она так подумала, но ничего не сказала, и не попыталась лишить мужчину и женщину остатков их достоинства, предложив им денег, когда везла их к дому в бедном квартале Лафайетта. Внутри она чувствовала необъяснимую чистоту, а опасения, связанные с восходом солнца, и страх перед собственными воспоминаниями казались глупостями, не стоящими и двух секунд ее времени.

Или она обманывала себя?

Гретхен не могла сказать точно. Но что-то кардинальным образом изменилось в ее жизни, хотя она и не знала почему.

Во вторник после обеда Дэн Магелли позвонил мне в управление.

— Где Персел? — рявкнул он.

— Давненько не видел его. Что за дела? — спросил я.

— Вчера вечером кто-то выбил дерьмо из парня по имени Ламонт Вулси. Знаешь такого?

— Альбинос, разговаривающий, как Элмер Фадд?

— Он потерял несколько зубов, так что сложно сказать, как он сейчас разговаривает. Но его лицо выглядит так, как будто его переехали машиной. Он говорит, что не знает, кто напал на него и почему. Соседи же сообщили, что это сделал парень на кабриолете «Кадиллак». Парень в шляпе с узкими полями. Никого тебе не напоминает?

— Если я тебя правильно понял, заявление в полицию Вулси не написал.

— Это не означает, что Персел может приезжать в Новый Орлеан и вытирать ноги о лица людей, когда ему заблагорассудится.

— Что-нибудь еще? — спросил я.

— Да, кто-то похитил Озона Эдди Мутона и его сотрудницу из солярия Эдди. И знаешь что? Люди, которые видели, как Персел топтал альбиноса, говорят, что ранее тем же днем у дома альбиноса ошивался парень с оранжевыми волосами. Неужто совпадение?

— Вулси замешан как минимум в одном убийстве, Дэн. Пробей его по базам, ты ничего не найдешь. Ты многих богатеев знаешь, на которых в компьютере ничего нет?

— Послушай меня, Дэйв. Если Озона Эдди и его сотрудницу найдут в болоте, Клет Персел отправится за решетку как свидетель, и в этот раз, поверь мне, он оттуда не выберется. Кстати, увидишь своего приятеля, скажи ему, что девушка-вьетнамка пережила шок от увиденного.

— Какая еще вьетнамка?

— Она работает на Вулси. Или работала. Какие-то дамы из благотворительной организации забрали ее сегодня утром. Ее зовут Майли или что-то в этом роде.

— Так звали девушку Клета во Вьетнаме.

— Не вижу связи, — сказал Дэн.

— Она была евразийкой, живущей на сампане. Клет хотел жениться на ней, но вьетконговцы ее убили.

В трубке воцарилась тишина.

— Ты еще там? — спросил я.

— Этого про Персела я не знал. Думаешь, Вулси связан со спецслужбами?

— Я думаю, что у него связи с какими-то корпорациями, — ответил я, — может быть, с буровой компанией. Не исключено, что все это связано с тем разливом нефти.

— Смотри, чтобы Персела не было в городе. А я посмотрю, что смогу нарыть на этого Вулси. Что такому отморозку, как Озон Эдди, делать у дома Вулси?

У меня не было ответа на этот вопрос. Дэн был хорошим парнем, соблюдавшим правила и верящим в эту поломанную систему, а потому он вряд ли когда-нибудь получит признание за то, каким героическим, стойким и достойным полицейским он является. Но размышления о моральных качествах Дэна не помогут мне решить еще одну проблему, которая только что появилась на горизонте. Хелен Суле только что вернулась из Шривпорта, где она практически неустанно ухаживала за своей больной сводной сестрой. Я открыл дверь ее кабинета и заглянул внутрь.

— Рад, что ты вернулась, — сказал я.

Она стояла у своего стола.

— Мне нужны все твои записи по убийству Джессе Лебуфа, — сообщила она.

— Сомневаюсь, что они будут тебе полезны, — честно ответил я.

Я видел огоньки нетерпеливости и раздражения в ее глазах.

— Кто твой основной подозреваемый, Дэйв?

— Гретхен Хоровитц.

— Хладнокровная казнь?

— Нет, она остановила изнасилование и, возможно, убийство. По мне, так Джессе получил по заслугам.

— Ты опросил Хоровитц?

— Да, но без толку. Вот что интересно. Перед смертью Джессе что-то сказал убийце по-французски. Катин Сегура слышала это, но она не знает этого языка.

— Катин не догадывается, кем был стрелок?

— Лучше спроси у нее.

— Я спрашиваю тебя.

— Ущерб, который нанес ей Джессе, не поддается описанию.

— А где Катин сейчас?

— Дома с детьми. Хочешь, чтобы я позвонил ей и попросил ее приехать?

Я видел, что Хелен задумалась.

— Нет, — ответила она, — я навещу ее дома. Нет никаких улик или свидетелей, указывающих на Хоровитц?

— Ноль.

— Я проходила мимо твоей двери, когда ты разговаривал по телефону. Ты не с Дэном Магелли говорил?

— Да, с ним.

— И что?

— Возможно, Клет отметелил парня по имени Ламонт Вулси в Гарден Дистрикт вчера вечером.

— Я просто не могу в это поверить.

— Все так, как оно есть, Хелен.

— Не говори мне об этом, — произнесла она, повернувшись ко мне спиной, руки в боки, нервно поигрывая мышцами.

— Хелен…

— Ничего больше не говори. Просто уходи. Сейчас. Не потом. Прямо сейчас, — бросила напоследок Хелен.

После работы я отправился к Клету в коттедж. Воздух был полон влаги, небо приняло оттенок цвета спелой сливы, а на дальнем конце канала горели кучи листьев, раздуваемых ветром в облака горящего пепла, напоминающего светлячков. Мне не хотелось мириться с приходом зимы в преддверии заморозков, которые вот уже скоро покроют изморозью деревья и тростниковые поля, уже похожие на многодневную щетину. Еще больше меня беспокоил тот факт, что зацикливание на теме смены времен года у любого человека может превратить сердце в кусок льда.

Босой Клет, одетый в измятые слаксы и майку, смотрел новости по телевизору, восседая в своем любимом глубоком кресле. Он налил себе виски в бокал и добавил яичного ликера на три дюйма из картонной коробки. На полу возле его ног находилось мусорное ведро, а в пространстве между бедром и креслом торчал рулон туалетной бумаги.

— Возьми себе банку «Диет Дока», — посоветовал он, едва глянув в мою сторону.

— Не хочу я никакого «Диет Дока».

— Тяжелый день?

— Да не особо. К чему тебе туалетная бумага?

— Что-то говорит мне, что Хелен вышла на работу.

— Проблема не в Хелен. Звонил Магелли. Он говорит, что ты надрал задницу Ламонту Вулси.

— Вулси на меня настучал?

— Нет, соседи видели, как ты вытанцовывал на его физиономии.

— Все немного вышло из-под контроля. Магелли ничего не говорил про Озона Эдди Мутона и телку по имени Конни?

— Он сказал, что Эдди и его сотрудницу похитили.

— Все еще хуже. По пятичасовым новостям показывали репортаж про пару тел, обнаруженных в багажнике сожженной машины в округе Святого Бернарда. Одна из жертв была женщиной, второе тело принадлежало мужчине. Их пока не опознали, но, приятель, в этот раз я облажался по полной.

— Может, это не они?

— Такой конец? Даже засранцы Джиакано так не убивали. Это Вулси. — Клет закашлялся, отмотал туалетной бумаги и поднес ее ко рту. Затем он сжал бумагу в кулаке, бросил в мусорное ведро и отпил яичного ликера с бренди из бокала. Я сел на кровать и пододвинул к себе мусорное ведро.

— Ты кашляешь кровью? — спросил я.

— Нет, у меня, блин, носовое кровотечение.

— И как долго это уже продолжается?

— Вулси не сразу отрубился. Пару раз он здорово меня задел. Я в порядке.

— Я отвезу тебя в «Иберия Дженерал».

— Нет, никуда ты меня не отвезешь. Что бы там ни было в моей груди, там и останется. Послушай, Дэйв. На определенном этапе своей жизни ты просто начинаешь принимать последствия принятых решений, и поступаешь так, как считаешь нужным. Я не позволю кому-либо резать меня, запихивать трубки мне в горло или вводить радий мне в вену. Если я прямо здесь откинусь с яичным ликером и «Хеннесси» в руке, значит, так тому и быть.

— Да, больницы — это зло, а яичный ликер и бухло — это добро. Ты хоть представляешь, насколько глупо это звучит?

— Я только так и умею думать.

— Это не смешно.

Клет поднялся из кресла, достал из шкафа багряную шелковую рубашку с длинным рукавом, сел на кровать и начал натягивать носки.

— Что ты делаешь? — спросил я.

— Приглашаю тебя, Молли и Алафер на ужин. Дэйв, надо получать удовольствие от каждого дня. Ведь следующего уже может и не быть.

— Не нравится мне, когда ты так говоришь.

— Дружище, наше время медленно, но верно подходит к концу. Я говорю обо всем этом дерьме с Дюпре, Вулси, мошенником-проповедником, Вариной и хрен его знает, с кем там еще они путаются. Посмотри, что они сделали с Озоном Эдди и его телкой. Они ненавидят нас. Гретхен отделала Дюпре полицейской дубинкой. Мы с самого начала тыкаем их мордой в их же дерьмо. Поквитаться с нами для них — вопрос времени. Помнишь те локоны, которые старикан держит в своем кабинете?

— Клет, ты говоришь прописные истины.

— Ты не слышишь меня, Дэйв. И Хелен не слышит. Она мыслит как администратор. Администраторы не верят в заговоры. Если бы они в них верили, им пришлось бы бросить свою работу. В этом-то и проблема. А мы в это время ждем, пока нам всадят пулю в затылок, а может, что и похуже.

— Так что ты предлагаешь?

Клет ответил не сразу. Он налил еще бренди в стакан, размешал содержимое, наблюдая, как яичный ликер приобретает коричневый цвет, и затем выпил его.

— Выжечь их.

— Ты и я? Как Белая лига, что ли?

— Дэйв, они убьют нас.

— Нет, не убьют.

— Они почти добились своего в той перестрелке у канала. Мне через ночь все это снится. И знаешь, что в моем сне хуже всего? Мы должны были там погибнуть. Тот колесный пароход был настоящим, и мы оба должны были быть на его борту. А тот сукин сын все еще поджидает нас в тумане. Но в этот раз они заберут всех нас. Тебя, меня, Алафер, Молли, Гретхен, всех. Вот что я вижу в своем сне.

Я почувствовал, как холодок пробежал у меня по спине. Я оглянулся, думая, что ветер распахнул дверь, но дверь была закрыта.

— Ты в порядке? — спросил Клет.

Нет, я был не в порядке, как и он. И я не мог понять, как все исправить. В эту минуту я не знал, что именно Гретхен и Алафер, а с ними и Ти Джоли было суждено дописать пятый акт этой луизианской трагедии на берегах Байю-Тек.

Гретхен арендовала коттедж в маленьком тенистом городке под названием Бруссар, расположенном на старом двухполосном шоссе на полпути между Новой Иберией и Лафайеттом. В среду утром она выглянула из окна и стала свидетелем сцены, в реальности которой она поначалу усомнилась. По другую сторону улицы Пьер Дюпре с ребенком входил через боковую дверь в здание католической церкви. Ребенку было от силы восемь или девять лет, его ноги были закованы в ортопедические скобы. Гретхен вышла на веранду с чашкой кофе, села на ступеньках и принялась наблюдать за церковью. Через несколько минут Дюпре с мальчиком вышел на улицу. Он отвел ребенка на детскую площадку, где усадил на качели и принялся раскачивать. Дюпре, похоже, никого вокруг себя не замечал и не понимал, что за ним наблюдают.

Спустя десять минут Пьер пристегнул ребенка на переднем сиденье своего «Хаммера», а Гретхен поставила на пол чашку с кофе, вышла на улицу и оперлась рукой на дуб, затенявший лужайку перед коттеджем. Дюпре вновь не заметил ее. Он отъехал и направился к единственному в городе светофору. Затем его лицо мелькнуло в зеркале заднего вида, и секунду спустя, зажглись стоп-сигналы его внедорожника. Он развернулся на заправке у перекрестка и поехал назад по направлению к Гретхен и припарковался на подъездной аллее в тени дуба.

— Я не сразу вас узнал, — проговорил он.

— А что, я так изменилась? — спросила она, не меняя позы.

— Если вы не хотите говорить со мной, мисс Хоровитц, я вас пойму. Но я хотел бы, чтобы вы знали, что я не держу на вас зла.

— Что-то с трудом верится.

— Наверное, я недостаточно убедителен.

Мальчик поглядывал на нее с пассажирского сиденья, его голова едва доставала до проема окна. Гретхен подмигнула ему.

— Это Гас. Он мой маленький друг в «Больших братьях»,[33] — сказал Пьер.

— И давно там?

— Совсем недавно. Регистрировал Гаса в католической школе. Я открываю стипендиальный фонд.

Гретхен кивнула и заправила рубашку в джинсы большими пальцами рук.

— Как дела, Гас? — спросила она.

— Хорошо, — ответил мальчик. У него была неровная стрижка ежиком и глаза, напоминающие узкие щелки, как будто его лицо не полностью сформировалось.

— Я виню себя за то, что произошло в том ресторане в Новом Орлеане, — сказал Пьер, — я влез в дела, которые имели последствия, и не смог этого предугадать. Это моя вина, не ваша. Я думаю, что вы уникальная женщина, мисс Хоровитц. Мне хотелось бы узнать вас поближе.

— Ты это серьезно?

— Нечасто встречаешь роту десантников в обличье хрупкой девушки, — Дюпре смотрел ей прямо в глаза, — по крайней мере, подумайте об этом. Что вам терять? Вы уже продемонстрировали, на что способны, если парень начинает вести себя неадекватно.

«Что-то в нем изменилось», — подумала она, хотя и не могла сказать что. Может быть, это его волосы. Они выглядели свежевымытыми и высушенными феном. Или это его глаза? Гретхен не видела в них презрения и надменности. Помимо всего этого он выглядел поистине счастливым.

— Мистер Дюпре хорошо к тебе относится, Гас? — спросила она у мальчика.

— Мы ездили на карнавал в Лафайетт. И в зоопарк тоже ездили, — довольно ответил Гас.

— Так как насчет? — спросил Дюпре.

— Насчет чего? — ответила она.

— Пообедать с нами. С Гасом. После этого я отвезу его обратно домой. Замечательный сегодня денек, — его взгляд опять задержался на лице девушки, его глаза были теплыми и, казалось, не имели и тени вероломства, — вы никогда не позировали в качестве модели?

— Конечно, позировала, рекламировала стероиды на мотоцикле.

— Прекратите, — сказал он.

Пьер ждал, что она заговорит, но Гретхен молчала и праздно рассматривала улицу, подбородок слегка приподнят, пульс словно птица трепыхался в горле.

— Я бы очень хотел увидеть вас на холсте, — сказал он, — ну давайте же, пообедаем и поговорим об этом. Я, конечно, не Джаспер Джонс,[34] но то, что я делаю, я делаю неплохо.

— Извините, ничего не выйдет, — ответила Гретхен.

— Я разочарован. Но не забывайте обо мне, хорошо? Вы та еще штучка, мисс Хоровитц.

Ее лицо и ладони покалывало, когда она провожала взглядом его «Хаммер», ослепительно горящий желтой краской на солнце. «Черт возьми, — подумала Гретхен. — Черт возьми».

Глава 27

После ужина в среду вечером зазвонил мобильный телефон Алафер. Это была Гретхен Хоровитц.

— Прокатишься со мной? — предложила она.

Алафер закрыла глаза и подумала, как же спрятать нежелание, которое она чувствовала в груди.

— Сейчас?

— Мне нужен твой совет.

— О чем?

— Я не хотела бы говорить об этом по телефону.

— Я собиралась через пару минут отправиться на прогулку.

— Твой отец не хочет, чтобы ты общалась со мной?

— Это создает для него некоторый конфликт, Гретхен, будем реалистами.

— Я накупила кучу съемочного оборудования, собираюсь снять документалку о музыкальном ревю 40-х годов.

— Но ведь ты же не поэтому звонишь.

— Я припаркуюсь на разводном посту на Берк-стрит. Если у тебя нет желания со мной болтать, не беспокойся.

— Гретхен…

Спустя несколько минут Алафер уже была рядом с «Шэдоус» и старым кирпичным зданием, где раньше располагался офис агента по продажам «Бьюиков», а теперь находилась юридическая контора. Она повернула вверх по улице, ведущей к разводному мосту, и увидела обрубленный пикап Гретхен, припаркованный на углу. Открытый двигатель мерцал в полутьме. Гретхен вышла на тротуар.

— Спасибо, что пришла, — сказала она.

— Что стряслось? — спросила Алафер.

— Кое-что сегодня произошло, и у меня до сих пор смешанные чувства. Выпить не хочешь?

— Нет. Говори.

— Я видела, как Пьер Дюпре привез мальчика-инвалида в католическую церковь в Бруссаре этим утром. Он заметил меня и остановился у моего коттеджа. И пригласил меня на обед.

Из-под моста появился катер, загруженный праздными гуляками, и проплыл мимо старого монастыря и больницы по ту сторону канала. Пассажиры держали в руках воздушные шары и улыбались, выражения их лиц казались слишком броскими и сюрреалистичными среди воздушных шаров.

— Ты ничего не скажешь? — спросила Гретхен.

— Ты поехала с ним?

— Нет.

— Думаю, это было мудрое решение, — сказала Алафер.

Гретхен сложила руки на груди и посмотрела на людей, ужинавших и выпивавших во дворе за «Клементиной». В сумерках ярко выделялись белые скатерти и свечи, трепыхавшиеся в стеклянных подсвечниках и отбрасывающие длинные тени на заросли бананов, растущих вдоль стен ресторана.

— Я позвонила в церковь, — продолжила Гретхен, — Пьер…

— Пьер?

— Его так зовут, разве нет? Он не только оплатил обучение мальчишки, но и открыл стипендиальный фонд.

— Не иди на поводу у этого парня, посоветовала Алафер.

— Он никак не мог знать, что я увижу его в церкви с мальчонкой.

— Я думаю, Гретхен, что с тобой происходит нечто иное. У тебя возникают разные мысли касательно твоей собственной жизни, и ты хочешь верить в то, что грехи людей могут быть искуплены. Пьер Дюпре нехороший человек.

— Откуда ты берешь все эти знания о том, что происходит в головах других людей?

— Иногда и мне хочется во что-то верить по причинам, которые я не хочу признавать, — ответила Алафер.

— Ведь ты говоришь обо мне, не так ли? Только не надо этого психобреда про двенадцать шагов со мной, ладно?

— Если ты хочешь с ним пообедать, вперед, — выпалила Алафер.

Лицо Гретхен горело, ее взгляд бегал между каналом и ужинающими гуляками во дворе, казалось, не видя их.

— Я думала, что ты мой друг. Я пришла к тебе за советом, мне ничего больше не нужно.

— Некоторым людям приходится сильно стараться, чтобы быть засранцами. Но к Пьеру Дюпре это не относится. У него это врожденное.

— Тогда объясни мне, откуда он знал, что я увижу его с мальчишкой-инвалидом?

— Он боится тебя. Он знает, что произошло с Джессе Лебуфом. Он не хочет оказаться в ванной с пулей в груди.

— Ты говоришь, что это я убила Лебуфа? Ты знаешь это наверняка?

— Нет, я ничего уже не знаю. Да и не хочу знать.

— Это трусливая позиция.

— А какая еще у меня может быть позиция? Ты просишь совета, а затем сама начинаешь с ним спорить.

— Ревю 40-х уже в эти выходные. Я думала, ты будешь там со мной.

— Я хотела бы заняться своим новым романом.

— Ты и Клет — единственные люди, которых я когда-либо считала своими друзьями.

— Я думаю, что Пьер Дюпре сделает тебе больно. Ты не честна сама с собой. Ты собираешься позволить плохому человеку воспользоваться тобой. Самое отвратительное, что мы можем с собой сделать, так это позволить другим людям причинить нам боль. А чувство стыда никогда не исчезнет.

— Хочешь сказать что-нибудь еще?

— Да. Похоже, будет дождь.

Взгляд Гретхен замер, ее лицо горело и светилось в лучах заката.

— Я не буду тебе больше звонить, — наконец сказала она, — я сейчас очень зла, и мне в голову лезут мысли, которые мне совсем не нравятся.

Тем же вечером к Перселу наведался посетитель, которого он никак не ожидал увидеть. Когда он открыл дверь своего коттеджа, ему пришлось посмотреть сверху вниз, чтобы разглядеть ее лицо. Двумя прихватками она держала в руках кастрюлю супа.

— Что-то многовато я налила, через край переливается. Где я могу это поставить? — спросила она.

Не дожидаясь ответа, она прошла мимо него и зашла в дом. Это была Джули Ардуан, летчица, доставившая его на остров к юго-востоку от Чанделер. Она поставила тяжелую кастрюлю на плиту и повернулась.

— Дэйв сказал, что ты заболел. Вот я и решила на свой страх и риск, — сообщила она.

— Дэйв преувеличивает, просто носовое кровотечение, — буркнул Клет.

— Могу я присесть?

— Да, мадам, прощу прощения, — сконфузился Клет, выдвигая стул из-под столика.

— Никакая я не мадам, — возразила Джули.

— Может, пива? Или чего покрепче?

Она оглядела бардак, в котором перманентно находилась комната моего друга. Джули была накрашена, одета в джинсы и расшитую блузку с короткими рукавами, на которой переливались капельки дождя. Ее волосы были влажными и блестели на свету.

— Я здесь по другой причине.

— Да? — вымолвил Клет.

— Я знаю, что вы с Дэйвом не поладили там, на острове. Но он очень высокого мнения о тебе. Он бы сделал для тебя все, что угодно. Просто решила, что неплохо бы тебе об этом знать.

— То есть ты пришла сюда, несмотря на дождь, чтобы сказать мне об этом?

— Ты думаешь, что я лезу не в свое дело, или что-то в этом роде?

— Вовсе нет, я подумал, как это любезно с твоей стороны. Прости за беспорядок. Я как раз начал уборку, когда ты постучала, — Клет поднял мусорное ведро, открыл шкафчик под раковиной и спрятал туда ведро.

Она взглянула на плащ и шляпу, лежавшие на его кровати.

— Ты собирался уходить?

— Собирался перегнать свою лодку с Ист-Кот-Бланш-Бэй, но это не срочно. Так что там Дэйв тебе наплел?

— Просто сказал, что ты болен и что он беспокоится за тебя.

— Он вот так просто взял и сказал?

— Не совсем, я спросила у него, как у тебя дела.

— Неужто?

— Суп попробуешь?

Клет сел напротив Джули.

— Я совсем недавно поел. Давай-ка я достану тебе банку «Доктора Пеппера». У меня всегда есть пара холодных баночек для Дэйва.

— Мне скоро пора домой. Ты сделал кое-что на том острове, и я думаю, что это было крайне необычно.

— Что же?

— Та девчонка-хиппи, Сибил. Она приготовила для вас сэндвичи, но вы их забыли. И ты вернулся за сэндвичами, чтобы не обидеть ее.

— Да ладно, ничего тут такого нет.

— Вот поэтому я и спросила у Дэйва, как у тебя дела. Про некоторых людей спрашиваешь, про других нет. Тебе со мной некомфортно?

— Нет, — ответил Клет, слегка кашлянул в кулак и опустил руку под стол.

— Но ты выглядишь так, как будто это так.

Персел оглянулся, словно надеясь найти в комнате нужные слова.

— Я неуклюжий и неудобный парень. Я вечно все порчу. У меня плохая история личных взаимоотношений.

— Ты мою историю проверь. В первый раз я выскочила замуж, когда мне было шестнадцать. Мой муж играл с Джерри Ли Льюисом. Это тебе о чем-нибудь говорит?

— Я уже доживаю оставшиеся мне годы. Боюсь становиться на весы в ванной, чтобы опять их не сломать. Мой врач говорит, что в моей системе достаточно холестерина, чтобы наглухо закупорить водосток.

— А я думаю, что ты выглядишь вполне нормально.

— Мне очень понравилось, как ты водишь самолет.

— Слышал такую шутку: дайте мне обезьяну и три банана, и будет вам пилот, — улыбнулась Джули.

— Все не так просто, уж я-то знаю. Я служил в разведроте, учился пилотировать вертолет и узнал достаточно, чтобы не дать самолету с фиксированным крылом упасть, если пилота ранят. — Джули не ответила, и он добавил: — Тебе что, нравится тусить с престарелыми мужланами?

— Ты не престарелый.

— Расскажи об этом моей печени.

— Я слышала, что у тебя с Вариной Лебуф вроде как что-то было.

— И где же ты об этом слышала?

— Мы живем в маленьком городе.

— Мы говорим о прошлом. Что бы там плохого из этого ни вышло, это моя вина, не ее. Твой муж покончил жизнь самоубийством, мисс Джули?

— Я тебе не «мисс». И мы не на плантации. С чего это ты спрашиваешь о моем муже?

— Потому что тяжело, должно быть, терять кого-то таким вот образом. Иногда люди тянутся к кому попало, лишь бы он был свободным, и не думают о том, что из этого выйдет. У меня список приключений будет подлиннее, чем у большинства уголовников. В свое время я грохнул федерального информатора. Другим парням на службе у правительства я не нравлюсь потому, что воевал на стороне левых в Эль-Сальвадоре.

— Кому какое дело до этого?

— Правительству не все равно.

— А мне плевать, — отрезала Джули.

— Дэйв сообщил, что ты прямолинейная и несгибаемая. Из его уст это высшая похвала.

— Надеюсь, тебе понравится суп.

— Послушай, не уходи, — попросил Клет.

— Позаботься о себе. Присматривай за своим холестерином и позвони, если еще откопаешь внутри себя старый добрый рок-н-ролл.

Джули открыла дверь и вышла наружу, пробираясь сквозь лужи на пути к своей машине. Клет пошел за ней, не обращая внимания на дождь.

— Послушай, мне же тебе кастрюлю вернуть надо будет. Где ты живешь? — спросил Персел.

Джули опустила окно и широко улыбнулась, как будто этот вопрос ее абсолютно не волновал, и уехала.

«Если она хотела, чтобы я проглотил наживку, то это у нее прекрасно получилось», — подумал Клет.

Поступки Клета Персела в оставшуюся часть ночи и в ранние часы следующего дня вряд ли можно было назвать рациональными. Он вел себя странно даже в собственных глазах, причем это никоим образом не было связано с визитом Джули Ардуан в его коттедж, его пристрастиями или же непреходящей потребностью увидеть одобрение в глазах своего отца. Мысли, беспокоившие Клета большую часть его жизни, испарились, и их место заняла твердая вера в то, что каждое движение длинной стрелки на его наручных часах невосполнимо отнимало то время, которое у него все еще оставалось на поверхности земли.

Он знал, что смерть может принять разные формы, каждая из которых плоха по своей сути. Люди, сомневающиеся в этом, никогда не чувствовали запах полевого морга в тропической стране, когда бензиновые рефрижераторы выходят из строя. Они никогда не лежали в канаве рядом с чернокожим морпехом, тщетно пытающимся руками удержать кишки, вываливающиеся из распоротого живота. Они никогда не слышали, как взрослый мужчина сквозь слезы зовет свою мать в санитарной палатке батальона. Смерть выдавливает дыхание из твоей груди и свет из твоих глаз. Смерть не может быть ни доброй, ни милосердной — она живет в простынях, пристающих к телу, живет в мусорных корзинах, наполненных окровавленными бинтами, и в пустых глазах персонала «Скорой помощи», которые сорок восемь часов работали без сна во время урагана «Катрина». Она вторгается в твои сны, смеется над восходом солнца и стоит рядом с твоим отражением в зеркале. Ни секс, ни бухло, ни наркота не дают тебе отсрочки. Когда живешь в непосредственной близости от смерти, даже полуденный сон наполнен уголками и осколками стекла, и даже малейший звук заставляет щеку дергаться, как туго натянутая резиновая лента.

Как только ты понимаешь, что великая тень — твой постоянный компаньон, в твоей жизни происходит изменение, которым ты, впрочем, ни с кем не делишься. Иногда ты ускоряешь шаг, идя сквозь лес поздней осенью; иногда расплывчатые фигуры возникают на краешках твоего бокового зрения, а их голоса столь же мягки, сколь и опавшая листва, и они умоляют тебя остановиться и отдохнуть с ними немного. И как только тебе кажется, что ты разгадал все их приемы, ты осознаешь ту шутку, что сыграла с тобой смерть. Пока ты пытался избежать естественной смены времен года, ты позволил злым людям украсть у тебя самое ценное, завлечь тебя в придуманный ими крестовый поход, забрав тебя от людей, которых ты любил, лишив тебя выбора, по праву принадлежавшего тебе, оторвав тебя безо всякого предупреждения от храма по имени Жизнь, данного тебе при рождении.

Именно подобные рассуждения крылись за спокойствием умных зеленых глаз Клета, и именно они наделяли его храбростью. Он видел истину и никогда не пытался переложить ее бремя на плечи окружающих.

Сквозь дождь он повел свой «кадди» к лодочной станции на Ист-Кот-Бланш-Бэй, где держал свою восемнадцатифутовую лодку с мотором «Эвинруд» мощностью в семьдесят пять лошадей. Он зашел под навес из тонкого железа, отвязал лодку от причального столба, лебедками поднял ее на трейлер и прицепил его к своему автомобилю. По заливу косами гулял дождь, а ветви эвкалиптов вдоль побережья почти распластались на ветру. Клет наполнил два пластиковых бака по пять галлонов каждый бензином и погрузил их в лодку. Затем открыл стальной шкафчик, арендованный у владельца станции, достал два сигнальных факела, саперную лопатку, охотничий нож в ножнах на кожаном ремне, военный фонарик, «АК-47», переделанный под полуавтомат, и винтовку «Спрингфилд» с оптическим прицелом, обильно смазанную и завернутую в холщевый мешок. Не выходя из-под навеса, он достал винтовку из мешка, оттянул затвор, проверив большим пальцем маслянистую пустоту патронника, затем закрыл затвор, вытер излишки смазки со ствола и стальных поверхностей винтовки, положил в мешок коробку патронов калибра 30 06 и, наконец, сложил амуницию в багажник «кадди».

В 4:14 он спустил лодку на воду Байю-Тек и, не включая огней, отправился вниз по течению по направлению к заднему периметру плантации Кру ду Суд. Дождь прекратился, вышла луна, и вскоре Клет увидел фонарь, тускло горевший во влажном воздухе на столбе на заднем дворе дома. При каждом порыве ветра двор наполнялся двигающимися тенями и мириадами дождевых капель, срывающихся с деревьев и вспыхивающих в свете фонаря, словно хрусталь. Персел заглушил двигатель, и лодка тихо поплыла по инерции через мелководье, мимо кипарисов, дубов и затопленного тростника, растущего на границе собственности Дюпре. Он опустил якорь за борт и подождал, пока веревка песком проструится через его ладонь, а якорь застрянет в глине, натянув веревку, развернет лодку кормой вверх по течению и оставит ее тихо покачиваться на волнах.

Кто-то включил свет в кухне. Клет достал «Спрингфилд» из холщового мешка, открыл затвор и начал наполнять магазин патронами с мягкими пулями, проталкивая их большим пальцем. Закончив, он дослал патрон в патронник, вытер испачканные смазкой руки о рубашку и через оптический прицел вгляделся в кухню. Четкость изображения в линзах была просто поразительной.

За кухонным столом Алексис Дюпре поглощал кусок фруктового пирога, запивая его стаканом молока. Он был одет в полосатый банный халат, который, как это ни парадоксально, можно было спутать с полосатой робой заключенных Дахау и Бухенвальда. У него были глубоко посаженные глаза, щеки, покрытые паутиной мелких кровеносных сосудов, и грубая морщинистая кожа на горле, напоминающем черепашье. Из носа торчали пучки волос, брови свисали космами, он жевал, задумчиво почесывая темную, покрытую коростой родинку под бакенбардой. Вся его высокая фигура напоминала жесткую вешалку. Он поглощал пищу маленькими кусочками, как будто процесс этот был лишен всяческого удовольствия и должен был проводиться в атмосфере умеренности и контроля. Старик безучастно посмотрел через оконное стекло на задний двор, на гигантские деревья, раздуваемые ветром, на листву, осыпавшуюся в канал, и вытер начинку пирога с подбородка.

Клет задумался, видит ли Алексис Дюпре в темноте то, чего не видят другие. Быть может, Дюпре не только заглянул в бездну, но и позволил ей поглотить себя, обменяв свою душу на то черное ремесло, что он использовал против беззащитных людей по ту сторону колючей проволоки? Или же он был простым ничтожеством, бездумным бюрократом, выполняющим приказы начальства, человеком с размахом крыльев скорее мясной мухи, нежели кондора?

Щелчок предохранителя, плавное нажатие на спусковой крючок, и все эти вопросы потеряли бы свою актуальность. Каким стал бы мир? Одно нажатие, одна пуля, и выжившим жертвам Дюпре не пришлось бы скитаться по Земле в поисках правосудия.

«Просто сделай это, оставь раздумья на потом», — сказал себе Клет.

Он увидел, как на кухню вошел Пьер Дюпре в компании женщины, которая стояла позади него — ее черты лица были скрыты за ножами, сковородками и кастрюлями, свисавшими с металлической направляющей над толстой доской для разделки мяса. Пьер был одет в слаксы и белоснежную рубашку, а на женщине была багровая юбка и ремень золотого цвета. Клет подумал, что, вероятно, они отправляются в поездку, иначе они не поднялись бы так рано. Он не видел лица женщины и не мог разобрать даже цвета ее волос, и задумался, кто же это мог быть.

Персел вдруг понял, что уделил этой сцене и людям на кухне слишком много внимания. Краем глаза он заметил очертания мужской фигуры у беседки с левой стороны заднего двора. Клет поменял позицию в лодке и посмотрел на беседку и тени во дворе через оптический прицел, но мужчина, стоявший на газоне мгновение назад, испарился. С севера донесся резкий порыв ветра, накрывший траву сорта «Святой Августин» покрывалом из павшей листвы. Среди теней, раскачивающихся взад и вперед во дворе, одна стояла непоколебимо. Человек зажег сигарету, и огонь на мгновение осветил лицо.

По горбинке на носу, напомаженным волосам и отсутствию волос вокруг ушей Клет безошибочно определил в нем одного из мужчин, которых он видел в Лафайетте с Ламонтом Вулси и британским нефтяником Хьюбером Доннели.

Глаза Клета начинали гореть во влажном воздухе. Он опустил винтовку и вытер их рукавом, затем вновь поднял оптический прицел и оглядел территорию вокруг беседки. Мужчина с горбинкой на носу исчез. Куда? Клет видел весь двор, выполненный в виде террасы с тремя уровнями, на каждом из которых располагался свой сад. Беседка и ее решетчатая конструкция хорошо просматривались на фоне дома, подсвеченного лунным светом. Получалось, что за три-четыре секунды дозорный Дюпре либо зашел в дом, либо вышел на тростниковое поле, причем ни то, ни другое не представлялось возможным.

Клет перевел оптический прицел обратно на кухню. Пьер Дюпре сидел рядом со своим дедом и обмакивал посыпанный сахарной пудрой бейне в чашку кофе, заткнув салфетку за воротник. Женщины видно не было. Мгновение спустя Клет понял, что она вышла через застекленные двери на воздух и стояла на веранде за завесой из свисавших ветвей черного дуба. Свет из кухни падал на ее спину, бедра и икры, но так и не осветил лица. На мгновение она обернулась, и Клет заметил ее руки и широкий ламинированный золотой пояс, а также тарелку и вилку в ее руках. Туман, пришедший с канала, крадучись плыл между деревьев и мягко обнял ее, словно хотел ей подарить удовольствие покоя и наслаждения тихим осенним вечером.

Вниз по течению он услышал звуки закрывающегося разводного моста, за которыми последовал натужный шум буксира, толкавшего огромную баржу против приливного течения, взрезая водную поверхность винтом. Незнакомка вышла на двор, наблюдая из тумана за буксиром и баржей, проплывавшими за изгородью из стволов деревьев. Ассоциировалось ли в ее мозгу судно с побегом? Быть может, все это напомнило ей о мире рабочего класса, который она поменяла на образ жизни, предоставленный ей семьей Дюпре? Быть может, она тосковала о другом мире, и ей казалось, что он был проще и лучше того, где она жила? Была ли это Ти Джоли Мелтон? Или Варина Лебуф? Или кто-то еще?

Клет не мог знать ответы на эти вопросы, по крайней мере, не в эту ночь. Женщина вернулась в дом, закрыв за собой застекленные двери, и исчезла в комнате за кухней.

Персел поднял якорь и отправил лодку в дрейф к югу от особняка Дюпре. Там он завел двигатель и направился вверх по течению по направлению к Новой Иберии, не включая огней и придерживаясь дальнего края канала так, чтобы его не было видно из дома Дюпре.

Он обогнул косу и направил лодку к самому дальнему концу участка Дюпре, затем заглушил двигатель и поднял его из воды. Лодка мягко приземлилась днищем на грязь между двумя кипарисами, Персел ступил в воду на мелководье и вытянул лодку на берег, насколько смог. Сквозь деревья он видел свет на кухне Дюпре и фонарь на веранде, который кто-то недавно зажег. Он достал пятигаллоновые канистры с бензином из лодки, поставил их на глину, затем вооружился саперной лопатой и выкопал яму в грязи на самом краю; зарослей ощетинившейся шипами дикой черники. Обернув канистры и сигнальные факелы брезентом, он опустил их в яму и присыпал землей, насквозь вымокнув от пота и тяжело дыша. Он плюнул себе на ладонь, взглянул на нее и вытер ладонь о брюки, пытаясь не думать о розовых разводах в слюне.

Клет уставился на дом сквозь темноту, чувствуя, что его голова легка, словно гелиевый шарик.

— Завтра ли, послезавтра ли, через неделю или через месяц, но я достану вас, — прошептал он.

С кем он говорил? С Дюпре и нанятыми ими уголовниками? Или с людьми, которые, вероятно, попытаются убить Гретхен? Нет, настоящий враг Клета шагал с ним бок о бок гораздо дольше. Впервые он увидел его, когда лежал в батальонном лазарете на плоскогорье Тэйнгуен, страдая от обезвоживания из-за кровезаменителя, с лицом, побелевшим от контузии, с шеей, стянутой обручем из грязи, и в промокшей от мочи форме. Санитар большим пальцем закрыл ему разорванную артерию, и свет внезапно вернулся в глаза Клета, воздух встрепенулся в легких, такой прохладный, словно дуновение ветерка над поверхностью горного озера. Именно тогда он впервые увидел фигуру в плаще и капюшоне, с белым лицом, тонкими губами и провалившимися щеками. Фигура криво улыбнулась, наклонилась над ним и прижала рот к уху Клета, как будто в палатке больше никого не было. От ее дыхания веяло ночным мраком, мхом могильных плит и болотной тиной леса под покровом черных ветвей, никогда не пропускавших свет. «Я могу подождать, — прошептала фигура в капюшоне, — но куда бы ты ни шел, ты принадлежишь мне».

Глава 28

Если вам доводилось знавать очень богатых людей, а под очень богатыми я подразумеваю тех, кому принадлежат несколько домов, скорее напоминающих дворцы, и кто имеет столько денег, сколько среднестатистическому люду даже представить себе сложно, вы, вероятно, чувствовали себя после общения с ними так, словно вас каким-то образом уничижили, принизили и обесценили. Похоже на слишком тесные отношения с представителями театрального бомонда, проповедниками или политиками, которые убедили нас в том, что их предназначение — это увести нас подальше от самих себя.

Если же вы проведете с очень богатыми людьми много времени, то быстро поймете, что, несмотря на свои деньги, многие из них скучны и неостроумны. Их вкусы зачастую поверхностны, а интересы пусты и сконцентрированы только на себе, любимых. Большинству из них не нравятся кинофильмы, они не читают содержательных книг и не проявляют никакого интереса к тому, что не имеет прямого влияния на их жизнь. Их разговоры прозаичны и сводятся к мелочам повседневного существования. Люди же, которые обслуживают их столики в ресторанах, полируют и водят их машины, ухаживают за их газонами и садами, не представляют собой ничего больше, нежели абстракции без фамилий или историй, заслуживающих их драгоценного внимания. Труд, пот и страдания масс для них — это барахло невежественного мрака старых дней, которым место в книгах Чарльза Диккенса и которые не имеют ничего общего с современной эрой. В мире очень богатых людей тупость, быть может, и не достигает уровня добродетели, но уж точно зачастую является нормой.

Но самое удивительное во многих из тех, кто обладает огромными состояниями, заключается в их базовом допущении, на фундаменте которого они строят свои жизни: они искренне верят в то, что другие люди обладают той же ненасытной жаждой денег, что и они, и что другие люди сделают все, лишь бы до них добраться. В их культуре понятия манер, морали и денег не отличить друг от друга. Мраморные полы и витые лестницы домов, принадлежащих богатым, как и массивные люстры, освещающие их коридоры, редко имеют что-либо общее с физическим комфортом. Подобные предметы для них — словно иконы, словно исполнение некоего обета, рано или поздно превращающиеся в подношение божеству, с которым они сами себя отождествляют.

Британского нефтяного предпринимателя Хьюбера Доннели можно было бы назвать эмиссаром богатеев, хотя при этом его и нельзя было бы назвать лицемером. В девять утра в четверг он лично явился ко мне в офис. Если он и преступал закон, а я так полагаю, что преступал, то храбрости ему было не занимать. Он пришел один, без адвоката, в логово дракона, и выложил все начистоту.

— Я хочу, чтобы вы и мистер Персел работали на нас, — сказал он, — вам придется ездить в командировки, но летать вы будете первым классом или на частных самолетах, останавливаться будете только в лучших отелях. Вот начальное предложение.

Он положил листок бумаги на мой ежедневник на столе. На бумажке было написано: 215000.

— Это на испытательный срок, — добавил Доннели, — через шесть месяцев вас ждет значительная прибавка.

— Это большие деньги, — заметил я.

— Вы их заработаете.

— На моем месте только дурак откажется от такой возможности.

— Обговорите это со своей семьей. Вас никто не торопит.

Он был одет в темно-синий костюм и рубашку оловянного цвета. Прическа была безупречной. Но я не мог оторвать глаз от проваленных щек и кожи, висевшей под его челюстью.

— Ведь вы уже знаете, что впустую теряете время, правда? — спросил я.

— Вероятно.

— И все же вы пришли.

— Приходится ходить здесь и там и выполнять свои небольшие обязанности. Думаю, вы знаете, о чем я говорю.

— Давно общались с Ламонтом Вулси?

— Между нами нет дружеских отношений.

— Я слышал, кто-то ему здорово надавал.

— Вулси умеет провоцировать людей.

— Когда-нибудь слышали о парне по имени Озон Эдди Мутон?

— Нет, кажется, нет.

— В округе Святого Бернарда в багажнике сожженной машины недавно были обнаружены два тела. Я слышал, жар был такой, что у них даже зубы расплавились.

Я наблюдал за его глазами, но он даже не моргнул. В них сквозило почти что вечное просветление. Они были свободны от вины, беспокойства и каких-либо чаяний. Они напомнили мне голубую воду в солнечный день или же глаза странствующих проповедников, утверждающих, что пережили перерождение.

— Если бы вы работали на нас, подобные вещи вас бы не беспокоили, — произнес он. — А почему бы не попробовать? Вы производите впечатление человека с классическим образованием. Как солдату, вам доводилось ходить по стопам британцев и французов, и вы знаете, как все выйдет в конце концов. Неужели вы хотите всегда охотиться за объедками со столов богатеев? Вам действительно нравится быть частью системы, которая взращивает среди своего народа пороки, такие как азартные игры, и утихомиривает бедноту хлебом и зрелищами?

— Парни, погибшие на той буровой вышке, однажды найдут вас, мистер Доннели.

— Когда у нас кончаются аргументы, мы прибегаем к библейским проповедям?

— Думаю, вам больше повезет с каким-нибудь мертвецом, чем со мной. Мертвецы ходят, где хотят. Они садятся на край вашей кровати по ночам и стоят позади вас в зеркале. Если они нашли вас, они никогда не успокоятся. И знаете, что в них самое плохое?

Доннели улыбнулся и не ответил.

— Когда придет ваше время, они будут вас сопровождать, и, поверьте, они вряд ли отведут вас в хорошее место. Мертвецам не свойственно милосердие.

И вдруг он сделал что-то, чего я никак от него не ожидал. Доннели наклонился надо мной, облокотившись локтями о мой стол.

— А ведь когда-то я тоже был как вы, пытался навязать свою мораль всему миру. Я побывал и в Судане, и в Ливии, и в Таджикистане, в Руанде и Конго. Я не мог смотреть, как крестьян по голову закапывают в землю, а потом сносят им эти головы грейдерами, как женщинам на обочине вспарывают животы мачете. Но я научился, как с этим жить, как, я уверен, научились и вы, и мистер Персел. Не смывайте свои грехи за чужой счет, мистер. Это безвкусно и дешево, это недостойно солдата и знающего человека.

— Мне с Клетом Перселом нечего вам дать.

— Детектив Робишо, перейдя не тот Рубикон, оказываешься в суровой и непредсказуемой среде. Это не та страна, где можно надеяться на доброту незнакомцев или тех, кто кажутся вам друзьями. Понимаете, к чему я клоню?

— Абсолютно нет, — ответил я.

— Очень жаль. Я думал, что вы более восприимчивый человек. Всего хорошего, — заключил он.

Гретхен Хоровитц не слишком-то удавались эмоции, требовавшие доверия или послабления ее оборонительной системы. Ее программа всегда была проста: первое, никогда не давай другим возможности причинить тебе боль; второе, если люди не понимают твоих предупредительных знаков, научи их сожалеть о своих поступках; и, третье, не позволяй мужчине забраться тебе в голову с тем, чтобы затем залезть под юбку.

Разговор же с самой собой о Пьере Дюпре поднял на поверхность проблемы, с которыми она ранее никогда не сталкивалась. Чем больше она о нем думала, тем большей силой и властью она его наделяла. Чем больше она старалась вытолкнуть его из своих мыслей, тем больше уверенности в себе она теряла. С шестнадцатилетнего возраста Гретхен Хоровитц никогда не убегала от проблем. Она могла бы сказать, что и не боялась, или, по крайней мере, никогда не позволяла страху помешать ей делать то, что она делала. До этого момента. Она, очевидно, теряла контроль, хотя была уверена, что этого с ней больше никогда не приключится. Она чувствовала слабость, волнение и стыд, чувствовала себя нечистой и старалась не смотреть на себя в зеркало. Может, в глубине души она всегда мечтала оказаться в руках большого, сильного и привлекательного мужчины, богатого, образованного и хорошо одевающегося? В данном случае разговор шел о мужчине, который чуть не сломал ей пальцы, сжав их в своей ладони. Быть может, внутри нее жил другой человек, кто-то, чья самооценка была настолько низкой, что ее привлекал тот, кто причинил ей боль?

Гретхен почувствовала, как зарделись ее щеки и глаза подернулись поволокой.

Ну что может быть плохого в том, чтобы его выслушать? Ведь друзей нужно держать поближе к себе, а врагов еще ближе, верно?

«Выкинь из головы эти мысли, — приказала она себе, — Пьер Дюпре хочет затащить тебя в постель.

Я не позволю этому произойти.

Кого ты пытаешься надурить, девочка?

Он сделал доброе дело для мальчишки-инвалида. Я же этого не придумываю. Он никак не мог знать, что я увижу, как он ведет мальчонку в церковь.

Он лжец. Он наверняка установил за тобой наблюдение. Расскажи об этом кому-нибудь, не действуй в одиночку. Ты готова продать за бесценок все, во что ты верила».

Гретхен отправилась в ванную, умылась и села на табуретку, ее голова кружилась. Она и не помнила, когда чувствовала себя такой разбитой в последний раз.

Пьер Дюпре не был ее единственной проблемой, и она это знала. Человек по имени Марко дал ей десять дней на то, чтобы убить Клета Персела и Дэйва, и Алафер Робишо. Мать Гретхен уже не была заложницей, но это никак не повлияет на предъявленные условия. Либо она выполнит заказ, либо убьют ее, вместе с Клетом, его лучшим другом Дэйвом и Алафер. Ее враги знают, где она находится, она же не имеет представления о том, где находятся они, как Клет ее и предупреждал. Ну почему все это происходит именно сейчас, когда она подумывает о том, чтобы начать новую жизнь и попытаться сделать карьеру в кино?

Размышления Гретхен прервал вид Пьера Дюпре, припарковавшегося на ее подъездной аллее и начавшего копошиться в бумажном пакете на переднем сиденье своего внедорожника. Почему же все, связанное с ним, вдруг превратилось в тайну? Даже его приезд в коттедж казался нереальным, частью сна, который словно из мира грез проник в настоящий мир. Листва кружила над «Хаммером», а солнечный свет, падавший на затемненные окна машины, отражался от поверхности стекла желтым шариком, покачивающимся на темной поверхности воды. Она слышала, как потрескивает, остывая, двигатель и как на соседнем газоне, плюясь и фыркая, оживает поливная система.

Дюпре наклонился, достал букет разноцветных роз и открыл дверь автомобиля. Он направился к крыльцу, настолько высокий, что почти заслонил своей фигурой все деревья, небо и церковь по ту сторону улицы. Хотя не было еще и двух часов пополудни, темная щетина уже была заметна на его щеках, словно в последний раз он брился еще до заката, на лоб свисала прядь черных волос. На его подбородке виднелась мужественная ямочка, а в углу рта небольшой шрам, словно он хотел улыбнуться, но не желал казаться слишком самоуверенным. В левой руке он нес коробку, завернутую в золотую фольгу и перевязанную красной фетровой лентой.

— Я возвращался из аэропорта в Лафайетт и решил сделать вам маленький подарок, — сказал он вместо приветствия.

Гретхен репетировала ответ, но так и не смогла вспомнить, какой.

— Мисс Гретхен, я не виню вас, за подозрительность в свой адрес, — мягко продолжил Пьер Дюпре, — я просто хотел завезти вам вот это. Если хотите, отдайте кому-то еще. Просто небольшой жест с моей стороны.

— Заходи.

Неужели она действительно это сказала?

— Спасибо, — ответил Пьер, входя внутрь, — у вас здесь очень мило. Выглядит очень комфортно и умиротворяюще. Надеюсь, я не побеспокоил вас.

— Да, ничего. Я имею в виду, место ничего. Я его арендую. Вместе с мебелью.

— Может, я поставлю цветы в воду? — спросил он. Он смотрел внутрь коттеджа, но стоял так близко, что она чувствовала жар, который, казалось, исходил от его кожи. — Мисс Хоровитц?

— Может что?

— Цветы. В воду. Они хорошо будут смотреться на обеденном столе, не думаете? Знаете ли, будет такой всплеск цвета. Вот здесь. Вы любите темный шоколад? Вы же не на диете?

Гретхен не поспевала за его словами. Ее лицо горело, уши закладывало, словно она находилась на большой глубине с пустыми баллонами воздуха и давление начинало что-то ломать в ее голове.

— В шкафу есть стеклянный кувшин, — выдавила она.

Пьер пересек столовую и начал наполнять кувшин водой у раковины, стоя широченной спиной к Гретхен.

— Сегодня рано утром я слетал частным рейсом в Галвестон и разорвал свои деловые отношения с компанией, с которой мне никогда не нужно было связываться, — сообщил он. — Я также решил некоторые финансовые дела с бывшей женой. Я возвращаюсь к написанию картин и собираюсь посвятить этому все свое время. От своего рекламного бизнеса я тоже избавляюсь.

Дюпре повернулся, вытирая руки о бумажное полотенце. Он скомкал его в шарик и рассеянно положил за собой на раковину. Затем снова взял его в руки и начал искать мусорное ведро.

— Под раковиной, — подсказала Гретхен.

— Вы собираетесь на музыкальное ревю в Новой Иберии на этих выходных?

— Я снимаю о нем документальный фильм.

— Просто прекрасно. Моя бывшая жена спонсирует одну из музыкальных групп, какой-то западный свинг, — Пьер продолжал смотреть ей прямо в лицо, не отводя глаз. — Вам не слишком-то нравится моя бывшая жена, не так ли?

— Она наговорила мне всяких гадостей.

— И что вы сделали?

— Ничего.

— Что-то на вас непохоже.

— Мне не пришлось. Алафер Робишо съездила ей по морде. Твоя бывшая жена редкостная сука.

— Боже мой, мисс Гретхен.

— Я не люблю, когда меня называют «мисс».

— Варина тоже ненавидит это слово.

— Рада за нее. При этом она остается подзаборной сукой. Ты что, решил, что дышать вовсе не обязательно?

— Нет, почему вы так думаете?

— У тебя лицо покраснело. Мужики так делают, когда пытаются казаться невинными и застенчивыми.

— Я вырос здесь. Большинство местных дам не пользуются такими выражениями.

— Говоришь, они выше меня?

— Нет-нет, наоборот. Я восхищаюсь вами.

— Да ну?

— Вы знаете, как нагнать на человека страх божий. Плюс к этому, вы прекрасны.

— Прекрасна?

— Позвольте говорить начистоту. Отбросим недомолвки. Вы экстраординарная женщина, такая, с какой хотел бы находиться любой мужчина. Вы излучаете силу и одновременно женственность, а это встречается крайне редко. Меня тянет к вам.

— М-да, это действительно начистоту, — ответила Гретхен. Она почувствовала, как кровь поднимается у нее внутри, как набухает грудь. — И что же ты знаешь обо мне?

— Я не понимаю.

— Мое прошлое. Как ты думаешь, кто я такая? Чем я зарабатываю себе на жизнь?

Дюпре покачал головой.

— Не знаешь? — спросила она.

— Мне все равно, чем вы зарабатываете себе на жизнь.

— У меня антикварный бизнес. Хотя мне приходилось делать и другие вещи.

— Меня не интересует ваше прошлое. Вы такая, какая вы есть. У вас превосходно сложенное тело женщины-воина и глаза маленькой девочки.

— Зачем ты сегодня приехал сюда?

— Чтобы привезти вам эти небольшие подарки.

— Не ври.

— Я здесь, чтобы сделать все, что вы захотите.

Кончиками пальцев он прикоснулся к ее щеке. Гретхен тяжело дышала через нос, чувствуя, как твердеют соски под блузкой. Она взглядом нашла его глаза, ее щеки пылали.

— Позвони мне позже, — прошептала она.

— Я не знаю ваш номер телефона.

— Я сама его только что купила, еще не помню на память. Спросишь в справочной.

— У вас нет мобильного?

— Я его потеряла.

— Вы все еще не доверяете мне. Ну что ж, я не виню вас.

Гретхен провела языком по губам и поняла, что не может отвести взор от его глаз. Щека, к которой он прикоснулся, казалось, была объята пламенем.

— Ты назвал меня жидовкой, когда чуть не сломал мне пальцы.

— Я буду стыдиться этого до конца своей жизни.

— Мне нужно в душ.

— Вы хотите, чтобы я остался? Я не хочу, чтобы вы сделали что-то, о чем потом будете жалеть. Я ухожу, чтобы позволить вам принять решение, пока меня нет рядом.

— Я не говорила, что ты должен уйти.

— Нет, я не хочу быть источником волнения, вины или еще чего-нибудь неприятного. Мне лучше уйти. Прошу простить меня, если я принес вам какие-либо неудобства.

Пьер открыл входную дверь, прошел по веранде, спустился по ступенькам и пересек газон по направлению к «Хаммеру». Тени ветвей колыхались на его волосах и рубашке, а Гретхен почувствовала такую слабость, что ей пришлось опереться на дверной косяк, чтобы не упасть.

— Что стряслось? — спросил Клет. Он сидел во вращающемся кресле в своем кабинете, глаза мутноваты, уголок рта опущен.

— Я чувствую себя весьма глупо, — ответила она, — нет, даже хуже. Я ненавижу себя.

— И с чего бы это?

— Из-за Пьера Дюпре. Он только что был в моем доме, — ответила Гретхен.

Клет не выказал никаких эмоций.

— Хочешь со мной поделиться? — спросил он.

Гретхен говорила минут десять, а Клет молча слушал ее, устремив взгляд в бесконечность. Через окно она видела канал и на дальней его стороне чернокожего мужчину, подстригающего газон перед старым монастырем. Трава уже начала желтеть в преддверии зимы, а цветы на грядках поникли, вероятно, от первых заморозков. Холодная тень монастырских стен беспокоила девушку, хотя она и не могла понять почему.

— Я не понимаю своих чувств, — сказала она, — у меня такое впечатление, как будто что-то умерло внутри меня.

— Почему? Ведь ты не сделала ничего плохого, — ответил Клет.

— Мне понравилось, когда он льстил мне. Я не хотела, чтобы он уходил. Если бы он задержался, я не знаю, что бы произошло. Хотя это неправда. Я бы позволила ему…

— Ты не знаешь, что бы ты сделала, а потому хватит думать об этом, — перебил ее Клет, послушай, твои чувства вполне естественны. Мы хотим верить людям, которые говорят о нас приятные вещи. И мы хотим верить в то, что они хорошие люди.

— Со мной кое-что произошло в парке в Лафайетте. Маленький мальчик чуть не упал в пруд. Его отец должен был присматривать за ним, но заснул. Наверное, я спасла этому мальчишке жизнь. После этого я подвезла семью до их дома. Они бедствуют, с трудом сводят концы с концами. После этого я почувствовала себя по-новому. Что-то в этой семье заставило меня понять, как что-то изменилось в моей душе. Или, может, я чувствую, что изменилась, потому что помогла им? Не знаю.

Клет забросил в рот пластинку жевательной резинки.

— А потом появляется Дюпре, и ты не знаешь, простить его или пристрелить?

— Что-то в этом роде.

— Не верь ему. Он гнилой человек.

— Он говорит, что изменился.

— Сегодня ночью у него дома была женщина.

Гретхен уставилась на отца.

— Откуда ты это знаешь?

— Я наблюдал за ними через кухонное окно в оптический прицел винтовки в четыре утра этим утром. На женщине был золотой пояс. Ее лица я не видел и не знаю, кто она, но она уехала с Дюпре.

— Она провела в доме всю ночь?

— Похоже, что да.

— А что ты там вообще делал?

— Я подумывал о том, чтобы подстрелить старика. Да и Дюпре тоже. Жаль, что не сделал этого.

— Ты не такой.

— Не будь в этом так уверена.

— Клет, может, мне уехать из города?

— А куда ты отправишься?

— Какая разница? Из-за меня у тебя проблемы с твоим лучшим другом. Алафер тоже злится на меня. Если я останусь здесь, рано или поздно меня арестуют. У меня такое ощущение, что моя жизнь испорчена навсегда, и я не вижу выхода.

— Ты беспокоишься из-за смерти Джессе Лебуфа?

Гретхен кивнула.

— Лебуфа застукали, когда он насиловал женщину. Мало того, она помощник шерифа. Тот, кто пристрелил его, скорее всего, спас ей жизнь. Не смотри в окно, смотри на меня. Джессе Лебуф был куском дерьма, и все здесь это знают. Точка.

— Ты думаешь, Пьер врал мне? Все эти вещи, что он говорил…

Гретхен видела, как Клет пытается собраться с мыслями для ответа.

— Ты прекрасная женщина и замечательный человек, — сказал он, — и он не говорил тебе ничего такого, чего не знал бы на его месте любой человек, способный видеть. Не приближайся к этому ублюдку. Если я его увижу, это будет худший день в его жизни.

— Я больше не хочу делать людям больно. И не хочу, чтобы людям было больно из-за меня.

— Гретхен, я подвел тебя. Нет ничего хуже, чем когда девочка растет без отца. Я никогда не прощу себя за то, что позволил этому произойти. Но этот отморозок не наложит на тебя свои лапы.

Она пустым взглядом смотрела в пол.

— Как ты думаешь, чем же все это закончится?

— Парни, стоящие за всем этим, думают, что мы с Дэйвом знаем что-то, чего мы в действительности не знаем. Те же самые люди считают, что ты представляешь для них угрозу. Если все пойдет, как они хотят, мы все превратимся в удобрения.

Персел достал салфетку из коробки, выплюнул в нее жвачку и бросил в корзину.

— У тебя что, десны кровоточат? — спросила Гретхен.

— Да, иногда. Никогда не чистил зубы правильно.

— Что ты скрываешь?

— Да ты хуже, чем Дэйв. Послушай, близнецы Боббси из убойного отдела — это навсегда. А теперь ты одна из нас. Значит и ты тоже навсегда.

— Нет, я не одна из вас. Я убивала за деньги, Клет.

Он наклонился над столом, ткнув в воздух указательным пальцем.

— Ты делала то, что тебе приходилось делать, потому что мужчины издевались и насиловали тебя, когда ты была ребенком. Ты все равно моя маленькая девочка, и я вырву язык любому, кто скажет, что ты не прекрасная молодая женщина. Ты следишь за моими словами? И чтобы я больше не слышал, как ты себя унижаешь. Ты один из лучших людей из всех, кого я знал.

Гретхен почувствовала комок в горле, такой большой, что не смогла его проглотить.

С этого места в моем рассказе я не могу быть полностью уверен в произошедших далее событиях. Ночью в четверг пошел ливень, за которым в Луизиане всегда следует холодный фронт, наступающий с севера со скоростью летящего кулака и украшающий поля сахарного тростника изморосью, а края каналов заковывая в первый несмелый лед. Мальчишкой я всегда ждал этой погоды, ждал, когда отправлюсь с отцом на утиную охоту на остров Пекан, когда мы вместе поднимались из камыша, прижав ружья к плечу, снимая с небосвода крякв и канадских гусей, чьи клинья были словно высечены на облаках до самого горизонта. Но те времена давно миновали, и когда мы с Молли отправились спать около десяти в тот четверг, сны унесли меня в места, которые, казалось, не имели ничего общего с южной Луизианой, лаем ретриверов и звуками гусей, падающих на тонкий лед вокруг нашей засады.

Во сне я видел длинную полоску чистой зеленоватой воды в Драй-Тортугас, розовато-серую массу Форт-Джефферсона на заднем плане, а ниже — коралловый риф в виде подковы, формирующий нечто наподобие чаши, в которой парило облако горячей голубой воды, словно чернила. Риф был покрыт нитями фосфоресцирующих водорослей, за ними виднелись лобстеры, прячущиеся в камнях, и тени рифовых акул, скользящие по белизне песка.

Затем вода вдруг начала отступать от кромки пляжа, окружающего форт, открывая на дне скалистую, крошащуюся породу. Вода неумолимо исчезала, словно кто-то вытащил пробку на дне океана. Лодка, где я стоял, опускалась вместе с уровнем воды, пока не воткнулась килем в морское дно. Я ждал, что увижу покрытые кораллами пушки, заржавевшие торпеды и останки древних кораблей посреди волнистого пейзажа со сглаженными контурами песчаной скульптуры. Я ошибался. Я оказался посреди пустыни и вдалеке видел, как округлость Земли капает с горизонта в темно-синее небо, в котором не было ни облаков, ни птиц. Песок был покрыт вулканическим порошком и большими кусками базальта, разбросанными среди мерцающих луж с ядовито-зеленой жидкостью, напоминающей химические отходы. Я не видел никаких признаков жизни, пропали даже лобстеры и рифовые акулы, хотя я точно знал, что они были у коралловой подковы несколько мгновений назад. Единственным человеческим сооружением, насколько видел глаз, был Форт Джефферсон, место, где Доктор Сэмюэль Мадд был посажен за решетку за ту роль, что он сыграл в удавшемся покушении на президента Линкольна. Флаг, некогда реявший над ним, превратился в выцветшие на солнце полоски красной, белой и синей марли.

Я сел в кровати и с облегчением услышал дождь, бьющий по деревьям и барабанящий по нашей металлической крыше, стекая через водостоки на грядки и во двор. Я надеялся, что дождь затянет на всю ночь, затопит наш участок, забьет канализационные стоки, перельется через тротуары и волнами омоет улицы и склоны у канала, пока дубы, кипарисы и тростник вдоль их берегов не задрожат в мощных потоках воды. Я хотел видеть, как дождь начисто вымоет поверхность земли, как это уже случалось во времена Ноя. Я хотел верить в то, что утром меня будет ждать розовый восход, радуга и одинокая голубка в небе, летящая к кораблю с зеленой веткой в клюве. Я хотел верить в то, что библейские события старых эпох снова могут произойти. Иными словами, я хотел верить в невозможное.

Я был на полпути в туалет, когда зазвонил телефон. Я снял трубку на кухне. Сквозь оконное стекло я видел тяжелые клубы белого тумана на поверхности канала, видел Треножку и Снаггса, прижавшихся друг к другу в конуре.

— Угадайте, кто это, мистер Дэйв, — произнес голос.

— Я не уверен, что снова готов к этому, Ти Джоли, — ответил я.

— Я сделала что-то не так?

— Мы побывали на острове к юго-востоку от Чанделер. Там никого нет.

— Как это? А где я, по-вашему, нахожусь?

— Не имею ни малейшего представления.

— Я вижу пальмы и воду через окно.

— Судя по голосу, ты чем-то накачалась, Ти Джоли, — сказал я.

— Не вините меня. Я не могу не принимать то, что они мне дают.

— Кто они?

— Доктор с медсестрой. Я почти истекла кровью. Вы ничего не слышали от Блу?

— Нет, не слышал. Блу умерла от передозировки. Ее тело заморозили в глыбе льда и выбросили в море к югу от округа Святой Марии. Я видел тело на столе у патологоанатома. Последнее, что она сделала перед смертью, это положила себе в рот записку о том, что ты еще жива. Ты должна прекратить лгать себе, Ти Джоли.

— Блу не употребляет наркотиков. Больше не употребляет. Я видела ее на видео. Она махала мне рукой с лодки. В океане, там, где Калифорния.

— Где Пьер Дюпре?

— Даже не знаю. Я сплю большую часть времени. Я хочу вернуться домой. Я скучаю по Сент-Мартинвиллу.

— Ты должна узнать, где ты находишься, и сказать мне.

— Я же уже говорила. Я вижу стены снаружи, пальмы и волны, бьющие по пляжу.

— Ты в месте, которое напоминает форт? Покрытый штукатуркой?

— Да, сэр.

— Вокруг здания стоит забор с битым стеклом наверху? Часть стены развалилась, и внутри нее видны шлакоблоки?

— Точно! Я здесь!

Я не знал, что сказать.

— Послушай меня. Ты не там, где думаешь. Я был на острове к юго-востоку от Чанделер, но дом был заброшен. Ты должна узнать, где находишься, и перезвонить мне.

— Мне пора. Они не хотят, чтобы я говорила по телефону. Они говорят, мне нельзя волноваться.

— Ты знаешь Алексиса Дюпре?

— Я ничего не говорила про мистера Алексиса.

— Он там?

— Я не могу больше говорить.

— Он что-то с тобой сделал?

— До свидания, мистер Дэйв. Я не буду больше звонить. Всего хорошего. Знаете, однажды вы еще увидите меня по телевизору из Калифорнии. Увидите меня с Блу. Тогда и скажете мне, что я вру.

Я повесил трубку телефона и уставился на аппарат. Я попытался снова прокрутить в мозгу то, что сказала мне Ти Джоли. Не было сомнений в том, что она бредила, накачанная под завязку кокаином или прочей дурью, в тумане химически индуцированной шизофрении. Но в Одном она точно сказала мне правду: вряд ли я еще когда-нибудь услышу ее голос в трубке телефона.

Я ничего не сообщил Молли или Алафер о звонке Ти Джоли. Я никому не рассказал об этом, кроме Клета. Я больше не доверял собственному восприятию и задумывался, не переживаю ли я нервный срыв. С момента моего возвращения в управление коллеги относились ко мне с уважением, но и с некоторой настороженностью или даже боязнью, свойственными людям в общении с пьяницами или теми, чья смертная натура начала проявляться в их глазах. Неприятно так думать о себе. Если вам доводилось бывать в краю смертной тени, вы знаете, о чем это я. Когда стоишь, покачиваясь, у края могилы, когда чувствуешь, что стоит закрыть глаза, и ты потеряешь весь контроль над своей жизнью, что через несколько секунд тебя бросят в черную дыру, из которой нет выхода, на тебя находит озарение о человеческом существовании, которое другие просто не в состоянии понять. Каждый восход становится свечой, которую ты оберегаешь до заката солнца, и любой, пытающийся прикоснуться к ней или задуть ее, подвергает себя смертельному риску. Существует синдром, известный под названием «взгляд на тысячу ярдов». Солдаты приобретают его в местах, которые позже превращаются в мемориальные парки, полные скульптур, зеленых газонов и прямых рядов белых крестов в окружении кленов и орешин. Но никто не задумывается о том, что пасторальный ландшафт на поле брани и убийства вряд ли утешит тех, кто боится за свою судьбу каждый раз, когда закрывает глаза.

Было 7:46 утра пятницы, я сидел за столом в коттедже Клета и наблюдал, как он готовит завтрак на маленькой плите.

— Ти Джоли сказала тебе, что видит пальмы и океанские волны из окна? — переспросил он.

— Она сказала, что видит штукатуреные стены с торчащими из них шлакоблоками в месте обрушения стены. Я упомянул битое стекло на стене и спросил, не похож ли тот дом, где она находится, на форт. Она сказала, что она именно там.

— Дэйв, похоже, это ты рассказал ей детали, а не наоборот.

— Весьма вероятно. Но Ти Джоли сама сказала мне, что смотрит на пальмы и океанские волны, разбивающиеся о берег.

— Что еще она тебе сообщила?

— Она не знает, где Пьер Дюпре. Похоже, она испугалась, когда я упомянул Алексиса Дюпре.

— Этому старикану давно уже пора на тот свет, — буркнул Клет. Ом лопаткой снял со сковороды свиную отбивную и пару яиц и переместил их на тарелку.

— Точно не будешь?

— Знаешь, сколько жира в этой твоей готовке?

— Именно поэтому у меня никогда не было проблем с артритом. Жир в пище смазывает суставы и хрящи. Ни у кого в моей семье никогда не было артрита.

— Это потому, что они до него попросту не доживали, — ответил я.

Персел сел напротив меня, налил мне чашку кофе и принялся завтракать, макая тост, густо смазанный сливочным маслом, в яичный желток. Он сказал, не поднимая глаз:

— А ты уверен, что тебе это не приснилось?

— Нет, не уверен. Я вообще в последнее время ни в чем не уверен, — ответил я.

— После той перестрелки на канале мне начали сниться всякие сны и мерещиться голоса, — сказал он. — Иногда, когда я не сплю, я вижу вещи, которых не существует.

— Например? — спросил я.

— После того как я отмудохал Ламонта Вулси, я потащил свою задницу вниз по Сент-Чарльз и увидел трамвай, едущий прямо на меня. И форма у парня в кабине не была похожа ни на одну из тех, что им дают в управлении транспорта, по крайней мере, я таких не видывал. Понимаешь, о чем это я?

— Нет, ответил я.

— У парня лицо было как у мертвеца. Я вырос в этих местах. Трамвай стоил десять центов, когда я был ребенком. Я обожал ездить на нем в центр и пересаживаться на Елисейских Полях, а иногда попадал и в тот парк развлечений на озере. Я никогда не боялся трамваев.

— Это ничего не значит, — возразил я. — Ты отдубасил Вулси потому, что он выбрал объектом своих сексуальных прихотей девчонку-вьетнамку. А она, в свою очередь, напомнила тебе о девушке-евразийке во Вьетнаме и о том, что с ней сделали вьетконговцы за то, что она влюбилась в американского пехотинца. Ты опять винишь себя в том, в чем нет твоей вины.

— Почему ты вечно паришь мне мозги насчет моего здоровья?

— Да я вроде не об этом.

— Ты меня убиваешь, дружище.

— Где Гретхен?

— Я не знаю. Но если я увижу Пьера Дюпре рядом с ней, я закатаю его под обои.

— А ты знаешь, что у тебя на ковре лежат женские трусики?

— Да ну? — удивился он. Его рот был наполнен мясом, яйцами и хлебом, и, казалось, вот-вот порвется по швам.

— Хочешь сегодня пойти со мной и Джули Ардуан на ревю 40-х? Вечеринка обещает быть незабываемой.

Глава 29

По расписанию представление должно было начаться в здании Фестиваля сахарного тростника в городском парке в восемь часов вечера в пятницу. В этом же здании в 1956 году я слушал выступление Гарри Джеймса с Бадди Ричем на ударных, Вилли Смитом на саксофоне и аранжировщиком Дюка Эллингтона Хуаном Тизолом на тромбоне. Вся группа была одета в летние фраки, а у Джеймса в петлице торчала красная гвоздика. Для нас, жителей нашего провинциального каджунского мира на берегах Байю-Тек, люди, играющие на горне и духовых инструментах, были волшебными созданиями, спустившимися с небес. Их черные брюки имели острые, как бритва, стрелки, их начищенные парадные туфли блестели, а тромбоны и корнеты светились, словно жидкое золото. Певица исполняла песню Элвиса Пресли Heartbreak hotel, аранжированную в стиле «свинг», затем оркестр без предупреждения перешел на «One o’clock jump». Помню, мы два часа танцевали в «Савойе», «Трианоне» и «Голливуд Палладиуме», волшебные звуки трубы Джеймса поднимались в звездное небо, барабаны Бадди Рича грохотали на заднем плане, а саксофоны словно играли свою, параллельную, мелодию, похожую на океанскую волну, вздымавшуюся на краешке пляжа. И все это нарастало, превращаясь в крещендо звука и ритма, обладающее почти сексуальной энергией, и оставляло нас жаждущими влаги и переполненными желанием, которое мы не могли объяснить.

С тех пор прошло уже более полувека, для нас настало время зимнего солнцестояния и возрождения Сатурналий, и, не став мудрее наших предков, мы все так же боялись своей смертной природы и наступления ночи. Черные дубы в парке были закутаны в паутину мерцающих гирлянд, здание Фестиваля обвешано венками и толстыми красными лентами, завязанными в огромные банты, а семьи, которых не смутил холод, жарили барбекю в местах для пикников, над которыми плотным туманом висел голубой дым жарящегося мяса. Над раскидистыми дубами разверзлось черное небо, покрытое россыпью звезд. Сложно было придумать ночь прекраснее, чем эта.

Мы с Алафер и Молли припарковались у пруда с утками и влились в толпу на входе в здание.

— А вот и Гретхен Хоровитц, — заметила Алафер.

— Притворись, что не видишь ее, — сказал я.

— Так себя ведут только дешевки, — возразила Алафер.

— Оставь ее, — сказал я, беря дочь под руку.

— Дэйв, ты не имеешь права говорить мне, что делать, а чего не делать.

— Да прекратите вы оба! — вмешалась Молли. Она посмотрела сквозь толпу на тюнингованный пикап Гретхен, стоящий на площадке позади здания.

— Чем она, кстати, там занята?

— Разгружает свое кинематографическое оборудование. Она снимает документальный фильм, — ответила Алафер, — я собиралась ей помочь.

— Думаешь, у нее есть талант? — спросила Молли.

— Я думаю, что она человек искусства. Она любит его. Чего у нее нет, так это друзей, готовых помочь, — ответила Алафер.

— Ты меня имеешь в виду? — возмутился я.

— Нет, я говорю о себе. Я дала ей понять, что могу помочь ей с документалкой. Но в итоге сообщила, что слишком занята своим новым романом. Она здорово разозлилась.

— На тебя? — спросил я, наблюдая, как Гретхен достает микрофонную удочку из пикапа.

— Конечно.

— Увидимся внутри, — сказал я.

— Стой, — попросила Алафер. В этот раз она схватила меня за руку.

— Гретхен надо бы подумать о переезде. Я думаю, в это время года в Южной Калифорнии очень хорошо, — сказал я.

— Дэйв, если ты сделаешь это, я съеду из дома, — предупредила меня Алафер.

— Клет — мой лучший друг, — ответил я, — но он должен увезти Гретхен Хоровитц из Новой Иберии. И она должна понять, что члены нашей семьи не имеют ответов на ее проблемы, связанные с убийствами людей.

— Давай-ка потише, — попросила нас Молли.

— А вот и Пьер Дюпре, — заметила Алафер.

Он двигался сквозь толпу в направлении пикапа Гретхен, одетый в полосатый костюм с рубашкой в стиле «вестерн» и ковбойские сапоги с узкими носами. Позади, сквозь деревья, я видел, как Клет Персел паркует свой багровый кабриолет у площадки для пикников. Он вышел из машины в компании Джулии Ардуан, и они направились к зданию.

— Клет знает, что Пьер строит глазки Гретхен? — спросила Алафер.

— Да.

— И что он планирует делать?

— Закатать Пьера Дюпре под обои. Хотя, может, это просто метафора? — ответил я.

— Я пойду туда, — сказала Алафер.

— Зачем?

— Пьер — это зло. Гретхен в своей голове бьется в битве под названием «прощение», а этот лживый кусок дерьма пытается воспользоваться этим.

— Оставайся с Молли, Альф. Я прошу тебя, я не пытаюсь приказывать, — попросил я, — пожалуйста, доверься мне хоть раз.

— Ты говорил, что не будешь больше меня так называть.

— Не слишком-то мне удается сдерживать некоторые обещания.

Дочь изучала мое лицо, и я знал, что она думает вовсе не о глупых прозвищах.

— У меня плохое предчувствие, Дэйв.

— Ты о чем?

— Обо всем этом, — ответила Алафер.

Поначалу Гретхен пыталась игнорировать его, делать вид, что его присутствие или отсутствие совсем ее не касается. Но даже когда она нырнула обратно в кабину пикапа, чтобы достать стабилизатор изображения, тень Пьера словно висела над ней, блокируя блики здания, вторгаясь в ее мысли, уменьшая и уничижая ее, как будто он знал каждую слабую точку ее тела и души.

— Я надеялся встретить тебя здесь, — сказал Пьер Дюпре.

— Разве я не говорила, что приеду? — ответила она.

— Говорила. Это твое оборудование?

— А на что это похоже?

— Не забывай, что кино — не моя страсть. — Пьер улыбался, его воротник был расстегнут, обнажая черную поросль на его груди.

— Но фильмы же ты смотришь? — спросила Гретхен.

— Иногда.

— Смотрел «Патруль Джонсона»? Это фильм про американский патруль во Вьетнаме, снятый французами. Это один из лучших документальных фильмов, что мне доводилось видеть. Он напомнил мне работы Роберта Капы.

— Кого?

— Он был одним из величайших военных фотографов.

— Я никогда особенно не тянулся к кинофильмам или фотографии. Я художник.

— Тебе не нравятся кинофильмы?

Дюпре широко улыбнулся и пожал плечами.

— Посиди со мной.

— Я работаю.

— Может, выпьем после этого?

— Пьер, я не думаю, что это хорошая идея.

— Дай мне шанс реабилитироваться.

Гретхен начала устанавливать подвесную систему на стабилизатор, избегая глаз собеседника и словно не замечая, как он намеренно блокировал свет от здания, словно черный плащ, пытающийся обвиться вокруг нее. Вдруг она заметила, что Пьер уже не смотрит на нее.

— А вот и твой работодатель, — сообщил он.

— Пардон?

— Мистер Персел. Вон там, заходит в здание. Он с Джули Ардуан, — Дюпре шумно втянул воздух через передние зубы.

— И что означает этот звук?

Он попытался улыбнуться, как джентльмен, не желающий показаться недобрым.

— Извини, я не слишком хорошо умею читать по лицам, сказала Гретхен.

Он выдохнул.

— Мне кажется, что мистер Персел не очень хорошо разбирается в людях.

— Я не понимаю, что ты пытаешься сказать.

— Джули Ардуан пилот. Она в свое время работала на мою бывшую и ее отца, Джессе Лебуфа. На ум приходит фраза «чтобы радар не засек».

— Она нечиста на руку?

— Из-за ошибок, которые я сам совершил в своей жизни, у меня нет морального права спекулировать именем других людей. Но при этом я знал мужа Джули двадцать лет. Он был хорошим мужиком, готовым всегда помочь другу. Но его мозги нашли размазанными по потолку дома Джули. Патологоанатом определил, что это было самоубийство. Но я сомневаюсь, что все было именно так. Я думаю, что твой работодатель шагает прямиком в расставленную для него паутину.

— Какую работу эта женщина делала для Варины Лебуф? И не пытайся надуть меня, Пьер.

— Они возили кокаин из Панамы. С оружием тоже какие-то дела были. Но я не хочу больше об этом говорить. Я изменил свою жизнь, и проступки других людей меня не касаются. Но я думаю, что твоему другу скоро причинят боль. Я буду внутри. Скажешь, если захочешь выпить по бокальчику после всего этого.

Пьер Дюпре ушел, цокая ковбойскими сапогами по бетонной танцевальной площадке. Его плащ развевался на ветру, шея, блестящая от лосьона, грациозно изгибалась, спустя мгновение его красивое лицо растворилось в дыму. И Гретхен показалось, что ей в голову залетел целый рой гудящих пчел.

Гретхен смотрела вслед Пьеру Дюпре, когда я подошел к ней сзади.

— Как вы поживаете? — спросил я.

— Как я? — переспросила она. — Да замечательно. Было еще две секунды назад.

— Да, думаю, ваш намек я понял. Я хочу, чтобы вы кое-что поняли, мисс Гретхен. Помимо Клета Персела, вряд ли в этом мире есть человек, поддерживающий вас больше, чем моя дочь. Она верит в то, что у вас большой талант, и считает вас достойным и хорошим человеком. Если она вам сегодня не помогает, то это не потому, что она не хочет. Она действительно собиралась работать над своим романом, но мы с женой настояли, чтобы она поехала с нами.

— А с чего вам это мне объяснять? Думаете, я причиню ей боль?

— Нет, совсем не думаю.

— Вы плохой лжец.

— Я был бы признателен, если бы вы не говорили со мной в таком тоне.

— Да отвали ты.

Я посмотрел на толпу, в которой уже не мог разглядеть Алафер и Молли.

— Вы владеете боевыми искусствами? — спросил я.

— С чего это ты спрашиваешь?

— Просто интересно. В наше время это вроде как часть таинственного образа. Женщина-киллер, оставляющая за собой след из разорванных тел на разных континентах, кто знает, чего еще ждать.

— Зачем мне пинать кого-то в пах, когда я могу всадить ему пулю между глаз?

— М-да, весьма логично.

— Это вообще-то шутка была, — сказала Гретхен. — Я не нравлюсь вам, мистер Робишо. Я вижу это в ваших глазах, слышу в вашем голосе. Вы думаете, что я змея в саду. Но вы не правы.

— Неужто?

— Это место прошило задолго до того, как я сюда попала, — ответила она, повесила оборудование на плечо и вошла в здание.

Первым музыкантом, появившимся на сцене, был не имитатор певцов 40-х годов, а легенда Луизианы 50-х по имени Дикси Ли Пьюг. Он вырос в какой-то богом забытой дыре на Миссисипи и в возрасте семнадцати лет устроился пианистом в бордель по другую сторону реки в местечке под названием «Натчез под Холмом». Заметьте, что я не сказал, что Дикси Ли родился в какой-то богом забытой дыре: он вылетел из утробы своей матери, словно ракета, и с тех пор летает и бьется рикошетом обо все бетонные и металлические поверхности западного мира.

В свое время врачи вырезали ему более половины желудка. Реабилитационные центры ему не только не помогли, более того, его выкинули из центра Бетти Форд в первый же день программы. Он говаривал, что мечта всей его жизни — дожить до 150 лет и умереть судом Линча за изнасилование. Но никакая из его выходок не сравнится с той ночью, когда он впервые выступал в «Парамаунт Театр» в Бруклине. Ведущим вечера был Алан Фрид. Дикси Ли свято верил, что именно он будет закрывать шоу, но Фрид посчитал, что эта честь должна была достаться знаменитому чернокожему рокеру, который навсегда изменил этот жанр и вписал свое имя в его историю. Дикси Ли сказали, что в следующий раз он обязательно выступит с заключительным номером, ну а эта ночь принадлежала более пожилому музыканту. Итак, он занял свое место перед пианино и запел свою «фирменную» песню, то избивая, то поглаживая клавиши и крича в микрофон — эта его манера выступления сделала его знаменитым. Посреди песни он поднялся на ноги, достал из пиджака банку керосина и облил им инструмент. Когда он бросил на пианино горящую спичку, пламя просто взорвалось красно-желтым конусом, едва не обуглив ему лицо, затем перетекло на клавиши и, далее, по ножкам пианино, на сцену. Дикси Ли же оставался невозмутим. Он наклонился в огонь и доиграл композицию до конца, не обращая внимания на горящие манжеты, опаленные волосы и потоки воды, разбрызгиваемые противопожарной системой по всему театру.

Молодежь в зале просто сошла с ума, требуя продолжения. Полицейский обдал Дикси Ли из огнетушителя, и то только после окончания песни. Когда Дикси Ли сошел со сцены в дымящейся одежде, с пеной из огнетушителя, стекавшей по обожженному лицу, он повернулся к чернокожему рокеру и сказал: «А тебе слабо так, сука?»

— Вы с ним, кажется, жили в одной комнате в колледже, да? — спросила Алафер.

Мы сидели на заднем ряду, и вдали перед собой, у края сцены, я видел Гретхен Хоровитц, фокусирующую свою камеру на Дикси Ли.

— В 1956 году, — сказал я, — прямо перед тем, как его показали в «Шоу Стива Аллена».

— Ты не говорил об этом Гретхен? — спросила она.

— Нет, а с чего бы это?

— Она наверняка хотела бы взять у него интервью.

— Она опасна, Алафер. И это факт, а не просто мое мнение.

— Где-то глубоко внутри она все еще маленькая девочка, Дэйв.

Наверное, Алафер была права. Но большая часть людей, что мы отправляем на смертную казнь, уходят как дети. Ирония заключается в том, что большинство из них умирают с достоинством, а некоторые прощаются с жизнью с гораздо большей долей храбрости, чем, например, я мог бы ожидать от себя. Они убивали, но при этом в большинстве случаев не могли адекватно объяснить свое поведение другим людям. Так они и покидают мир, кратко извинившись перед семьей своей жертвы, не сопротивляясь, серые от тошноты и страха, и их история уходит вместе с ними.

Предложение Алафер мне показалось весьма неплохим. Что плохого в том, чтобы сделать доброе дело для женщины, которую, вероятно, еще можно было спасти? Я поднялся со своего места и прошел вниз по проходу к тому месту в тени, откуда Гретхен снимала Дикси Ли. Его пальцы парили над клавиатурой и вдруг пикировали на клавиши, локоны его волнистых обесцвеченных волос свешивались на глаза, щеки раздувались, как у иглобрюхой рыбы, синие замшевые туфли отплясывали под пианино, а гортанный акцент вздымался вверх, словно ноты из кларнета.

— Мисс Гретхен, Дикси Ли — мой старый друг, — произнес я, — и я уверен, что он с радостью даст вам интервью.

— Хочешь сказать, ты представишь меня ему? — спросила она.

— С удовольствием.

— С чего бы это?

— Потому, что Дикси Ли, вероятно, величайший из белых блюз-музыкантов Америки, и все, кто занимается этим бизнесом, об этом знают. Но никто и никогда открыто не признавал его заслуги.

Она опустила свою камеру и посмотрела сквозь меня в зал.

— Ты знаешь телку по имени Джули Ардуан?

— Да, она работает в полиции.

— В каком дерьме она замешана?

— Прошу прощения?

— Кое-кто сказал мне, что она перевозила кокаин для Варины и Джессе Лебуфа, — объяснила Гретхен.

— Я в это не верю.

— Кое-кто сказал мне, что она, может быть, убила своего мужа.

— И кто же этот «кое-кто»?

— Это правда или нет?

— Обе истории — полнейшая чушь.

— Ага, понимаю. У вас тут никогда не было грязных полицейских. А те чернокожие пацаны, что пихают дурь у себя в квартале, с копами, конечно, не делятся.

— Я думаю, что эту белиберду тебе напел Пьер Дюпре. Может, тебе пора включить мозги?

Гретхен осмотрела зал, словно с трудом сдерживая свое раздражение.

— Я была бы тебе очень признательна, если бы ты оставил меня в покое, — наконец выдавила она.

— Так ты хочешь с Дикси Ли познакомиться или как?

Гретхен задумчиво потеребила бровь, словно задавая самой себе вопрос. Я развернулся и направился к своему месту.

— Мистер Робишо, — окликнула она меня негромко.

Я остановился и повернулся лицом к ней.

— Вы уверены, что эта Ардуан в порядке? — спросила она. — Я имею в виду, на сто процентов уверены? Вы готовы поставить на это жизнь Клета?

Я вернулся на свое место и почувствовал, как вибрирует мой мобильный. Пропущенный звонок. Я перезвонил по определившемуся номеру, но попал на голосовую почту.

— Кто это? — спросила Молли.

— Катин Сегура.

— Она сегодня звонила на домашний, но я не успела взять трубку. Я же тебе записку оставила у телефона, ты ее видел?

— Нет, а что она говорила в сообщении?

— Ничего, просто оставила свое имя и просила тебя перезвонить. Извини, я думала, что ты нашел записку.

— Как ты думаешь, это было что-то срочное?

— Даже не знаю.

— Я на минутку.

— Куда ты?

— Найти Клета.

Это не заняло много времени. Они с Джули Ардуан сидели неподалеку от стойки с пивом. Клет зажал между ног большой красный пластиковый стакан с мохнатой шапкой пивной пены и подливал в него что-то из карманной фляжки. Я сел рядом и положил ему руку на плечо. Джули с широкой улыбкой посмотрела на меня, на ее голове залихватски набок была надета фиолетово-золотая кепка Государственного университета Луизианы.

— Привет, Дэйв, — сказала она.

— Как дела, Джули? — спросил я.

— По-всякому, — ответила она, приподняв свой стакан с пивом.

— Видишь, чем Клет занимается? Мы называли это пойло «Б-52». Или пикировщиком. Одно могу сказать точно: эта штука прожжет дыру в любом желудке и гарантирует дикое похмелье.

— Приятель, сегодня только позитив, — произнес Клет, сжимая в руке программку. Он вытер рот тыльной стороной ладони и принялся ее изучать. На его запястье я увидел тонкий кровяной мазок.

— Следующая группа сбацает вестерн-свинг, — сообщил он, — типа Боба Виллса и Спейда Кули. А ты знаешь, что капитан Коуди во многом позаимствовал свой стиль у Спейда Кули?

— Ты что, собираешься это пить?

— Нет, блин, носки стирать, — ответил он.

— Дэйв, принести тебе чего-нибудь холодненького? — спросила Джули.

— Нет, спасибо. Вы после этого куда-нибудь собираетесь?

— Об этом мы пока что еще не думали, — заявил Клет, — может, поедем в «У мулата», поужинаем жареными креветками. А в чем дело?

— Ни в чем. Джули, ты хорошо знаешь Варину Лебуф? — спросил я.

— Знакома, как все, — ответила она.

— В каком смысле? — спросил я.

— Да ни в каком. Я просто ее знаю.

— Она тебе нравится? — не отставал я.

— Приятель, что за тон? — встрял в наш разговор Клет.

— Нет у меня никакого тона, это просто вопрос, — пояснил я.

— Дэйв, если я хочу напиться своей адской смесью, так тому и быть. И мне плевать, что это плохо скажется на моем драгоценном здоровье. И если у меня утром башка будет раскалываться, это моя башка.

— Дэйв просто пытается вести себя как настоящий друг, — сказала Джули.

— Да, но вечер просто замечательный, и не нужно тут кисляк разводить, — буркнул в ответ Клет.

— Кое-кто говорит, что ты работала на Варину Лебуф, — сказал я Джули.

— Тот, кто это говорит, полон дерьма, — отрезала она.

— И кто это тебе напел? — спросил Клет.

— Угадай, — ответил я.

Я не отрываясь смотрел в его глаза. Он же перевел взгляд с меня на сцену, неподалеку от которой стояла Гретхен.

— Поговорим об этом позже, — предложил он.

— А почему не сейчас? — спросил я.

— Дэйв, да что с тобой такое? — спросил Клет.

— Джули, я давно тебя знаю, — попытался я объяснить, — и ты всегда мне нравилась. Я вовсе не хотел тебя обидеть. Вышло так, что меня обеспокоила та история, что мне рассказали.

— Никаких проблем. Просто напомни мне в следующий раз не летать с тобой ни на какие острова, потому что я чувствую себя идиоткой, что приняла тебя за друга.

— Ты хорошо знаешь Пьера Дюпре? — я снова начал свой допрос.

Я видел, как Клет покачал головой.

— Дэйв… — сказал он.

— Что?

Он был одет в бежевый костюм, блестящую светло-голубую полосатую рубашку с плетеным галстуком и легкие кожаные туфли, шляпа покоилась у него на колене. Лицо Клета покраснело, словно рождественская лампочка. Я заметил тонкую нитку крови в волосах на его запястье и кобуру с его любимым тридцать восьмым калибром под плащом.

— Да ничего, — ответил он, — какая разница?

Клет опрокинул свою адскую смесь и выпил ее до дна, не моргая невидящими глазами, напоминающими зеленые мраморные шарики, затем раздавил ногой стакан и уставился прямо перед собой. Я видел, как бьется жилка на его горле; его большие ладони застыли на коленях, как у человека, который слишком устал, чтобы злиться.

Я направился обратно к сцене, как раз когда Дикси Ли Пьюг покинул ее, а из-за кулис появились исполнители вестерн-свинга. Гретхен Хоровитц перекинула лямку сумки со своим съемочным оборудованием через плечо.

— Так вы хотите познакомиться с Дикси? — повторил я вопрос.

— Сначала я должна увидеть Клета.

— Я только что с ним говорил. Не думаю, чтобы он был в настроении для бесед.

— Ты рассказал ему о том, что говорит Пьер?

— Да.

— То есть ты сказал ему, что эта информация от меня, не предоставив мне шанса сначала с ним поговорить?

— Не совсем. Но Клет мой лучший друг, и лучший из всех людей, что мне доводилось знать.

Гретхен, сморщившись, закрыла глаза, и снова их открыла.

— Я просто не верю в это. Я вижу тебя, но не верю, что такие люди могут существовать в реальности. С тобой твоя жена, должно быть, расплачивается за какие-то тяжкие грехи, что она совершила в прошлой жизни.

Я приблизился к ней вплотную и прошептал ей прямо в ухо:

— Ты должна кое-что понять, мисс Гретхен. Если бы не я и не твой отец, шериф Суле уже давно запихнула бы тебя в клетку с тебе подобными. Мне же теперь, наверное, придется подать в отставку и жить с угрызениями совести до конца моих дней. В этом нет твоей вины, ответственность лежит целиком на мне. Но я не хочу больше слушать твои оскорбления.

Я отошел от Гретхен Хоровитц и увидел, как побледнело ее лицо. Дикси Ли Пьюг подошел к нам, вытянув руку для приветствия.

— Дэйв, сколько лет, сколько зим!

— Позволь мне познакомить тебя с Гретхен Хоровитц. Она хочет взять у тебя интервью для своего документального фильма, — произнес я.

— Крошка, ты смотришь на буги-вуги-мэна из la louisiane, — пробасил он, — где ты взяла такие глазки? Они похожи на фиалки.

— Глаза появились из чрева моей матери в комплекте со всем остальным, — ответила Гретхен.

— Дэйв говорил тебе, что в колледже мы жили в одной комнате в общежитии? — спросил Дикси Ли.

— Мои соболезнования, — ответила она и направилась по проходу между рядами в заднюю часть здания, перекинув сумку на плечо.

— У нее своя школа изящных манер? — спросил Дикси Ли.

— Мы поспорили прямо перед твоим приходом. Это не ее вина, — ответил я.

Его взгляд скользнул по толпе, задерживаясь на знакомых лицах. Я заметил, как свисает его живот над ремнем, и подумал, помнит ли он золотые годы и девчонок-подростков, которые дрались за право прикоснуться к его туфлям, когда он пел на сцене «Луизиана Хэйрайд», помнит ли участие в шоу «Америкэн Банд-стэнд», помнит ли вспышки фотоаппаратов, когда он спускался по трапу самолета со своей очередной невестой в аэропорту «Хитроу».

— Пойдем по мороженому, — просто предложил он.

— Мороженому? — искренне удивился я.

— Я уже три года как завязал. На улице стоит грузовик, выгляни в окно. И все там отъедаются халявным мороженым, чем мы хуже?

— Рад за тебя, Дикси.

— Так что там с этой девчонкой-фотографом?

— Когда-то у нее украли детство, и это наполняет каждый день ее жизни злобой.

— Она подвергалась сексуальному насилию? — спросил он, глядя мне в глаза.

Я кивнул.

— Тогда она просто молодец.

— Что ты имеешь в виду?

— Если бы это произошло со мной, думаю, я бы убивал людей. А она снимает фильмы. Похоже, у нее все сложилось неплохо, не думаешь?

Первым номером вестерн-группы был «Цимаррон». Я уже собирался присоединиться к Алафер и Молли и отказаться от приглашения Дикси Ли, как вдруг что-то в нашем разговоре показалось мне странным, словно кусочек мозаики, который никак не принадлежал этой картине, как его ни повернуть. Я снова взглянул на балкон, полный детей, поглощающих мороженое. Они ели не сосульки на палочках, не мягкое мороженое из механических автоматов. Они ели мороженое, шарики которого вручную накладывались из предварительно замороженных контейнеров. И я точно знал, что таких у местных мороженщиков просто не было.

— Ты сказал, что снаружи грузовик, бесплатно раздающий мороженое? — переспросил я.

Дикси Ли либо не слышал мой вопрос, либо счел его неважным. Его глубоко посаженные глаза пристально рассматривали толпу и конфетти, которое кто-то разбрасывал из балкона в лучах прожекторов.

— Что там за грузовик? — спросил я.

— Откуда я знаю. Обычный рефрижератор. Кому какая разница? — бросил он. — Ты только посмотри на всех этих женщин. Боже мой, ну кто тут скажет, что мир не полон прелести и удовольствий? Дэйв, давай уже расчехляй свой прибор, пока он совсем мхом не покрылся, и будем веселиться!

Я вышел на улицу, на холодный ночной воздух, к свету брильянтовых звезд и запаху дыма от барбекю и раков, варящихся в котлах с початками кукурузы, артишоками и картофелем, и увидел желтый грузовик-рефрижератор, припаркованный между зданием Фестиваля и площадкой для пикников. По его бокам располагались ряды закрытых на задвижки контейнеров для заморозки, и на фоне мельчайших мерцающих лампочек, украшавших стволы деревьев, его поверхность казалась бронированной, острой и холодной, словно у танка, остановившегося посреди детской площадки. Это был такой же грузовик, как тот, что братья Патин использовали при попытке отстрелить мне голову. Водитель был одет в коричневую униформу, фуражку с лакированным козырьком и потертый кожаный жилет. Он извлекал крупные шарики ванильного мороженого из круглого контейнера на складном столике и раскладывал их в пластиковые стаканчики ожидающих в очереди детей. Его голова и лицо напомнили мне перевернутый вверх ногами окорок, его глаза были полны серьезности выполняемой им работы, а рот напоминал тугой шов. Но затем он поднял взгляд на меня и улыбнулся.

— Черт побери, — улыбнулся он, — помнишь меня? — спросил он.

— Ты Бобби Джо Гидри, — ответил я, — ветеран «Бури в пустыне».

— Так точно!

— Мы с Клетом Перселом познакомились с тобой на том ужине у Амиде Бруссара. Я еще посоветовал тебе справиться насчет вакансии диспетчера в управлении.

— Все верно. Но вакансия оказалась не на полный рабочий день, деньжат маловато платили. Да и так все срослось неплохо. Только что начал работу на одну компанию, снабжающую морские объекты. И на встречи тоже хожу, ты здорово мне помог.

— Ты доставляешь продукты на глубоководные буровые платформы?

— Да, все, что только можно заморозить. По большей части езжу в Морган-сити и Порт-Фуршон.

— А как ты вышел на эту компанию?

— Одна дама из твоего управления дала мне их номер телефона. Посоветовала сказать, что я от нее.

— И как ее зовут, Бобби Джо?

— Мисс Джули. Я видел ее в здании буквально пару минут назад.

— Приятель, а фамилию не помнишь?

— Ардуан. Я слыхал, ее муж был тем еще проходимцем, но если спросить меня, то мисс Джули очень милая женщина.

— А что ты слыхал насчет мужа мисс Джули?

— Что он связался не с теми парнями, что ввозил в страну кокаин и прочую дурь, а потом покончил с собой. Может, это просто слухи, конечно.

— Я никогда не слышал таких слухов, Бобби Джо.

— Да и вряд ли услышишь. Он летал из Лэйк-Чарльз и Лафайетта. Возьми-ка лучше мороженого, оно вмиг разлетается, — предложил он.

Когда я вернулся обратно, музыканты распевали «Техасскую розу», их горны играли так громко, что пол подрагивал под ногами.

Глава 30

Я сел рядом с Молли. Кресло Алафер пустовало. Я оглянулся, но не нашел ее в толпе.

— Где Альф? — спросил я, стараясь перекричать самую знаменитую песню Боба Уилла.

— Отправилась на поиски Гретхен Хоровитц, — ответила Молли.

Я пытался размышлять логично, но ничего не выходило. Все, что происходило вокруг меня, было фрагментированным и непоследовательным, но в то же время я понимал, что все это части большой мозаики, которую мне предстояло собрать. На улице стоял точно такой же грузовик, как и тот, из которого в меня стреляли из дробовика, а водитель грузовика только что сообщил, что нашел работу через ту самую женщину, о которой меня предупреждала Гретхен Хоровитц. Неужели мы с Клетом действительно все это время заблуждались? Играла ли Джули Ардуан ключевую роль во всех тех событиях, что происходили вокруг нас и с нами последние два месяца? Неужели мы с Клетом были настолько слепы? В довершение всего прямо в эту минуту в моей голове громыхала «Техасская роза», та самая песня, что насвистывала Гретхен Хоровитц, всаживая три пули в лицо Бикса Голайтли.

Я встал и отправился к стойке с пивом, стараясь обойти толпу. Я видел Клета, сидящего в конце ряда, но с ним не было ни Алафер, ни Гретхен, ни даже Джули Ардуан. Я сел и начал сканировать зал.

— Где Альф? — спросил я.

— Они с Гретхен только что здесь были. Отправились в туалет, — ответил он.

— А где Джули?

— Пошла с ними.

— Клет, я только что столкнулся с тем парнем, Бобби Джо Гидри, ветераном «Бури в пустыне», помнишь?

— Да, да, как он там? — сказал он раздраженно, пытаясь сконцентрироваться на музыке.

— Компания, где он состоит в штате, снабжает этот концерт мороженым. Это та же самая компания, которой принадлежал грузовик, его водитель пытался прикончить меня в Лафайетте.

— Грузовик же угнали, верно? К чему ты клонишь? Парень, работающий на ту же компанию, раздает мороженое на улице. И что?

— Гидри сказал, что нашел работу через Джули Ардуан. Она подсказала ему позвонить в компанию и сказать, что он от нее.

— Джули — член организационного комитета Фестиваля сахарного тростника. Она помогает со всеми мероприятиями, связанными с их зданием.

— Нет, для совпадения это слишком. Гидри говорит, что ее муж ввозил наркоту в страну.

— В этом он далеко не одинок, — сообщил Клет, — большинство из тех, кто этим занимается, либо опыляют поля, либо пилотируют вертолеты, только им надоело сажать машину на буровые при порывах ветра в пятьдесят узлов за гроши. Дэйв, иди оно все к черту, давай послушаем музыку!

— Подумай, Клетус. Когда мы приземлялись в той бухте на острове, она посадила машину, словно листок на тихий пруд.

— Ну и что, это значит, что она хороший пилот. Ты что, хочешь летать с кем-нибудь из японских ВВС?

— Ты не собираешься меня слушать, так? — спросил я.

— Просто ты несешь чепуху, — ответил он. — Дэйв, я беспокоюсь о тебе. Мне кажется, что ты сдаешь позиции.

— Это я тебя беспокою? Прекрасно, просто прекрасно, — сказал я и ткнул его пальцем в грудь.

Я видел, как его лицо перекосила гримаса боли, и мне захотелось застрелиться.

— Прости, старина, не подумал, — извинился я.

— Да забей, приятель. У меня все просто ништяк. Ну а теперь давай наконец послушаем музыку.

Я оперся локтями на колено, затем помассировал виски, закрыл глаза, снова открыл их и уставился в точку между своих ботинок. У меня было такое ощущение, словно я тону. Я чувствовал себя точно так же, как тогда, когда чернокожий санитар оседлал меня, пригвоздив к земле, оторвал целлофановую обертку от блока сигарет зубами и накрыл ею красный пузырь, надувающийся из отверстия в моей груди, а я ощущал, как заполняется кровью мое легкое и немеет тело, словно падая в черную бездну. Я поднял голову и увидел, как зал и музыканты кружатся вокруг меня в бешеном танце.

— А вот и она собственной персоной, — толкнул меня Клет.

— Кто?

— А ты как думаешь? Каждый раз, когда я вспоминаю об этой женщине, мне хочется отвинтить свой шланг и отправить его почтой на Северный полюс в надежде, что пингвины схоронят его под ледником.

Варина Лебуф не просто проходила мимо, она направлялась прямо к нам.

— Как хорошо, что я нашла вас, — сказала она.

— Да ну? А разве Хэллоуин уже закончился? — встретил ее Клет.

— Ну, ты и говнюк! — бросила она.

— Это я часто слышу, но обычно от уголовников и героиновых шлюх. Варина, я извиняюсь, если причинил тебе какие-то неудобства, но теперь будь добра, оставь нас в покое?

— Ты просто не знаешь, кто твои друзья, — ответила она.

— Твои приятели распотрошили мой офис, — сказал Клет.

Варина осеклась, ее шея и рот напряглись.

— Все в порядке? — спросила она.

— А почему что-то должно быть не в порядке? — переспросил Клет.

— Потому что я видела Алафер и Гретхен на улице, — ответила она, — и, по-моему, Джули Ардуан была с ними.

— Они пошли в туалет, — ответил Клет.

— Нет, они были на улице.

— С чего им быть на улице? Да если это и так, что с этого? — спросил Клет.

— Ты меня не слушаешь. Там двое парней, и я их знаю, они работают на Пьера. Они замешаны в махинациях с крадеными картинами или чем-то в этом роде. Это те двое, которых избила Гретхен.

— А теперь сядь и повтори все то, что ты только что сказала, — приказал я.

— Я пытаюсь вам помочь, нечего на меня орать, — ответила Варина.

— Я не ору, я просто не слышу тебя, здесь слишком шумно. Присядь, — попросил я уже мягче.

— Джули Ардуан когда-нибудь работала на тебя? — спросил напрямую Клет.

— Конечно, нет. С чего ей на меня работать? Я ее едва знаю. Ее муж в свое время летал с Пьером, но я с Джули никогда толком не общалась. А теперь мне пора.

Я взял Варину Лебуф за руку и, потянув, заставил сесть в пустое кресло Джули Ардуан.

— Ты пытаешься сказать, что Алафер и Гретхен что-то угрожает? — спросил я.

— Ну ты и кретин. До тебя только сейчас дошло? — выкрикнула она, вырвала руку и ушла, недовольно покачивая бедрами в ковбойской юбке.

— На ней золотой ремень, — сказал Клет.

— Ну и что?

— Такой же ремень носила женщина, которую я видел с Пьером Дюпре в их доме.

Моя голова раскалывалась.

Я вернулся на свое место. Молли все еще сидела в одиночестве.

— Ты Альф не видела? — спросил я.

— Нет. Она разве не с Клетом? — переспросила она.

— Они с Гретхен и Джули Ардуан отправились в туалет. Я думал, может, она уже вернулась.

— С ней все в порядке. Прекрати беспокоиться. Давай же, Дэйв, отдохни наконец.

— Варина Лебуф сказала, что громилы, которые хотят достать Гретхен, стоят на улице, как и Алафер с Гретхен.

— Варина любит делать из мухи слона. Она манипулятор. Она хочет насолить Клету за то, что он дал ей от ворот поворот. А теперь давай садись.

— Я скоро буду.

— Где Клет?

— Ищет Гретхен.

— Я тоже пойду.

— Нет, оставайся здесь. Алафер нас не найдет, если вернется, а здесь никого не будет.

Может быть, я действительно терял над собой контроль, как сказал Клет. Я просто уже не знал, во что верить. Попытается ли пара отморозков отомстить Гретхен Хоровитц на музыкальном фестивале среди сотен людей? Говорила ли Варина Лебуф правду? Может, она действительно сочетала в себе добро и зло и не была моральным банкротом, коим я ее считал? Быть может, я просто не замечал, что и у нее были свои светлые стороны?

Мы с Клетом позабыли обо всех правилах и теперь платили за это. Мы защищали Гретхен Хоровитц, но при этом не достигли ничего в раскрытии похищения Ти Джоли Мелтон и убийства ее сестры Блу. Самое смешное то, что наши противники, кто бы это ни был, считали, что мы владеем какой-то информацией о них, а в действительности у нас ничего не было. К чему все сводится, в конце концов? Ответ простой: к нефти. Миллионы и миллионы баррелей нефти, отложившейся на дне Мексиканского залива и перемещающейся на север, в болота Луизианы, словно чьи-то длинные коричнево-красные пальцы. Но чрезмерная озабоченность экологической катастрофой в наш промышленный век вряд ли что-то изменит. Это все равно что наблюдать за тем, как опускают в землю гроб с телом твоего погибшего сына или дочери, раздумывая при этом о глубинных причинах войны. Настоящие злодеи всегда уходят от правосудия. Солдат выполняет свой долг, в чьем-то доме навсегда гаснет свет, а все мы продолжаем жить дальше. И этот сценарий никогда не меняется. Могут меняться лишь лица игроков, но основной сценарий, начертанный углем на стене пещеры тысячелетия назад, неизменен, и я считаю, что с тех пор мы так и не отклонились от него ни на йоту.

В эту минуту мне было плевать на нефть в Заливе, на Гретхен Хоровитц и даже на Ти Джоли Мелтон. Мне было плевать на свое состояние, работу, честь, добро и зло. Я хотел, чтобы моя дочь Алафер была со мной, и я хотел отправиться домой с ней и с моей женой, Молли, чтобы провести вечер с дорогими мне людьми и нашими питомцами, Треножкой и Снаггсом, в нашей кухне, с закрытыми дверьми и окнами, за столом, где мы бы преломили и разделили хлеб, не обращая внимания на зимние грозы, листья, прощавшиеся с деревьями, и отлив, обескровливающий Байю-Тек.

Человеку нелегко признать свою смертную природу. Но любой, кто скажет, что смирился с преждевременной смертью своего ребенка, лжет. Есть огромная разница между тем, чтобы жить со смертью ребенка, и тем, чтобы ее принять. Жизнь с осознанием этого требует храбрости, которая непонятна большинству из нас. Откуда у меня эти мысли? Меня тошнило от самого себя. Меня тошнило потому, что я знал, что мы с Клетом разворошили осиное гнездо чудовищ, и теперь они планировали причинить нам максимальную боль, невзирая на издержки. На первый взгляд это может показаться натянутым обоснованием поведения злодеев, если не вспоминать о том, что существуют группы людей, которые крадут наши выборы, совершают военные преступления, загрязняют воду, что мы пьем, и воздух, которым мы дышим, и выходят сухими из воды.

Я вышел на улицу через главный выход и прошелся по флангу здания. Воздух был холоден, ветер кусался, а на севере небо вздыбилось тучами, которые, похоже, несли снег и электрические разряды. Бобби Джо Гидри закрывал на задвижки двери рефрижераторных отсеков своего грузовика.

— Ты не видел здесь мисс Джули с двумя девушками? — спросил я.

— Мисс Джули я не видел, — ответил он, — а вот пара девушек здесь действительно была.

— Как они выглядели?

— У одной были длинные черные волосы. Другая смахивала на лесбуху. У нее были фиолетовые глаза.

— Это моя дочь Алафер и ее подруга.

— Ох, извините.

— Куда они делись?

— Я дал им мороженое, и они отправились назад, на концерт. Та, что с черными волосами, это ваша дочь, мистер Робишо?

— Да, а что?

— Тут два парня на них пялились. У одного были замасленные волосы и горбинка на носу, а другой был жирдяй. У него был такой костюм, словно он его только что из корзины с грязным бельем достал. Они давно уже тут крутились, курили вон там, среди деревьев. Я собирался подойти к ним и спросить, чем они тут занимаются.

— Зачем?

— Потому что я случайно услышал слова одного из них, когда он проходил мимо. Он сказал: «Может, погрузить их в амфибию, взлететь повыше и сбросить?» И они заржали. Когда появилась ваша дочь с подругой, они заткнулись. Просто стояли, курили и наблюдали за всем из-под деревьев. Я не знал, что это ваша дочь, мистер Робишо, я бы позвал вас.

— Куда ушли те двое?

— Через заднюю дверь, как только ваша дочь с подругой вернулись в зал, — ответил он.

Я записал свой мобильный на визитке и передал ее Бобби Джо.

— Если снова увидишь эту парочку, позвони мне.

— Мистер Робишо, что-то мне здесь не нравится. Когда я вернулся из Ирака, я даже охоту бросил, пообещал себе делать одно доброе дело в день до конца моей жизни. Я также дал себе обещание защищать тех, кто в этом нуждается и кто не может об этом попросить.

— Бобби Джо, ты поступаешь правильно.

— Эти разговоры насчет самолета-амфибии о чем-нибудь вам говорят?

Клета я обнаружил у сцены. Группа только что закончила петь «Иду Ред» и освобождала площадку для целого оркестра, вечно одетого в летние фраки независимо от времени года, как оркестр Гарри Джеймса. Клет прикрыл глаза ладонью от света прожекторов и осматривал толпу в поисках Гретхен, Алафер и Джули Ардуан. Я рассказал ему о разговоре с Бобби Джо Гидри.

— Думаешь, эти отморозки говорили о том самолете-амфибии, который ты видел у дома Варины? Они говорили о том, чтобы сбросить кого-то с самолета? — переспросил он.

— Так говорит Гидри.

Лицо Клета побелело, его глаза словно смотрели внутрь на образы, которые ему явно не хотелось видеть.

— Мне однажды приходилось наблюдать нечто подобное.

Я с трудом слышал его из-за шума в зале.

— Что? — переспросил я.

— Как-то какие-то парни из спецслужб притащили двух вьетконговцев на наш вертолет. Они были связаны. Тот, кто был их целью, видел, как второго выкинули с борта. Мы были на высоте футов пятьсот.

— Выброси все это из головы, Клет. Думаешь, Джули Ардуан во всем этом замешана?

— Никто не смог бы совладать с Гретхен, если только она не доверилась не тому человеку.

— Ты говоришь, Джули нечиста на руку?

— Дэйв, я не знаю. Взгляни на мое прошлое. Я всю свою жизнь верю не тем женщинам.

— С чего начнем? — спросил я.

Его глаза пробежались по балкону, толпе и стойке с пивом.

— Ни малейшего представления. Я виноват в этом бардаке и ничего не могу исправить.

— Следуй за мной, — сказал я.

Мы начали с женского туалета. Я побарабанил в дверь, затем засунул в дверной проем руку со своим значком.

— Полицейское управление округа Иберия, — крикнул я, — простите, дамы, но мы должны зайти внутрь.

Я толчком распахнул дверь и услышал женский смех.

— Ребята, вам что, невтерпеж? — крикнул незнакомый мне женский голос.

— Мы ищем Алафер Робишо, Гретхен Хоровитц и Джули Ардуан, — сказал я громко, — они могут быть в опасности. Нам нужна ваша помощь.

Смех и улыбки растворились, будто их стерли тряпкой.

— Я знаю Джули и Алафер, — сообщила женщина, стоящая у зеркала, — но их здесь нет, сэр.

— Может, в кабинках? — спросил я.

— Нет, там их тоже нет, — повторила она.

Я тем не менее прошел по всем кабинкам, стуча в двери, прежде чем распахнуть их. Клет с покрасневшим лицом посматривал по сторонам.

— Кто-нибудь здесь видел Алафер Робишо или Джули Ардуан сегодня вечером? — крикнул я.

— У грузовика с мороженым, — ответила другая женщина.

— С ними кто-нибудь был?

— Я не заметила, — ответила она.

Помещение пахло косметикой и пивной мочой, в унитазах заработал слив. Все в туалете смотрели на меня, забавный момент улетучился, и я видел мертвые выражения лиц, словно холодный ветер вдруг ворвался в окна под потолком.

— Спасибо за помощь, дамы, приносим извинения за неудобства, — извинился я.

Мы вернулись в зал, вскарабкались по лестнице на балкон, затем спустились вниз и вновь прошли сквозь толпу. Оркестр только что закончил «Пой, пой, пой» Луиса Примы. Никто из тех, кого я узнавал или с кем говорил, не видели Алафер или Джули Ардуан, по крайней мере, в последние двадцать минут. Я видел, как Клет нервно сжимает и разжимает кулаки, поигрывая желваками.

— Вот дерьмо, — процедил он.

— Их не похитило НЛО. Кто-то обязательно их видел, — проговорил я.

— Да, только вот этого кого-то мы никак не найдем, — ответил он.

— Где мы еще не смотрели?

— За сценой?

— Да там целый центральный вокзал, — колебался я.

— Вовсе нет, я как-то гнался за одним чуваком, сбежавшим из-под залога, так он был здесь на пикнике и пытался спрятаться в каморке, забитой ведрами с краской и сценическим инвентарем.

— Так как туда попасть?

Клет подумал мгновение.

— Есть задняя дверь.

Мы снова оказались на улице, окруженные холодным, влажным запахом листьев, превратившихся сначала из зеленых в золотые, а потом и в черные в лужах темной воды. Мы кое-как открыли тяжелую металлическую дверь в задней части здания под звуки оркестра, играющего буги-вуги Уилла Брэдли и Фредди Слэка «Барабанщик, задай жару!».

— Бог ты мой, у меня аж мурашки по коже, — сказал Клет.

— С чего бы это?

— Это песня из твоего айпода, того самого, который тебе дала Ти Джоли Мелтон, как ты говорил.

Мы находились внутри длинного, темного коридора, пахнувшего пылью и нафталином.

— Все верно, Ти Джоли мне его подарила. Веришь мне теперь?

— Не уверен. Дэйв, у меня такое чувство, будто это все ненастоящее.

— Что?

— Я уже говорил, ведь мы должны были умереть в той заварушке на байю. Так, может, мы действительно умерли, просто еще этого не осознали? Я слышал истории про души людей, которые долгое время бродят среди живых, не желая покидать этот мир.

— Клетус, у нас тут только одно дело: найти Алафер с Гретхен и вернуть их домой. Давай, брат, заряжаем и вперед. Оставь все остальное на потом.

Его зрачки были расширены, кожа словно натянулась на лице. Он кашлянул в ладонь и вытер ее о брюки. А потом Клет достал свой курносый тридцать восьмой калибр из подплечной кобуры и небрежно опустил руку с зажатым в ней пистолетом. Сквозь занавес мы видели, да и слышали, как оркестр переходит на повышенную передачу. Пальцы пианиста отплясывали на клавишах, двухтактный бит больших барабанов превращался в горловой рык, как у старого доброго Луи Беллсона, саксофоны звучали все громче, словно возносясь в небо и соперничая с другими инструментами в сочной комбинации звуков и четкой партии Фредди Слэка на пианино с тактом четыре на четыре.

— Приятель, на этот раз я убью их всех, — произнес Клет.

Я хотел было начать спорить с ним, но передумал. Хотя жажда крови, страх и черный флаг и не сослужили нам хорошую службу в прошлом, иногда не мы выбирали обстоятельства и мало что могли сделать, чтобы их изменить. Если отодвинуть в сторону этические соображения, в конце всегда остается одна и та же эмоция: ты рад, что жив, что вместо тебя на тот свет отправился кто-то другой.

В конце коридор сужался, и я видел людей, танцующих на площадке перед сценой. Похоже, все они прекрасно проводили время. Молодая темноволосая женщина в расшитом блестками вечернем платье двигалась с закрытыми глазами, подняв руки и сверкая вспотевшей шеей. Она была явно пьяна, бретельки бюстгальтера выбились из-под платья, а рот был полуоткрыт почти похотливо. Похоже, вся ее энергия была сконцентрирована на одной мысли или ощущении, словно где-то внутри она уже была на пике оргазма и ей было абсолютно наплевать на то, что творилось вокруг нее. Тромбонисты вспрыгнули на ноги, рев их труб заставил стекла дрожать, но мне было плевать на группу или тайные эротические удовольствия толпы. Я хотел вернуть свою дочь.

Я вдруг заметил, что Клет Персел внимательно разглядывает свою ладонь. В ней я увидел яркую пурпурную звезду, которую, казалось, только что нарисовали ему на коже.

Сначала я подумал, что он опять кашлянул кровью себе в ладонь, но затем я увидел, как он поднял взгляд на дощатый потолок над нашими головами. Я машинально вытащил свой армейский пистолет сорок пятого калибра модели «1911» из кожаной кобуры. Я слышал, как музыканты из оркестра вдруг сделали паузу и крикнули в унисон:

«Он играет джем на басах и гитаре,

А они кричат: „Барабанщик, задай жару!“»

В потолке над нами зияло отверстие, к которому вела двухуровневая лестница, сделанная из грубо обработанной древесины. Я пошел впереди Клета, держа свой сорок пятый калибр в согнутой руке. Передо мной по ступенькам тянулась тонкая полоска из капель крови, словно у кого-то из прохудившегося кармана выпали красноватые одноцентовые монеты. Я прошел последние три ступеньки, взялся рукой за перила и выглянул в темноту. Не увидев ничего, я достал из кармана маленькую ручку-фонарик и включил. Комната была забита коробками, банками с краской, рождественскими декорациями и манекенами из папье-маше, использовавшимися на карнавалах Марди Гра. Я посветил в дальний конец каморки и заметил рядом с грудой коробок лужу крови диаметром сантиметров сорок. У края лужи блеснула золотая цепочка, а на ней какой-то маленький медальон.

Клет стоял за мной и не видел, сколько там было крови.

— Прикрой меня, — шепнул я.

— Что там?

— Клет, прошу тебя, прикрой меня, — повторил я просьбу одними губами.

Я сделал шаг вперед и посветил фонариком прямо на кровь и золотую цепочку со звездой Давида на ней. Я зашел за груду коробок, поднял фонарик, и в ярком и узком луче передо мной возникло лицо Джули Ардуан. У нее было перерезано горло, ногти и нос сломаны, руки изрезаны в борьбе с убийцами. Перед смертью она потеряла много крови, на ее белом и окоченелом лице застыло выражение удивления и непонимания, которое мертвые надолго оставляют в нашей памяти.

Я слышал, как доски за мной прогибаются под весом Клета. Он все еще не видел тела.

— Это цепочка и медальон Гретхен, — сказал он сипло.

— Это не Гретхен, Клет.

— Кто это? — спросил он.

— Это Джули Ардуан. Звони в полицию. Не смотри.

Он чуть не опрокинул меня, пробираясь к телу. Внизу оркестр зашелся громоподобным барабанным боем, переходя к финалу из саксофонов и горнов, оглушив нас и заставив аудиторию кричать еще громче.

Глава 31

Я сам позвонил в «911», взял Клета под руку и увел его от кучи коробок, за которыми, вероятно, и умерла Джули. Я не видел никаких выключателей на стенах, но с потолка свисала одинокая лампочка, которая, тем не менее, не загорелась, когда я попробовал покрутить ее в патроне. Клет глубоко дышал грудью, открывая и закрывая глаза.

— Я возьму звезду Давида Гретхен, — сказал он.

— Не трогай ее. На ней могут быть отпечатки пальцев.

— Нет, цепочка не порвана. Она бросила ее здесь специально для меня, — возразил он.

Я не стал спорить. За долгое время нашей дружбы я нечасто видел, чтобы мир мог одолеть его и причинить ему серьезную боль. Но сейчас он выглядел опустошенным не только перед лицом смерти своей подруги, но и из-за похищения дочери, причем я был уверен, что он винит себя в обоих случаях.

Я огляделся, пытаясь восстановить произошедшие здесь события. В комнате была еще одна лестница у дальней стены, она вела ко второму боковому выходу. Эта каморка стала чем-то вроде моста для похитителей. Они заставили Алафер, Гретхен и Джули пройти через коридор на втором этаже, затем вверх по лестнице, спустились по второй лестнице и далее через дверь в парк, где, скорее всего, Алафер и Гретхен увезли на автомобиле.

Я поделился своими соображениями с Клетом, но мне показалось, что он меня не слышит.

— Пойдем, Клетус, пора вернуть наших девчонок.

— Джули дралась с ними, так ведь? — спросил он. Внизу, в коридоре, она дралась. Джули никогда не сдалась бы так просто. Она послала их к чертям собачьим, и они сломали ей нос, подняли сюда и перерезали горло.

— Думаю, все было именно так.

— Это Пьер Дюпре.

— Этого мы пока не знаем.

— Он добрался до Гретхен. У нее никогда не было парня, и он добрался до нее. Он хочет отомстить, Дэйв. Джули встала у него на пути. У этого сукина сына Дюпре далеко идущие планы в отношении Гретхен.

— Может быть, этого мы пока не знаем, — возразил я.

— У него и на Алафер планы. Не лги себе.

— Я не лгу. Я говорю лишь, что нам надо думать здраво.

— Они не смогли разделаться с нами в той заварушке на канале и решили забрать наших детей, — сказал он.

— Клет, не истери. Те парни, что пытались пришить нас за моим домом, давно сгорели в крематории. Это другая шайка.

— Хрена с два, — проговорил он, — если на корабле есть два алкаша, они обязательно найдут друг друга. А если бы в штате Луизиана было лишь два грязных кровососа-отморозка, они бы обязательно плавали в одной луже.

— Бобби Джо Гидри сказал, что те два уголовника что-то говорили насчет самолета-амфибии.

— Да забудь ты обо всех международных интригах и хрени насчет загадочных островов. Эти сволочи выросли на нашей земле.

— Да, но что это нам дает?

— Я скажу тебе, что это нам дает, — сказал он, снимая плащ.

Клет встал на колено и аккуратно накрыл Джули Ардуан плащом. Когда он встал, в уголке его глаза блеснула слеза. Он откашлялся и сипло продолжил:

— Мы берем Пьера Дюпре за жабры, только в этот раз никакой тюрьмы.

— А что, если мы ошибаемся?

— Ты хочешь оставаться здесь и поджидать Хелен с коронером? Проснись. Никто не хочет связываться с округом Святой Марии. На той плантации живет старик, который, судя по всему, отправлял в печь целые семьи. Блу Мелтон прибило к пляжу в огромном куске льда, и всем наплевать. Ты знаешь, сколько в этом штате регистрируется нераскрытых убийств женщин? Ты знаешь, через что могут сейчас проходить Алафер и Гретхен, пока мы тут в карманный бильярд играем?

Моя голова была словно глиняный котел, готовый вот-вот расколоться.

— Ты уверен, что это Дюпре?

— На сто процентов.

— Мы что-то упускаем из вида. Но никак не могу понять, что именно.

— О чем ты? — спросил Клет.

— Я же говорю, не знаю. Но это что-то связано с песней. Не могу вспомнить.

— Не лучшее время для провалов в памяти, — отметил Клет.

Я услышал шаги на лестнице позади меня. Мы с Клетом повернулись и наткнулись на Варину Лебуф. Она вскарабкалась вверх по лестнице и стояла на последних ступеньках у входа в комнату, ее волосы блестели от конфетти, а лицо было таким же завораживающе красивым, каким оно было, когда она была еще подростком.

— Чем вы тут занимаетесь? — спросила она.

— А ты что тут делаешь? — ответил Клет вопросом на вопрос.

— Я беседовала с мороженщиком, и он сообщил мне, что вы ищете Алафер.

— А с чего это тебе беседовать с мороженщиком об Алафер? — встрял я.

— Пьеру с его отцом принадлежит доля в компании, занимающейся замороженными продуктами питания. Они доставляют продукты на морские буровые платформы. Что тут происходит? — мы не ответили, и Варина взглянула на пол каморки. — Это что, кровь?

— Да, и ее гораздо больше вот за теми коробками, — ответил Клет тихо, — это кровь Джули Ардуан. Взгляни сама, если хочешь.

Ее лицо сдулось и покрылось морщинами, как цветок на жаре.

— Она убита?

— Ей горло перерезали чуть ли не до позвоночника, — добавил Клет.

Варина прижала руку ко рту так плотно, что мне показалось, что она скатится вниз по лестнице. Клет подал ей руку и помог подняться по оставшимся ступенькам. Она не отрываясь смотрела в его глаза, словно прячась в воспоминаниях об их общих моментах близости.

— Жаль, что ты не убил его, — сказала она.

— Кого? — спросил Клет.

— Ламонта Вулси. И Амиде Бруссара тоже.

— Как с этим связаны Вулси и Бруссар? — спросил я.

— Они воплощение зла. Они используют молодых девушек. Они пудрят людям мозги религией. Это белое рабство. Ведь так это называется, не правда ли? Джули что, за этими коробками?

— Она сказала мне, что едва знала тебя, — произнес я.

— Это не так. Я хочу видеть Джули.

— Это место преступления, Варина, ты должна покинуть его, — сказал я.

— А что ты там делала в коридоре? — спросил Клет.

— Я спонсор этой вестерн-группы, собиралась выписать чек, — ответила Варина.

— А где Пьер?

— Не имею ни малейшего представления. Мы решили все наши деловые вопросы. Надеюсь, что никогда не увижу его снова, — ответила она и побледнела: — Кажется, мне сейчас будет плохо.

Варина повернулась и медленно пошла вниз по лестнице, крепко сжимая маленькой ладонью перила, оборки ее ковбойской юбки тихо касались икр. Клет посмотрел мне в глаза.

— Хотелось бы знать, что у этой женщины на уме, — сказал он.

— Мне тоже, — ответил я.

Я рассказал Молли о том, что произошло, и попросил ее отправляться домой и ждать у телефона. Это была глупая просьба.

— Я никуда не поеду, — отрезала она, — где Пьер Дюпре?

— Я не знаю, не могу его найти, — ответил я.

— Зачем им Алафер?

— Они охотятся за Гретхен. Алафер забрали только потому, что она была вместе с Гретхен.

— Кто это «они»? — переспросила Молли.

— Клет думает, что это месть. Я с ним не согласен. Я думаю, что Гретхен знает слишком много и кто-то во Флориде, а может, и здесь, хочет закрыть ей рот.

Мы стояли на галерке. Свинговый оркестр вызвали на бис, и он заиграл «Буги-вуги Бангл Бой из Взвода Б».

— Дэйв, я не верю, что это действительно происходит, — прошептала Молли.

— Но это так. У них моя малышка.

— Она и моя малышка тоже. Я не верила тебе раньше. Мне нужно было верить тебе, — произнесла Молли и тяжело вздохнула.

— Верить чему?

— Тому, что ты имеешь дело с чем-то дьявольским. Мне нужно было верить во все сумасшедшие истории, что ты мне рассказывал.

— Ты за последние несколько минут видела Варину Лебуф? — спросил я.

— Она выходила через парадную дверь, остановилась, положила мне руку на плечо и сказала: «Мне очень жаль». Думаешь, она в этом замешана?

— Я уже не знаю, как понимать Варину. Она в некотором смысле напоминает мне Ти Джоли. Мне хотелось бы верить в нее, но и моя вера небезгранична.

— Прости мне мои слова, но я ненавижу этих двух женщин, — сказала Молли.

Вверху, на сцене, три певицы, имитировавшие сестер Эндрюс, начали исполнять хором песню, которая по прошествии времени каким-то непостижимым образом превратила годы с 1941-го по 1945-й в золотой век из эры, стоившей жизни тридцати миллионам человек.

Мы с Клетом ждали снаружи на холоде, наблюдая, как полдюжины машин с мигалками поворачивают в парк с северного и южного входов и пробираются по направлению к нам среди дубов. На Клете не было плаща, и он начал дрожать. Я позвонил по мобильному в департамент шерифа округа Святой Марии и попросил их направить патрульную машину к плантации «Кру ду Суд».

— А что мы должны там обнаружить? — спросил меня помощник шерифа.

— У нас здесь в Новой Иберии убийство и двойное похищение, — сказал я, — узнайте, кто находится, а кто отсутствует в доме семьи Дюпре.

— А что эти Дюпре могут знать о похищении?

— Я не уверен. Именно поэтому я и прошу вашего содействия.

— Лучше бы вам об этом поговорить с шерифом.

— А где он?

— Охотится на уток на острове Пекан. Только вот я не могу дать вам его личный номер.

— А ничего, что этого требует служба? — спросил я.

Я не услышал ответа. Клет Персел вырвал телефон у меня из рук.

— Слушай сюда, ты, никчемный кусок дерьма, — прорычал он в трубку, — тащи свою задницу в «Кру ду Суд», стучись им в дверь и заглядывай в окна, заползи под этот чертов дом, если нужно. А потом позвони нам и скажи, что ты там обнаружил. А если нет, я лично засуну твой телефон тебе в задницу.

Клет закрыл телефон и вернул его мне. Он заметил мое выражение лица.

— Что?

— Незачем ссориться с этими парнями. Я думал, у меня уже наметился прогресс, — ответил я.

— С округом Святой Марии? Для этих недоумков прогресс — это принятие Декларации об эмансипации.

— Пригони свою машину. Пневмонию еще тут поймаешь.

— Ты едешь?

— Клет, дай мне минуту.

Он посмотрел на часы.

— Приятель, мы должны действовать вместе. Не полагайся на местных. Мы — парни с личным интересом. Берем Пьера Дюпре и везем его на болото Хендерсона.

Его руки покрылись гусиной кожей, он неуклюже перепрыгивал с ноги на ногу, но это было не от холода. Его глаза расширились, дыхание пахло кислотой, он разминал шею и покачивал туловищем из стороны в сторону, плечи словно стали еще шире. Я ненароком коснулся его спины и почувствовал жар его кожи сквозь пиджак.

Одна из карет «Скорой помощи» остановилась около заднего входа в здание Фестиваля сахарного тростника, из нее вышли два санитара и достали каталку. Три патрульных автомобиля припарковались за «Скорой помощью», свет их мигалок отражался от зданий и дубов. Я поискал глазами Хелен Суле, но не нашел. Спустя мгновение у меня в кармане завибрировал мобильный. К моему удивлению, это был тот самый помощник шерифа, которому только что угрожал Клет.

— Робишо? — сказал он.

— Говори, — ответил я.

— Я послал человека проверить местечко Дюпре. Дом пуст, свет горит только на крыльце. Мой человек обошел дом по кругу, в нем никого нет.

— Ты уверен?

— Ты что, не слышал, что я только что сказал?

— Одна из жертв похищения моя дочь. Если я ее не верну, я найду тебя, — проговорил я и, закрыв телефон, посмотрел на Клета. — Это округ Святой Марии. В доме на «Кру ду Суд» никого нет.

— Не верю, — бросил он.

— Потому что не хочешь, — сказал я.

— Нет, я тщательно изучил дом. Там охранник стоял позади, около беседки. Я оторвал от него взгляд буквально на две секунды, и он исчез, то есть реально растворился в воздухе. Он никак не мог зайти внутрь дома или обойти его, я бы его заметил. Он и на три метра не отходил от этой беседки.

— К чему ты клонишь?

— Где-то рядом с беседкой должен быть какой-то вход в подземные помещения. Никогда не слышал никаких историй о тоннелях или подвалах в этом поместье?

— Нет. Но особняку более ста пятидесяти лет. Кто знает, что там под ним.

— Я еду туда. Ты со мной?

Я знал, что произойдет, если я останусь у здания Фестиваля сахарного тростника. Мне придется взять на себя командование на месте преступления, дождаться коронера, координировать действия с Хелен, следить за тем, чтобы все улики были помечены и изъяты, чтобы никто не проник на место преступления и чтобы тело забрали и перевезли в «Иберия Дженерал». Затем мне придется отправить кого-то, а может, и самого себя, сообщить тяжелые новости семье Джули. В это время кто-нибудь обязательно разболтает, что в здании была убита женщина, и моей следующей проблемой станет контроль толпы. И все это время моя дочь находилась бы в руках людей с милосердием гиены.

Помощник шерифа вышел из патрульного автомобиля, держа в руках видеокамеру и стабилизатор изображения.

— Я нашел их на въезде в парк, Дэйв. Их уже переехали машиной. Это как-нибудь связано с похищением Алафер?

— Отдай их технарям. Нужно проверить на предмет отпечатков пальцев, — сказал я. Клет уже направлялся к своему «кадди». — Подожди меня! — крикнул я.

Мы покинули парк, и у меня было такое ощущение, что вместе с ним я покидал свою карьеру в правоохранительных органах. Но приходит возраст, когда понимаешь и принимаешь, что ничто в этой жизни не навсегда, даже зимняя стужа, хотя сперва казалось, что она определяет всю твою жизнь. Я начал набирать мобильный Молли, чтобы сказать ей, где нахожусь.

— Никому не говори, куда мы направляемся, Дэйв, — посоветовал Клет.

— Но в этом нет никакого смысла.

— Если в местечке Дюпре действительно никого нет, если я ошибаюсь, мы сразу же вернемся обратно. Но если к нам в руки попадет Пьер, Алексис или их наемники, мы можем получить нужную нам информацию. Нам нельзя облажаться, партнер. Правила писаны для тех, кто хочет утром с улыбкой смотреть в свое отражение в зеркале. Они не для тех, кто хочет спасти жизнь своих детей.

Клет включил отопление, но все равно его бил озноб. Я снял свой плащ и накинул ему на плечи.

— Что это ты делаешь? — недовольно вскинулся он.

— У меня теплая вельветовая рубашка, — объяснил я, — плащ мне не нужен.

— Мне не холодно. Просто иногда дает о себе знать старая малярия.

— Тебе бы к врачу, дружище.

Клет кашлянул всей грудью и притворился, будто просто поперхнулся.

— Должен тебе кое-что сказать, приятель. Я понимаю, что подвел тебя. Из-за меня ты прикрывал Гретхен и нажил себе кучу неприятностей с Хелен.

— С Хелен у меня всегда одни неприятности.

— Когда все это закончится, отправимся все вместе в Ки-Уэст. Все за мой счет. Будем ловить марлинов в голубой воде, набивать холодильник горбылями и нырять за лобстерами с рифа «Седьмая миля».

— Так и поступим, дружище, — кивнул я.

Он смотрел прямо перед собой, мягкий зеленый свет приборной панели освещал его лицо, и в этом свете его глаза казались пустыми.

— У меня отвратительное чувство, — продолжил он, — нутром чую, что это конец. Как будто всю свою жизнь я занимался никому не нужным дерьмом и не сделал ничего стоящего.

— Не говори так.

— Гретхен же всю жизнь платит за мои ошибки. Если ты крадешь детство у маленькой девочки, ты никогда не сможешь вернуть ей его обратно.

— Ты годами пытался поступить правильно. Не вини себя, Клет.

— У меня «Калашников» в багажнике.

— Да ну?

— Модифицированный, но его не отследить. Что бы там ни произошло, сегодня последний день жизни тех паскуд, что убили Джули.

— Ты знаешь, что я не могу тебе позволить сделать это.

— Но ты знаешь, что я прав. И не притворяйся, что это не так.

Я смотрел прямо перед собой. Мы неслись по двухполоске в сторону Женеаретта, канал цепочкой струился в тумане, словно пытаясь догнать луну, будущие стейки на полях задумчиво жевали траву и сбивались в кучи под дубами. Я ждал, что Клет скажет что-то еще, но он молчал. Вместо этого он настроил радио на станцию одного университета в Лафайетте. Диджей поставил «Потускневшую любовь» Боба Виллса. Я уставился на радио, затем перевел взгляд на Клета.

— Ты сказал, что Гретхен насвистывала «Техасскую розу» той ночью, когда ты видел, как она пришила Бикса Голайтли?

— Ты умеешь подбирать слова.

— Но зачем девчонке из Майами насвистывать вестерн-мелодию, написанную семьдесят лет назад?

— Я ее спрашивал. Она сказала, что слышала ее по радио и она просто прилипла к ней, — ответил он, не отводя глаз от дороги.

— Она слышала ее по радио в машине в Алджирсе?

— Вроде да.

— И не она прикончила Вейлона Граймза?

— Нет.

— А песня в машине играла неподалеку от логова Граймза?

Клет посмотрел на меня.

— Не уверен. Я не спрашивал.

— Варина Лебуф тащится от вестерн-арта, музыки и одежды. Она коллекционирует индейские артефакты с юго-запада.

— Ты думаешь, это она выполнила заказ на Граймза? И, может быть, на Фрэнки Джи на автобусной станции в Бэтон Руж?

— Я не знаю. В этом деле я с самого начала словно слепой котенок.

— В этом ты не одинок, — кивнул Клет.

Дорога дугой ушла влево, в тень деревьев, и он включил дальний свет.

— Да не может быть, — выдохнул он.

— Остановись, — сказал я.

— А ты что думал, что я ее перееду, что ли?

— Неплохая, кстати, мысль, — заметил я.

У припаркованного на обочине кабриолета «Сааб», присевшего рамой на спустившее заднее колесо, стояла Варина Лебуф, освещенная фарами нашего автомобиля. За ней, в окружении зарослей хурмы и черных дубов, просматривалось кладбище, заполненное белыми крестами и постаментами, большая часть их накренилась под неестественным углом, утопая в мягкости мха, лишайника и мокрой почвы, которой редко касались солнечные лучи.

Я вышел из машины с пассажирской стороны. Фары светили Варине прямо в глаза, и я видел, что она с трудом различает меня.

— М-да, не везет же тебе с шинами, — сказал я.

— Да, и я уже говорила, почему. Мой бывший муж постарался лишить меня последней копейки, — ответила Варина.

— Подвезти?

— Нет, я как раз собиралась звонить в страховую компанию, — ответила она.

— Здесь этот сервис не просто ужасный, его попросту нет, — ответил я, — ты направляешься в «Кру ду Суд»?

— Нет, не направляюсь. Хотя тебя это и не касается, я должна была встретиться с друзьями в «Желтой чашке» за ужином. Я хотела все отменить, но не смогла до них дозвониться.

— Садись в машину, — сказал я.

— Мне не нравится то, как ты обращался со мной, Дэйв.

— Садись вперед, Варина, — добавил Клет, — Дэйв может поехать сзади. Думаю, пришло самое время для перемирия.

Пока я перебирался назад, а Варина разместилась рядом с водительским сиденьем, Персел вышел из «кадди», снял мой плащ с плеч и бросил его мне.

— Он тебе нужен, — сказал я.

— У меня в багажнике есть одеяло, — ответил он.

Клет открыл багажник, спрятав салон от взгляда любого, кто попытался бы заглянуть в него через заднее стекло. Он прикрепил охотничий нож повыше лодыжки на левой икре и закрыл его штаниной. Затем достал одеяло из багажника, накинул себе на плечи, вынул «АК-47» с пистолетным прикладом, взял его в левую руку и прикрыл одеялом. Когда он вернулся на свое место, он поплотнее запахнул одеяло, посмотрел Варине в лицо и улыбнулся:

— Мы собираемся побеседовать с Пьером. Не хочешь нам подсобить? — спросил он.

— Нет, — отрезала она, глядя пустым взглядом через лобовое стекло.

— Отчего же? — спросил мой друг.

— Потому что я не знаю, где он, да и плевать я на него хотела.

— Как ты думаешь, Пьер способен похитить или причинить боль нашим дочерям? — продолжил допрос Клет.

— Он больной на всю голову, если ты это хочешь слышать.

— А как насчет его деда? Он тоже больной на всю голову? — настаивал Клет.

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Потому что ты с ними жила. Ты назвала бы Алексиса Дюпре садистом? — снова спросил Клет.

— Клет, я очень устала, — проговорила Варина, — и мне жаль, что все так получилось. Хотела бы я никогда не встречать семейку Дюпре. Мне больше нечего сказать.

Клет снял машину с нейтралки и тронулся с места.

— Ты неповторимая женщина, — сказал он.

Варина неуверенно взглянула на него сбоку, в то время «кадди» медленно покинул обочину и уверенно схватился шинами за асфальт.

Мы проехали плантацию «Элис» и оказались в туннеле из огромных черных дубов, аркой склонившихся над дорогой, затем остался позади очередной довоенный особняк с греческими колоннами. Мы прогромыхали по разводному мосту, миновали целый поселок из ржавеющих домов на колесах и въехали в деревню под названием Женеаретт, штат Луизиана, где примерно треть жителей едва-едва сводили концы с концами далеко за чертой бедности.

— Тебе нравится здесь жить, Варина? — спросил Клет.

— Я ненавижу это место, — ответила она.

— Где тебя высадить?

— Сейчас все равно все закрыто, — ответила она, — в восемь вечера весь город превращается в мавзолей. Думаю, даже если «Боинг 747» упадет на него, никто даже не заметит.

— У нас нет времени везти тебя в «Желтую чашку», — сообщил он.

— Тогда я поеду с вами к Пьеру и позаимствую у него одну из машин.

— Как хочешь, — согласился Клет. — Скажи-ка, у Пьера в его берлоге есть подвал?

— Есть какой-то отстойник, но там всегда вода. А что?

— Просто так, — ответил Персел, — всегда было интересно, каково жить в подобном месте. Мужик, которому оно принадлежало в восемнадцатом веке, был деловым партнером того чувака, что основал тюрьму «Ангола». Около двух тысяч заключенных умерли за тот период, что он сдавал их в аренду как рабов. Такая история просто заставляет меня гордиться тем, что я американец.

— Да, я про это знаю, — сказала она, — но я немного устала от чувства вины за то, чего я не делала. Думаю, каждый сам в ответе за то, как складывается его судьба.

— Хотелось бы и мне иметь такую ясность ума, — проговорил Клет. — У тебя все по полочкам, не так ли, Варина?

Я видел, как покраснела ее шея. Словно читая мои мысли, она повернулась и посмотрела на меня.

— А ты что, так и будешь там сидеть? — спросила она раздраженно.

— Прошу прощения?

— Если ты хоть на йоту джентльмен, может, скажешь своему жирному приятелю, чтобы он наконец заткнулся?

Не знаю, какое словосочетание могло лучше других описать поведение Варины — ощущение своего полного права и исключительности, надменность или нарциссизм. Она была продуктом того же самого сюрреалистичного образа мысли, что и многие женщины классом выше среднего в южном обществе многие годы назад. Их эгоцентризм и полный отрыв от реальности были настолько вопиющими, что часто ловишь себя на мысли, что проблема скорее в тебе, нежели в избалованных душках, считающих, будто солнце всходит и заходит лишь для того, чтобы они подвели свои глазки. Но Варина выросла не в этой среде. Ее отец был родом из закаленных солнцем и тяжелым трудом округов северной Луизианы, он знал мир пота, хлопкового яда и свиданок с чернокожими девчонками, которых против их воли с полей тащили прямо в амбар. Быть может, именно эти противоречия и были источником той тайны, что жила в ее глазах и витала у нее на губах. Большинство мужчин желают быть обольщенными и обманутыми, и никто не мог сделать этого лучше, чем Варина. Чем бы все это ни закончилось, я был уверен, что она останется соблазнительной, чарующей, прекрасной и неизведанной до самого конца.

Я не ответил на ее вопрос, и она снова раздраженно вгляделась в дорогу через лобовое стекло, затем бросила взгляд на проплывающий мимо пейзаж. Она снова казалась бледной и отстраненной, и я подумал, что, говоря о том, что каждый виновен в своей участи, она имела в виду скорее себя, нежели кого-то еще.

Мы проехали через весь город в дальний его конец в окружении подернутых заморозками газонов и темных домов в свете луны, освещающей замерзшие тростниковые поля, голые после уборки урожая, то там, то здесь отмеченные выбритыми лужайками и поваленным тростником. На подъезде к «Кру ду Суд» Клет включил поворотник, мы повернули на подъездную аллею и проехали сквозь открытые ворота. Я видел, как мигающий задний поворотник отражается бликами от каменных колонн на въезде и тонет в глубокой зелени кустов камелии, растущих вдоль аллеи, словно предупреждая нас о том, что ждет впереди.

За исключением фонаря на крыльце, дом был погружен в темноту.

— Остановись у заднего входа, — нарушила тишину Варина.

— Зачем? — спросил Клет.

— Пьер всегда оставляет ключ на косяке над дверью. Я возьму одну из его машин.

Я почувствовал, как мой мобильник вибрирует о бедро. Я открыл его и посмотрел на определившийся номер. Клет проехал мимо дома и остановился на краю бетонной парковочной площадки, уставившись фарами сквозь темноту на поверхность канала, где покачивался одномоторный самолет-амфибия. Звонила Катин Сегура, детектив нашего участка, избитая и изнасилованная Джессе Лебуфом.

— Я солгала тебе, Дэйв, — сказала она.

Глава 32

Клет вышел из автомобиля, оставив одеяло на водительском сиденье.

— В чем ты мне солгала? — прошептал я в телефонную трубку.

— Я сообщила тебе, что Джессе Лебуф, когда умирал в моей ванной, что-то сказал, — ответила Катин, — но я не поняла ни слова, поскольку не знаю французского языка.

— Так ты его знаешь?

— Нет, ни слова. Но я записала, как примерно звучали его слова.

— Почему же ты мне об этом не сказала раньше?

Тем временем Варина тоже вышла из машины и направилась в сторону Клета. Он стоял, облокотившись на приоткрытую водительскую дверь. Его лицо в порывах ветра было холодным и бесстрастным, как голубовато-белый надувной шар.

— Ты еще там? — спросила Катин.

— Да, да, говори, — ответил я, отходя от машины.

— Я думала, что слова Лебуфа могли выдать стрелка. Я не хотела сдавать человека, спасшего мою жизнь.

— Не беспокойся об этом. Так что это за слова?

— Jam, топ, tea, orange.

— Повтори еще раз.

Она медленно повторила. Хотя она и записала слова лишь фонетически, если мое восприятие меня не обманывало, она не так уж и ошиблась. Скорее всего, Джессе прошептал напоследок: «J’aime топ ‘tit ange».

— Что означают эти слова, Дэйв?

— «Я люблю своего маленького ангела», — ответил я.

Луна вынырнула из-за облаков, и внезапно газон заполонили тени, которых не было там еще несколько секунд назад. Трава была покрыта одеялом из листвы черных дубов, каждый листик был сухим, хрустящим, обрамленным серебром и напоминал маленький кораблик. Я оторвал трубку телефона от уха и посмотрел на Варину.

— Quit’apres faire, ‘tit ange? — сказал я по-французски.

— Что ты сказал? — переспросила она удивленно.

— Я сказал: «Как ты поживаешь?», или «Чем занимаешься, маленький ангел?». Разве ты не говоришь по-французски, Варина? Ты не научилась ему от своего отца? Или не изучала его в государственном университете Луизианы?

— Так ты думаешь, что все разгадал, не так ли? — спросила она холодно.

Я снова прижал телефон к уху и спустя мгновение почувствовал дуло пистолета, уткнувшееся мне в затылок.

— Не шевелись, — приказал голос мужчины, держащего пистолет. Он взял у меня из руки телефон и закрыл его. Его густые волосы были густо напомажены и зачесаны прямо назад. На его носу красовалась фиолетовая горбинка, а глаза были широко посажены и разнонаправлены, как будто у него было две оптических системы вместо одной.

Он был не один. Еще четверо вышли из теней, все вооружены, у одного в руках электрошокер. Один из них был тем самым мясистым увальнем, мы видели его раньше в компании человека, глаза которого были словно вырезаны из бумаги и неровно приклеены к его лицу.

Мужчина с электрошокером вытащил тридцать восьмой Клета из кобуры и бросил его в стену из бамбука, обрамлявшую подъездную аллею. Затем он толкнул Клета на «кадди», заставив лечь на капот, и приказал ему раздвинуть ноги.

— У него пистолет на правой лодыжке, — сказала Варина.

— Уж она-то знает, где у меня что. Ух уж вставил я ей как-то, — прошипел Клет, — по пьяни, разумеется.

— Вы с Дэйвом сами во всем виноваты, сказала Варина, и вы глупцы, если думаете, что кому-то есть до этого дело.

Мужчина с электрошокером пробежался свободной рукой у Клета под мышками и похлопал по бокам. Затем проверил его пах, внутреннюю сторону бедер, задрал его правую штанину и отстегнул автоматику двадцать пятого калибра.

— Еще раз погладишь мой член, и я сломаю тебе нос, с электрошокером или без, — сообщил Клет.

Мужчина выпрямился и улыбнулся:

— Ты не в моем вкусе, — бросил он.

Мужчина с напомаженными волосами раздавил ногой мой мобильник, вытащил мой сорок пятый калибр из подплечной кобуры, приказав мне упереться руками в машину и раздвинуть ноги.

— Я чист, — сказал я.

— Я тебе верю. Но ты знаешь процедуру. Мы тут все профессионалы, приятель. Не усложняй себе жизнь, ответил он.

Его дыхание заставило меня поморщиться, пока он быстро обыскивал меня.

— Что, не нравятся тебе креветки с чесноком и томатным соусом? Мне тоже. Напомни мне больше в этом месте ничего не есть, — добавил он.

— Где моя дочь? — спросил я у Варины.

— Этого я не контролирую, — ответила она.

— Не ври мне.

— Дэйв, неужели ты думаешь, что сможешь что-то изменить? — спросила она. — На кону стоят миллиарды долларов, а ты со своим другом-носорогом, который только членом и умеет думать, вдруг появляетесь и портите всем жизнь. Я пыталась предупредить тебя, но нет, ты меня не послушал.

— Да, хорошо, не самые мы умные чуваки, так как ни Клет, ни я так и не поняли, с чем мы имеем дело. Моя дочь жива?

— Может быть. Но я вниз еще не спускалась, так что точно не знаю, — ответила Варина.

— Вниз?

— Вы сами спросили меня об этом. Все это ваша вина. Опять же, мне жаль вас и ваших дочерей, — сказала она.

— Думаешь, что можешь заставить нас просто исчезнуть? — спросил я. — Что никто не узнает, что мы были здесь?

— Ты хоть знаешь, сколько заключенных похоронено в этом дворе? — продолжила Варина. — Ты что, видишь их памятники? Или, быть может, ты в новостях когда-нибудь читал об их смерти?

— Но эти люди умерли больше сотни лет назад.

— А как насчет тех одиннадцати, что погибли при выбросе нефти? Или всех тех солдат, разорванных на куски на растяжках, чтобы у людей был дешевый газ? Много видишь разборок на эту тему по национальному телевидению? — спросила она.

Краем глаза я заметил, как из теней вышла высокая, прямая фигура. Человек был одет в бархатный пиджак, тирольскую шляпу и безупречную белую рубашку.

— Добро пожаловать, наши эгалитарные герои, — произнес Алексис Дюпре, — надеюсь, вечер вам понравится. Мистер Робишо, не желаете ли поболтать со своей маленькой подружкой Ти Джоли? Я знаю, что она будет рада встрече с вами. Как и ваша дочь.

— Заканчивайте с этим, — сказала Варина и поежилась, — мне холодно.

Человек с напомаженными волосами вложил дуло пистолета мне в ухо. Вдали я слышал, как товарный состав продувает пневматику, и мне показалось, что я чувствую, как земля подрагивает от веса состава. Как оказалось, я чувствовал нечто совсем иное. Участок газона размером метра три на четыре поднимался прямо передо мной у беседки, словно дверь в подземное королевство, не являвшаяся даже Данте в самых смелых его фантазиях.

Подземная часть плантации была полностью перестроена. Высокие потолки покоились на мощных дубовых стропилах, полы были выложены венецианской мозаикой и покрыты коврами средиземноморских расцветок. Стены при этом напоминали что угодно, но только не то, чем служили. Они были сплошь увешаны плазменными панелями, демонстрирующими тропические закаты и пляжи с растущими тут и там пальмами и волны, мягко накатывающие на песок, такой белый, словно это был сахар. В главном зале стояли традиционные кожаные кресла бордового цвета и стеклянный столик. В задней части подземного строения виднелись и другие комнаты, некоторые с дверьми, некоторые без.

— Моя дочь где-то там? — спросил я.

— Возможно, — согласился Алексис. Как вам нравится наша визуальная аранжировка? Взгляните сюда, в боковую комнату. Вам, помнится, понравилась моя коллекция военных фотографий. Не желаете ли посмотреть кинофильмы ушедшего века?

Он толкнул дверь, за которой находилось нечто, похожее на кабинет. На двух стенах висели четыре отдельных экрана, демонстрирующих черно-белые записи немецких солдат, сжигающих деревню, пикировщиков, стирающих с лица земли какой-то город, еврейских магазинов, уничтожаемых в «хрустальную ночь», целых семей, появлявшихся из чрева товарных вагонов, детей с глазами, полными ужаса, гонимых, словно стая животных, через узкие коридоры из колючей проволоки в концентрационные лагеря.

— Люди знают, что мы здесь, — сообщил я.

— Нет, не знают, — сказал голос позади меня.

Пьер Дюпре вышел из задней комнаты, причесываясь на ходу.

— Наши друзья уже стучатся в дверь к вашей жене, — сказал он, — один из них выкрал ее мобильный телефон из сумочки, так что вы ей не звонили, мистер Робишо.

— Где Гретхен? — спросил Клет.

— Готовится, — ответил Дюпре.

— К чему?

— К экскурсии в Средние века. Мы собираемся узнать, как много вы знаете, мистер Персел, а также имена людей, получивших от вас информацию, которая, как мы все знаем, вас никоим образом не касается. Поверьте мне, когда все это закончится, вы будете умолять нас снять ваши показания.

— Не тяни, Пьер, — попросила Варина.

— Облегчу вам жизнь. Что вы хотите знать? — спросил Клет.

— Где твои документы? Кому ты рассказал? — продолжил допрос Пьер.

— Рассказал что?

— К сожалению, именно этой реакции от вас мы и ждали, заметил Пьер. Не исключено даже, что вы говорите правду. Но нам необходимо убедиться в этом, а это плохие новости для Гретхен и Алафер.

— Ты все равно планируешь их убить, сучий потрох, — проскрежетал зубами Клет.

— Вовсе необязательно. Для Ти Джоли все не так уж и плохо обернулось. Хотите ее увидеть? — спросил Пьер.

— Нет, не хотим, — ответил я.

— Странно, — сказал он, — я нашел тот мобильник, с которого она вам звонила. Я думал, вы весьма близки друг к другу. Ну ладно же, мистер Робишо. Просто скажете «привет!». Я вовсе не насмехаюсь над вами и не пытаюсь быть жестоким. Я думаю, что сейчас она весьма довольна жизнью. Ти Джоли поначалу была немного против аборта, но все это уже в прошлом.

— Ты заставил ее сделать аборт? — выдавил я.

— Я не заставлял ее ничего делать. Она хорошая девочка. А вы — неисправимый романтик, когда дело касается таких, как она.

— Где Гретхен и Алафер? — спросил Клет, направляясь к Пьеру.

Мужчина с разноцветными татуировками сделал шаг вперед из тени и коснулся электрошокером шеи Клета. Персел упал, как подкошенный, словно его по голове наотмашь ударили полицейской дубинкой. Я опустился на пол рядом с ним и положил его голову себе на колени. Его глаза закатились, из носа шла кровь.

Я посмотрел на мужчину с электрошокером. Он был поджарым, черноволосым и небритым, одетым в джинсы на подтяжках и короткую прямую рубашку. От него веяло лесом и холодом, он пах, как охотник. На его левом предплечье была большая татуировка кролика Баггса Банни, поедающего оранжевую морковку.

— Ты за это заплатишь, — прошептал я.

— Не виню тебя в том, что ты злишься, приятель, но я бы на твоем месте плыл бы по течению, — заметил он, — все еще может получиться. Я раньше тоже полицейский значок носил.

— Достаточно, Микки, — оборвал его Пьер.

Клет сел и рукавом вытер кровь с носа. У него слегка отвисла челюсть, он закрывал и открывал глаза. По шее растекался красный ожог, словно его ужалила медуза. Сверху донесся звук заведенного дизельного двигателя.

— Это грузовик, на котором увозят вашу машину, мистер Персел, — объяснил Алексис, — через пять минут ее здесь уже не будет. А к утру ваш автомобиль сожмут под прессом до размеров жестяной банки, да и вас ожидает та же участь.

Пьер подошел к двери в задней части подвала и положил руку на дверную ручку.

— Приведи их сюда, — приказал он, — я думаю, мистер Робишо заслужил право прочесть эту последнюю главу своей истории. Давайте, мистер Робишо, поговорите с ней. Посмотрим, что она расскажет вам о своей ситуации.

— С кем?

— С девушкой вашей мечты. А потом скажите мне, стоила ли она всего этого, — сказал он.

Пьер медленно толкнул дверь ладонью, приоткрыв комнату, стены которой представляли собой плазменные экраны от пола до потолка, показывающие сцены, снятые через окно теперь уже полуразрушенного строения на острове к юго-востоку от Чанделер. Даже шум волн на пляже и порывы ветра в пальмовых листьях наполняли комнату через стереосистему.

Ти Джоли Мелтон лежала на белом парчовом диване, одетая в синее вечернее платье и ожерелье из камней, похожих на брильянты и рубины, хотя я и сомневался, что они были настоящими. Ее голова покоилась на украшенной кисточками черной атласной подушке, а золотые завитушки в ее волосах все еще были яркими, словно лютики. Она улыбалась, словно узнав меня. На ее предплечьях виднелись подсохшие царапины, похожие на следы от уколов. Она повернулась на бок, чтобы лучше меня видеть, но не попыталась встать.

— Это вы? — спросила она.

— Это Дэйв Робишо, Ти Джоли, — сказал я.

— Да, я знаю, что это вы, мистер Дэйв. Я знала, что рано или поздно вы придете.

— Что они с тобой сделали, девочка?

— Они ничего не делали. Это все лекарства.

— Это героин.

— Я не смогла родить ребенка, у меня что-то не так внутри. Не злитесь на Пьера. И на меня тоже не злитесь. Ведь все будет в порядке, правда?

— Мы еще вернемся, дорогая, — сказал Пьер, — нам с мистером Робишо надо обсудить кое-какие дела, — он закрыл дверь и задвинул задвижку. — Она милая девочка.

— Ты превратил ее в наркоманку, — сказал я.

— Она сама кололась. Как и ее сестра, — ответил он. — Знаете, в чем ваша проблема, мистер Робишо? Вы не принимаете людей такими, какие они есть. Вас они интересуют только как абстракции. Реальность из крови и плоти вам не нравится. Это вы элитист, а не я.

Открылась дверь у подножия лестницы, ведущая вверх на улицу, и из нее показался мужчина с «АК-47» в руках.

— Это было спрятано между сиденьем и дверью кабриолета, — сказал он.

— У Персела было автоматическое оружие на переднем сиденье, и ты его не увидела? — спросил Пьер Варину.

— Значит, если у него ствол, это моя вина? — взвилась она.

— Этого я не говорил, — ответил он, — я просто пытаюсь понять, как он пронес в машину «АК-47» так, чтобы ты его не заметила. Думаю, вполне логичный вопрос.

— Я не знаю, как он там оказался. Он открывал багажник, чтобы достать одеяло. Может, оружие было там.

— Что за идиотская беседа, — прервал их перепалку Алексис, — вы прямо как тупой и еще тупее.

— Заткнись, ты, жалкий старый хрен, — зашипела Варина.

Я видел, как Клет смотрит на меня, свет в его глазах словно стал ярче. Я легко понял, что он пытался сказать одним лишь взглядом: разделяй и властвуй.

— Ламонт Вулси сдал вас с потрохами, — сказал я.

Варина, Пьер и Алексис разом повернулись и уставились на меня.

— Вулси боится, что ему крышка за убийство Озона Эдди Мутона и его подружки, — продолжил я.

— Кто такой Озон Эдди? — спросил Пьер, сдерживая самодовольный смешок.

— Я смотрю, ты не в курсе, — сказал я, — твой дружок Вулси сжег Озона Эдди и его подружку в багажнике автомобиля после того, как Клет размазал его морду по асфальту. Вулси не нравится перспектива в одиночку кукарекать петушком в «Анголе». Вот он и рассказал мне пару вещей о вашей организации. Его рассказ у меня на пленке, на случай, если вы захотите послушать. Весьма познавательно.

— Я с ним сегодня говорил, — перебил меня Пьер, — он рыбачит на Багамах и нисколько не напрягается, насколько я мог слышать.

Я решил действовать напролом.

— Вы сделали большие бабки на подделке произведений искусства и вбухали все в контору Варины по системам электронной безопасности и снабжение офшорных скважин. Вы уже должны были сотнями миллионами ворочать, если бы не обделались по полной.

Я видел замешательство в их глазах, сомнения, оттенок неопределенности и холодный расчет — отличительную черту всех манипуляторов.

— Кто-то должен был ответить за выброс нефти, — продолжил я, — и многие думали, что вся проблема в центраторах в стволе скважины. Только вот это неправда, не так ли? Ведь это электронная система предупреждения не сработала. А вот это уже по вашей части, не так ли?

— Покажи ему, — приказал Алексис.

— Показать мне что? — спросил я.

— Дэйв, я не хотела этого, — сказала Варина.

— Очень даже хотела, Варина. У этих отморозков не хватит ни мозгов, ни шарма, чтобы рулить подобными делами. Ты же всегда была на высоте. Мужчины тебя любили, восхищались тобой, а женщины всегда тебе завидовали. Ведь ты могла стать кем угодно, стоило только захотеть. Зачем тебе было связываться с подобным отрепьем?

— Покажи ему, — повторил Алексис Дюпре хриплым голосом, кровь отлила от его лица.

— Вы разозлили дедушку, — заметил Пьер, — а это нехорошо как для вашего друга, так и для Алафер и Гретхен, мистер Робишо. Видите ли, мой дедушка не признает никаких границ. У него аппетиты самого необычного вида.

Он открыл деревянную дверь, ведущую в зарешеченную камеру. Пол камеры был покрыт прорезиненной парусиной. В дальней части помещения на горизонтальных подпорках располагался саркофаг из литого железа, его массивная крышка на петлях была открыта и покоилась на стене. В нижней части саркофага располагались прорези, служившие, видимо, сливной системой. Внутренняя поверхность крышки была покрыта рядами шипов, по форме напоминавших сталактиты. Алафер и Гретхен сидели в углу, их запястья и лодыжки были связаны вместе проволокой за спиной, рты заклеены скотчем. Из раны на лбу Гретхен сочилась кровь. Я видел, как Алафер делает какие-то движения ртом, словно пытаясь ослабить липкую ленту на щеках.

— Ты трусливый мешок дерьма, — сказал я Пьеру.

— Может, вы человек и образованный, мистер Робишо, но, тем не менее, грубиян, — ответил он. Как говорит мой дедушка, низший класс можно отмыть от всего, кроме генов. Гретхен пойдет первой. Будет весьма неаппетитно, так что можете наблюдать, а можете закрыть глаза. Но уж поверьте, даже если вы не будете смотреть, вы все услышите. Итак, где запись признаний Ламонта, что вы сделали?

— В офисе Клета, — ответил я.

— Интересно, почему это я не верю ни единому вашему слову? Мистер Робишо, вы не понимаете одной простой вещи — нам сейчас нечего терять. Неужели вы думаете, что мы действительно планируем провести годы в судах, наблюдая, как у нас забирают последние центы? Или вы думаете, что мы продадим этот прекрасный исторический дом, чтобы оплачивать многолетние услуги адвокатов, и все из-за вас и вашего друга?

— Дюпре, тебе это с рук не сойдет, — прохрипел Клет. — Неужели ты думаешь, что Хелен Суле не поймет, где мы?

— Хочешь с ней поговорить? — спросил Пьер.

— Пьер, ты можешь наконец заткнуться? — раздраженно перебила мужа Варина. — Хотя бы один раз, пожалуйста, помолчи. Я приму обет безбрачия, если только ты примешь обет молчания.

— Боже мой, маленький папочкин ангел заговорил, — передразнил ее Пьер. — Если ты и ангел, то точно Люцифер в женском обличье. Подумай-ка, Варина, кто снова и снова приводил этих мужчин в нашу жизнь? Ты трахалась и записывала своих ухажеров на видео. Это все равно что ограбить банк и забыть свой паспорт в хранилище. Ах да, совсем запамятовал. Тебе и не нужно было ставить под удар нашу безопасность. Твой идиот-отец сделал все за тебя, когда сказал своим прислужникам, что нашей деятельностью заправляет его маленький ангел.

— Не говори так о моем отце, — сказала Варина глухо.

— Ты спросил, хочу ли я поговорить с Хелен Суле? — теперь настала моя очередь перебить их.

— Да я на этом просто настаиваю, — улыбнулся он, — может, хоть тогда ты поймешь, насколько глубоко ты зашел в своем самообмане и насколько ты в действительности ничтожен. Только вот я не уверен, сможешь ли ты пережить такой шок. Как думаешь?

— Что ты пытаешься сказать? — спросил я.

— Мистер Робишо, вы абсолютно необучаемый человек, — ответил он.

— Это вовсе необязательно, Пьер, — попыталась остановить мужа Варина.

— Хватит запугивать этого придурка, пускай немного повеселится, — предложил Алексис.

— Прости мне мои слова, Алексис, но как же я вас обоих ненавижу, — произнесла Варина, — когда все это закончится, я…

— Что? — перебил ее Алексис.

— Пока не знаю, ответила она, — посмотрим на это с другой точки зрения. Сколько тебе осталось жить? Подумай о том, как я будут стоять у твоей могилы с бокалом шампанского в руке. Представь, как я буду жить в этом доме. Твой внук некомпетентен, он о себе-то позаботиться толком не может, не говоря уже об управлении бизнесом. Как ты думаешь, сколько времени мне понадобится, чтобы прибрать к рукам все, чем ты сейчас владеешь?

— Я знал только одну похожую на тебя женщину в своей жизни, и это была Ильзе Кох,[35] — бросил Алексис.

— Кто это? — спросила Варина.

— Это Бухенвальдская ведьма, глупая ты баба, — ответил старик.

— Так что ты там говорил насчет Хелен? — спросил я у Пьера.

Он вытащил из кармана пиджака пульт дистанционного управления и несколько раз нажал на одну из кнопок. На стене у входа располагались несколько плазменных панелей, большая часть показывала территорию вокруг дома, канал и двухполосное шоссе перед плантацией. Затем изображение на одной из них поменялось на сцену на кухне.

— То место, что вы сейчас видите, мистер Робишо, располагается прямо за спальней Ти Джоли, — начал объяснять Пьер, — а фигура, лежащая на полу, — это Хелен Суле. Она без сознания, и я сомневаюсь, чтобы она чувствовала боль. Я также сомневаюсь, чтобы она осознавала, где находится, а потому пусть то, что вы сейчас увидите, не слишком вас беспокоит.

— Что вы с ней сделали? — бросил я.

— Она находится под воздействием хлороформа, только и всего, — ответил он. Он достал из кармана небольшую рацию, нажал на кнопку и сказал в нее: — Засуньте ее внутрь, парни, — Пьер повернулся ко мне. — А теперь смотрите. Вам это должно понравиться, так как я подозреваю, что работать на нее было настоящей каторгой. Леди с Лесбоса сегодня заснет вечным сном.

Хелен, связанная по рукам и ногам, лежала на боку, и я не видел ее лица. Перед камерой появились двое мужчин, которые подняли ее, открыли дверцу рефрижератора глубокой заморозки и положили ее внутрь. Один из них заглянул в камеру и закрыл дверцу.

— Я бы дал ей минут пятнадцать, — продолжил Пьер. — Сколько вы рассказали ей о нас, мистер Робишо?

— Она никогда не верила тому, что я говорил о вас, — ответил я, — да и никто не поверит. Вы убиваете людей безо всякой на то причины.

— Уже поздно, — отметил Алексис, — начинай уже с девчонками, Микки. И давай побыстрее, я устал.

— Чур, моя Гретхен, — быстро сказал мясистый.

— Ах да, Гарольд, ведь она выбила тебе передние зубы, не так ли, — хохотнул Алексис, — она твоя.

— Послушайте, мужики, очевидно, что вы используете людей, работающих в системе, — встрял Клет, — а это как раз мы я и Дэйв. Может, можно еще что-нибудь придумать? Вы только взгляните в наши личные дела. Даже не знаю, скольких мы завалили. Не веришь мне, пробей по системе.

— Мистер Персел, вы пытаетесь продать никому не нужный товар, — оборвал моего друга старший Дюпре.

— Как Дэйв уже сказал, — ответил Клет, — что поимеешь с людей, в которых никто не верит?

— А как же шериф Суле? — спросил Алексис с оттенком удовольствия в голосе.

— Ей не повезло, что тут еще скажешь? — пожал плечами Клет.

— Я знавал таких, как вы, — заметил Алексис, — когда мы запирали их в душевых, то говорили им, что тех, кто докажет свою храбрость, ждет особая участь. Мы наблюдали за тем, как они грызли и душили друг друга, а через несколько минут забрасывали газовые капсулы через вентиляционные отверстия в крыше.

— Заткнись и закончи дело, — прервала его воспоминания Варина.

— А может, ты тоже примешь участие в развлекательном вечере? Вот была бы потеха, не правда ли? — предложил ей Алексис. — А знаешь, ведь Калигула поступал так со своими самыми дорогими гостями.

— Как?

— Да расслабься, я просто проверяю, не заснула ли ты, — ответил Алексис.

Толстяк и мужчина с напомаженными волосами надели резиновые сапоги и длинные резиновые перчатки. Толстяк нетерпеливо поглядывал на клетку, в углу которой Алафер и Гретхен лежали, связанные по рукам и ногам.

— Пьер? — сказал мужчина с напомаженными волосами.

— Что еще?

— У меня проблемка. Я на ужин креветок с чесноком перебрал и вот-вот наложу себе в штаны.

— Тогда иди в сортир, кретин, мы подождем.

— Спасибо, сэр.

Громила с напомаженными волосами, семеня и держась руками за живот, проследовал к туалету в задней части помещения.

— Не забудь дверь закрыть и включить вытяжку! — крикнул ему вслед мужчина с татуировкой Баггса Банни.

— Не смешно, Микки, — заметил Пьер.

— Простите, сэр.

И тут Клет Персел, казалось, открыл ту сторону своего характера, которую раньше никому не доводилось видеть.

— Дэйв, я просто не могу. Я думал, что справлюсь, но я не могу. Мне надо присесть.

— Мистер Персел, сохраните хоть толику достоинства, — сказал Пьер.

— Моя грудь. У меня в ней свинец засел. Мне кажется, он прямо рядом с моим сердцем. Мне нужен стул. Я не могу стоять, — отрывисто прошептал Клет, покрывшись испариной.

— Не слушай его, — прошипела Варина.

Клет захлебнулся кашлем и сплюнул кровь себе на ладонь.

— Если я не присяду, я покойник, — прошептал он.

— Дайте ему стул, — приказал Алексис.

— Не подходите к нему! Не верьте этому человеку! — взвизгнула Варина.

Клет покачнулся из стороны в сторону, оседая на бок, и грузно ударился о стену. Микки подхватил его и хлестнул по щеке.

— Эй, ты там, держись, — сказал он, — помни Вьетнам и будь же мужиком до конца.

Клет согнулся пополам, держась руками за бедра, словно его вот-вот вырвет.

— Дэйв, мне конец. Теперь ты сам по себе, дружище, прости, — выдавил он потухшим голосом.

Он упал на колено, рубашка на спине разошлась по шву, жировые складки на талии свесились через ремень, а огромные ягодицы распластались, словно у слона.

— Ничтожество, — произнес Алексис.

— Я на это не подписывался, — промычал Клет, качая головой.

— И это тот легендарный крутой коп из Нового Орлеана, что положил наших ребят в той перестрелке на канале? — презрительно спросил Микки. — Что за жалкое зрелище.

Левой рукой Клет резко задрал штанину и выхватил из ножен на икре охотничий нож.

— А как тебе такое зрелище, ублюдок? — прорычал он.

Глава 33

Одной рукой Клет схватил мужчину с Баггсом Банни на руке за горло, а второй два раза вонзил ему нож в грудь по самую рукоять, не давая телу упасть, прикрываясь им, словно щитом.

— Дэйв! «Калашников»! крикнул он, но я уже и так ринулся к нему. Автомат, выкрашенный в зеленый цвет с черными полосами, был прислонен к стене у лестницы, его магазин, по форме напоминающий банан, тускло отсвечивал серым цветом, блестя серебром на стертых краях. Я бежал к лестнице и пытался в уме посчитать количество людей в комнате. Сколько же их там было?

Был жирный, который хотел лично раздавить Гретхен в «железной деве» за то, что она пересчитала ему зубы. Затем был громила с ожогами вокруг ушей и зачесанными наверх напомаженными волосами, плюс тот, кто нашел «АК-47» в кабриолете Клета и принес его сюда. Был еще один, что ударил Клета электрошокером, но тот уже пошел в расход и судорожно дрыгал ногами, лежа на полу, разинув рот в надежде вдохнуть кислород легкими, разорванными ножом Клета.

На кухне были двое, что опустили Хелен Суле в морозильник.

Сколько же еще их было на плантации, внутри и на поверхности? Я не мог вспомнить точно. Вооружен ли Пьер Дюпре? А Алексис? Или Варина?

Я не знал.

Я хотел бы точно описать то, что произошло в следующие несколько минут, но вряд ли мне это удастся. Бывают события в жизни, в которых так до конца и не удается разобраться. Ты можешь переживать их снова и снова в своих снах, но всегда словно смотришь на них сквозь разбитые линзы. Бывает, что в обычной жизни ты никогда не используешь бранных слов, но затем вспоминаешь, как выкрикивал ругательства одно за другим, безо всякого синтаксиса и порядка, не вкладывая в слова никакого смысла. Ты помнишь оружие в своей руке, но не помнишь, как наводишь его на цель, помнишь только с пустотой в сердце, что тебе было плевать, кто находится перед тобой, что ты, вероятно, стрелял бы в своего отца, брата или сына, если, не дай бог, они попали бы на мушку. И ты с удовлетворением осознаешь, что ты выжил, а другие умерли, и вспоминаешь, как враг распадается на кусочки в кровавом мареве перед твоими глазами.

Я помню, как передернул затвор «АК-47», молясь про себя, чтобы магазин оказался полным. Я помню, что нажал на спусковой крючок, как только патрон оказался в патроннике, и увидел, как человек в камуфляже схватился за живот и согнулся пополам, словно кто-то ударил его в солнечное сплетение в переполненном лифте. Я видел, как Клет бросил тело человека, которому наносил удары ножом, как он подобрал электрошокер и ударил током Пьера Дюпре, или попытался ударить, в этом я не мог быть уверен. Я увидел, как открылась дверь, ведущая на кухню, и как в дверном проеме на фоне висящих на стене кастрюль и сковородок на мгновение появилось мужское лицо. Я помню, как открыл по нему огонь, видел, как дверь захлопнулась, а пули медленно дырявили ее сквозь металлическую обшивку.

Я увидел, как жирдяй по имени Гарольд отпер дверь в камеру Гретхен и Алафер и скользнул внутрь. Видел, как из туалета вышел второй, переевший креветок с чесноком, ширинка была нараспашку, ремень расстегнут, в руке никелированный 357 калибр. Я поднял «АК-47» и выпустил в него две или три пули, наблюдая, как струя крови брызнула из его плеча и оросила дверной косяк. Он оперся рукой о стену, выпрямился и начал стрелять в меня, лихорадочно нажимая спусковой крючок. Я видел, как Клет отшатнулся, ударившись о стену, но не знал, ранен он или нет. Пьер свернулся на полу калачиком, дрожа всем телом, не то от страха, не то от электрошокера. Алексис Дюпре и Варина испарились.

Я прижался к полу за диваном, пытаясь подсчитать, сколько пуль я выпустил, но не смог. Плазменные экраны на стенах взрывались, тропические закаты, радужные волны с пальмовыми деревьями дождем из стекла и пластика осыпались на выложенный мозаикой пол.

Я попал в человека в туалете как минимум один раз, но он скрылся за стеной и, вероятно, быстро перезарядил свой пистолет, потому как снова рвался в бой.

Я видел, как Клет ползет на четвереньках по битому стеклу, сжав рукоять охотничьего ножа в правой ладони. Он добрался до дальней стены и осторожно приблизился к двери туалета, глядя на меня. По его губам я прочел: «Сейчас». Я приподнялся за диваном и отправил две пули в сторону туалета, в щепки разбив дверной косяк и превратив зеркало и унитаз в груду осколков. Человек с напомаженными волосами пригнулся за стеной, а Клет, забросив руку хуком за дверной косяк, вонзил нож ему в бедро, затем схватил его за галстук, резко потянув вниз, взял его в жесткий захват правой рукой за горло и, закрыв замок левой рукой, сломал ему шею.

Револьвер упал в унитаз, и Клет, достав и отряхнув его от воды, быстро обыскал тело в поисках патронов, двигаясь все более лихорадочно, выворачивая один карман за другим. Он что-то говорил мне, но пальба не прошла для меня бесследно — мои уши были словно заткнуты ватой, я не мог разобрать ни слова.

— Что? — прокричал я, едва слыша собственный голос.

Клет показал пальцем на барабан никелированного револьвера, затем поднял указательный палец и медленно сказал, чтобы я смог прочитать по губам: «Один сраный патрон». Один из шкафчиков в туалете был открыт, и я заметил, как Персел взял оттуда пластиковую бутылку и спрятал в карман брюк. Затем он вытер нож о полотенце и осторожно вышел из туалета, не сводя глаз с кухонной двери, где забаррикадировались как минимум двое. Мой слух начал понемногу возвращаться.

Мы совсем забыли о Пьере Дюпре. Он уже поднялся на ноги и пытался не потерять равновесие, держась за стул. Я понял, что недооценил его. Он не был напуган, лишь временно травмирован электрическим разрядом от шокера. В его волосах и на его плечах блестели осколки стекла, из правого уха текла кровь.

— Сдавайтесь, — сказал он, — дом под колпаком. Даже если вам удастся выбраться во двор, вы все равно покойники. Мы заключим сделку. Все еще может срастись для нас всех.

— Скажи жирдяю выйти из клетки, — приказал я.

— Эти люди обучены никогда не сдавать свое оружие, — ответил Пьер, — так же, как полицейские.

— Только они не полицейские, они наемные отморозки, — возразил я.

Клет подошел к нам, раскидывая мебель и оглядываясь на прошитую пулями дверь в кухню. Он ввел лезвие ножа между бедер Дюпре и поднял его лезвием вверх до его паха.

— Скажи своему ублюдку выкинуть ствол из клетки и выйти с поднятыми руками.

— Или вы меня кастрируете? — выдавил Пьер.

— Скорее разрежу напополам, — возразил Клет.

— Нет, вы этого не сделаете, мистер Персел. И знаете, почему? Вам не хватит храбрости. Вы лишь один из множества людей, что восхищаются героями из комиксов. Вы считаете, что храбрость подразумевает милосердие. Но все обстоит совсем наоборот. Храбрость означает забыть про милосердие, принять, что слабые хотят, чтобы ими управляли сильные, и что мир никогда не будет таким, каким его хотели бы видеть слабаки.

— Расскажешь себе об этом, когда будешь свои кишки на локоть наматывать, — бросил Клет.

— Ну так сделайте это. У меня была хорошая жизнь. Если не считать женитьбы на бабе, оказавшейся, вероятно, самой большой шлюхой в истории штата, мне особо не о чем сожалеть.

— Не стоит тебе употреблять такие слова, — проговорил Клет.

— Мне не стоит употреблять такие слова? Один человек уже распрощался с жизнью, двое других умирают, но мне не стоит использовать слово, которое абсолютно точно описывает самое лживое и лицемерное создание из всех, что мне доводилось знать? Сомневаюсь, чтобы кто-либо из вас понимал ту культуру, в которой вы живете. Варина была королевой карнавала на Марди Гра, ей рукоплескали и ее обожали сотни тысяч. А как насчет моего дедули? Он травил газом целые семьи, а над детьми ставил медицинские эксперименты. У него с Йозефом Менгеле[36] была одна любовница на двоих. Но никто и никогда не поверит в ваши рассказы о нем. А даже если кто-то и поверит, его никогда не постигнет суровая кара. Он старый, милый старикан, и люди скажут вам: «О, мистер Робишо, все это было так давно».

Клет посмотрел на меня.

— Я думаю, что он, вероятно, прав. Пьера оставим в покое, а с остальными разберемся по ходу дела.

Сомневаюсь, чтобы Клет говорил искренне, но я решил не рисковать. К тому же у нас заканчивалось время — Хелен Суле уже, наверное, была на грани смерти от переохлаждения. Я ударил Пьера Дюпре в лицо прикладом «АК-47», его нижняя губа треснула надвое, затылком он ударился о стену и медленно сполз на пол.

— Дэйв, что ж ты его мне на десерт не оставил? — спросил Клет и пробежался по его карманам. — Он чист.

Отсутствие у Пьера Дюпре оружия нас не интересовало. Мы знали, что нам предстоит сделать выбор — достать Хелен Суле из глубокой заморозки или иметь дело с толстяком в клетке с Гретхен и Алафер.

— Разберись пока с той парочкой на кухне, а я побеседую с жирдяем, лады? — бросил Клет.

— У тебя только один выстрел.

— Но он об этом не знает.

— Если ты промахнешься, он убьет девочек.

— Так что ты предлагаешь?

— Прекратить треп и взяться за дело.

Мы крадучись пробрались вдоль стены до обычной двери, за которой находилась решетчатая дверь в клетку. Я осторожно приоткрыл дверь, достаточно, чтобы видеть, что происходит внутри. Толстяк не терял времени даром. Пока мы разбирались с Пьером Дюпре и тремя остальными, он положил Гретхен в саркофаг и приподнял его крышку над ней таким образом, чтобы она висела всем своим немалым весом шипами вниз прямо над телом дочери Клета и упала бы на нее, если бы что-то заставило его отпустить крышку или ослабить хватку. В правой руке он держал маленький черный пистолет с белой рукоятью. Он принял позу оптимального равновесия, чтобы поддерживать массивную крышку саркофага с минимальным усилием и напряжением для его левой руки и плеча, но его лицо уже выдавало усталость.

— Тебя зовут Гарольд? — спросил я.

— Да.

У него был маленький рот и подбородок с глубокой ямочкой, выдававшие в нем ирландца, а лицо было покрыто пигментными пятнами, как у человека с увеличенной и нездоровой печенью. Он снял пиджак, его подмышки выделялись темными пятнами пота.

— У Клета 357 калибр твоего приятеля, и он направлен прямо тебе в голову. Будь умницей, прислони крышку обратно к стене, — произнес я.

— Хрена с два, — ответил он, сейчас вы, два голубка, бросите свои стволы ко мне в клетку.

Я видел, как Гретхен приподняла голову из саркофага. Я видел, что ей удалось избавиться от липкой ленты, закрывавшей ей рот, и теперь она смотрела прямо в глаза Клета, не говоря ни слова.

— А ты знаешь, что она должна была тебя прикончить? — спросил Гарольд. — И я думаю, что именно это она и планировала сделать. Может, мы тебе жизнь спасли, чувак.

— Это неправда, — сказала Гретхен.

— Мы все про нее знаем, приятель, — заявил Гарольд, — она выполняла заказы для семьи Гамбино, а в перерывах трахалась с их парнями. В одной берлоге в Халандейле она за раз обслужила всю их бригаду.

Я осторожно надавил на решетчатую дверь, она была не заперта.

— Возьми пару подушек с дивана, — прошептал я Клету.

— Хватит там шептаться, бросайте свои стволы сюда, — крикнул Гарольд, — у меня сердце слабое, я не могу эту крышку вечно держать. Ну?

— Твои работодатели унесли ноги, — сказал я, — зачем брать все на себя? С нормальным адвокатом ты можешь отделаться легким испугом. Гарольд, «Ангола» — гиблое место. Поступай умно.

Он прикусил губу, затем покачал головой. Краем глаза я видел, как Клет снял с дивана две огромных кожаных подушки.

— Проблема в том, что ему мозгов не хватает, — сказала Гретхен, — так ведь, Гарольд? Но низкий коэффициент интеллекта — это не самая большая твоя проблема. Ты когда-нибудь видел «Хижину на сто первой улице» с Ли Марвином и Фрэнком Лавджоем? Ли Марвин играет агента-коммуниста, который работает под прикрытием в дешевой забегаловке в северном Лос-Анджелесе. Фрэнк Лавджой исполняет роль агента ФБР, который настигает его в последней сцене. На кухне Фрэнк наставляет на него ружье для подводной охоты, а Ли смотрит на ружье с открытым ртом, а сам одет в грязный замасленный передник. И Фрэнк говорит: «Знаешь, кто ты, кореш? Ты не только коммуняка, ты еще и засранец. Ведь ты же знаешь, что значит засранец?» Ли покачал головой. Он с головы до ног покрыт жиром и прочим кухонным дерьмом, так, что аж с экрана воняет. И тут Фрэнк продолжает: «Засранец — это тот, кто даже после душа остается грязным». И простреливает ему грудь из ружья. И в последнем кадре видно, как дрожит веревка от гарпуна подводного ружья, а вот это уже настоящий класс, потому что ты знаешь, что Ли корчится в предсмертных муках на полу, но камере до этого и дела нет.

— И с чего мне сдалась пара давно мертвых актеров? — спросил Гарольд.

— Потому что ты скоро к ним присоединишься, — ответила Гретхен.

Я поднял «АК-47», прислонил его к решетке, чтобы унять дрожь, и поймал голову Гарольда в перекрестье прицела. Клет уже расположился по правую сторону от меня, скрыв подушки за стеной.

— Последний шанс, Гарольд. Говорят, в аду очень жарко, даже зимой, — произнес я.

— Робишо, не корчи из себя крутого, — сказал он, — ты не ковбой, а потому иди ты в задницу со своими дешевыми понтами.

Мы должны были идеально рассчитать время. Если Клет замешкается хотя бы на секунду на входе в камеру, Гретхен умрет. Если я нажму на спусковой крючок на секунду раньше срока, Гретхен умрет. Если не попаду точно в цель, если выстрелом не отключу все моторные навыки Гарольда, Гретхен умрет.

— Давай, Дэйв. Сделай это, сейчас! — прошептал Клет.

Я старался плавно дышать через нос и контролировать свое сердцебиение, глаза щипало от пота. Я подтянул спусковой крючок и увидел, как глаза толстяка посмотрели прямо в мои, как на его лице отразился странный момент осознания всего происходящего, как будто он увидел, как вся его жизнь превратилась во вращающуюся в воздухе монетку с заранее предрешенным результатом: Гарольд уже сделал шаг в дверь, ведущую в другое измерение.

«АК-47» давно снискал себе большое уважение со стороны всех тех, кому довелось противостоять вооруженному им противнику. В отличие от ранних моделей «М-16», которые часто застревали, если не дострелять магазин до конца, «АК-47» стрелял плавно и обладал пробивающей мощью, почти в два раза превосходящей его американского коллегу, используя пули, весившие более чем в два раза больше боеприпасов для «М-16». В полуавтоматическом режиме и с близкого расстояния этот автомат был смертоносно точным. Я поймал лоб Гарольда в перекрестье прицела, прошептал Клету: «Один, два, три» и выпустил две пули одновременно с тем, как Клет ринулся в камеру. Отстрелянные гильзы медленно отскочили от решеток и полетели вниз.

Я никогда не видел, чтобы Клет двигался так быстро. Две пули разнесли Гарольду голову, оросив стену ее содержимым, но прежде чем тяжелая крышка саркофага упала на Гретхен, Клет бросил обе толстых кожаных подушки и поймал крышку за самую кромку.

Я осторожно снял пленку со рта Алафер и разрезал путы на ее запястьях и лодыжках карманным ножом.

— Ты нашел Джули Ардуан? — спросила она.

— Да, — сказал я, глядя через плечо сквозь решетки, не уверенный в том, видела ли она смерть Джули.

— Я не смогла остановить их, — сказала моя дочь, — я пыталась.

— Это не твоя вина, Алафер. Они планировали убить всех нас.

— Почему они так ненавидят нас? — спросила она.

— Потому что мы не такие, как они, — ответил я. — Ты видела Хелен Суле?

— Нет. Где она?

— Ее держат на кухне. Ты не знаешь, сколько человек может там прятаться?

— Нет, мы с Гретхен видели только толстого и еще одного, с маслянистыми волосами.

— Ты не знаешь, где еще может быть оружие? — снова спросил я.

— Нет, они завязали нам глаза после того, как схватили нас в парке. Я слышала голос Варины, но не видела ее. Пьер подходил к клетке и смотрел на нас, но не сказал ни слова.

— Что он делал?

— Смотрел на нас, как в зоопарке. Он улыбался, а за ним стоял Алексис Дюпре. Алексис сказал: «Привлекательные девушки. Как жаль, что им так скоро в печь».

— Оставайтесь с Гретхен здесь, — сказал я, хлопнул Клета по плечу и пальцем указал в сторону кухни: Сколько патронов ты зарядил в магазин? — спросил я.

— Все тридцать.

— Два парня там, за дверью, будут мертвы, стоит нам только переступить порог. Затем мы достаем Хелен из холодильника, забираем их оружие и поднимаемся на поверхность.

— А как насчет Ти Джоли?

— Всему свое время, — ответил я.

— Дэйв, я должен тебе кое-что сказать. Не знаю, может, я схожу с ума, но я слышал ту песню.

— Какую песню?

— Ту самую, о которой ты постоянно говорил. Песню этого, как его там, Джимми Клэнтона. «Просто сон»? Ведь так она называется?

— Клет, ты не слышал эту песню.

— Слышал, и не говори мне, что это не так. Я не верю во всякую мистическую ерунду, поэтому я не придумываю. Она зовет нас, Дэйв.

Меня уже не интересовал 1958 год или та эра, которая для меня была олицетворением всего замечательного, что было в том месте, где я вырос. Мы спасли наших дочерей и теперь должны были спасти Хелен Суле от одной из самых ужасных человеческих судеб — очнуться в полной темноте, покинутой всем человечеством, страдая от холода, который сложно себе представить.

Мы с Клетом осторожно прошли по битому стеклу коридора мимо спальни Ти Джоли и остановились перед выкрашенной в черный цвет металлической дверью, ведущей на кухню. Я заметил очертания чего-то продолговатого в кармане его брюк.

— Что ты достал из шкафчика в туалете? — спросил я.

— Ополаскиватель для рта, — ответил Клет.

Я посмотрел ему в глаза. Они были пустыми и бесстрастными.

— Я иду первым, — сообщил я, — ты готов?

Он поднял 357-й калибр.

— Поехали, — бросил он.

Я дернул дверь и ринулся в помещение, держа «АК-47» перед собой и водя стволом из стороны в сторону. Свет в комнате был столь ярким, что все предметы на полках, стенах и разделочном столе сияли чистотой. В комнате никого не было, в задней части кухни я увидел еще одну лестницу и тут же услышал грохот захлопываемой где-то сверху двери и тяжелую поступь человека, бегущего прямо над нами.

Я положил «АК-47» на разделочный стол и открыл холодильник. Облако холодного воздуха, словно кулак, ударило меня в лицо. Хелен лежала на дне в позе эмбриона, ее веки и волосы покрылись инеем, щеки посерели и покрылись морщинами, словно их коснулся раскаленный утюг, ногти посинели.

Мы с Клетом нагнулись в морозилку, продели под тело Хелен руки, подняли ее и положили на ковер перед раковиной. Клет нашел скатерть в шкафу и закутал Хелен. Ее веки казались тоньше рисовой бумаги, а ноздри были забиты замерзшей влагой. Ее тело начала бить дрожь настолько сильная, что я с трудом держал ее за запястья. Она посмотрела на меня, словно со дна глубокой скважины. Пока что мы не заметили никаких телефонов или телефонных розеток в подвале дома.

— Хелен, мы отвезем тебя в «Иберия Дженерал», — сказал я, — мы уже уложили четверых ублюдков. Сколько их еще здесь?

Она лишь качала головой, глядя мне в глаза.

— Прости, мы не добрались до тебя раньше, — продолжил я, — двое отморозков Пьера Дюпре собирались убить Гретхен Хоровитц и Алафер.

Рот Хелен открывался и закрывался, не издавая при этом ни звука.

— Я не слышу тебя, — сказал я.

А потом убрал волосы у нее с глаз и наклонился, поднеся ухо к ее рту. Ее волосы были холодными и жесткими, словно солома, а дыхание лишено малейшего тепла. Ее слова, словцо холодное желе, лились в мои уши.

— Это не Дюпре, — прошептала она, — они везде. Ты был прав с самого начала.

— Кто везде?

— Я не знаю. Мне кажется, что я умираю, Дэйв.

— Нет, ты выживешь, — ответил я.

Она прикрыла один глаз, словно подмигивая мне. Но я понял, что она не контролировала мышцы лица и глаз закрылся сам по себе.

Клет стоял рядом с нами, поглядывая на потолок. Над нами находилось не менее трех человек, и я подумал о том, чтобы разрядить оставшиеся в магазине патроны в пол под ними. Я снова попытался вспомнить, сколько выстрелов сделал. Магазин «АК-47» Клета представлял собой цельный блок из легкого металла, по форме напоминавший банан, и не имел смотровых прорезей. Я бы сказал, что сделал не менее десяти и не более пятнадцати выстрелов, но в любой ситуации, когда приходится стрелять быстро, ты почти всегда выпускаешь больше пуль, чем потом можешь вспомнить.

— У них только один план, дружище, — сказал Клет, — чтобы никто из нас отсюда не вышел.

Он подошел к лестнице, ведущей к первой двери, и жестом позвал меня с собой. Он посмотрел через мое плечо на Хелен, закутанную в скатерть по подбородок.

— Мы могли бы, конечно, попытаться пересидеть этих парней, но Хелен может так долго не протянуть, — заметил он.

— Тогда покажем им, чего мы стоим, ответил я.

— Дэйв, из этой передряги мы можем уже и не выбраться. И если так, давай продадим наши жизни подороже.

— За максимальную цену, — согласился я, — никаких скидок и распродаж.

— Вот это разговор, дружище! По коням?

— Что у тебя в кармане?

— Не помню. Но запомни, Пьер Дюпре — мой. Ты понял меня?

— Наша цель — заполучить их оружие, а личные счеты пускай идут в задницу.

Клет вытер рот рукой, посмотрел на меня и широко улыбнулся. На его зубах была кровь. Я сомневаюсь, чтобы он думал о своей смертной природе, а если это и приходило ему в голову, то в этих мыслях не было страха. Он смотрел на меня, а я смотрел на него, как когда-то давно, когда мы вместе патрулировали Бурбон-стрит больше трех десятков лет назад, одетые в синие униформы, в начищенных до блеска ботинках, под рев южной музыки из открытых дверей «Комнаты грез» Шарки Бонино.

— Я слышал этот чертов колесный пароход на канале, — сказал он.

— Его там нет, Клет. А если и есть, то не по нашу душу.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что близнецы Боббси из убойного отдела — это навсегда, — ответил я.

Клет Персел засунул в рот пластинку жевательной резинки, не отрывая глаз от моего лица, и улыбнулся от уха до уха.

— Нам плевать, что скажет люд, рок-н-ролл и там и тут, — произнес он, — это из песни «Дэнни и Джуниорс», величайшая строчка во всей истории музыки.

И он ринулся вверх по лестнице, прыгая через три ступеньки, едва не вырывая перила из стены своим весом.

Глава 34

Клет был прав. Дюпре, Варина и их слуги хотели замуровать нас в подвале и забыть, что мы когда-то существовали. Кого они меньше всего ожидали увидеть в этот момент, так это возникшего из ниоткуда Клета Персела, словно паровоз на всех парах вломившегося в дверь, прыгнув в темноту, снеся со своего пути стол с фарфором и хрусталем и, посеяв панику и хаос в их стане, скрывшегося где-то у кабинета Алексиса Дюпре. Да и меня они тоже вряд ли ожидали увидеть, следующего скачками по пятам за Клетом, стреляющего навскидку в человека, который так неумно показал свой силуэт на фоне стеклянных дверей. Спрятавшись за диваном, я прицелился во второго громилу, который только что показался из кухни с сэндвичем в одной руке и полуавтоматикой в другой.

Первый упал спиной на двери. Я слышал, как что-то твердое с грохотом рухнуло на пол, и решил, что это его оружие, хотя не мог быть в этом уверен. Второй все еще представлял опасность. Он оставил дверь холодильника наполовину открытой, и я четко видел его на фоне света. Он был одет в облегающую футболку оливкового цвета и штаны с множеством карманов. Его руки были круглыми, как и его лицо и голова с коротко остриженными обесцвеченными волосами. Он выглядел как человек, ежедневно занимающийся спортом, но любящий слишком плотно поесть. Он выглядел так, как будто не имел в этом мире никаких забот, кроме того, когда и с кем ему удастся в следующий раз переспать. Я подозревал, что он правша, поскольку его координация нарушилась, как только он понял, что происходит вокруг него. Вместо того чтобы отбросить в сторону свой сэндвич, он попытался аккуратно положить его на стол, перекладывая полуавтоматику из левой руки в правую, как будто все часы в доме были готовы остановиться, пока он подгоняет ситуацию под себя.

— Положи ствол на землю, пухлик, — крикнул я, — и тогда, может быть, унесешь отсюда ноги.

Как и большинство людей, убивающих других за деньги, он, вероятно, уже давным-давно решил, что курьер смерти никогда не станет ее получателем. Громила поднял пистолет и направил его на меня, продолжая жевать. Он сделал несколько детский жест, который я уже видел раньше со стороны тех, кто проживал последние секунды на этой земле. Он вытянул левую руку перед собой, словно она могла спасти его от пуль, хотя и знал, что они вот-вот вырвутся из дула «АК-47». Я знаю, что выпустил в него не менее трех. Первая пуля оторвала ему пальцы на левой руке и пригвоздила их к его футболке, вторая попала ему в рот, а третья срикошетила в кухню, разбивая стекло и отскакивая от металлических поверхностей.

Я подполз к человеку, поймавшую пулю у стеклянных дверей, и перевернул его на спину. В руке он сжимал «Глок». Мне пришлось взять его за руку и разогнуть непослушные пальцы, сомкнувшиеся на рукояти и спусковом крючке. Я обыскал его карманы в поисках запасной обоймы или патронов, но ничего не нашел. Я пробрался на кухню и вытащил «Беретту» из рук человека, который умер с кашей из салата, креветок и хлеба на подбородке. В одном из многочисленных карманов его штанов я обнаружил запасную обойму с четырнадцатью патронами, напомнившую мне о временах до принятия федерального закона о контроле над автоматическим оружием.

Я слышал движение вверх по лестнице, уловил шаги на крыльце и в зарослях камелии под окном. Я нашел телефон, валявшийся на полу, но гудка не было. Судя по всему, Дюпре перерезали телефонный кабель. Я осторожно переместился к лестнице, ведущей в подвал. Я заглянул вниз и услышал чье-то дыхание, а затем увидел темную фигуру, поднимавшуюся по лестнице в моем направлении.

— Гретхен? — спросил я.

— Клет в порядке? — ответила она вопросом на вопрос.

— Он в порядке, — я передал ей «Глок», — у него, кажется, полная обойма, но лучше проверь. Где Алафер?

— С шерифом. Она нашла одеяла. Дверь наружу заперта. Мы слышали голоса во дворе. Это единственный выход.

— У меня «Беретта» с запасной обоймой, отдам ее Клету. Как там шериф Суле?

— Мне кажется, она в коме. Дом с шоссе просматривается?

— Сомневаюсь. Да у Дюпре все равно копы прикормленные.

— А что, если поджечь это место? — выдала Гретхен.

— Надо будет вытащить отсюда Ти Джоли и Хелен. Да и пожар может оказаться на руку Дюпре. Они могут попросту запереть нас. Гретхен, нам придется пробиваться с боем.

— А что будет, когда все это закончится?

— Что ты имеешь в виду?

— Я отправлюсь за решетку из-за Бикса Голайтли?

— Мне пока нечего тебе сказать, — я хотел сказать ей, что, быть может, пришло время прекратить думать только о себе. Но я рад, что так и не произнес этого.

— Хочу, чтобы ты понял одну вещь. Я прикончила Голайтли, и я рада, что сделала это, — сказала она, — если я не выберусь, я хочу, чтобы все знали, что я отправила его в мир иной не из-за денег. Я сделала это потому, что он изнасиловал шестилетнюю девочку в день ее рождения. Он горит в аду, где он никогда не сможет причинить боль другому ребенку, и я рада, что именно я отправила его на тот свет. Что скажешь?

— Я думаю, что Бикс получил по заслугам, малышка.

— Честно?

— Позаботься о Хелен и Ти Джоли. Когда вы с Алафер услышите пальбу, бегите вверх по лестнице к передней двери. Мы будем убивать всех, кто попадется нам на глаза, это ясно?

— Сколько у тебя патронов осталось для «АК-47»?

— Только те, что в магазине. А теперь мне пора найти Клета. Если ты выберешься, а мы с Перселом нет, доведи дело до конца. Дюпре не жильцы.

— А как насчет Варины? — спросила она.

— По-моему, одно ее имя звучит как ругательство.

— У вас не штат, а психбольница на открытом воздухе.

— Добро пожаловать, — только и ответил я.

Я ползком добрался до Клета и передал ему «Беретту» с запасной обоймой.

— Мне кажется, старик у себя в кабинете, — прошептал он, — я слышал, как кто-то там чем-то постукивал. Почему он просто не свалил?

— У него там его трофеи.

— Какие трофеи? — спросил Клет.

— Пряди волос его жертв. Он хранит их в своем дневнике.

Клет сжал платок в руке и удушливо кашлянул в него.

— У меня такое впечатление, что что-то острое двигается в моей груди, — с трудом выговорил он.

Хотелось бы мне сказать, что события, которые вот-вот должны были развернуться на канале — из тех, что дают нам хотя бы призрачную веру в справедливость на этом свете. Мне хотелось бы верить в то, что всякая человеческая трагедия имеет свое разрешение и что в мире можно восстановить порядок так же, как это происходит в пятом акте сценической драмы, призванной стать отражением нашей жизни. Мой личный опыт показывает, что это не так. История редко исправляет себя в естественном ходе вещей, и когда мы вершим свое правосудие, то тем самым увековечиваем зло тех, кто преступил закон, вдыхая новую жизнь в сторонников примера Каина.

Мне хотелось бы верить в то, что из человека можно изгнать инстинкты толпы или уничтожить их на генетическом уровне. Но в истории мира не было культуры, которая не воспевала бы своих воинов превыше своих же мистиков. Иногда, когда мой разум свободен от прочих мыслей, я пытаюсь вспомнить имена хотя бы пяти рабов из всей печальной истории человеческой несправедливости, чьи жизни мы восхваляли бы. Мне никогда это не удавалось.

Уильяма Фолкнера однажды спросили, что он думает о христианстве. Он ответил, что, по его мнению, это весьма неплохая религия, и быть может, нам всем стоит как-нибудь ее попробовать.

Были ли справедливы и обоснованы события, произошедшие на канале в ту ночь? Я так и не смог найти ответ на этот вопрос. В этой жизни умиротворение мне дает только признание того факта, что мы практически ничего не знаем о мире, а понимаем и того меньше. Фанатичный студент[37] университета убивает эрцгерцога и начинает войну, унесшую жизни двадцати миллионов человек. Человек с винтовкой[38] за пятнадцать долларов, доставленной по почте, стреляет с шестого этажа библиотеки, и навсегда меняет историю Америки. Бракованная инженерная система на буровой платформе убивает одиннадцать человек, загрязняет целую экосистему и практически уничтожает образ жизни миллионов. Если бы человек мог предотвратить любое из этих событий, с чего бы он начал? Альфа и омега этого вопроса поставят в тупик любого.

Клет Персел никогда не считал себя исторически значимой персоной. Я с ним в этом не согласен. Он был не только повесой и гулякой, он был одним из тех, что страдают за всех нас. Многие ортодоксальные иудеи верят в легенду о тринадцати праведниках. По их мнению, если бы не эти тринадцать мужчин, что несут на себе все бремя наших грехов, мир был бы гораздо хуже, чем он есть. Как и тринадцать праведников, Клет не был божественного происхождения. Он был сделан из крови, костей и сухожилий, как и все мы. В этом и фишка. Его храбрость и благородство были прямо пропорциональны его признанию своей смертной природы.

Злодеи боялись и ненавидели Клета Персела потому, что он был не такой, как они. Они боялись его, потому что знали, что для него принцип всегда превыше собственных интересов, боялись потому, что он с готовностью отдал бы жизнь за лучшего друга. Я думаю, Бену Джонсону[39] Клет бы понравился, он бы смог его понять и наверняка сказал бы, что, как и его друг Уильям Шекспир, Клет был человеком не на век, а на века.

Согнувшись пополам и стараясь, чтобы меня не заметили в оконных проемах, я пробрался в кабинет. Высокая фигура стояла у стеклянных дверей в дальней части комнаты. Я поднял «АК-47» перед собой и встал у книжного шкафа, забитого какими-то справочниками в кожаных переплетах. Я слышал тяжелое дыхание Клета у себя за спиной. Он удушливо закашлялся в платок. Высокая фигура замерла и растворилась в тени.

— Большая часть ваших людей мертва, мистер Дюпре, — сказал я, — и именно вы сейчас можете остановить бойню. Сдавайтесь и предстаньте перед судом. Кто упрячет за решетку девяностотрехлетнего старика?

— Вы никогда не уйдете отсюда живым, мистер Робишо, — ответил Алексис. — И все ваши знания оборвутся здесь. Мои желания тут ни при чем: все жребии уже брошены людьми гораздо более влиятельными, чем мы с вами.

— Отстрели ему башку, — прошептал Клет.

Я недостаточно хорошо видел Дюпре в тени, чтобы стрелять. К тому же он, вероятно, был лучшим из возможных заложников, но при этом я хотел видеть, как его выведут на чистую воду как преступника, виновного в геноциде. Более того, я хотел раскрыть всех людей, помогавших ему создать это маленькое феодальное княжество там, где когда-то был тропический рай.

— Стреляй, Дэйв, — прошипел Персел у меня за спиной.

Я попытался отодвинуть Клета одной рукой, стараясь не отводить глаз от Дюпре, или, по крайней мере, от того места, где, как я думал, он стоял.

— Или придется это сделать мне, — продолжил Клет, хрипя в темноте.

Я оттолкнул Клета назад одной рукой и быстро прошел вдоль книжных шкафов, врезавшись во вращающееся кресло Дюпре и споткнувшись о натянутые телефонные и компьютерные кабели. Я поднял «АК-47» в тот момент, когда старик скользнул сквозь стеклянные двери, прижав свой дневник к груди. Его царственный профиль четко выделялся в свете звезд.

Я сделал один выстрел сквозь стекло и услышал, как пуля попала во что-то в беседке и со свистом растворилась в темноте.

— У нас был шанс одним махом отрезать голову змее, приятель, — произнес Клет, — зря ты меня так отодвинул.

— Мертвый, он нам ни к чему, — ответил я.

— Да ну? А что, если мы останемся здесь навсегда, а он останется жить? Об этом ты подумал?

Клет стоял по одну сторону от стеклянных дверей, я — по другую. Туман, накатывающий с поверхности болота, был белым и густым, покрывая прилив и самолет-амфибию, пришвартованный у дока Дюпре и покачивающийся на волнах.

— Я принял решение, которое я считал правильным, — сказал я и посмотрел на платок, скомканный в руке Клета.

— Как у тебя дела, партнер?

— На мгновение было так себе, но сейчас все в порядке.

— Клет, прикрой меня.

— Хочешь сказать, что не хочешь видеть меня на передовой?

— Так ты меня прикрываешь или нет?

Он мельком взглянул мне в лицо, затем посмотрел в темноту сквозь мох, замерзший в ветвях черных дубов, переведя взгляд на бамбук, постукивающий на ветру у сахарного завода вдалеке, освещенного, словно авианосец.

— Слышал? — спросил он.

— Слышал что?

— Колесный пароход. Я слышу его паровые двигатели. Я слышу, как колеса проворачиваются в воде.

В этот раз я решил не спорить.

— Клет, на это можно посмотреть и с другой стороны. Может быть, это наш второй шанс. Может быть, сейчас мы достанем некоторых из тех, что улизнули от нас в прошлый раз.

Он посмотрел мне в лицо и улыбнулся.

— У меня есть предложение.

— Какое? — спросил я.

— Давай просто сделаем это. Идем напролом. Полный газ, и кто не спрятался, я не виноват. На «раз, два, три», и пускай этот день запомнят как самую крутую кровавую баню в истории Байю-Тек.

Именно так мы и поступили. Мы тандемом прорвались сквозь стеклянные двери на веранду, я с ходу выстрелил в человека, стоявшего за кустом камелии, и видел, как часть его челюсти отделилась от головы в облаке кровавых брызг. Затем я подстрелил второго, он уронил свое оружие и, хромая, скрылся в темноте за беседкой, держась за бедро, как будто получил травму, играя в футбол, а не нулю из «АК-47». Краем глаза я заметил вспышки выстрелов в кустах камелии и азалии, из-за восстановленной хижины, где когда-то жили рабы, тоже кто-то стрелял. Мне даже показалось, что мимо меня мелькнула трассирующая пуля и потухла маленькой искоркой в тростниковом поле. Я стрелял, пока магазин «АК-47» не опустел, затем нагнулся над человеком, в которого попал минутой позже, взял обрез помпового ружья из его рук и обыскал карманы в поисках патронов. Он еще был жив, его глаза были яркими, словно отполированные коричневые мраморные шарики, его язык двигался там, где должна была быть его челюсть. Я не понимал, что он пытался сказать.

И тут я сделал нечто, что многие, возможно, сочли бы как минимум странным. Я сорвал с цепочки свой образок и вложил ему в руку. Я даже не знаю, понял ли он, что это, и придал ли этому какое-то значение, потому что я больше не смотрел в его сторону. Кто-то поднялся на борт самолета-амфибии и завел мотор. Я побежал к Клету. Он на дальней стороне беседки держал «Беретту» прямо перед собой на вытянутых руках, выпуская пулю за пулей в самолет, направляющийся к середине канала подальше от береговой линии.

— Пускай уходят, — крикнул я, — за гаражом еще один, я не смог его достать.

— Если кто-то то и сидит в этом самолете, то это Дюпре, — сказал он.

— Достанем их позже, — ответил я.

— Хрена с два, — проскрежетал зубами он и выпустил еще три пули, одна из которых попала в винт самолета. Затем досылатель его «Беретты» застрял в открытом состоянии на пустой обойме. Клет вытащил пустую обойму, вставил новую и дослал патрон в патронник.

— Клет, пусть самолет уходит, — сказал я.

Выбора у нас уже не было. Пилот, кем бы он ни был, дал полный газ, самолет на мгновение поднялся над поверхностью канала, пару раз подпрыгнул на волнах и снова опустился на поверхность, скрывшись в тумане за косой. Кто бы это ни был, они как минимум на некоторое время выбыли из игры.

Лицо Клета выглядело так, словно он умылся кипятком, его зеленые глаза стали огромными, словно мятные леденцы. Я выбросил гильзу из патронника двенадцатизарядного помпового ружья, которое я снял с умирающего человека, и загрузил патроны в магазин, пока позволяла пружина. Все происходило очень быстро. Я видел, как Гретхен и Алафер вышли из дома. Гретхен несла на плече Хелен Суле, а Алафер тащила за собой Ти Джоли Мелтон. Но это было не все — в доме разгорался пожар, пусть небольшой, языки пламени не больше свечей на торте в честь чьего-то дня рождения горели в темной комнате, но, тем не менее, это был пожар.

— А это кто еще сделал? — спросил Клет.

— Могу поспорить, что Гретхен, — сказал я.

— Ну и молодец, — одобрительно кивнул Клет.

— Но как насчет всех вещдоков? Компьютеры, архивы, автоответчики, мобильники?

И тут внимание Клета привлекло кое-что другое.

— По ту сторону оврага, — сказал он резко, — дверь в хижину рабов открыта. Хотя я мог поручиться, что она была закрыта еще минуту назад.

Я осмотрел задний двор. Ветер стих, и тени в траве замерли. Мужчина, стоявший за гаражом, похоже, исчез. В тишине я слышал собственное дыхание, пар вырывался у меня изо рта.

— Я проверю хижину, — бросил я, — там на мертвеце пальто, как раз твоего размера. Может, мы все-таки попадем сегодня домой, партнер.

— Эти отморозки так легко не сдадутся, — ответил Клет, стуча зубами, — да и расплатиться с ними мы еще не успели.

— Надень пальто. Пневмонию себе тут заработаешь.

— Ты хочешь, чтобы я снял пальто с дырками от пуль с мертвеца?

— Клет, просто сделай это. Не спорь. Хотя бы раз в жизни. У тебя что, кирпич вместо мозга?

— А что в этом плохого? Помогает мне без надобности не усложнять жизнь, — ответил Клет и криво ухмыльнулся.

— Об этом я и говорю. Ты безнадежен.

Из-за облаков показалась луна, и я разглядел улыбку на его лице.

— Посмотрим, что творится в хижине дяди Тома, — предложил он.

Мы с Клетом направились к каналу через газон, мимо каменной купальни для птиц, римских солнечных часов и засохшего пруда для рыбок, покрытого черной плесенью. Вода в канале поднялась выше коленец кипарисов, лопухов и камышей, растущих вдоль берега. На поверхности воды плавали желтые и красные листья, а каладии, посаженные кем-то вокруг дубов, напоминали мне цветы, которые я видел в окно больничной палаты на авеню Сент-Чарльз в Новом Орлеане.

Я слышал, как кто-то трещит электрическим стартером мотора самолета-амфибии. Мы спустились по засохшему руслу ручья и поднялись по противоположному склону, хрустя листьями и ветвями под ногами, вдыхая яркий, чистый воздух, пахнувший первым снегом. Листья покрывали землю столь плотным и толстым одеялом, что наши ноги вязли в нем, а звук хрустящей под подошвами наших ботинок листвы напомнил мне об осенней охоте на белок с моим отцом, Большим Олдосом, когда я был еще совсем мальчишкой. Интересно, где сейчас Большой Олдос? Быть может, он с моей матерью, и они оба присматривают за мной, как духи, которые не готовы расстаться с этим бренным миром. Мои родители умерли насильственной смертью в очень молодом возрасте, и они знали, что такое украденная жизнь, а потому я всегда считал, что они рядом, со мной, так или иначе пытаются поступать правильно даже из Великой Вечности.

Хижина оставалась метрах в двадцати перед нами. Она была построена из кипарисовых досок, трещины между которыми были замазаны смесью глины и мха еще до Гражданской войны. Затем она была восстановлена и обрела новую крышу из гофрированной жести, а также кондиционер для удобства гостей плантации «Кру ду Суд». Интересно, задумывались ли когда-либо гости о тех лишениях, которыми была наполнена жизнь ее исторических жителей. Что-то подсказывает мне, что их не слишком-то интересовали вопросы подобного рода и что они, вероятно, встретили бы скукой и обидой вопросы на эту тему.

И тут произошло нечто странное, быть может, нечто, ставшее результатом какого-то необъяснимого мозгового процесса в моей голове. Или же я пережил один из тех моментов, когда нам удается невзначай заглянуть в другое измерение и увидеть людей, с которыми, казалось, мы давно попрощались навеки. В свечении холодного огня, прямо на берегу канала, словно в пламени огромной жертвенной свечи, я увидел свою мать, Алафер Мэй Гиллори, и моего отца, Большого Олдоса Робишо, смотрящих на меня. Мама была одета в бледно-голубой костюм и маленькую женскую шляпку с жесткой вуалью, я все еще помнил, как она ей гордилась. А Большой Олдос был в своей защитной строительной каске, в подбитых гвоздями рабочих ботинках и свежевыстиранном, накрахмаленном рабочем комбинезоне. Я даже разглядел его мощные руки, покрытые волосами, густыми, словно обезьянья шерсть. Поначалу мне показалось, что родители улыбаются мне, но это было не так. Оба предупредительно махали руками, их рты беззвучно открывались и закрывались, а лица были перекошены тревогой и предупреждением.

В следующее мгновение из-за дерева прямо на меня вышел Пьер Дюпре. В его левой руке была полуавтоматика не то тридцать второго, не то двадцать пятого калибра, и он целился прямо мне в лицо. Его подбородок был гордо приподнят, словно даже убивая кого-то, он не мог сбросить с себя надменность, которая, казалось, характеризовала его от рождения.

— Дэйв, цель на три часа! — крикнул Клет.

Я поднял свой дробовик и выстрелил, но было уже поздно. Я увидел огонь, вырвавшийся из дула полуавтоматики, словно зубцы пламени на свече зажигания, но не услышал звука выстрела. Вместо этого я почувствовал резкую боль, пронзившую мою щеку и скулу, словно кто-то невидимый отвесил мне тяжеленную пощечину.

Залп из моего дробовика не просто ушел в никуда — дуло было забито грязью, и ствол разорвало до самой помпы. Дробь от выстрела ушла вверх, осыпав нас измельченной листвой. Я начал клониться на бок, инстинктивно вытянув руку, словно в поисках стены, чтобы опереться, и с размаху ударился о землю.

Сквозь красную завесу я видел, как Клет стреляет в Пьера Дюпре, приближаясь к нему шаг за шагом в облаке летящих отстрелянных девятимиллиметровых гильз, всаживая одну пулю за другой в его грудь, голову и горло, докончив дело последним выстрелом в упор, когда тот уже лежал мертвым, раскинув ноги, у ствола черного дуба.

Я сел на покрывале из листвы, прислонился к стволу дерева и попытался наладить резкость в глазах и избавиться от звона в ушах. Клет сидел на корточках передо мной, глядя мне в глаза, придерживая мой подбородок рукой. Его рот двигался, но вместо слов я слышал лишь грохот подводных камней, бьющихся друг о друга в приливной волне.

Я видел Гретхен, приближающуюся ко мне, видел Алафер, севшую на колени рядом со мной. Она положила мою голову себе на грудь, говоря что-то, чего я не мог разобрать.

Я почувствовал, как дочь обнимает меня за голову, как гладит меня по глазам. Ее дыхание на моей коже казалось холодным, а волосы пахли листвой и сосновыми иголками.

— Что ты говоришь, Алафер? Я не понимаю ни слова.

Она пересела напротив меня, чтобы я мог видеть ее губы.

— Теперь ты меня слышишь?

— Да.

— Я думаю, что пуля прошила твою щеку. Мне кажется, что это поверхностное ранение, — прочел я по ее губам.

— Где Ти Джоли и Хелен?

— Мы оставили их у засохшего ручья, — ответила Алафер, — кто-то заблокировал подъездную аллею. Но их уже немного осталось.

По непонятным мне причинам ее слова, казалось, не имели никакого отношения к тому, что происходило вокруг нас, быть может, потому, что иногда глаз распознает опасность быстрее, чем мозг. Я нутром чуял, что происходит что-то чудовищно неправильное.

— Где твой пистолет? — спросил я у Гретхен.

— Я уронила его в темноте, когда выносила шерифа на улицу, — ответила она.

Я посмотрел на Клета, на пистолет в его руке и понял, что наша ситуация изменилась кардинальным и самым несправедливым образом, словно наши судьбы, сговорившись, решили лишить нас того, что по праву принадлежит нам, и отобрать у нас плоды победы. Запасная обойма, которую я дал Клету, была неполной, затвор «Беретты» был открыт на задержке при пустом патроннике. Я уже никому не мог помочь. Кровь пульсировала у меня в висках и стекала по щеке, деревья начали кружиться вокруг меня, я отвернулся к дереву, и меня вырвало в листву.

Я вдруг осознал, что черный призрак, презираемый и преследуемый нами, снова был среди нас. Он вышел из хижины рабов, словно деспотический прусский аристократ перед стаей дворняг, сжимая «Вальтер Р38» с коричневой рифленой рукоятью в правой руке. Не могу сказать, чтобы на его лице я увидел удовольствие или радость — скорее удивление. Он посмотрел на нас так, как смотрят на странных созданий за стеклом в зоопарке. Он бросил взгляд на тело человека, который мог быть как его внуком, так и сыном, затем вновь перевел взгляд на нас.

— Зря вы это сделали, — проговорил он.

Я слышал, как деревья трещат на ветру и как завывает стартер самолета-амфибии. Мотор завелся буквально на мгновение, но снова заглох. Мы смотрели на него без всякого выражения, все еще не понимая, как мы преподнесли себя столь беззащитными на милость человеку, который не только не обладал ни граммом милосердия, но даже гордился своей жестокостью.

— Я смотрю, Пьер все-таки зацепил вас, мистер Робишо, — сказал он.

— Считается только та пуля, что кладет тебя на два метра под землю, — ответил я, — похоже, что у вашего внучка или сынка, или кто он там, ночка-то не задалась. Он мертв, а это, похоже, надолго.

— Это вы сделали, мистер Персел? — спросил Дюпре.

— Я, и мне очень стыдно, — ответил Клет, — это все равно что задирать паралитика.

— И что мы имеем? Дайте-ка подумать, сказал Дюпре, — это правда, что наш маленький еврейский киллер здесь — ваша кровная дочь? Много лет назад я бы нашел для нее местечко. Мы щадили многих, кто был наполовину арийцем. Вы в курсе, что в каждом лагере был бордель? Думаю, подобное место просто создано для вас, мисс Хоровитц.

Дюпре пристально смотрел на Гретхен, лунный свет освещал его профиль, бросая на лицо тени от его морщин под глазами.

— Полетели бы вы со мной, если бы я сохранил вам жизнь?

— Это зависит от того, что у тебя на уме. Смотрел фильм «Мумия»? — спросила Гретхен. — Там еще Борис Карлофф играл. Думаю, если будет ремейк, ты бы его затмил. К тому же без грима сыграешь. Слушай, а почему у тебя штаны на заднице топорщатся, ты что, в подгузниках для взрослых щеголяешь? Неудобно, наверное, свое дерьмо таскать повсюду с собой.

— Где Варина Лебуф? — спросил я, пытаясь отвлечь Дюпре. Это было не так уж легко, Гретхен завладела всем его вниманием. — Варина в самолете? — продолжил я. — Она ненавидит вас всеми фибрами души, мистер Дюпре. Вряд ли вам удастся ее контролировать.

— Именно поэтому она сейчас лежит, пристегнутая наручниками, в подсобке, — ответил старик и посмотрел в сторону дома. — Я вижу, вы подожгли дом. Премного благодарен.

Сквозь туман до меня вновь донеслись звуки стартера самолета, но на этот раз мотор завелся, и я увидел, как тончает туман от потока воздуха от его винта и как среди белесой дымки появляются его очертания на фоне воды и лопухов на дальнем берегу.

Дюпре переместился к углу хижины, чтобы видеть нас, дом, двор и самолет. Он посмотрел на нас так, словно располагал нас в фотографической рамке, или, быть может, так, как он когда-то наблюдал сквозь смотровое отверстие в душевую, полную нагих людей, которым пообещали жизнь в обмен на смерть их сокамерников.

У меня не было никаких сомнений в том, что он собирался убить нас всех и Гретхен должна была стать первой в этом списке. Алексис Дюпре взял пистолет обеими руками, костяшки его пальцев побелели на рукояти, а язык хищно облизал губы, скользя меж маленьких, кривых зубов в его рту. Он поднял пистолет на уровень глаз и направил его на горло Гретхен.

— Как жаль пускать в расход такой образчик, — сказал он, — но чему быть, тому не миновать.

В это мгновение Клет Персел совершил, вероятно, самый храбрый поступок из всех, на что способен человек. Всей своей массой он с неожиданной для человека его размеров скоростью и прытью ринулся вперед, выбрасывая комки глины и листья из-под подошв, врезавшись в Дюпре всем своим телом, сжимая его мертвой хваткой в объятиях.

Я услышал звук одиночного выстрела и увидел вспышку между их телами. Клет пошатнулся, поднял старика в воздух, и они оба рухнули в листву. Я услышал второй выстрел и увидел, как Клет поднимается на ноги, вырывает «Вальтер» из рук Дюпре, держа его за дуло и поворачивая от себя, хрипя и задыхаясь.

— Клет! — крикнул я. — Клет!

Я поднялся на ноги, с удивлением замечая, как перекосился мир вокруг меня, в ушах звенело, словно от свистка паровоза в туннеле.

Гретхен взяла «Вальтер» из рук Клета, поставила его на предохранитель и передала Алафер. Она перекинула руку Клета себе через плечо:

— Присядь, — сказала она мягко.

— Нет, — ответил он, — дай мне пистолет.

— Зачем? — спросила Алафер.

— Я убью эту скотину.

— Нет, — ответила Гретхен.

— Тогда ты сделай это.

— Что?

— Прикончи его, — прохрипел Клет, — сделай это сейчас, не думай об этом. Он давно уже должен был умереть. Не дай ему шанса вернуться. — Персел стоял, облокотившись о хижину, как бегун, пытающийся восстановить дыхание.

— Я не могу, — ответила Гретхен.

— Послушай меня. Подобные люди снова и снова воссоздают свое зло. И всем наплевать. Он отправил тысячи людей в газовые камеры. Он отправлял детей в медицинские лаборатории Йозефа Менгеле. Ты не убьешь человека. Ты раздавишь насекомое.

— Мне все равно, что он сделал. Я больше не буду убивать, Клет. Только если не останется никакого выбора. Я навсегда покончила с этим, — ответила она.

Дюпре сел, отряхивая листья и черную грязь с ладоней.

— Позвольте мне позаимствовать локон ваших волос в качестве сувенира, — попросил он Гретхен. — Ведь вы же не против? Спросите папочку, может, он будет возражать? Вы двое — прирожденные актеры, настоящую мелодраму разыграли. Маленькая жидовка-полукровка говорит папочке, что станет хорошей девочкой.

Клет вытащил из кармана брюк небольшую пластиковую бутылку и поднялся на одно колено. Его лицо скривилось от напряжения, сухие листья и ветки затрещали под его весом. Я заметил, что левая сторона его рубашки прямо над ремнем сочилась кровью. Он восстановил равновесие и большим пальцем открыл бутылку, прикрывая ее своим бедром.

— Скольких ты убил в том лагере? — спросил Персел.

— Люди, умершие в лагерях, погибли от рук Рейха. Дело солдата — выполнять приказы. Хороший солдат служит своему командиру. Не везет тем солдатам, что не имеют командира.

— Ага, понял, — сказал Клет, — ты и сам жертва.

— Не совсем. Но я и не злодей. Ваше правительство убило более сотни тысяч гражданских в Ираке. Как вы можете испытывать хоть какое-либо моральное превосходство?

— Не стану спорить, в этом ты прав. Я не испытываю превосходства ни перед кем и ни перед чем. Именно поэтому я — тот, кто воздаст тебе по заслугам, чтобы ты больше никогда и никому не мог причинить боль.

И тут я понял, что Клет держал в своей руке.

— Клет, остановись. Он не стоит этого, — крикнул я.

— Ну, надо же хоть как-то развлекаться, — откликнулся он.

Клет толкнул Алексиса Дюпре в грудь и придавил к земле рукой. Лицо старика перекосило от шока, он не мог поверить в то, что это происходит с ним.

Auf Wiedersehen,[40] — проговорил Клет и засунул горлышко пластиковой бутылки ему между губ, протолкнув глубоко за зубы, пока средство для химической очистки водосточных труб не потекло свободно и без препятствий в горло Дюпре.

Эффект был мгновенным. Ужасный запах, напоминающий гарь из мусоросжигателя, поднялся изо рта Дюпре. Он издал булькающий звук, словно вода вырывалась из шланга под водой. Старик резко выпрямил ноги, бешено молотя ими по ковру из листьев, лицо перекосилось и, казалось, за секунду постарело еще на век. Затем из его горла раздался сухой щелчок, словно кто-то выключил свет, и он затих.

Клет поднялся на ноги, стараясь удержать равновесие, и выронил бутылку из рук. Он посмотрел на дом:

— Огонь распространяется. Наверное, надо что-то предпринять, — сказал он.

Я не понял, что он имел в виду. Я поднял бутылку, зашел поглубже в чащу деревьев, ногой сделал углубление в мокрой глине, бросил туда бутылку и закопал. На моем сердце было тяжело от того бремени, которое Клету предстояло носить с собой всю оставшуюся жизнь. Самолет-амфибия скользнул мимо по поверхности воды, поднялся над туманом и сделал разворот над тростниковым полем, где щетина, оставшаяся после жатвы, горела длинными красными волнами, и дым, словно грязные серые тряпки, висел над полями. Я пошел вверх по насыпи по направлению к дому и увидел, что Клет не торопится возвращаться к особняку, а вместо этого направился к глинистой лужайке у кустов дикой черники, растущих у самого края болота, вытащил из норы в земле что-то тяжелое, завернутое в брезент, и повернул назад к дому, оставляя за собой длинный след из комьев грязи. Из задних карманов его брюк торчали сигнальные факелы. Он взялся за ручки двух пятигаллоновых канистр бензина, попытался поднять их, но одна канистра упала на землю, и он не стал пытаться снова поднять ее.

— Помоги мне, — сказал он.

— Нет, — ответил я.

— Это еще не конец.

— Нет, это конец.

— Думаешь, я зашел слишком далеко со стариком?

— Какая разница, что я думаю? — ответил я, стараясь не смотреть ему в глаза.

— Он заслужил это. И ты это знаешь. Этот старик — воплощение зла, самое настоящее. И это ты тоже знаешь.

— Ну да, наверное, — ответил я неохотно, отвернувшись, чтобы он не видел моего лица.

— Это что еще за ответ? — спросил он. — Давай, Дэйв, не молчи.

Я развернулся и отправился к дому. Я слышал, как он натужно поднимается вверх по насыпи, волоча за собой канистру с бензином, словно какой-то мифический персонаж, толкающий огромный камень вверх по склону.

В глубине души я понимал, что не совсем справедлив по отношению к Клету. Все-таки жизнь — это не игра на баллы, и нельзя оценивать себя или кого-то другого по одному поступку, хорошему или плохому. Мне потребовалось полжизни, чтобы выучить этот урок, так почему же сейчас я вел себя иначе? Клет поступил неправильно, но в то же время и его можно было понять. А что, если бы наша ситуация вновь изменилась не в лучшую сторону? Что, если бы Алексис Дюпре получил бы еще один шанс наложить свои мерзкие руки на Гретхен Хоровитц и Алафер?

Тех, кто жестко осудит Клета за его поступок, я бы спросил, не доводилось ли им оставлять на подоконнике чай призраку мамасан, убитой ими собственноручно много лет назад. А что бы они чувствовали, зная, что бросили осколочную гранату в нору, где ее дети пытались спрятаться со своей матерью? Для Клета это вовсе не гипотетические вопросы. Это воспоминания, поджидавшие его всякий раз, когда он пытался заснуть.

Я стоял на газоне и мог видеть гараж, подъездную аллею и высокие дубы на переднем дворе. Я повернулся и посмотрел на Клета, все еще ковыляющего за мной с канистрой бензина в руке.

— Что у тебя на уме, солдат? — спросил я.

Он поставил канистру на землю, грудь вздымалась и опускалась под рубашкой. Я подошел к нему, снял свой плащ и накинул ему на плечи. Позади него я видел, как Алафер и Гретхен у русла засохшего ручья помогают Хелен Суле и Ти Джоли подняться на ноги.

— Это еще не конец, — произнес Клет.

— Ты прав, ответил я, — конца не существует.

— Хреново выглядишь, — сказал он мне.

— Я в порядке. Это просто царапина.

— Нет, я вижу выходное отверстие. Алафер ошиблась, Дэйв. Ты истекаешь кровью. Сядь в беседке, я скоро вернусь.

— Ты знаешь, что я не отпущу тебя одного, — ответил я.

Но адреналин последних пятнадцати минут постепенно выветривался из моей крови, как улетучивалась и моя уверенность. Двор, дом, плантация, пальмовые деревья и заросли азалии и камелии, покрытые цветами, то всплывали в фокусе моего зрения, то снова скрывались за пеленой, словно кто-то играл с зумом на фотоаппарате.

— Держись, Дэйв, — хлопнул Клет меня по плечу.

Он зашел в дом через дверь на кухню под звуки бензина, плескавшегося в канистре, с сигнальными факелами, торчащими из карманов брюк, и в моем плаще, накинутом на плечи. Я пошел за ним и невольно отшатнулся, таким горячим был воздух, встретивший меня в доме. Огонь от пожара, устроенного Гретхен на кухне, распространился по коврам, вскарабкался по стенам и уже лизал потолок. Дым поднимался грязными завитками через отверстие в потолке, вероятно, здесь когда-то проходила вытяжная труба газового нагревателя.

— Клет! — крикнул я. Мне ответила лишь тишина.

— Клет! Ты где? Здесь уже разгорается не на шутку!

Я увидел открытую дверь, свисающую с петель в коридоре, у которой на полу стояла канистра с бензином. Снизу доносились звуки металлического лязганья, стук труб друг о друга и чьи-то тяжелые прыжки на бетонном полу. Я отправился вниз по лестнице, держась за перила. В печи центрального отопления горел одинокий огонек, и я видел тени, пляшущие на стенах, но не мог разглядеть Клета.

— Что ты там делаешь? — крикнул я в темноту.

— Они подвесили ее и выбили из нее всю дурь, — крикнул он в ответ.

Варина Лебуф лежала на полу, окруженная кусками штукатурки и кусками водяной трубы, которую Клет выломал из потолка. На ее запястьях блестели браслеты двух пар наручников, и когда она взглянула на меня, я с трудом узнал ее лицо.

— Она говорит, что Пьер сказал своим отморозкам сделать это, — сказал Клет.

Несмотря на свои раны, он поднял Варину, положил ее себе на плечо и отправился вверх по лестнице, неся ее словно мешок с удобрениями.

— Я тут все закончу, — сказал он, — выведи ее на воздух.

— Клетус, пора рвать когти.

— Еще нет, — упрямо ответил он.

Я не без труда вытащил Варину на газон, а Клет снова скрылся в доме. Я не знал, понимает ли она, что происходит вокруг нее. Я знал, что она порочна и безнравственна, что она использует людей, избавляясь от них, когда они перестают быть ей полезны. Я знал, что она бессердечная, бездушная и самовлюбленная особа, которая не понимает иных эмоций, кроме собственной боли или наслаждения. Но я понимал, что не мне ее судить. Конечно, она считала себя нормальным человеком и верила в то, что поступала лишь так, как того требовали обстоятельства. Ирония в том, что во многих аспектах ее точка зрения была весьма похожа на точку зрения Ти Джоли. Они выставляли себя на продажу по-разному, но, тем не менее, они обе были на продажу.

Я оставил ее на газоне и вернулся в дом. Клет зигзагами облил бензином весь первый этаж дома и уже вернулся на кухню, где в раковине лежала перевернутая канистра. Он вытащил сигнальные факелы из заднего кармана и посмотрел прямо на меня, ожидая, что же скажет его партнер по патрулю в старом Первом квартале Нового Орлеана. Его лицо было белым, как бумага, то ли от потери крови, то ли от усталости. Я чувствовал жар от стены, отделяющей кухню от столовой.

— Я проверил кабинет старика, сказал он, — он стерилен. Мы никогда не докажем ничего из того, что узнали об этих людях. Приятель, я уверен, что поступаю правильно. Эти парни все еще могут быть поблизости.

Он ждал моего ответа.

— Дэйв?

— Давай, — сказал я.

Клет Персел открутил пластиковую крышку сигнального факела, перевернул ее, чиркнул кончиком по зажигательной полосе и бросил нестерпимо яркий факел в гостиную. Либо потому, что дом уже разогрелся от начатого Гретхен пожара, либо от притока холодного кислорода с улицы комнаты мгновенно наполнились розоватым светом, напоминающим закат во время зимнего солнцестояния. Свечение становилось все ярче и, казалось, пронизывало обои, дубовые полы, ореховые балюстрады, антикварную мебель и книжные полки, заполненные редкими экземплярами книг в кожаных переплетах. Мы, пятясь, покинули кухню, выйдя через дверь на ночной холод, наблюдая, как дом загорался в странной и непреклонной последовательности, словно кто-то бегал из комнаты в комнату, включая лампы в красных абажурах.

Я не слышал звона бьющегося стекла, не слышал взрывов газа или громкого треска, возвещавшего о кончине деревянных построек и перекрытий в огне пожара. Вместо этого плантация «Кру ду Суд» тихо оседала, шепотом досказывая ветру последние страницы своей истории. Искры срывались с крыши, и единственное земное напоминание о рабах и заключенных, построивших и ухаживавших за плантацией все эти годы, постепенно исчезало в облаке дыма.

Мы с Клетом направились к руслу высохшего ручья к Алафер, Хелен и Гретхен. Наши ранения были серьезными, но мы знали, что выживем. Мы шли не в ногу друг с другом и со всем миром и, осознавая это, держались друг за друга, как два человека в шторм, а дом позади нас горел так ярко, что наши спины, должно быть, светились от жара.

Эпилог

Весной мы с Молли и Алафер вернулись в наши излюбленные места в Ки-Уэст, а спустя три дня к нам присоединился и Клет Персел, поселившийся в мотеле на самом берегу. Ки-Уэст — прекрасное место, во многом напоминающее мне Новый Орлеан, с характерными домишками, похожими на имбирные пряники, пальмами и ощущением благородного упадка в атмосфере неонового показного разврата, который на самом деле был не более чем иллюзией. Хотя когда-то это действительно было так. Как и южная Луизиана, Ки-Уэст зародился как оторванный от основного мира уголок французской и испанской колониальной истории, мигрировавший через Карибское море и закрепившийся на южной оконечности Соединенных Штатов.

Культура здесь была прямо противоположна эпохе Просвещения. Местное население составляли в основном пираты и рабовладельцы в компании мулаток и испаноязычных проституток, а также американские искатели приключений, надеющиеся обрести персональные феодальные княжества в Вест-Индии и Никарагуа. Под показушной шелухой христианства прятался языческий мир. Это было убежище людей, которые никогда не смогли бы жить в обществе англосаксонского происхождения под предводительством потомков пуритан. Роскошь и корысть заменяли общественную мораль, а те, кому это не нравилось, могли отправляться копать картошку в Джорджии.

Воздух здесь практически круглый год пах теплом, солью, дождями и тропическими цветами со всего мира. Зима же совсем не была похожа на зиму, и в этом, возможно, заключался главный шарм Ки-Уэст. Ведь если нет тяготящего чувства приближающейся зимы, если дни не становятся тусклее и короче, то и мысли о неизбежном приближении смерти перестают так тяготить.

А когда погода мягка и приятна, когда каждый новый день приносит все то же удовольствие любимого времени года, мы начинаем верить в то, что весна и длинные солнечные дни — это все-таки навсегда. Когда летним вечером, задирая голову вверх, мы видим свет, словно пойманный небосводом в сети легких облаков, быть может, мы заглядываем сквозь замочную скважину в наше будущее, нежели просто наблюдаем сезонный феномен? Быть может, все действительно только начинается?

Мы ныряли с аквалангами с рифа «Седьмая миля», рыбачили с троллингом на марлина, а вечерами пекли красную рыбу в фольге на мангалах прямо на пляже перед нашим мотелем на самой южной точке острова. Ночами волны чернели и покрывались пеной, разбиваясь о песок, а на рассвете, когда звезды начинали тускнеть в небе, солнце вдруг поднималось безо всякого предупреждения взрывом ярчайшего света на восточной оконечности мира, и вода за окном нашего номера становилась плоской и безмятежной, бирюзовой или голубой, временами трепеща от капель дождя или вторжения летучей рыбы, парящей над ее поверхностью, словно пытаясь начать новый виток эволюции.

Я испытывал невероятные ощущения, находясь на морском краю моей страны, в глубине колониального прошлого и его переплетений с тропическим миром Джона Джеймса Одюбона, Жана Лафита и миссионеров, преклонивших колена на песке, полные уверенности в том, что они нашли рай. Я хотел забыть насилие прошлого и лица людей, погибших от наших рук. Я хотел забыть о лицемерии и лживости официального мира, в котором я зарабатывал себе на жизнь, но больше всего мне хотелось забыть ту ложь, что я рассказывал о событиях на канале.

Это была ложь, полная опущений. Правда высшего порядка о выбросе нефти в Мексиканском заливе интересовала немногих. Злодеи, представляющие интересы корпораций, всегда вызывали отвращение. Почти все они избегают появления в средствах массовой информации, поскольку в них они выглядят коррумпированными, надменными и бесчувственными. Мы наблюдаем за тем, как они дают показания перед комитетом конгресса, и спрашиваем себя: ну как этому человечишке позволили причинить нам столько вреда? Никто из них не может действовать без санкции. Нации, как и люди, избавляются от своей зависимости только тогда, когда они готовы к этому, и ни днем раньше, и пока это не произойдет, вы можете сколько угодно ссылаться на писателей эпохи Просвещения или сводить себя с ума, пытаясь обратить в свою веру тех, кому плевать на ваш крестовый подход. Это, возможно, и не самый оптимистичный выбор в мире, но мне на ум приходят лишь эти альтернативы.

Хелен Суле вернулась к работе, и после двухмесячной борьбы с бессонницей и ночными кошмарами она обратилась за помощью к психотерапевту. Она старалась постоянно находиться в толпе, посещала шумные вечеринки и иногда задерживалась на них дольше, чем надо было бы, отправляясь домой с людьми, чьи имена она не помнила наутро. Хелен не боялась ездить на лифтах, если в кабине с ней находилось не более двух или трех человек, а вот с самолетами дело обстояло несколько сложнее. При этом ее страх не был никоим образом связан с боязнью высоты или тем, что не она контролировала ситуацию. Она должна была пройти магниторезонансное обследование в Лафайетте, но отказалась от него в последний момент, когда так и не смогла заставить себя лечь в металлический цилиндр. Ее душа была полна стыда, депрессии и чувства неудачи, и когда она смотрела в зеркало, то видела незнакомку, творение семейки Дюпре, которое появилось на свет тогда, когда они заперли женщину по имени Хелен Суле в морозильной камере.

Уже по этой причине я был рад, что Дюпре были мертвы, а Варина ожидала суда в тюрьме округа Иберия. Я особенно радовался возможности сделать хорошее дело, убедив Хелен взять несколько дней отпуска и присоединиться к нам на «Сансет Лимитед» в окружении кокосовых пальм и фикусов на песчаном пляже неподалеку от дома Эрнеста Хемингуэя.

Шрамы на моем лице напоминали мне о произошедшем, а Клету пришлось сделать две операции, одну на ране в боку, а вторую для удаления кусочков свинца, пришедших в движение рядом с его сердцем. Думаю, наша компания на пляже смотрелась весьма странно, но мне было все равно, да и одобрение — худшее из проклятий. Многому ли вы научились у людей, принимающих мир таким, каков он есть? Храбрейшие из людей, что мне доводилось знать, появлялись из ниоткуда и совершали подвиги, которые мы обычно приписываем лишь бравым десантникам. При всем этом такие люди обычно столь неприметны, что мы забываем, как они выглядят, стоит им только выйти из комнаты. По словам святого Павла, ангелы живут среди нас, и быть может, он имел в виду именно подобных людей. Если это так, то мне посчастливилось знать некоторых из них. В любом случае чертовски приятно быть членом закрытого клуба, основанного на принципах неприятия действительности и отказа быть как все. Скажу больше. Я считаю, что для нас критика стала настоящим мерилом нашей правоты.

Когда мы с Клетом служили в полицейском управлении Нового Орлеана, мы знавали чернокожего трансвестита и мужчину по вызову по имени Антуан Ледуа. Он подвергся многократным изнасилованиям в «Анголе» и вышел из тюрьмы алкоголиком и наркоманом. Ледуа умудрился избавиться от зависимости в группе «Пройди двенадцать шагов или сдохни, сука», открыл киоск по чистке обуви рядом с автобусной станцией и освободился от той хищнической субкультуры, правду о которой осмелился написать лишь Теннеси Уильямс. Все это произошло еще до того, как я начал посещать собрания Анонимных алкоголиков, и однажды я спросил Антуана, как ему удалось найти убежище от невзгод и боли, переполнивших его повседневную жизнь. Антуан ответил: «Иногда с тобой происходят вещи, в которых ты не виноват. Но когда все проходит, ты никогда не становишься таким, как прежде. Ты заплатил по долгам, и у тебя в сердце появляется твоя собственная церковь с твоей личной церковной скамьей. Это то место, где никто не сможет причинить тебе боль. Видишь? Все просто».

На третьей неделе отдыха в Ки-Уэст я получил открытку от Ти Джоли Мелтон, которая была перенаправлена мне из управления. Она жила в западном Голливуде, и угадайте, с кем они на двоих снимали квартиру? Вы не ошиблись. С Гретхен Хоровитц. Надпись на открытке гласила:

«Дорогой мистер Дэйв,

Гретхен получила работу в „Уорнер Бразерс“ и по вечерам учится в кинематографической школе. Мы так рады. „Уорнер Бразерс“ — это та студия, где изобрели Даффи Дака и Баггса Банни. Я пою в клубе и собираюсь записать демо. В нашем районе живут одни мужчины. Гретхен говорит, чтобы я не беспокоилась, что они не опасные. У вас все хорошо, мистер Дэйв? Вас так сильно поранили».

Карточка была подписана «ТДМ», потому что на ней просто не осталось больше места. На следующий день я получил вторую карточку с надписью «Продолжение» в верхней строчке вместо приветствия. Я прочел:

«Я виню себя за то, что произошло с Блу. Я прихожу на океан в Санта-Монике и думаю, что вижу ее в волнах. Я так и не поняла, почему они так с ней поступили. Я вообще ничего не поняла. Я позволила им колоть дурь мне в руку, позволила им убить моего ребенка. Я не знаю, почему все так получилось. Но я думаю, что все это моя вина.

Ваш друг, Ти Джоли».

Спустя еще сутки пришла третья открытка.

«Дорогой мистер Дэйв,

Я не сдаюсь. Я обязательно пробьюсь. Вот увидите! Скажите мистеру Клету, что мы с Гретхен повстречались здесь с Джоном Гудменом[41], и он очень похож на мистера Клета.

До свидания, до моего следующего письма,

Ти Джоли».

Ранним утром в Ки-Уэст бывало особенно хорошо. Мы завтракали на террасе, наблюдая, как розовый рассвет растворяется в синем небе и барашках морских волн. Впрочем, вид с террасы захватывал дух в любое время дня, кокосовые пальмы гнулись на ветру, волны оставляли на песке морские звезды и ракушки, и чайки кружили над нашими головами, поднимаясь до облаков, из которых временами доносился приглушенный гром. Я смотрел в бирюзовую ясность воды и темно-синие хвосты течений, похожих на реки в океане, и задумывался о том, что мы не отдаем природе должное в ее целительных способностях. Эти размышления пролетали быстро, а правда в моих доводах о стойкости и живучести природы была несколько эгоистичной, потому как я не хотел портить окружающим настроение, вспоминая о гудроновом шламе, отравившем Мексиканский залив от одного берега до другого. Независимо от того, что говорило наше правительство или представители нефтяной отрасли, я знал, что нефть никуда не делась, что она, неразделимо смешавшись с химическими диспергентами, лежала едким ковром на коралловых рифах, устричных полях и глубинах, которые редко видели солнечный свет. Временами я поднимал эту тему в разговорах с Клетом, но быстро отказался от этого. Клет оставался Клетом, но после второй перестрелки на канале его моральное бремя возросло, он стал более отстраненным и замкнутым и, вероятно, смотрел в глаза призраков, которых никто другой не замечал.

Однажды утром после завтрака я понял, что не давало ему уснуть, и это была вовсе не ужасная смерть Алексиса Дюпре. Клет подружился с тремя вьетнамскими ребятишками, чья мать работала в мотеле, и вместо того чтобы половить рыбу со мной на зафрахтованном катере, он купил тростниковые удочки, грузила, крючки и коробку креветок и отправился с детьми рыбачить у берега. Стоя с ними в воде, он насаживал им наживку, показывал, как забрасывать удочку через гребень приливной волны в морскую зыбь, где косяки мальков мелькали у поверхности, словно дождевые капли. Затем он перенес их по одному на отмель, откуда они могли закидывать свои удочки в более глубокие и синие воды, сулящие гораздо более крупный и интересный улов.

Клет стоял голым по пояс, на нем были лишь шорты «Будвайзер» по колено, его бока свисали через эластичный ремень, шляпа с короткими полями была сдвинута на лоб, грудь и спина отдавали бронзой от загара сквозь шрамы и блеск лосьона, а золотые кудри его волос отражали солнце, выбиваясь из-под шляпы. В ушах торчали наушники от айпода, из которых даже сквозь ветер доносились звуки «Помоги мне, Ронда» незабвенных «Бич Бойз».

Я смотрел прямо на него с веранды мотеля, но понимал, что в реальности Клет уже не в Ки-Уэст, штат Флорида. Я знал, что в коконе зажигательных ритмов музыки «Бич Бойз» и солнечных бликов на поверхности воды он уже перенесся в место на другом краю земли, где девушка-евразийка поджаривала для него рыбу на углях у сампана и ее силуэт четко вырисовывался на фоне красного солнца размером с целый Китай.

К сожалению, его мечтам и умиротворению не было суждено длиться долго. Дни стали намного жарче, в воздухе царил запах латуни и электричества, и вот на южном горизонте появилась грозовая черта, неумолимо приближающаяся к Ки-Уэст. На поверхности воды показались розовые и голубые купола медуз и треугольные фигуры цвета ржавчины, которые я поначалу принял за пятна шлама, приплывшего сюда с восточного побережья Луизианы. Как оказалось, за них я принял спины скатов, прибитых к берегу приближающимся с юга штормом.

Буквально за секунды приливная волна перекинула медуз прямо к берегу, окружив песчаную отмель сетью из ядовитых щупалец, плавающих на поверхности, словно оптоволоконные нити.

Я не был уверен, осознает ли Клет опасность, которую это представляло для него и детей. Но я зря сомневался в нем. Мой друг мог наплевать на свою безопасность, но никогда бы не подверг опасности окружающих и не посягнул бы на их благополучие. Он поднял на руки всех троих детей, прижав их к груди так высоко над поверхностью воды, как только мог, и отправился к берегу сквозь полчища медуз, словно Протей, выходящий из волн со своим кривым рогом под звуки «Помоги мне, Ронда», все еще доносившиеся из его наушников. Он аккуратно опустил детей на песок, подождал, пока они возьмутся за руки, и отправился с ними вдоль по улице догонять только что проехавший фургончик с мороженым.

Вот так мы и решали большие вопросы нашего времени. Клет защищал невиновных и старался творить добро во имя тех, кто не имел голоса, я же пытался заботиться о своей семье и не зацикливаться на зле, присущем человеку. Мы не изменили мир, но и мир не изменил нас. Как говорится в книге Экклезиаста, род уходит и род приходит, а земля остается навек. Для меня признание этих слов и тот факт, что я могу жить с теми, кого люблю, — это уже победа, и большего мне не надо.

Примечания

1

Байю (bayou, англ.) — заболоченная часть озера или морского залива, заболоченный рукав реки. Байю широко распространены в прибрежных зонах Мексиканского залива на юге США, особенно в пойме реки Миссисипи и в штате Луизиана. (Здесь и далее прим, переводчика.)

2

Каджуны — этническая группа, проживающая преимущественно в штате Луизиана, США. Они представляют собой значительную часть населения южной Луизианы и оказали огромное воздействие на культуру штата.

3

Зайдеко — музыкальный жанр, возникший в юго-восточной Луизиане в среде франкоговорящих креолов, представляющий собой смесь каджунской музыки, блюза и ритм-н-блюза.

4

Французский пончик без дырки.

5

«Ангола» — неофициальное название государственной тюрьмы штата Луизиана, США.

6

Пожилая вьетнамская женщина (жарг.).

7

Акадийцы — французские колонисты, жители канадской провинции Новая Шотландия (до 1713 года называвшейся Акадия). В 1755 году подчинившие колонию английские власти подвергли акадийцев массовой депортации, в том числе в Луизиану.

8

Дерево, под которым, согласно легенде, встретились реальные прототипы Эванджелины и Габриэля, героев поэмы Генри Уодсворта Лонгфелло «Эванджелина».

9

Проказа.

10

Одна из беднейших трущоб Нового Орлеана, населенная преимущественно чернокожими.

11

Презрительная кличка северян, после Гражданской войны прибывавших в южные штаты налегке, с одним саквояжем, и за бесценок скупавших имущество обедневших южан.

12

Томас Джонатан Джексон по прозвищу «Каменная стена» (1824–1863) — американский генерал армии Конфедерации, воевавший в Гражданской войне.

13

Барни Росс (1909–1967), Макс Бэр (1909–1959) — известные американские боксеры еврейского происхождения.

14

«Дженни Крейг» — компания, продвигающая одноименную программу похудения.

15

Молитва американского теолога Рейнхольда Нибура, широко используемая обществом анонимных алкоголиков: «Боже, даруй мне душевный покой, чтобы принять то, чего я не могу изменить, храбрость, чтобы изменить то, что могу, и мудрость, чтобы отличить одно от другого».

16

Джон Герберт Диллинджер (1903–1934) — знаменитый американский преступник времен Великой депрессии, грабитель банков, «враг общества номер один».

17

Чарльз Реймонд Старквезер (1938–1959) — американский преступник, убивший 11 человек в Небраске и Вайоминге.

18

Роберт Эдвард Ли (1807–1870) — американский генерал армии Конфедерации, воевавший в Гражданской войне. Борьба за Семетери-Ридж — часть битвы при Геттисберге 1–3 июля 1863 г. Отступление конфедератов от Геттисберга стало переломным моментом войны.

19

Джеймс Эрл Рэй (1928–1998) — убийца Мартина Лютера Кинга, предводителя Движения за гражданские права чернокожих в США.

20

Роберт Капа (1913–1954) — фотокорреспондент, основоположник военной фотожурналистики.

21

Герои одноименной серии детских приключенческих детективов, издававшейся в 1904–1979 годах.

22

Джон Уэйн Гейси-младший (1942–1994) — американский маньяк, изнасиловавший и убивший 33 молодых человека, в том числе несовершеннолетних. Также известен как «клоун-убийца».

23

Блюдо каджунской и креольской кухни, густое рагу из раков с рисом.

24

Аушвиц — немецкое название Освенцима.

25

Адольф Эйхман (1906–1962) — офицер гестапо, заведовавший отделом IV-B-4, отвечавшим за «окончательное решение еврейского вопроса». Райнхард Гейдрих (1904–1942) — обергруппенфюрер СС, один из инициаторов «окончательного решения еврейского вопроса», координатор деятельности по борьбе с внутренними врагами Третьего рейха.

26

Сеть супермаркетов в США.

27

Роберт Браунинг (1812–1889) — британский поэт.

28

Томас Эдвард Лоуренс (1888–1935) — офицер британской разведки, в годы Первой мировой войны работавший на Ближнем Востоке. Автор книги мемуаров «Семь столпов мудрости», герой одного из известнейших биографических фильмов в истории кино.

29

Бонни Элизабет Паркер (1910–1934) — американская бандитка, вместе с Клайдом Бэрроу (1909–1934) совершившая в годы Великой депрессии серию громких ограблений и убийств.

30

Элмер Дж. Фадд — персонаж мультсериала Looney Tunes, незадачливый охотник с дефектами речи.

31

Дик Трейси — вымышленный детектив, герой популярной американской серии комиксов, выходящих с 1931 года.

32

Благотворительная католическая организация.

33

«Большие братья» — общество помощи больным детям.

34

Джаспер Джонс (р. 1930) — современный американский художник-авангардист.

35

Жена коменданта концентрационного лагеря Бухенвальд.

36

Йозеф Менгеле (1911–1979) — нацистский преступник, офицер СС и врач в концентрационном лагере Аушвиц, за свои эксперименты над пленными прозванный «ангелом смерти».

37

28 июня 1914 года студент Таврило Принцип убил австрийского эрцгерцога Франца Фердинанда, что стало поводом для начала Первой мировой войны.

38

22 ноября 1963 года Ли Харви Освальд при описанных обстоятельствах убил президента США Джона Кеннеди.

39

Бен Джонсон (1572–1637) — английский поэт и драматург.

40

До свидания (нем.).

41

Джон Стивен Гудмен (род. 1952) — американский актер кино и продюсер, лауреат премий «Золотой глобус» и «Эмми».

Content

Джеймс Ли Берк
Блюз мертвых птиц

Глава 01

Глава 02

Глава 03

Глава 04

Глава 05

Глава 06

Глава 07

Глава 08

Глава 09

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Эпилог

Примечания