Абель Манфред Г.

Вебер Карл Хайнц

Немецкий детектив (сборник)

Немецкий детектив

Манфред Г. Абель

Ограбление банка в 12.55

Глава 1

Налет на банк произошел среди бела дня. Момент был подгадан точно: западноберлинская улица Грюне Эк выглядела безлюдной и пустынной, издалека, с главных магистралей, доносились автомобильные гудки и шум громкоговорителей, все внимание полиции было приковано к демонстрации. На этом и построил свой расчет преступник.

В двенадцать часов пятьдесят пять минут белый «фольксваген» медленно подъехал к торгово-промышленному банку и остановился метрах в двадцати от входа. Из машины вышел мужчина в шляпе и серо-зеленом плаще. Его глаза скрывали большие темные очки. Он нагнулся и взял с сиденья серый кожаный портфель. Затем неспешно зашагал к банку, вошел в кассовый зал и, словно делал это сотни раз, не слишком быстро, но и не слишком медленно, без суеты, как все постоянные посетители, направился к кассе.

Кассир выжидательно посмотрел на клиента, остановившегося у окошечка. Из-под плаща посетителя высунулось дуло скорострельного карабина. Кассир отшатнулся. Грабитель наклонился и тихо сказал:

— Пожалуйста, дайте мне деньги.

Одновременно он приблизил черное отверстие ствола к побледневшему лицу кассира. Тот поспешно достал из ящика опечатанные пачки и, осторожно обнося ствол карабина, сложил их в раскрытый портфель.

— И пожалуйста, деньги россыпью, — прошептал налетчик.

Кассир отдал ему все купюры.

— А теперь банкноты за вашей спиной!

Кассир обернулся. Никаких денег там не было. Он опять повернулся к грабителю, но тот уже исчез.

Только тогда кассир нажал на кнопку сигнального устройства. Завыла сирена, у двери с грохотом упала решетка. Банковские служащие в ужасе повскакали с мест, закричали и бросились к окнам, мимо которых на огромной скорости промчался белый «фольксваген» с номерным знаком V-SK 404.

Через несколько минут прибыла первая оперативная машина, полицейские быстро оцепили банк. К своему удивлению, они обнаружили, что дверь черного хода не заблокирована. Полицейские проникли в банк, но директор господин Шмидт разочарованно заявил им, что преступник скрылся.

Глава 2

Расследование повел комиссар Грауман. Первым делом он выслушал Шмидта и по радиосвязи объявил о розыске белого «фольксвагена». Но Шмидту сказал прямо, что из-за демонстрации найти «фольксваген» надежды мало, так как все силы полиции брошены на поддержание порядка.

— Пожалуйста, успокойтесь и не мешайте моим людям работать, — обратился Грауман к взволнованным служащим банка. Однако никто его не послушал. Банковские работники бегали туда-сюда, возбужденно переговаривались, пока наконец Грауман не потерял терпение.

— Угомонитесь! — гаркнул он и отогнал всех в угол. С демонстративным неудовольствием комиссар надвигался своей массивной фигурой на строптивых, и те нехотя уступали его натиску. Этот маневр он повторял до тех пор, пока не освободил место для работы криминалистов.

— Дайте мне знать, если что-нибудь обнаружите, — попросил он коллег из технического отдела, когда те покидали банк. — Еще некоторое время я побуду здесь.

Он провел рукой по лысой голове, пытаясь пригладить остатки волос, и покашлял, что послужило его ассистенту Мелеру сигналом к действию. Мелер поспешно подошел к своему шефу.

— Покарауль это стадо баранов, — тихо сказал комиссар. — Мне нужно переговорить с управлением.

Мелер кивнул.

В оперативной машине Грауман доложил по радиотелефону о первых результатах и получил приказ продолжать расследование.

Возвратившись в банк, комиссар внимательно осмотрел зал и оценил расстояние до входной двери. Три-четыре шага отделяло ее от ограбленной кассы. Справа, примерно в двух метрах, находилось окошко, где производились операции с ценными бумагами. Грауман бегло осмотрел эту кабину. Мимо двери в умывальную он прошел вдоль других окошек, располагавшихся по всей остальной стене. И здесь он тоже ограничился поверхностным осмотром. В правом углу, прямо напротив входной двери, находился кабинет директора банка. Грауман отодвинул в сторону стоявшего на его пути банковского служащего, прижался к стеклянной перегородке и с любопытством оглядел помещение. Потом открыл дверь, подошел к письменному столу, уселся в директорское кресло и сделал знак замершим банковским служащим отойти от перегородки. Теперь комиссар мог окинуть взглядом весь кассовый зал. Обнаружив кнопку сигнального устройства, Грауман покинул кабинет и прошел вдоль шеренги банковских служащих, отводивших глаза под его пристальным взглядом. Лишь пожилая фрейлейн Ханзен, как загипнотизированная, уставилась на него. Грауман подошел к ней вплотную и спросил, где она была во время налета.

— Почему вы сп-прашиваете меня об эт-том? — От волнения она заикалась. Потом достала носовой платок, высморкалась и всхлипнула.

Господин Шмидт подошел к Грауману и что-то прошептал ему на ухо, но комиссар резко его оборвал. Лицо директора стало темнее банкноты, он вернулся на место и затих.

— Ну, так вам известно, где вы были? — вновь обратился Грауман к фрейлейн Ханзен.

— В умывальной, — хрипло пробормотала та и опустила голову.

— А что видели вы? — спросил он Шмидта.

Тот медлил с ответом.

— Наверное, тоже были в умывальной, — насмешливо заметил комиссар, чтобы немного расшевелить Шмидта.

— Во время налета я находился в кабине фрейлейн Лангнер.

— И что же дальше? — Грауман начал терять терпение.

Шмидт украдкой взглянул на фрейлейн Лангнер, но та отвела глаза в сторону.

— Естественно, и вы ничего не видели, — сказал Грауман, едва сдерживая себя. — Какой-то спальный вагон! — Он попросил Шмидта пройти с ним в кабинет, но, заметив неприязненный взгляд директора, добавил: — Разумеется, если позволите.

Шмидт кивнул и направился к своему кабинету. Грауман повернулся к остальным служащим и сказал:

— Попрошу прекратить разговоры. — Затем приказал ассистенту: — Позови кого-нибудь, кто последит здесь за порядком, и приходи ко мне.

Мелер щелкнул каблуками и ринулся к двери.

Кряхтя, Грауман опустился во вращающееся кресло у письменного стола Шмидта. Отсюда все службы банка были видны как на ладони, и это ему понравилось. Почти приветливо он заметил:

— Поймите, иногда приходится действовать жестко. Каждой профессии присущи свои особые формы обращения. Тут уж ничего не поделаешь.

Комиссар бесцеремонно открыл ящик с сигарами, стоявший на письменном столе директора, и повел своим коротким носом над ними.

— Замечательные черные сигары, — сказал он, с наслаждением вдохнув аромат.

— Пожалуйста, если это доставит вам удовольствие, — лицо Шмидта выражало покорность судьбе, — угощайтесь.

Грауман сделал вид, что не заметил вымученного взгляда Шмидта, кивнул вошедшему Мелеру на диван, приглашая сесть, и осторожными движениями пальцев выбрал в ящике сигару. Выпустив облачко, блаженно откинулся на спинку кресла и широко раскрытыми глазами уставился на кольцо дыма, окутавшее директора.

— Почему ваш кассир не сразу включил сигнальное устройство?

Вопрос был задан неожиданно. Шмидт вздрогнул.

— Я не знаю, — ответил он поспешно. — Ему нужно было только нажать ногой на кнопку. Сразу упали бы решетки у дверей.

— В этой кассе была когда-нибудь недостача? — спросил Грауман. Он благодушно рассматривал сигару, словно этот разговор вовсе не интересовал его, а сам он был весь поглощен курением.

— Баланс всегда сходился до пфеннига. Кассир — надежный работник. — Тон голоса Шмидта изменился, и он добавил: — Но как обстояло дело в этот раз, почему он…

Грауман спокойно прервал его:

— Вначале давайте раскроем преступление. Что из себя представляет ваш кассир как человек?

Директор протестующе вскинул руки:

— Личная жизнь моих служащих меня не интересует.

Грауман почувствовал, что таким образом ему немного удастся выведать у Шмидта.

— Ну, хорошо, оставим это, — сказал он. — А что вы можете сообщить о налете?

— Практически ничего, — тотчас ответил директор. — Это было для меня так неожиданно…

— Обычно преступники не извещают заранее о своем приходе, — заметил Грауман.

— Разумеется, — согласился Шмидт. — Наверное, налет застал меня врасплох потому, что за десять минут до этого здесь побывал наш полицейский. Он заглянул даже в банк, и вдруг вскоре происходит такое… — Директор возбужденно провел рукой по лицу. — Нет, никто этого не ожидал, — заверил он. — Среди бела дня, па глазах у полиции…

— Что за полицейский? — поинтересовался комиссар.

Шмидт смутился:

— Собственно говоря, мы не знакомы. — Задумавшись, он помедлил. — Редко когда перебрасывались с ним парой слов. Но он мне понравился. Он ежедневно патрулирует здесь.

— Сегодня вы разговаривали с ним?

— Он всегда очень сдержан, но учтив. Как правило, он приветствует меня издали, иногда заходит в банк.

— Сегодня он был в кассовом зале?

— И да и нет.

— Как это? Выражайтесь, пожалуйста, яснее.

— Он остановился у двери, когда одна наша клиентка выходила из банка. На одной руке она держала ребенка, в другой — тяжелую сумку. Он открыл перед нею дверь. — Шмидт недолго помолчал, как бы припоминая что-то, но лишь заметил: — Наш полицейский — вежливый человек.

— И что же дальше?

— Ничего. Он только коротко кивнул мне, но при этом ручка выскользнула у него. Дверь ударила бы малышку но голове, если бы не его молниеносная реакция. Он находчивый человек, господин комиссар, действительно очень находчивый, и вообще очень симпатичный мужчина. — Шмидт замолчал и выжидательно посмотрел на Граумана.

— Что вам еще известно об этом полицейском?

— Мне больше нечего добавить к сказанному.

Грауман откинулся в кресле.

— А почему вас не было здесь, на вашем рабочем месте?

— Я ведь уже говорил вам. У меня было дело к фрейлейн Лангнер.

— В чем оно заключалось?

— Мы кое-что обсуждали.

— Что именно?

Шмидт выпрямился.

— Это, пожалуй, может завести слишком далеко, господин комиссар, — возразил он. — Мы обсуждали служебные дела, которые вас вряд ли заинтересуют.

— Меня все интересует, — насторожился Грауман, почуяв, что директор банка пытается увильнуть от прямого ответа.

— Случайная ошибка в расчетах.

Грауман кивнул:

— Можете идти.

Шмидт продолжал сконфуженно сидеть. Внезапное окончание разговора сбило его с толку.

— Идите, — повторил Грауман. — Но вы можете еще нам понадобиться.

Шмидт нехотя встал и медленно вышел, словно ожидая, что комиссар окликнет его. Однако Грауман был занят своими мыслями.

— Господин директор рассказал мне слишком мало, — обратился он к Мелеру, как только за Шмидтом закрылась дверь.

Мелер оживился. Наконец-то он мог высказать свое мнение и показать, насколько внимательно следил за ходом допроса.

— С ошибкой в расчетах — финт. Мы можем это проверить. Что меня насторожило, так это спокойствие, с которым он отнесся к понесенному ущербу. Ведь за это ему должно здорово нагореть от начальства. Он директор филиала, следовательно, ему держать ответ. Я все время наблюдал за ним: его вовсе не интересует размер ущерба. А обычно для таких финансистов, как он, это самое главное.

Грауман глубоко затянулся, с наслаждением выпустил дым в стеклянную перегородку и задумчиво произнес:

— Почему именно во время налета Шмидт находился у этой Лангнер? Для включения сигнального устройства имеются только две кнопки: одна — у кассира, другая — у Шмидта.

— Почему вы не надавили на директора?

Грауман усмехнулся:

— Всему свое время. Мы еще прижмем его к стенке. Давай сюда эту Лангнер!

Мелер вышел и позвал девушку. Та испуганно вскочила с кресла, однако быстро взяла себя в руки и заторопилась в кабинет своего шефа.

Комиссар предложил фрейлейн Лангнер сесть и стал бесцеремонно ее разглядывать, отчего та слегка покраснела. На вид Грауман дал бы ей лет двадцать. Что-то дерзкое, вызывающее было в том, как она время от времени отбрасывала назад свои иссиня-черные волосы. По вскоре они опять спадали ей на лоб. Когда она опускала голову, волосы полностью скрывали густо накрашенные глаза.

Она слегка покачивала ногой, закинутой одна па другую. Юбка, видимо ненароком задравшаяся, плотно облегала ее бедра и ягодицы, и это отвлекало внимание комиссара. Он подумал, что хорошо бы развеяться, съездить куда-нибудь. В Италию или во Францию, а лучше в Испанию. Он был холостяком, но женщин не чурался.

— Вы разговаривали с шефом, когда грабитель вошел в помещение банка, — начал Грауман.

Фрейлейн Лангнер кивнула, волосы опять упали на ее лицо.

— О чем вы говорили?

— Он предлагал мне поужинать, а после посидеть в баре.

— Вы отказались?

— Естественно. У меня нет никаких причин, чтобы согласиться.

— Простите за бестактность, — сказал Грауман, — по по долгу службы мы иногда вынуждены задавать нескромные вопросы. — Он сделал паузу. — У вас есть… любовник?

Сквозь прозрачную перегородку фрейлейн Лангнер видела, как банковские служащие напряженно следили за нею. Грауман попросил ее отвернуться.

— У меня нет любовника. — Прочитав на лице Граумана сомнение, она добавила, что, во всяком случае, ни к кому не чувствует сильной привязанности; так, два-три знакомых, и все.

— А ваш шеф? — поинтересовался Грауман.

Фрейлейн Лангнер отрицательно покачала головой:

— Я не отвечаю ему взаимностью. Пока я не могу пожаловаться на него, он обращается со мной предупредительно. — Она торжествующе усмехнулась. — Но я-то вижу, как он напускается на других, например на фрейлейн Ханзен или на Депозитного кассира. — Она прищурилась. — Или сегодня утром — на кассира.

— Что у них произошло?

Фрейлейн Лангнер наклонилась к Грауману.

— Он доконал его! — прошептала она, словно опасаясь, что шеф может ее услышать. Затем взяла себя в руки и заговорила обычным голосом: — Я хотела сказать, что он собирался это сделать, но наш кассир не дался ему. Он захлопнул дверцу кабины перед самым носом старикана. Тогда старикан рванул дверцу и набросился па кассира, и шумел до тех пор, пока тот не вытолкал его. Затем появились клиенты, и они были вынуждены угомониться. После этого старикан зашел ко мне. Он был вне себя от ярости. Когда же поуспокоился, я спросила, из-за чего они не поладили. Тут он опять разошелся, запыхтел и сказал, что кассир слишком засиделся у него. Я поинтересовалась, уж не собирается ли он выставить его на улицу. Но он лишь улыбнулся, и это была недобрая улыбка.

— И сразу после этого он пригласил вас поужинать?

— Нет, сперва похвалил мою работу, а затем… — Она задумалась. — Затем появился полицейский. Тут вдруг Шмидт преобразился. Он повел себя со мной свободно и даже развязно, будто с него спало огромное напряжение. До этого он уже давно поглядывал па дверь, словно поджидал кого-то. Все утро он был какой-то рассеянный и нервозный. Видимо, поэтому и произошла эта ссора с кассиром. Так плох он еще никогда не был, хотя в последнее время и придирался ко всем по разным пустякам. Поэтому, думаю, он и уговаривал меня пойти с ним куда-нибудь. Ему нужно было разрядиться, а я, наверное, могла помочь ему в этом. — Девушка хихикнула. — Вот так всегда, — добавила она. — Для одной у них готова отговорка, что дел по горло, другой они заливают, будто их не понимает жена. Старикан помешался от своих дел.

— Подробнее он не говорил о них?

— Нет. Хотя я и спрашивала его об этом, но, по его словам, с меня было достаточно и того, что я узнала о его неприятностях. Ведь единственное, чем я могла ему помочь, это дружеской улыбкой. — Фрейлейн Лангнер игриво покачала ногой. Очевидно, она радовалась случаю скомпрометировать своего шефа. — Скажите, — неожиданно спросила она, — у вас не найдется сигареты? Мои остались там, в сумочке.

Мелер предложил ей «НВ» и дал прикурить. Сделав несколько коротких затяжек, она продолжала:

— Он долго уговаривал меня. Всякий раз, когда мне казалось, что тема уже исчерпана, он начинал все сначала. Пока не появился этот грабитель. — Девушка убрала со лба волосы, стряхнула с сигареты пепел. — Я все видела, — сказала она. — Все, с того момента, как грабитель подошел к окошку и наставил на кассира винтовку. Я страшно испугалась, мне кажется, что я побледнела. Я наступила старику на ногу, но он не понял намека обратить внимание на грабителя. Видимо, он подумал, будто я заигрываю с ним. Это было ужасно. Я показала глазами, чтобы он обернулся. Но он подмигнул мне в ответ, уставился на меня так нахально, как никогда прежде, и схватил мою руку. А тут завыла сирена.

— Вы можете описать грабителя?

— На нем был зеленоватый плащ.

— Вы не запомнили цвет волос, лицо?

— Лица я не видела, он стоял ко мне боком. Я ведь должна была занимать старикана. Когда я снова взглянула на кассу, мужчина с винтовкой уже исчез.

— Какого он был роста?

Фрейлейн Лангнер задумалась.

— Он был коренастый, но вот рост?.. — Она покачала головой. — Точно не могу сказать. Все произошло ужасно быстро. И потом эта винтовка. Ствол был направлен прямо на кассира. Я не решилась крикнуть. Он наверняка сразу бы выстрелил, чтобы кассир не нажал на сигнальную кнопку.

— Но ведь на сигнал могли бы нажать и другие.

— Это могли сделать только кассир… и старикан. У нас всего две кнопки. Давно собирались установить еще несколько, по старик говорил, что кто-нибудь из них двоих всегда успеет нажать на сигнал.

— Когда он это сказал?

— Три-четыре недели назад, когда здесь была ревизия. Наверное, они хотели сэкономить. — Девушка пожала плечами. — Теперь я могу идти?

Грауман спросил, не думает ли фрейлейн Лангнер, что кто-то из служащих банка причастен к ограблению.

— Нет, — сказала она и энергично погасила сигарету. — Я не верю. Да и кто?

— Скажем, кассир? — медленно произнес комиссар.

— Это исключено, — тут же возразила девушка и испуганно взглянула на Граумана.

— Почему вы так уверены?

— Он еще ни разу не ошибся в расчетах.

— Именно это и настораживает! Чтобы не вызывать подозрений, он работает очень аккуратно, без ошибок, а в один прекрасный день совершает ограбление, — разумеется, вместе с сообщником.

— В кассе было почти сто тысяч марок, — сказала девушка.

— Они выбрали момент. Полдень — наиболее удобное время для налета, поскольку в банке мало клиентов. Преступники все точно рассчитали. Л тут, как по заказу, эта демонстрация. Верное дело.

Девушка с ужасом взглянула на комисара:

— Вы считаете…

— Я ничего не считаю, — оборвал ее Грауман и тут же высказал еще одно предположение: — Вы не закричали, поэтому тоже попадаете под подозрение.

— Я? — Девушка поперхнулась. — С какой стати мне нужно было впутываться в это дело?

— У вас, видать, денег куры не клюют, — спокойно заметил комиссар.

Девушка грустно улыбнулась:

— При моем жалованье куры сразу передохли бы!

— Значит, кое в чем вы нуждались! — лаконично подытожил Грауман.

— Нет, — торопливо сказала девушка, — только не это. Я этого не делала! Мне незачем красть деньги.

Фрейлейн Лангнер закрыла лицо руками. Комиссар спокойно рассматривал ее. Он заметил, как сквозь пальцы девушка следила за ним. «Она не только хороша собой, — подумал он, — но и хорошая актриса».

Она опустила руки и взглянула на комиссара большими пустыми глазами. Граумана поразила неожиданная перемена в ее лице: оно стало отрешенным. Похоже, девушка заметила легкое замешательство комиссара. Она попыталась изобразить на лице слабую улыбку, уголки ее губ дрогнули, и в ее темных глазах вспыхнули озорные огоньки. При коротком глубоком вздохе нейлоновая блузка обтянула ее высокую грудь, однако разученный перед зеркалом прием не достиг цели. Правда, молодость фрейлейн Лангнер, тонкие женские уловки, которые она умело пускала в ход, желая добиться успеха, вызвали у Граумана тайную симпатию. Ему нравились люди, использовавшие для достижения цели все средства из своего арсенала.

— Подождите за дверью, — сказал комиссар. Фрейлейн Лангнер поспешно удалилась. Через окошко Грауман видел, как она, кокетливо двигая крутыми бедрами, обтянутыми юбчонкой, не обращая ни на кого внимания, прошла к своему месту.

Мелер, также следивший за этой интермедией, улыбнулся. Грауман покачал головой и сказал:

— Собака зарыта довольно глубоко.

Лицо Мелера посерьезнело:

— У вас есть подозрения?

Тяжело вздохнув, комиссар откинулся в кресле.

— А у тебя их пет?

— Я еще не располагаю фактами. Что мы пока узнали? В сущности, немногое. С утра шеф нервничал, волновался, а после налета сразу успокоился.

— Страховка! — бросил Грауман. — Она успокаивает лучше всяких пилюль.

— Значит, директора банка мы можем вычеркнуть из списка подозреваемых?

— Глупее ты ничего не мог придумать, — раздраженно возразил комиссар. — Абсолютное слабоумие.

Ассистент смущенно замолчал. По тону Граумана он понял, что лучше не противоречить. Должно быть, шеф посчитал, что пришла пора показать ему, ассистенту, сколь гениальному мыслителю и виртуозному логику он подчинен, криминалисту божьей милостью, неподражаемому и недосягаемому.

Грауман невозмутимо восседал за письменным столом и, не ожидая ответа от Мелера, сосредоточенно изучал ящик с сигарами. Наконец он сказал:

— Как ты думаешь, почему я спросил эту Лангнер о возможной причастности к налету кого-то из служащих банка? Да потому, что я твердо убежден — один из них приложил к этому руку!

Он оторвал взгляд от стеклянной перегородки и посмотрел на Мелера, задумчиво сидевшего на диване. По нему не было заметно, как глубоко он уязвлен замечанием Граумана.

— Прежде всего, похищена крупная сумма, — продолжал комиссар. — В кассе такого мелкого банка не всегда бывает сто тысяч марок. Преступник должен был располагать точной информацией.

— Это могло произойти случайно, — бросил Мелер.

— Я согласился бы с тобой, — покровительственным тоном изрек Грауман, — если бы не одно обстоятельство.

— Какое?

— Остановимся па директоре банка. Видимо, по каким-то причинам, которые нам пока неизвестны, он нуждался в крупной сумме денег. Он настоял, чтобы оставили только две сигнальные кнопки. И дабы не нажимать свою, позаботился о надежном алиби: повернулся спиной к грабителю и прикинулся, будто ничего не замечает. Затем, услышав сирену, вместе со всеми пришел в ужас.

— Многовато теории, — возразил Мелер.

Комиссар удивленно вскинул брови, но решил не отвечать на замечание ассистента, а лишь ухмыльнулся, что еще больше раздосадовало Мелера. Ему не следовало забываться. Безусловно, главные козыри были на руках у Граумана, который ничтоже сумняшеся разыграет их против него, ассистента.

— Когда мы прибыли сюда по вызову, — возобновил разговор Грауман, — то сразу увидели Шмидта. Он стоял по ту сторону окна и делал нам знаки…

— Показывал, чтобы мы шли к черному ходу, а оттуда — в кассовый зал, — подхватил Мелер, Он решил доказать шефу, что чутко следит за его рассуждениями. — Затем мы прошли через черный ход в банк и встретили Шмидта, который выбежал нам навстречу.

Комиссар вызывающе усмехнулся. Мелер прикусил губу. Неужели он допустил какую-то промашку? Пошел в неверном направлении?

И тут Грауман сказал:

— Тебе не показалось странным, что после того, как сработало сигнальное устройство, решетка упала только у главного входа?

Горячая волна крови ударила в лицо Мелера. Он покраснел, как школьник.

— Ты не заметил и еще кое-чего, — поучал Грауман. — Решетка у черного входа не могла упасть потому, что кто-то заклинил левый направляющий рельс. Странно, не правда ли?

Поражение было полным. Мелер едва не застонал. В его душе закипела ненависть к этому Грауману, который обстоятельно подготовил свой триумф и вот теперь, преисполненный презрения к нему, Мелеру, торжествовал победу. Это повергло ассистента в уныние. Он чувствовал свое бессилие и одновременно желание взять когда-нибудь реванш за все унижения.

Мелер резко поднялся с дивана и возбужденно забегал по кабинету. Дабы скрыть свои чувства, он спросил:

— А эта Лангнер? Какое она имеет отношение к налету?

— Пока неясно. По крайней мере такое же, как и все остальные, — Грауман, искоса поглядывавший в окошко, заговорил медленно. Внезапно он вскочил и с проворством, которого никак нельзя было ожидать при его тучной фигуре, рванулся к двери.

— Отдайте записку, — крикнул он на ходу кассиру, поспешно прятавшему какую-то бумажку.

Грауман успел вырвать из его руки только обрывок, а остатки кассир быстро запихал себе в рот.

— Что вы передали кассиру? — прорычал комиссар фрейлейн Лангнер. — Отвечайте, или я прикажу немедленно вас арестовать!

— Пожалуйста! — воскликнула девушка и, дерзко тряхнув головой, добавила: — Раз вам так хочется. Уж нельзя послать записку? А может, ему надо было кое-что написать для памяти, и я передала листок бумаги. Что здесь преступного?

Грауман понял бесплодность дальнейших разговоров с фрейлейн Лангнер. Подойдя к кассиру, он низко склонился над ним и пристально взглянул в беспокойные, лихорадочные глаза молодого человека. На вид комиссар дал бы ему лет восемнадцать — двадцать, но, вспомнив о том, что кассир «засиделся» в банке, прибавил еще десяток.

Кассир, сжавшись от страха, завороженным взглядом уставился на комиссара, ожидая разноса. Однако Грауман уже взял себя в руки.

— Эта записка вам дорого обойдется, — спокойно произнес он, и кассир вздрогнул, словно его ударили.

В зале воцарилась гробовая тишина. Грауман, не отрывая глаз от кассира, выпрямился:

— Так вы будете говорить?

— Разумеется, нет, — вмешалась фрейлейн Лангнер. — Вы же совсем сбили его с толку.

Грауман решил не отвечать на ее дерзкий выпад. Возможно, она права. Такой же страх, должно быть, испытывал недавно кассир, глядя в дуло карабина. Правда, если он не был соучастником ограбления. Комиссар возвратился в директорский кабинет и отрывистым движением бросил на стол перед Мелером клочок записки со словами: «Осторожно! Комиссар…»

— Они тут все спелись, — раздраженно сказал ассистент.

— Теперь уже очевидно, что ограбление совершено при содействии одного из работников банка, — деловито констатировал Грауман.

— Может, стоит еще раз поговорить с Лангнер?

— Не думаю, что нам удастся сейчас вытянуть из нее что-нибудь новое. Как она вступилась за кассира! Любопытно, что она ему написала? Ладно, надо двигаться дальше, последовательно. Кассира вызовем иод конец. Возможно, к тому времени он очухается. — Грауман бросил через окно оценивающий взгляд на банковских служащих, которые сгрудились вокруг стола и тупо уставились на его поверхность. Казалось, что всеобщее подавленное настроение не коснулось только депозитного кассира. Он враждебно посматривал на господина Шмидта.

— Первым, пожалуй, нам следует допросить депозитного кассира, — сказал Грауман. — Он, очевидно, имеет зуб па своего шефа.

— Судя по выражению его лица, он злорадствует, — заметил Мелер. — Не исключено, что он причастен к налету и доволен удачей.

— Тащи его сюда!

Мелер открыл дверь и позвал депозитного кассира. Группа у стола пришла в движение. Наконец старик поднялся и, слегка сгорбившись, шаркая ногами, поплелся в директорский кабинет.

Лицо депозитного кассира покрывала густая сеть морщин, седые редкие волосы были гладко зачесаны назад. Черный костюм лоснился на животе от долгого корпения над столом. Темный галстук-бабочка далеко выступал за длинные кончики ворота рубашки.

«Старая кляча, — подумал Мелер, — которую почему-то кормят из милости и не выгоняют за ворота».

Грауман многозначительно указал старику на ящик с сигарами. Тот удивленно взглянул на комиссара.

— Берите сигару, смелее, — настаивал Грауман. — Так приятнее беседовать.

Старик достал очки в металлической оправе, нацепил их на нос и осмотрелся вокруг. Убедившись, что, кроме него и криминалистов, в кабинете никого не било, он порывисто схватил две сигары и быстро сунул их в карман.

— Шеф никого из нас не угощает, — хрипло прошептал старик. — Он настоящий эксплуататор, всех погоняет и ничем другим себя не утруждает. Очень хорошо, что его ограбили. — Он ухмыльнулся.

— Вам не нравится шеф, — заметил комиссар.

— А чего его жалеть? — воскликнул старик. — Он разве что не вытирает о нас ноги. Прежде-то он был здесь мелкой сошкой, но уже тогда держался особняком, подмазывался к начальству и всячески пресмыкался перед ним. Он долгое время работал рядом со мной, а последние двенадцать лет он мой шеф. — Старик тяжело вздохнул.

Воспользовавшись паузой, Грауман спросил:

— Ваша кабина находится в двух метрах от кассы. Как выглядел грабитель?

Старик подозрительно посмотрел на комиссара, но ничего не ответил.

Грауман попытался мягко уговорить его:

— Вы окажете нам огромную услугу, описав внешность преступника. Какого он роста, какого цвета у него волосы, сколько ему примерно лет?

— Ничего не знаю, — пробурчал старик.

— Вам все известно. Итак, выкладывайте.

Старик упрямо покачал головой.

— Вы не могли не слышать, как грабитель угрожал кассиру, — настаивал Грауман.

— Я был занят важными подсчетами. В это время я с головой ухожу в работу и ничего вокруг не замечаю.

Комиссар вскочил, перегнулся через стол и воскликнул:

— У преступника низкий, сильный голос. Вы должны были его услышать!

— Он говорил почти шепотом, как больной катаром… — Депозитный кассир запнулся на полуслове. В его глазах вспыхнули злые огоньки. Он порылся в кармане, достал сигару, сунул ее обратно, рассеянно потянулся к сигарному ящику, но тут же отдернул руку. «И как это я клюнул на такую простенькую приманку?» — рассердился на себя старик.

— Я могу сейчас же привлечь вас к ответственности за попытку выгородить преступника, — строго сказал Грауман. — Ваше поведение крайне подозрительно.

Старик понурился. Слова комиссара задели его. Лучше всего вообще помалкивать.

— Опишите преступника, — потребовал Грауман. — И давайте забудем старое. — Он пристально взглянул на сморщенного человечка, который злобно таращился из своего кресла.

— У преступника был шрам, — выдавил он наконец из себя, и его глаза лукаво засверкали.

Но Грауман этого не заметил, поскольку в тот момент многозначительно посмотрел на Мелера.

— Где был шрам? — спросил комиссар.

Старик задумался.

— Не тяните! — вспылил Грауман.

— Я должен все вспомнить точно. Ведь вас интересуют подробности. — Он опустил голову и закрыл лицо руками, размышляя, как описать преступника, чтобы запутать комиссара и отплатить ему за угрозы. — У преступника был заметный шрам, справа от подбородка, — медленно произнес он. — Длиной примерно два сантиметра, белый, видимо давнишний.

— Какого цвета глаза?

— Глаза скрывали темные очки. Он был гладко выбрит, одет в плащ, — покорно сказал старик.

— Дальше! — гаркнул Грауман.

— Дальше ничего.

— Сколько ему лет? Какого сложения? — наседал Грауман.

Старик пожал плечами.

— По вы ведь можете сказать приблизительно.

— Я видел его совсем недолго, когда он укладывал деньги.

— Какого он был роста? Подумайте хорошенько! — раздраженно воскликнул Грауман. — Не сидеть же нам здесь до утра?

Депозитного кассира бросило в жар, легкая дрожь, охватившая его, выдавала волнение. Старик сидел словно проглотил аршин. Однажды он попался на удочку, второй раз его уже не проведешь. Он постоит за себя. Комиссар не так страшен, как кажется. От этой мысли у него вдруг возникло сильное желание стравить полицейских. Он откинулся на спинку кресла и взглянул комиссару прямо в глаза.

— При других обстоятельствах, — задумчиво произнес он, — ему можно было бы дать на вид лет сорок пять. — Старик выдержал паузу. — Но он выглядел моложе. Значительно моложе. Иначе сходство было бы потрясающее.

Грауман подозрительно взглянул на него.

Однако старика понесло, он уже не мог остановиться и, залившись громким смехом, начал неторопливо убирать платком невидимые слезы в уголках глаз.

— Будь ом чуточку постарше, то был бы совсем похож на нашего полицейского.

— Оставьте полицию в покое, — строго одернул старика Грауман.

Депозитный кассир мгновенно опомнился. Слишком уж далеко он зашел. Его лицо стало вдруг серым, глаза потускнели. Дрожащим голосом он поспешил заверить:

— Но это не так, господин комиссар. Преступник заметно хромал на правую ногу. А у нашего полицейского абсолютно нормальная походка. — От волнения он сказал правду.

— Идиот, — сердито пробурчал Грауман, выпроводив депозитного кассира из кабинета.

— И все же мы кое-что узнали о грабителе, — деловито констатировал Мелер. — Вызвать следующего?

— Лучше добудь кофе! — потребовал Грауман. — Разыщи в этой чертовой дыре кого-нибудь, кто мог бы приготовить кофе. — Он вытянул ноги, откинулся в кресле и, удобно устроив голову на его спинке, закрыл глаза.

Вскоре Мелер вернулся с чашечкой дымящегося кофе и поставил ее на стол перед комиссаром.

— Что же нужно было здесь этому полицейскому? — задумчиво пробормотал Грауман.

— Остановился у входа, хотел засвидетельствовать свое почтение, — торопливо произнес Мелер, будто давно ждал этого вопроса.

Грауман отхлебнул кофе.

— Тебе не показался подозрительным старик? — спросил он, пропустив мимо ушей замечание Мелера.

— Подозрительны все, — уклончиво отозвался ассистент.

— Болван, — бросил Грауман. — Оставь эту заумь себе, раз уж не можешь предложить ничего толкового.

— Какие у него могли быть мотивы для преступления?

— Ненависть к шефу. Желание его отставки.

— Эти мотивы можно приписать и остальным, — заметил Мелер.

— Но только он один стоял в свое время на одной ступеньке с нынешним шефом. Тот поднялся вверх по служебной лестнице, а он остался внизу, — парировал Грауман. — Такое человек не забывает никогда. Это не всякий может пережить.

— Видимо, он недостаточно проворно работал локтями, — возразил Мелер. — Дело житейское.

— Перестань молоть чепуху, — резко оборвал Грауман. — Вершин достигают избранные. Наше государство всем предоставляет равные возможности. Естественно, нужно приспосабливаться к соответствующим условиям и делать то, что от тебя требуют. Тогда успех обеспечен.

Мелер выслушал затасканное поучение молча. Его это не касалось. Он еще докажет господину комиссару, на что способен мало кому известный Мелер.

— Давай наконец вернемся к тому полицейскому, — прервал Грауман раздумья ассистента и подавил зевок; он еще надеялся на бодрящее действие кофе.

Но тут поступило сообщение, от которого он сразу оживился. В этот день никто из полицейских 133-го участка не выходил на патрулирование. Правда, банк находился на границе с соседним 132-м участком. Однако тамошний вахмистр, как правило, ограничивался осмотром прилегающей к банку территории издалека. Сегодня, увидев перед банком оперативную машину, он подошел поближе.

Комиссар велел позвать депозитного кассира. Однако тот не опознал полицейского. Директор банка показал то же, добавив, что их полицейский был коренастым крепышом лет сорока пяти. Особые приметы? Никаких! Загорелый, узкие губы, мясистый нос — вот и все, что он припомнил.

Глава 3

Полицейский остановился напротив торгово-промышленного банка незадолго до налета. Он внимательно осмотрел улицу, понаблюдал за банковскими клиентами. Своей неброской внешностью он едва ли обратил на себя чье-то внимание, если бы не был одет в светлосерую форму. Случайные прохожие, мельком взглянув на пего, спешили дальше по своим делам. Жители и завсегдатаи района знали этого полицейского. Однако ничего определенного рассказать о нем не могли, разве только что в последнее время он почти ежедневно патрулировал улицу: иногда утром, перед открытием банка, несколько раз — до его закрытия, а с недавних нор стал появляться и в полдень.

На улице Грюне Эк с ним свыклись. Как с жалюзи у лавки мясника или с решетками у окон и дверей банка по ночам. Присутствие полицейского внушало обитателям квартала чувство покоя и порядка. Господину Шмидту было особенно приятно видеть его, но тот избегал подходить к банку очень близко.

В отличие от других полицейских он строго соблюдал служебные формальности. Никого не приветствовал сам н почти не отвечал на приветствия других. Неспешным шагом шел по маршруту, безучастно поглядывая на проходящий транспорт и людей, так что со стороны казалось, будто его ничего не интересует.

Однако жена мясника, большая любительница посплетничать, рассказала покупательнице, что во время обходов полицейский всякий раз останавливался возле се витрины и подолгу разглядывал свиной рулет. Сегодня же он против обыкновения сразу перешел улицу и направился к банку. Впервые не постоял у ее витрины!

Полицейский действительно торопился. Как назло, под конец его смены поступил приказ срочно явиться па Штайнплатц, где формировался резерв на случай разгона демонстрации. А это не только отодвигало на неопределенное время долгожданный отдых, но и нарушало его планы на вторую половину дня.

Часы показывали двенадцать сорок пять, когда он появился у банка. Молодая женщина с ребенком на руках замешкалась у выхода. Полицейский распахнул перед ней стеклянную дверь, открывавшуюся вовнутрь. Едва заметным кивком женщина поблагодарила блюстителя порядка за услугу, но тут дверь выскользнула у него из-под руки…

В нерешительности он остановился на пороге кассового зала, стены которого были обшиты темными деревянными панелями. Лица служащих банка выражали усталость. Утренняя суматоха понемногу улеглась, и до вечернего наплыва клиентов оставалось два-три часа передышки.

Во время своих обычных обходов полицейский заметил это. В полдень некоторые кабинки пустовали. Банковские служащие пользовались затишьем, чтобы перекусить. Даже кассир что-то жевал. Его бледное лицо в отсвете люминесцентных ламп походило на призрачную маску. Директор банка оживленно беседовал с юной сотрудницей.

На сборный пункт полицейский опоздал на полчаса, хотя большую часть пути преодолел бегом. Демонстрация давно началась, и все резервы полиции были приведены в боевую готовность. Первое отделение уже отправилось к месту действии, остальные полицейские залезали в крытые фургоны. На соседней улице выстроился отряд конной полиции; лошади беспокойно пританцовывали па месте, и всадникам приходилось постоянно успокаивать их. Подъехало несколько машин с водометами. Полицейский поспешно забрался в последний фургон. Задержись он на каких-нибудь пять минут, и было бы поздно. Операция началась.

Машины медленно приближались к демонстрантам по боковым улочкам. Навстречу им катилась мощная людская волна, скандировавшая антиамериканские лозунги. Полицейские рассыпались цепью и, врезавшись в толпу, стали хватать демонстрантов, рвать транспаранты и плакаты.

Стоя в кузове фургона высоко над клокочущей людской массой, полицейский чувствовал себя ее повелителем. Краем глаза он заметил неподалеку группу телерепортеров, снимавших видеокамерой события, и мгновенно сообразил, что ему представляется блестящая возможность широко разрекламировать себя.

— Попробуй разузнать что-нибудь об этом полицейском у жителей квартала, — сказал ассистенту Грауман, после того как свидетели не опознали вахмистра из 132-го участка. — Здесь что-то не так.

Мелер громко щелкнул каблуками, отчего комиссар вздрогнул.

— Брось ты эту солдафонскую привычку!

Но Мелер уже исчез. Вскоре он вернулся.

— На улице повсюду шныряют репортеры. Жаждут подробностей.

— Никакой информации прессе! — приказал Грауман. — Пусть занимаются демонстрацией. Хотя постой. Скажи нм, что мы заняли банк из-за возможных беспорядков и грабежей. Иначе мы никогда не отвяжемся от этих ребят.

— Будет исполнено! — Мелер выбежал.

Грауман удовлетворенно посмотрел ему вслед. «Верный слуга, — подумал он. — Если покажет себя в этом деле, представлю к повышению». Сам Грауман рассчитывал на пост обер-комиссара. Но вначале надо было как можно скорее раскрыть ограбление банка на Грюне Эк и непременно завершить это расследование под фанфары.

Глава 4

Белый «фольксваген», правда с другими номерными знаками, был найден через полчаса после объявления о розыске.

Получив приказ, наряды полиции и группы поддержки, находившиеся в районе демонстрации, сразу приступили к проверке транспорта. Однако безрезультатно. Машину удалось обнаружить лишь благодаря жалобе пенсионерки, которую белый «фольксваген» едва не сбил на переходе.

Старушка выбранилась вслед бешено мчавшемуся автомобилю. Однако ее проклятия не дали заметных результатов — «фольксваген» не снизил скорость и вскоре свернул на Беймештрассе. Она поспешила к перекрестку и успела заметить, как водитель стремительно убегал от машины. Старушка направилась было к «фольксвагену», чтобы записать номерной знак, но тут увидела патрульную машину, перекрывшую движение на соседнем перекрестке. Громко ругая водителя, до смерти перепугавшего ее, женщина не успокоилась до тех пор, пока полицейский не отправился с ней к брошенному «фольксвагену».

Грауман, узнав об этом происшествии, тотчас выехал на Беймештрассе, чтобы лично осмотреть машину. Допрос кассира он отложил до своего возвращения, надеясь добыть важные улики, которые, возможно, прояснят дело.

Когда он приехал на Беймештрассе, белый «фольксваген» был уже блокирован двумя патрульными машинами. В одной из них сидела неуемная пенсионерка. Она набросилась па комиссара и осипшим голосом потребовала немедленно наказать хулигана-водителя.

— К сожалению, мы его еще не задержали, — любезно пояснил Грауман.

Старушка принялась честить полицию и сердито выпытывать, для чего же тогда вокруг столько патрульных машин и проверки на улицах. Комиссар снисходительно улыбнулся. Наверное, она решила, что все это делается с одной целью — по ее заявлению задержать нарушителя правил дорожного движения.

Грауман деликатно отделался от темпераментной пенсионерки, крепко вцепившейся в его рукав.

— Не беспокойтесь, — заверил он старушку, — мы сей же час известим вас, как только найдем его. — И, обращаясь к полицейским, приказал: — Отвезите потерпевшую домой.

Наконец комиссар смог спокойно заняться «фольксвагеном». Цвет совпадал. Однако номерные знаки были другие: V-ST 501. Приметив на иих свежие царапины, Грауман понял, что номера недавно поменяли.

После того как криминалисты сняли отпечатки пальцев с замков и внутренних элементов машины, в газетном свертке был обнаружен скорострельный карабин системы, находившейся на вооружении полиции.

Грауман распорядился незамедлительно отправить карабин в криминалистическую лабораторию. Зазвонил радиотелефон, и комиссар взял трубку.

— Белый «фольксваген» с номерными знаками V-SK 404 принадлежит доктору Венцелю, ветеринарному врачу из Штеглица, — бойко доложил дежурный из управления и поинтересовался: — Надо выяснять алиби Венцеля?

— Разумеется, оно у него есть, — раздраженно ответил Грауман. — Или вы полагаете, что преступник воспользовался для нападения на банк собственной машиной, а после налета запросто бросил ее? Позвоните Венцелю и спросите, знает ли он об угоне своего «фольксвагена».

В ответ Грауман услышал только короткое «слушаюсь». Кряхтя, он вылез из патрульной машины, и она уехала.

Дабы скоротать время ожидания результатов экспертизы, комиссар решил осмотреть окрестности. Однако не приметил ничего интересного. Втайне он надеялся отыскать снятые номерные знаки. Раз уж преступник кинул карабин, то почему бы ему не выбросить где-нибудь поблизости и номера? Грауман вернулся в свою машину и задумался. Что заставило налетчика оставить карабин в «фольксвагене»? Может быть, он посчитал рискованным пробираться с винтовкой под полой сквозь полицейские кордоны? Или его вспугнули поднятые по тревоге патрули? Нет, это слишком простые версии. Скорее всего, он уже не нуждался в оружии: ведь налет на банк завершился удачно. Или хотел навлечь подозрение на владельца «фольксвагена»?

Раздался телефонный зуммер. Дежурный из управления сообщил, что в период ограбления банка ветеринарный врач вел прием в больнице. Грауман усмехнулся. Иначе и не могло быть! Доктор Венцель накануне вечером оставил свой «фольксваген» для профилактического осмотра в авторемонтной мастерской Майера на Гогенцоллерндамм.

— Вы еще не выяснили, кому принадлежат номерные знаки V-ST 501? — спросил комиссар.

— Ищем.

— Хорошо. А как обстоит дело с отпечатками пальцев из банка?

— Их слишком много. Сверяем по картотеке.

— Свяжитесь со мной, если откопаете что-нибудь интересное. — Грауман положил трубку на рычаг и, повернувшись к водителю, приказал: — На Гогенцоллерндамм.

Авторемонтная мастерская Майера находилась в нескольких кварталах от Беймештрассе. Грауман велел остановить машину у въезда и вышел. Двор мастерской был до отказа забит разными автомобилями, повсюду сновали какие-то люди — одни входили или выходили из ремонтных боксов, другие отгоняли машины на мойку, Грауман спокойно походил возле автомашин, подергал за ручки дверцы, некоторые оказались незапертыми.

С мойки подкатил голубой «мерседес». Водитель беззаботно оставил его на стояночной площадке и отправился по своим делам. Грауман сел в «мерседес» и, повернув ключ зажигания, завел мотор, а затем выехал на улицу. Никто не обратил на это внимания.

Теперь Грауман уяснил, каким образом грабитель добыл себе машину. Пожалуй, лучшего способа обзавестись транспортом не придумаешь. На всякий случай преступник потом заменил номерные знаки. Он, видимо, намеревался незаметно вернуть «фольксваген» на место. Однако непредвиденные обстоятельства помешали грабителю довести дело до конца.

В ремонтной зоне комиссар обратился к первому попавшемуся механику и потребовал шефа мастерской.

— Он сидит вон там, в стекляшке, — бросил рабочий.

Грауман прошел в каморку, где коротенький толстячок что-то диктовал секретарше.

— Я уже отчаялся отыскать на стоянке свой «фольксваген», — сказал комиссар.

Мужчина перестал диктовать и обернулся к посетителю.

— По-видимому, он еще в ремонте, — вежливо объяснил Майер. — Мы его сию минуту найдем. Простите, какой номер вашей машины?

Грауман назвал. Шеф послал секретаршу в ремонтную зону.

— Сейчас мы все уладим, — заверил он, и Грауман насмешливо наблюдал, как в мастерской нарастает беспокойство.

— Она пропала! — крикнул кто-то со двора.

— О Боже! — простонал владелец автомастерской. — Похоже, вашу машину похитили. Я п-позвоню в п-полицию, — заикаясь от смущения, пробормотал он и, схватив телефонную книгу, начал лихорадочно листать ее в поисках нужного номера. На это ушло немало времени.

— Если вы и впредь будете действовать с таким проворством, — бросил Грауман, — то в один прекрасный день какая-нибудь банда очистит всю вашу стоянку, прежде чем вы успеете вызвать полицию.

Между тем толстяк отыскал номер телефона и набрал его. Комиссар бесцеремонно нажал на рычаг.

— Не нужно, — сухо сказал он.

Майер побледнел и оторопело уставился на странного клиента.

— Полиция уже здесь! — Грауман предъявил свое удостоверение. Владелец автомастерской облегченно вздохнул.

Последующие расспросы работников автостанции не оправдали надежды комиссара на то, чтобы продвинуть расследование. Никто не заметил утром человека, похожего по описанию на грабителя банка. Все были заняты делом, и Грауман пожалел о напрасно потерянном времени. Правда, теперь он знал, каким образом преступник добыл себе машину.

— Возвращаемся в банк, — буркнул он шоферу.

Комиссар, как добросовестная ищейка, стремился вперед. После неудачи с «фольксвагеном», результаты обследования которого оказались мизерными, единственным верным следом мог быть карабин. Этот след еще не остыл.

На обратном пути в банк Грауман получил по радиотелефону известие, несколько поднявшее его настроение. Отпечатки пальцев на карабине совпадали с некоторыми отпечатками на входной двери банка. Однако в «фольксвагене» идентичные отпечатки пальцев обнаружить не удалось.

Комиссару было над чем поломать голову. Несомненно, налет выполнен искусно. Видимо, преступник хорошо разбирался в психологии людей, умело построил свой план на замедленной реакции и рассеянности банковских служащих в полуденное время. Кроме того, он предусмотрел возможность бегства через черный ход.

Поначалу Грауман отбросил версию о соучастии в ограблении банка кассира, фрейлейн Лангнер и даже самого директора. Но преступник, оставив отпечатки пальцев, показал себя дилетантом. И в этом просматривалось явное противоречие с профессиональной разработкой плана налета.

Голос из радиотелефона вернул Граумана к действительности.

— Карабин похищен из патрульной машины девятого января.

— Это произошло в Лихтерфельде? — спросил комиссар, которому был еще памятен тот скандальный случай.

— Так точно, — подтвердил дежурный и уточнил: — Тогда пропали также тридцать патронов к карабину.

— Благодарю за информацию, — сказал Грауман. — Я в курсе событий.

— Номерные знаки V-ST 501 сняты с разбитой машины, находящейся в гараже на Хейлигензее, — вещал по радиотелефону картавый голос. — Владелец пока не заметил хищения. Он только вчера вернулся из длительной поездки в Италию. У меня все.

— Тогда конец связи. — Грауман откинулся на спинку сиденья. Теперь очевидно, что налет на банк задуман давно. Об этом свидетельствовали старые кражи номерных знаков и карабина. Оружие было похищено из патрульной машины, стоявшей прямо у входа в 197-й полицейский участок. Поиски преступника оказались бесплодными. Расследование прекратили и, дабы успокоить общественность, выдвинули официальную версию о причастности к этому делу коммунистических агентов, поскольку украденный карабин был последней модели.

Грауман усмехнулся: со временем понимаешь наивность некоторых догадок и многим фактам даешь верное истолкование. Несомненно, комиссар столкнулся с необычайно дерзким преступником. Во всех случаях он действовал под самым носом у полиции и каждый раз ловко ускользал от нее. Это обстоятельство придавало расследованию ограбления банка особую остроту. Но он, комиссар Грауман, постоит за честь мундира.

Полицейская машина затормозила перед банком на Грюне Эк. Быстрыми шагами Грауман прошел в здание. Банковские служащие встретили его настороженными взглядами. Дежурный полицейский доложил, что за время отсутствия комиссара ничего особенного не произошло. Правда, он разрешил фрейлейн Лангнер сварить кофе.

Грауман кивнул.

— Где Мелер? — задал он привычный вопрос, но тут же увидел своего ассистента сквозь стеклянную перегородку в кабинете директора.

Поспешно, будто желая наверстать потерянное время, Грауман ворвался в эту каморку и с треском захлопнул за собой дверь. От неожиданности Мелер вздрогнул. Затем взял себя в руки и спокойно сообщил:

— Ни жители квартала, ни владельцы близлежащих магазинов не приметили ничего интересного.

— Но сирена-то должна была напугать людей? — выразил сомнение Грауман.

— Я тоже так подумал.

— Ну и что? — нетерпеливо спросил комиссар.

— Банковские служащие так часто проверяли свою сигнальную установку, что в этот раз на сирену никто не обратил внимания.

Грауман взял из ящика сигару. Казалось, что она приковала к себе все его внимание.

— Прекрасный сорт, — сказал Мелер, заметив, с каким наслаждением шеф ее рассматривает.

Грауман исподлобья взглянул на ассистента, тщательно раскурил сигару и добродушно пробормотал:

— Что ты в этом понимаешь?

Мелер, не желая портить благодушное настроение своего начальника, решил промолчать. Он давно подыскивал момент, чтобы поговорить с шефом о прибавке жалованья. Однако подходящие слова не приходили ему на ум. Пожалуй, придется подождать, пока не будет раскрыто ограбление банка.

— Что говорят о полицейском? — полюбопытствовал Грауман.

— Он ежедневно патрулировал улицу, ни с кем не разговаривал и не вступал ни в какие контакты. Жена мясника рассказала, что он постоянно останавливался у их магазина и подолгу разглядывал выставленные в витрине продукты.

— Твои действия?

— Сам постоял у витрины.

— Ну и что? — подгонял его Грауман.

— В стекле отражается вход в банк.

— Выводы?

— Полицейский проявлял серьезный интерес к банку.

Комиссар одобрительно кивнул.

— А мы проявим серьезный интерес к нему самому, — изрек он. — Твоя задача?

— Разыскать этого полицейского.

Глава 5

Смена полицейского затянулась на несколько часов. И хотя под неослабным натиском полиции демонстрация рассеялась, однако прошло еще немало времени, пока сопротивление последних групп манифестантов было сломлено. На водометы демонстранты ответили градом камней. Неподалеку от полицейского раздался выстрел. Это произошло настолько неожиданно, что только немногие успели хоть что-нибудь заметить.

Из фургона полицейский хорошо видел все происходящее. Какой-то шпик протискивался сквозь толпу, чтобы арестовать одного из лидеров демонстрантов. Несколько молодых людей со всех сторон обступили агента с намерением силой отстоять своего вожака. И тут у сыщика сдали нервы — от страха его лицо исказилось, он выхватил пистолет и выстрелил.

Полицейский резко оттолкнулся от кузова фургона и врезался в бурлящую толпу. Воспользовавшись общим смятением от выстрела, он сумел надеть наручники на лидера группы манифестантов. Тщеславие распирало полицейского, когда в разгар потасовки он заметил телеоператора, снимавшего этот эпизод.

Подоспевшие конники быстро разогнали остатки демонстрантов. Вновь прозвучали выстрелы, но это были выстрелы милосердия, которыми всадник добивал смертельно раненную лошадь. Полицейский отвел арестованного в фургон. На этом его смена закончилась. По пути домой он почувствовал сильную усталость, и все же был счастлив. Минувший день сложился для него на редкость удачно.

От автобусной остановки до своего домика, окруженного маленьким, но тщательно ухоженным садиком, полицейский добежал за несколько минут. Старые липы широко раскинули голые черные ветви, образовав над улицей своеобразный шатер. Центральную часть улицы окаймляли велосипедные и пешеходные дорожки, отделенные друг от друга кустарником. Но жители предместья пользовались ими только днем, предпочитая в сумерки передвигаться по разбитой, скудно освещенной старыми фонарями проезжей части.

Домик полицейского скрывал густой терновник, росший вдоль забора. Калитка была заперта: жена обычно возвращалась с работы поздно вечером. По дороге домой она забирала от своей матери трехлетнего сынишку.

Полицейский тщательно затворил за собой калитку, не спеша прошел по гравиевой дорожке к сараю и скрылся в нем. Вскоре он вышел оттуда и, остановившись возле клумбы, внимательно осмотрелся. Вокруг не было видно ни души.

В комнате полицейский неторопливо разделся, осторожно положил служебный пистолет на тумбочку и, смахнув с лацкана невидимую пылинку, повесил китель на спинку стула. Затем он блаженно растянулся на диване и вскоре заснул.

Громкий стук двери разбудил его. Пришла жена. Захныкал ребенок, сквозь тонкие перегородки донеслась брань.

Полицейский отвернулся к стене и накрыл голову подушкой. Если жена с шумом входила в дом, это не предвещало ничего хорошего.

Да, семейная жизнь у него не сложилась. Однако он никак не мог отважиться на развод. По своему обыкновению подолгу размышлял, прежде чем что-либо предпринять. На службе все обстояло проще, там за полицейского думало начальство. После работы множество нерешенных житейских проблем наваливалось на него, и он всякий раз с трудом заставлял себя возвращаться домой к постылой жене, нелюбимому ребенку, извечным семейным дрязгам.

Неожиданно дверь широко распахнулась, и в комнату, как разъяренная фурия, ворвалась жена. Увидев мужа отдыхающим, она на мгновение оторопела. Но, придя в себя и все больше распаляясь, принялась кричать, что ее муж способен только пролеживать диван, в то время как у других мужья по вечерам подрабатывают сверхурочно. Ему же, видите ли, приятнее бить баклуши да просаживать последние деньги в казино.

Полицейский медленно повернулся па другой бок и пустым взглядом уставился на жену. Через месяц ей исполнится тридцать, однако она выглядела старше своих лет. После рождения ребенка жена обрюзгла, глубокие морщины, пролегшие вокруг узкогубого рта, сделали ее лицо еще более непривлекательным.

— Я мало зарабатываю? — прервал он наконец жену.

— А ты как думаешь? — огрызнулась она срывающимся от злобы голосом. — Вот уже пять лет мы не вылезаем из этой халупы!

— Ты преувеличиваешь, — устало возразил полицейский. — Прекрасный домик, без долгов. Если хочешь, можем пристроить еще одну комнату.

— Пристроить! — сердито передразнила его жена. — В сарае или в погребе?

Благодушное настроение полицейского окончательно исчезло. Спорить с женой было бесполезно. Она не принимала никаких его доводов.

— Ты что пел мне перед свадьбой? — возбужденно выговаривала жена. — У нас, мол, будет огромный дом, роскошная машина, служанка, будем путешествовать. А теперь? — Она тяжело вздохнула. — Стиральную машину и ту до сих пор не можешь мне купить! — И, отвернувшись от мужа, горестно покачала головой. — Где достать денег? На улице-то они не валяются. Да и в казино тоже.

Полицейский нагнулся к своему кителю, вынул из бумажника несколько купюр и бросил их на стол.

— Может, теперь ты отвяжешься от меня? — раздраженно пробурчал он и опять повалился на диван.

Жена полицейского притихла и завороженно уставилась на деньги. Затем дрожащими руками начала сортировать купюры, считать и пересчитывать их.

— Ты выиграл! — вскричала она и, ласково улыбаясь, приблизилась к мужу. Но он отстранил ее. Она молча вышла из комнаты.

Полицейский включил телевизор и закурил. Ссора с женой вывела его из душевного равновесия. Он несколько успокоился лишь к вечернему информационному выпуску. Диктор коротко сообщил о демонстрации и прочел оперативную сводку западногерманской полиции. В ней говорилось, что «массированная атака полицейских на демонстрантов стоила жизни двум лошадям». На экране появились конные полицейские, и диктор прокомментировал эти кадры, подчеркнув особую роль конников, которые обратили толпу в «паническое бегство, причем более тысячи демонстрантов получили ранения».

Полицейский напряженно вглядывался в бурлящую человеческую массу, отчаянно метавшуюся в поисках спасения от копыт лошадей. Подъехали автофургоны, в кузове одного из них он увидел себя. Неожиданно камера показала полицейского крупным планом, с большим волнением он проследил за своим прыжком из машины в гущу народа, увидел, как расталкивает людей, прокладывая себе путь, и сковывает наручниками смутьяна.

После хроники президент полиции дал интервью журналистам. Он, в частности, сказал, что «только благодаря мужественному поступку полицейского удалось задержать одного из отъявленных бунтовщиков». Потом на телевизионном экране президента полиции сменил диктор, продолживший информационный выпуск новостей. Полицейский настороженно прислушался к сообщению об ограблении торгово-промышленного банка на Г'рюне Эк. Преступник похитил крупную сумму денег, однако до сих пор никаких следов грабителя не обнаружено и уголовная полиция отказывается предоставить общественности более подробную информацию. Тем не менее журналистам стало известно, что за десять минут до налета у места происшествия побывал какой-то полицейский, личность которого пока не установлена. Высказывается предположение, что преступник переоделся в полицейскую форму, дабы спокойно изучить обстановку. По показаниям свидетелей, этот так называемый полицейский вот уже несколько недель ежедневно патрулировал территорию возле торгово-промышленного банка.

Полицейский выключил телевизор и, одевшись, вышел из дома.

Глава 6

Мало-помалу кассир приходил в себя. Нервное потрясение, пережитое им во время налета бандита, было сильным. Бледный и подавленный, сидел он за столом, ожидая вызова на допрос. Серьезное беспокойство охватило кассира, когда Грауман занялся не им, а другими служащими банка. И тут фрейлейн Лангнер подсунула ему эту записку. Строчки прыгали у него перед глазами, он долго не мог понять смысл написанного. Записка встревожила кассира, а безрассудная попытка помешать следствию, когда при внезапном появлении комиссара он в состоянии аффекта проглотил обрывок послания, удивила его самого.

По возвращении Граумана с Беймештрассе молодой человек воспринял вызов на допрос как избавление от своеобразной пытки. Томительное многочасовое ожидание кончилось.

Комиссар начал допрос без обиняков. Его в первую очередь интересовало, почему кассир не включил сигнальное устройство сразу после заявления грабителя о своих намерениях.

Кассир ожидал этого вопроса и потому спокойно ответил, что преступник угрожал ему оружием и комиссару это хорошо известно.

Понимающе кивнув, Грауман возразил, что оружие могло быть и бутафорным.

Кассир перевел взгляд с Граумана на Мелера, потом снова на Граумана, вальяжно развалившегося в кресле. Лица полицейских были холодны и непроницаемы.

— Оружие было настоящим, — деловито пояснил кассир.

Молодой человек вытер со лба пот; казалось, он вновь пережил тот жуткий момент, когда перед его лицом плясало вороненое дуло карабина.

— На меня напал безумный страх, — сбивчиво заговорил он. — Было такое чувство, что вот-вот прозвучит выстрел. Моя жизнь висела на волоске. Я буквально остолбенел, не мог пошевелиться, ждал пулю в лоб. И тут раздался этот тихий вежливый голос: «Пожалуйста, дайте мне деньги!» У меня даже мелькнула мысль, что клиент решил подшутить надо мной. Это хладнокровие, этот любезный тон сбили меня с толку. Я перестал соображать, видел лишь черное дуло да раскрытый портфель… и отдал деньги…

— Потому что так было заранее условлено, — оборвал его Грауман.

— Нет! — вскипел кассир. — Я не знаю грабителя, никогда прежде не видел его и вряд ли даже припомню, как он выглядел.

Комиссар ухмыльнулся:

— Не припомните даже лица преступника?! Неплохая уловка, да слишком примитивная, чтобы провести уголовную полицию.

— Но это истинная правда, — дрожащим голосом заверил кассир.

— Истинная правда заключается лишь в том, что вы не сразу нажали на сигнальную кнопку, дав своему сообщнику возможность скрыться.

На лбу кассира выступили крупные капли пота. Он не ожидал такого поворота дела. Надо было как-то доказать комиссару свою непричастность к налету.

— Я постараюсь описать грабителя, — выдавил из себя наконец кассир.

— Возраст?

— Под пятьдесят.

— Рост?

Кассир на секунду задумался:

— Метр семьдесят, возможно, чуть выше.

— Возможно, — недовольным гоном протянул комиссар. — Вспомните поточнее. Это очень важно для вас. Если вы действительно желаете отвести от себя подозрение, подробно опишите преступника.

— Мне не запомнились детали, все произошло так быстро, и потом страх…

— Знаю, знаю, — отрезал Грауман. — Шок, дуло карабина, ожидание выстрела. — Комиссар сочувственно вскинул плечи. — Дело ваше. Рано или поздно мы поймаем грабителя, но пока вы главный подозреваемый. А мне без разницы, кого первым арестовывать.

— Арестовывать? — непроизвольно повторил кассир. — Вы не имеете права меня арестовывать. У вас нет доказательств.

— Если вы будете препираться…

— Он был одет в зеленый плащ.

— Это мы знаем. Дальше!

— Черные очки.

— Дальше!

— Борода и усы.

— Что вы сказали? — удивился комиссар.

— Да, — быстро отозвался кассир. — Маленькие усики и густая борода.

Грауман повернулся к ассистенту. Тот отрицательно покачал головой — никто из ранее допрошенных об этом не упоминал.

— Мы проверим, — процедил Грауман. — Продолжайте.

— Он хромал, господин комиссар.

— Вы уверены?

— Абсолютно уверен. Он явно приволакивал ногу.

Грауман откинулся на спинку кресла.

— Опишите по порядку, как все произошло.

Молодой человек исподлобья посмотрел на комиссара.

— Позвольте подойти к двери, — сконфуженно попросил кассир, — я покажу все наглядно.

— Неплохая мысль, — согласился Грауман. — Но, может быть, сперва вы расскажете, как все случилось? Театр от нас никуда не уйдет. — И, помолчав, сухо добавил: — Мне сдается, что здесь и без того чересчур много театрального действа.

Собираясь с мыслями, кассир пропустил мимо ушей последнюю реплику комиссара.

— Преступник, войдя в банк, — начал он, — направился прямо ко мне, при этом он заметно волочил ногу.

— Правую или левую? — перебил его Грауман.

— Правую! В левой руке грабитель держал портфель, а в правой… — Кассир запнулся и после небольшого раздумья уверенно заключил: — Правую руку он держал в кармане.

«Верно, — подумал комиссар, — иначе преступнику трудно было бы удержать карабин».

— Опишите портфель, — потребовал Грауман.

— Довольно потрепанный. Серого цвета, в тон перчаткам.

Комиссар склонился над столом и угрожающе надвинулся массивным корпусом на кассира.

— Грабитель был в перчатках? — переспросил Грауман, словно он ослышался.

— Да, конечно, — подтвердил кассир, сбитый с толку неожиданной реакцией комиссара. — Серые перчатки. Я точно помню.

Грауман засопел.

— А как тогда объяснить, что на карабине и входной двери банка обнаружены идентичные отпечатки пальцев?

— Этого я не знаю, но у грабителя на руки были надеты серые перчатки, — продолжал настаивать кассир.

Грауман поднялся и возбужденно зашагал по кабинету. Молодой и старый кассир дали противоречивые показания. Кто из них лгал? Почему один утверждал, что у преступника были усы, борода и перчатки, а другой заявлял обратное? У депозитного кассира не было видимых причин говорить неправду. Похоже, его молодой коллега плел небылицы, чтобы отвести от себя подозрения или выгородить своего сообщника.

— Какова сумма похищенного? — спросил Грауман.

— Около шестидесяти тысяч, — не задумываясь ответил кассир. — Если я и ошибаюсь, то не более чем на тысячу марок.

— А может быть, на тридцать — сорок тысяч? — язвительно заметил комиссар.

— Нет, — упорствовал кассир. — Передавая грабителю деньги, я по привычке пересчитал пачки.

Грауман кивнул ассистенту:

— Приведи сюда фрейлейн Лангнер.

Мелер бросился исполнять приказ шефа. Как только девушка переступила порог директорского кабинета, комиссар спросил ее:

— Какую сумму похитил преступник?

— Примерно сто тысяч, — помедлив, ответила фрейлейн Лангнер и взглянула на перепуганного кассира.

— Откуда вам это известно?

— Шеф так сказал.

— Благодарю вас, можете идти. Позовите ко мне, пожалуйста, господина Шмидта.

— Сумму похищенного легко установить, — не сдавался кассир. — Подсчет займет не более пяти минут.

Грауман промолчал. Разумеется, он и сам знал это. Его занимало другое — свидетельства кассира опять расходились с показаниями других работников банка.

— Чем могу быть полезен? — спросил вошедший в кабинет Шмидт.

Комиссар задал ему тот же вопрос, что и фрейлейн Лангнер.

— Примерно сто тысяч, — заявил Шмидт, глядя мимо Граумана. — Я проверил это. Еще до прибытия полиции. В конце концов, я, как директор банка, должен…

— Хорошо, хорошо, — прервал его тираду Грауман. — Все понятно. Можете быть свободны.

Кассир проводил Шмидта растерянным взглядом.

— Уточните, пожалуйста, размер ущерба, — попросил Грауман кассира. — Мой ассистент поможет вам. — По лицу комиссара пробежала хитрая улыбка, значения которой кассир не понял.

Грауман еще раз пригласил к себе директора банка и простодушно спросил, не найдется ли в хозяйстве Шмидта молотка.

— К сожалению, ничем не могу вам помочь, — поколебавшись, сказал директор. — У нас здесь молотка нет.

— И все-таки подумайте, — с добродушной улыбкой увещевал его Грауман. — Может быть, поискать в умывальной?

— Ах да! — воскликнул Шмидт. — Там на подоконнике лежит какой-то…

— Вы совершенно правы, — согласился комиссар. — А вас не удивляет, что в умывальной банка лежит какой-то молоток? Я спрашиваю себя — для чего?

— Видимо, его забыл слесарь.

Грауман продолжал улыбаться.

— Вы задумывались, почему после включения сигнального устройства не упала решетка у двери черного хода?

— Что-то заклинило направляющие.

— Что, по-вашему?

— Наверное, какой-нибудь предмет.

Грауман кивнул.

— Каким же образом посторонний предмет застрял в направляющих?

— Похоже, с помощью молотка, — догадался наконец Шмидт.

— Верно, господин директор, — похвалил его Грауман. — Мы уже отправили молоток в дактилоскопическую лабораторию. Кто знает, может, на его рукоятке обнаружат отпечатки ваших пальцев?

— Я не трогал этот молоток, — возмутился директор.

— Чем же вы тогда расклинили направляющую?

— Перчаткой, — огрызнулся Шмидт. — Я одного не понимаю: зачем вы затеяли всю эту комедию?

— Отрабатываю версию, — ухмыльнулся Грауман и отпустил директора.

И в этот раз комиссару не удалось подцепить Шмидта на крючок. Но почему он так уверенно держится на допросах? Хорошая игра или чистая совесть? Как бы то ни было, следствие продолжало топтаться на месте. Все и вся здесь будто сговорились затолкать комиссара в глубокую темноту.

В кабинете вновь появился Шмидт.

— Оставьте свои подозрения насчет причастности к ограблению кого-либо из банковских служащих, — посоветовал он Грауману. — Ручаюсь, что никто из моих людей не замешан в этом преступлении.

— Откуда вам это известно? — полюбопытствовал комиссар.

Директор банка многозначительно усмехнулся:

— Думайте, рассуждайте. Уж это ваши проблемы. Вам за это деньги платят. — Он плотно прикрыл дверь и, вплотную подойдя к письменному столу, с наигранной любезностью продолжил: — Позвольте спросить, когда я смогу вновь воспользоваться своим кабинетом? Как вы, должно быть, заметили, я всеми силами стараюсь помочь полиции, но мне надо работать.

— Скажем, сочинять отчет своему начальству, — съязвил Грауман. — Дорогой господин Шмидт, вынужден вас разочаровать: пока здесь идет расследование, вам придется остаться вместе со всеми в кассовом зале.

Он проводил Шмидта до двери и добродушно напутствовал:

— Своей информацией о молотке вы оказали следствию неоценимую помощь.

— В этом, дорогой господин комиссар, я вынужден, в свою очередь, разочаровать вас, — язвительно возразил Шмидт. — Вы встали па ложный путь.

Грауман сдержался. Вскоре он покинул кабинет и, провожаемый насмешливым взглядом директора банка, прошел в умывальную, чтобы еще раз ее обследовать. Створка правого окна оказалась приоткрытой. Подоконник покрывал ровный налет пыли. Следовательно, молоток положили на него недавно. Грауман встал на табуретку и, выглянув на улицу, присвистнул от удивления. В отличие от левого окна, оно не было забрано решеткой.

Комиссар слез с табуретки и возвратился в директорский кабинет, исподволь наблюдая за Шмидтом. Почему директор банка намекнул ему, что найденный молоток не продвинет расследование? Хотел запутать его, отвести от себя подозрения? Видимо, этот Шмидт был тертый калач. Не сказав ни слова по существу дела, он еще больше усилил сомнения комиссара в своей непричастности к ограблению. Правда, молоток могли подбросить в банк с улицы через открытое окно, чтобы полиция заподозрила кого-нибудь из банковских служащих. Но, с другой стороны, человек, хорошо знавший внутреннюю планировку здания, воспользовался бы для бегства незарешеченным окном в умывальной, а не расклинивал бы направляющую решетки у двери черного хода.

Первый раунд выиграл Шмидт. Однако комиссар не терял надежды и, как человек последовательный, связался с управлением и поинтересовался результатами экспертизы молотка. Ответ несколько озадачил Граумана: вопреки его предположениям, на молотке были обнаружены свежие следы ударов по металлу. Очевидно, преступник не воспользовался звукопоглощающей подкладкой. Какие-либо отпечатки пальцев на рукоятке молотка отсутствовали.

Тем временем вернулись Мелер и кассир.

— Похищено ровно восемьдесят девять тысяч пятьсот две марки, — доложил ассистент.

Грауман вопросительно посмотрел на кассира.

— Значит, шестьдесят тысяч, говорите, — съехидничал комиссар. Кассир промолчал. Он был еще более бледен и подавлен. — Ваши показания всегда так точны? — спросил Грауман. — Тогда нам придется вернуться к описанию примет грабителя.

— Но он забрал только шестьдесят тысяч, — настаивал кассир. — Я пересчитал пачки. Непроизвольно. Здесь я не мог ошибиться. Разменных денег было немного.

— Тогда где остальные тридцать тысяч? — напустился на него Грауман. — Испарились. Чудеса, да и только!

Кассир сел и пустым, застывшим взглядом уставился на комиссара.

— О чем вы спорили со своим шефом сегодня утром? — спросил Грауман.

— Пустяки, — сказал кассир. — Мелкие разногласия. Не стоит вспоминать.

— И все же давайте вспомним, — не отступал комиссар.

Кассир безучастно пожал плечами:

— В последнее время он постоянно придирался ко мне.

— Почему?

— Не знаю.

— Помочь?

— Попробуйте.

— Ревность.

Кассир помрачнел:

— От кого вы это узнали?

— Предположение, и только предположение, — уклончиво ответил Грауман и, будто вспомнив о чем-то важном, прибавил: — А кстати, я давно хотел вас спросить: как вы себя чувствуете?

От неожиданности кассир оторопел.

— Я интересуюсь этим потому, — продолжил комиссар, — что у людей, глотающих бумагу, случается несварение желудка.

— Не могу пожаловаться, — неопределенно ответил кассир.

— Пока не можете, — уточнил Грауман. — Но не исключено, что это произойдет, как только вы узнаете, что я буду вынужден вас арестовать.

— У вас нет оснований! — крикнул кассир.

Грауман ухмыльнулся:

— А записка?

— Этого недостаточно!

— О-о, — протянул комиссар. — Вы глубоко заблуждаетесь. Начнем с того, что вы препятствуете установлению истины по факту ограбления. Это раз. Во-вторых, вы включили сигнальное устройство лишь после того, как преступник скрылся. И в-третьих, существует обоснованное опасение, что вы, находясь на свободе, можете скрыться от полиции. Думаю, этого вполне достаточно для ареста.

Кассир хотел было возразить, но Грауман опередил его.

— Вы пособник грабителя! — повысил он голос. — Вы умышленно назвали неверную сумму похищенного. Разницу, надо полагать, утаили. Ведь в чьем-то же кармане эти тридцать тысяч осели!

— Но не в моем, — простонал кассир. — Иначе я сразу передал бы грабителю больше денег. А так… — Он споткнулся на полуслове.

— Я продолжу за вас, — подхватил комиссар. — Предположим, вы сговорились со своим сообщником по-братски поделить добычу. Таким образом, на вашу долю приходится…

— Ничего мне не приходится, — разъярился кассир, — Я тут ни при чем. Меня ограбили, и баста. Вам нужен козел отпущения. Но я тут ни при чем, ни при чем, ни при чем… — Он поперхнулся и, откашлявшись, с размаху треснул кулаком по столу: — Я тут ни при чем! — Сквозь тонкую стенку его крики донеслись в кассовый зал, отчего стайка банковских служащих пришла в смятение.

— Сознавайтесь, — не отступал Грауман. — Рано или поздно мы все равно все выясним. Ограбления банков не списываются в разряд нераскрытых преступлений. Признание смягчит ваше наказание. Понимаю, вы нуждались в деньгах. Боже милостивый! — театрально воскликнул Грауман. — Да кто в наше время в них не нуждается? Вы молоды, жизнелюбивы, и, естественно, у вас возникают желания, неисполнимые при вашей зарплате. На службе через ваши руки ежедневно проходят десятки тысяч марок. Вы совершаете растрату, находите сообщника…

— У меня нет никакого сообщника, — вспыхнул кассир, — Я тут ни при чем. Я-. — Он говорил все тише и тише, наконец, замолчав, в отчаянии обхватил голову руками.

В душе комиссара шевельнулось сомнение. Он поднялся с кресла и зашагал по кабинету.

— Согласитесь, — сухо произнес Грауман, — факты против вас.

Кассир угрюмо молчал. Он уже не замечал ни комиссара, ни его ассистента, с любопытством поглядывавшего сквозь стеклянную перегородку в кассовый зал.

В это время полицейский из наружной охраны банка вошел в помещение и поискал кого-то глазами. Увидев Мелера, он знаками поманил его к главному входу.

Глава 7

Лицо ассистента вытянулось от удивления, когда дежурный представил ему полицейского, который утверждал, будто незадолго до ограбления банка патрулировал здесь. Мелер придирчиво осмотрел вахмистра. Его внешность в общем соответствовала приметам разыскиваемого полицейского. Мелер попросил вахмистра пройти в здание и подождать в зале, пока он доложит обо всем комиссару.

Полицейский остановился неподалеку от запасного выхода и безучастным взором обвел банковских служащих, сгрудившихся в центре зала. Директор банка слегка поклонился ему, глаза депозитного кассира сверкнули недобрым взглядом. На какое-то мгновение вахмистр встретился глазами с кассиром, которого Грауман к тому времени отпустил.

После доклада Мелера комиссар, основательно вымотанный допросами, несколько оживился. Нетерпеливым жестом он дал понять ассистенту, чтобы полицейский вошел.

Последующие события сильно озадачили Мелера. Вахмистр Голлер, переступив порог кабинета и встав навытяжку, запнулся на полуслове и побледнел. В уголках его рта затаилась робкая, беспомощная улыбка. На лице комиссара также промелькнула легкая растерянность. Но он быстро овладел своими чувствами, устало распрямил спину и, поудобнее устроившись в кресле, твердым голосом спросил:

— Какой участок?

Полицейский, уставившись на комиссара изумленными глазами, улыбался все шире и шире, затем искоса взглянул на Мелера.

— Какой участок? — гаркнул Грауман.

— Сто тридцать второй, — щелкнув каблуками, доложил полицейский.

— Когда вы в последний раз были возле торгово-промышленного банка?

Вахмистр замешкался с ответом.

— В двенадцать сорок пять, — помог ему Грауман. — Мы ждем вас уже несколько часов. Почему вы явились только сейчас?

— До шестнадцати часов я участвовал в разгоне демонстрации. Потом отправился домой. Приехал поздно. Из вечернего выпуска телевизионных новостей узнал об ограблении банка, тут же собрался, и вот я здесь.

— Что вы можете показать по существу дела, вахмистр?

Комиссар выжидающе смотрел на Голлера. Ассистент, молчаливо наблюдавший эту сцену из своего угла, ощутил затаенную вражду между ними. Спокойствие Граумана показалось ему неестественным, ведь совсем недавно он вел допросы почти по-домашнему, безмятежно развалясь в кресле. А тут вдруг куда что подевалось: подобрался, сосредоточился…

Голос Граумана вывел ассистента из задумчивости.

— Отпусти людей по домам, — распорядился комиссар. — Не поленись и проследи, чтобы, уходя, они ничего не трогали с места. Директор банка также может быть свободен.

Мелер помедлил, с любопытством рассматривая вахмистра, затем вопросительно взглянул на Граумана. Нетерпеливым жестом комиссар поторопил его:

— Иди, иди. Мы скоро закончим.

Подчиняясь приказу, Мелер с неохотой вышел, но, как только за последним работником банка закрылась дверь, он осторожно прокрался к директорскому кабинету и попытался подслушать происходивший внутри разговор. Это оказалось непросто, поскольку собеседники говорили очень тихо. Приложив ухо к двери, Мелер расслышал лишь реплику Голлера о Седьмой судебной коллегии ландсгерихта по рассмотрению уголовных дел. Однако это ему ни о чем не говорило, так как он не знал, в какой связи о ней было упомянуто.

Неожиданно дверь распахнулась.

— Принеси мне чашечку кофе, — спокойным голосом произнес Грауман и насмешливо поглядел на своего ассистента.

Ругая себя за промашку, Мелер поплелся исполнять очередной приказ шефа. Грауман был стреляный воробей и обладал дьявольской интуицией.

Когда ассистент вернулся в кабинет с дымящейся чашечкой кофе, в осанке и лице вахмистра не осталось уже и тени робости. Грауман по своему обыкновению развалился в кресле. И все же Мелер уловил некоторую перемену в поведении своего начальника.

— Теперь важно, — продолжал допрашивать Грауман, — припомнить какие-либо подробности, мелкие детали. Вы патрулировали возле банка за десять минут до его ограбления. Не заметили ничего подозрительного?

Полицейский пожал плечами.

— Все было как обычно, — отозвался он. — Иначе бы я не ушел отсюда. В полдень эта улица почти безлюдна. Я постоял у входа в банк, заглянул через стекло вовнутрь. Нет, ничего особенного я не заметил.

— Но едва вы уходите, как банк грабят. Вы не могли не приметить грабителя! — рявкнул комиссар, вскочив с места.

От неожиданности Мелер вздрогнул. Такой пустяк вывел шефа из равновесия! Но Грауман быстро взял себя в руки.

— Должно быть, грабитель скрытно наблюдал за вами, — примиряюще сказал он и остановился напротив вахмистра.

— Вполне возможно, — согласился Голлер. — Только мне, к сожалению, не удалось его обнаружить.

Грауман с трудом удержался от грубого окрика и сообщил полицейскому приметы грабителя, известные из разноречивых показаний банковских служащих.

— Допускаю, — заключил комиссар, — что свидетели, каждый по-своему, дурили мне голову, описывая внешность преступника. Поэтому грабитель мог выглядеть как-то иначе.

От напряженного раздумья на лбу вахмистра пролегли глубокие складки. В молчании прошло немало времени, и Грауман, потеряв терпение, заметил, что людям, часами обдумывающим простые ответы, место не в полиции, а в похоронной конторе.

Язвительное замечание комиссара ничуть не смутило Голлера.

— Слава Богу, — обронил он, — что кроме тугодумов есть еще на свете люди энергичные и сметливые, хотя и не всегда достаточно умные.

— Я вовсе не расположен, — резко оборвал его Грауман, — обсуждать проблемы, далекие от расследования налета на банк. — И властным тоном прибавил: — Вам ясно, вахмистр Голлер?

— Так точно! — отчеканил Голлер и щелкнул каблуками. — Но мне нечего добавить к тому, что вы уже знаете. Искренне сожалею.

— Что поделаешь, — пробормотал Грауман. — Кстати, почему вы патрулировали возле банка? — поинтересовался он, глядя вахмистру прямо в глаза. — Разве он относится к вашему участку?

— Грюне Эк служит границей двух участков. Банк находится на территории сто тридцать третьего, а улица — на нашей.

— Тогда вы могли бы получше исполнять свои обязанности, — отчитал его Грауман.

— Учту на будущее, — пообещал полицейский. — Теперь я буду особенно бдителен.

Взмахом руки Грауман отпустил вахмистра.

— Не много же мы из него вытянули, — объявил Мелер, когда полицейский вышел из кабинета.

— Не много? — подхватил комиссар. — Ни черта!

Мелер кивнул:

— Только зря время потеряли.

— Пошли отсюда, — вздохнул комиссар. — На сегодня хватит.

— Какой-то странный полицейский, — задумчиво протянул ассистент.

— Странный? — вспылил Грауман. — Идиот! Мелер, хорошенько запомни этого полицейского. Большего кретина ты уже никогда не встретишь. Что он видел? — И, не дожидаясь ответа ассистента, комиссар прогрохотал: — Ни черта он не видел!

— Вы знакомы с вахмистром? — вкрадчиво спросил Мелер.

Грауман потянулся так, что хрустнули суставы, и широко зевнул.

— Долгая история, — просопел он. — Пошли.

— Может, задержимся и обсудим план действий на завтра?

Грауман ухмыльнулся.

— Ты мне нравишься, — похвалил он и самодовольно прибавил: — Моя школа.

— Кроме стрельбы, — уточнил ассистент.

— Все еще впереди, Мелер, — с деланным благодушием успокоил его Грауман. — Попрактикуешься с мое и будешь стрелять так же метко, как и я. — Он подтолкнул ассистента к выходу, выключил свет и притворил за собой дверь директорского кабинета. В кассовом зале комиссар еще раз указал Мелеру на неправильную планировку банка.

— Нельзя располагать расчетные кассы близко от входа. Эта же устроена без головы. — Он остановился и, потерев рукой жирный двойной подбородок, пробормотал: — Вполне возможно, что у налетчика не было сообщников среди служащих банка.

— Это затруднит дальнейшее расследование, — подхватил Мелер.

— Но мы располагаем отпечатками пальцев, — возразил Грауман. — Они помогут нам.

Глава 8

Фрейлейн Лангнер вместе со всеми вышла из банка и, проводив взглядом кассира до остановки, заметила, что вслед за ним в автобус заскочил человек, которого она видела в окружении комиссара. Фрейлейн Лангнер покопалась в сумочке, исподволь ища в толпе своего преследователя, но безуспешно. Может, она ошиблась и никакой полицейской слежки нет? Свернув в маленькую улочку, девушка пробежала до ближайшего перекрестка и скрылась в косметическом салоне на углу.

Долго ждать не пришлось. Вскоре на перекресток выбежал запыхавшийся мужчина и лихорадочно огляделся вокруг. Увидев в окне салона фрейлейн Лангнер, он успокоился и не спеша пошел дальше. Девушка выскочила из салона и побежала по улице назад, но, остановившись у последнего дома, заметила слежку за собой из машины. Фрейлейн Лангнер свернула за угол, стремительно пересекла улицу и, не успели полицейские агенты что-либо предпринять, смешалась с толпой пассажиров метро.

Как всегда после работы, кассир доехал на автобусе до Инсбрукской площади и оттуда пошел пешком к дому на улице Рубенса, где вот уже два года снимал комнатку у некоей фрау Бёнке. Всю свою нерастраченную материнскую любовь эта престарелая вдова обратила на канареек и молодого жильца.

Когда кассир вошел в прихожую, она появилась на пороге своей комнаты и, с тревогой посмотрев на его бледное лицо, предложила сварить кофе. Но он отказался, сославшись на усталость. Правда, после короткого отдыха он охотно выпил бы чашечку чая… Фрау Бёнке понимающе кивнула и, шаркая ногами, скрылась в кухне.

Донесшийся из коридора телефонный звонок заставил старушку вздрогнуть. Недовольно нахмурившись, она поспешила снять трубку. Незнакомый женский голос потребовал господина Корфа.

— Сейчас его нет дома, — вполголоса ответила фрау Бёнке и полюбопытствовала: — А кто его спрашивает? — Она решила до последнего отстаивать покой своего жильца. — Сестра господина Корфа? — недоверчиво переспросила старушка. — Господин Корф никогда не говорил мне, что у него есть сестра. Как вас зовут? — продолжала выпытывать вдова. — Фрау Кристина Лангнер, я правильно поняла? Передать привет. Вы перезвоните? Но я должна вас сразу предупредить, что мне очень не нравится, когда звонят попусту.

— Это важно! — заверила вдову фрейлейн Лангнер. — Очень важно!

Фрау Бёнке покрепче прижала трубку к уху. Первоначальное опасение, что господина Корфа хочет побеспокоить какая-то вертихвостка, сменилось в душе квартирной хозяйки на легкое сомнение. Может, дело действительно безотлагательное?

— Взгляну еще разок, не вернулся ли он, — сказала старушка и засеменила к комнате жильца. Не успела она постучаться, как дверь распахнулась.

— Звонит моя сестра? — встретил ее вопросом кассир, подслушивавший все это время под дверью телефонный разговор своей квартирной хозяйки.

— Алло, Кристина, это ты? — возбужденно прокричал в трубку молодой человек. — Но мы же договорились, что ты будешь звонить сюда только в исключительных случаях! Мне не хотелось бы понапрасну беспокоить фрау Бёнке.

Вдова, стоявшая рядом, умильно заулыбалась.

— За тобой следят, — зачастила фрейлейн Лангнер. — Впредь действуй осторожнее! Вот и все, что я хотела тебе сообщить.

Кассир почувствовал, как у него подгибаются колени.

— Откуда тебе это известно? — дрожащим голосом спросил он.

— Тут нет ошибки! — заверила фрейлейн Лангнер. — За мной тоже увязался один тип, но я улизнула от него. — Она озорно хихикнула, а затем серьезно прибавила: — Пока тебе не стоит появляться у меня. Знаешь, если уж полицейские к чему-нибудь прицепятся, то от них не скоро отвяжешься.

В раздумье кассир взглянул на свою квартирную хозяйку, переминавшуюся с ноги на ногу возле него.

— Пожалуйста, приготовьте мне что-нибудь поесть, — прикрыв трубку, попросил он фрау Бёнке. — Буду вам очень признателен.

Старушка благожелательно кивнула и удалилась в кухню. Выждав немного, кассир прошептал в трубку:

— Я незаметно приду к тебе.

— Будет лучше, если ты па пару дней затаишься. Думаю, на работе тебе дадут отпуск.

— Ладно, — сдался кассир. — Когда ты снова позвонишь?

— По-видимому, скоро. За шефом также следят. Возможно, наш разговор уже прослушивают. Но я постараюсь связаться с тобой. Привет.

— Доброй ночи, — пробормотал кассир и положил трубку.

После телефонного звонка Корф долго не мог успокоиться. Он прошел в свою комнату и закурил сигарету. Затем осторожно отодвинул гардину и осмотрел улицу, выискивая глазами своих преследователей.

В те дни, когда работа не выматывала Шмидта или жена не устраивала вечеринку, он ехал со службы куда угодно, только не домой. Вот и сегодня Шмидт припарковался у цветочного магазина, купил роскошный букет и уложил его на заднее сиденье машины. Затем подъехал к деликатесному магазину Кэфера и вскоре появился оттуда с коробкой шоколадных конфет и бутылкой шерри бренди. После этого он заглянул к ювелиру Моно, а от него направился в ресторан «Жемчужина Шпрее».

Обстоятельно изучив меню, Шмидт заказал ужин с легким мозельским и попросил официанта принести ему вечернюю газету. На первой полосе под крупным заголовком была помещена статья об ограблении банка, выдержанная в духе дешевой сенсации. Первой реакцией директора банка было желание позвонить в редакцию и устроить разнос. Однако, по зрелом размышлении, он решил отказаться от своей затеи, опасаясь, что это лишь подольет масла в огонь. Завтра утром к нему в банк нагрянет ревизия, да и страховая компания не оставит его в покое.

Официант подал салат, и Шмидт, поблагодарив его легким кивком головы, сунул ресторанную газету в карман. Кельнер иронично вскинул брови и молча удалился в свой угол, не переставая удивляться спокойствию своего клиента: потерять сто тысяч и как ни в чем не бывало ужинать. Сразу видно светского человека!

После второго блюда Шмидт откинулся на спинку стула и хотел было закурить, но, вспомнив, как нахально комиссар курил в банке его сигары, передумал. И вообще Грауман сразу ему не понравился. Но как ловко он обвел эту полицейскую ищейку вокруг пальца с молотком! Официант простодушно принял довольную улыбку Шмидта на свой счет и подал ему сочный свиной шницель.

Час спустя Шмидт покинул «Жемчужину Шпрее» и, достав из машины свертки, как обычно, пошел пешком к дому, где в небольшой трехкомнатной квартирке его поджидала одна молодая симпатичная особа. Освеженный прогулкой, он всегда легко взбегал на третий этаж и по-хозяйски открывал своим ключом дверь ее жилища. Лореен всегда ласково встречала его, и в эти короткие часы, проведенные возле нее, он чувствовал себя баловнем судьбы, богатым, здоровым и счастливым.

Она работала в рекламном бюро фотомоделью. Но Шмидта мало волновало то, что ей приходилось там перед кем-то обнажаться, главное — Лореен постоянно находила для него время мило поразвлечься. И хотя это обходилось ему недешево, поиски менее разорительной любовницы ставили перед ним ряд серьезных проблем, и прежде всего, невозможность сделать новую приятельницу вхожей в свое общество и свой дом. Жена Шмидта уже как-то свыклась с существованием Лореен, прикидываясь на людях ее подругой.

С заученной улыбкой Лореен открыла Шмидту свои объятия и после нежного поцелуя приняла из его рук свертки. Небрежно отложив в сторону цветы и конфеты — привычные знаки внимания, Лореен с детским любопытством уставилась на крохотный сафьяновый футляр, затем легонько нажала пальцем на кнопку, и ее восхищенному взору открылось изящное золотое колечко с изумрудами. Растроганная подарком, она порывисто бросилась Шмидту на шею и осыпала его страстными поцелуями, перешедшими в бурную любовную игру.

Когда Шмидт попрощался с Лореен и вышел на улицу, его охватило безотчетное чувство радости от интересно прожитого дня. Насвистывая под нос веселенький мотив, он сел в машину и отправился домой.

Шмидт застал жену сидящей перед телевизором.

— Что так? У тебя сегодня нет гостей? — удивился он, поскольку вечерами его благоверная имела обыкновение приглашать к себе соседок — супругу доктора Шнеехальса, жену известного актера Хальте и фрау Альтман. Дамы увлеченно обсуждали моды, театральные постановки, светские и городские события.

Фрау Шмидт оживилась, складки на ее дряблых щеках слегка расправились.

— Как видишь, — бросила она, не отрываясь от телевизора. Грызть подсоленные земляные орешки и смотреть развлекательные передачи было ее любимым занятием, в которое она уходила с головой. И все же она не удержалась от вопроса: — Фрау Шнеехальс по телефону сообщила мне, будто твой банк ограбили. Это правда?

— Я это пережил, — хмуро отозвался Шмидт.

— Интересно, — протянула она.

Шмидт пожелал жене спокойной ночи и скрылся в своей комнате. Они уже давно спали порознь, поддерживая только видимость супружеских отношений.

Когда повсюду погас свет и в доме все стихло, Шмидт тайком выскользнул через черный ход на улицу.

Грауман явился в управление рано утром и начал свой рабочий день с изучения рапортов полицейских агентов, следивших за банковскими служащими. Ничего существенного он в них не обнаружил, кроме, пожалуй, информации о материальном положении директора банка. В последнее время его расходы заметно превышали доходы. Правда, не удалось разузнать о сбережениях Шмидта. Огромная роскошная вилла, наемная городская квартира, частые покупки у ювелира Моно не могли служить достаточным основанием для того, чтобы подозревать директора банка в противоправных действиях.

На рабочем столе Граумана зазвонил телефон. Комиссар Рейноф из комиссии по расследованию убийств сообщил, что в полночь неизвестный совершил попытку покушения на убийство вахмистра Голлера. Если Граумана интересуют подробности, то он может обычным порядком затребовать у комиссии соответствующие материалы.

Грауман поблагодарил коллегу и положил трубку. Как он и предполагал, курьер из комиссии по расследованию убийств припозднился с доставкой отчета по делу вахмистра на четверть часа.

Из протоколов следовало, что после доклада комиссару Грауману в торгово-промышленном банке на Грюне Эк Голлер направился прямо в пивную «Белая роза», где встретил старого знакомого и засиделся с ним допоздна. Примерно в двадцать четыре часа он, единственный, вышел из автобуса на своей остановке и, по обыкновению, зашагал к дому по середине проезжей части. Неожиданно справа, из-за кустов, раздались выстрелы. Вахмистр мгновенно бросился на землю, выхватил пистолет и открыл ответный огонь в направлении стрелявшего. Несмотря на легкое ранение левой руки, Голлер некоторое время выждал, затем перебежал на другую сторону улицы и скрылся за кустами. Из ближайшего телефонного автомата он сообщил о случившемся в полицию. Но в результате тщательного осмотра места происшествия никаких следов не было обнаружено. Безрезультатными оказались и поиски свидетелей. Никто не известил полицию о перестрелке, хотя в ночной тишине выстрелы обычно слышны далеко. По словам Голлера, обитатели округи живут в страхе, опасаясь нападения на свои жилища или мести преступников за сотрудничество с полицией.

Грауман отложил протоколы. Он никак не ожидал такого поворота событий. Этот полицейский вызывал у комиссара глухое раздражение, пробудив своим появлением неприятные воспоминания о прошлом. Да и никчемные показания вахмистра по делу об ограблении банка на Грюне Эк не прибавляли симпатий. Комиссар чувствовал, что Голлер чего-то недоговаривает. Ночное происшествие еще более укрепило его подозрения. Зачем кому-то понадобилось стрелять в рядового полицейского? Предостережение или попытка налетчика на банк убрать неудобного свидетеля? А может, это месть боевиков из числа демонстрантов за арест их вожака?

Грауман связался со 132-м участком и, к счастью, застал вахмистра на месте.

— Как ваша рана? — участливо спросил комиссар.

— Не стоит разговоров, — браво отозвался Голлер. — Могло быть хуже.

Пожелав, чтобы рана поскорее затянулась, Грауман поинтересовался, не вспомнил ли он чего-нибудь новенького со времени их последней встречи. Голлер рассказал, что видел на соседней улице белый «фольксваген», но в нем никого не было. Вероятно, преступник изучал обстановку из какого-нибудь укрытия. Выждав момент, он совершил налет и воспользовался для бегства этим автомобилем.

Грауман согласился с версией Голлера. К сожалению, вахмистр так и не припомнил человека в зеленом плаще. Комиссар понял бесплодность дальнейших расспросов и под конец предложил выделить Голлеру охрану, от чего тот отказался, объяснив это тем, что впредь постарается возвращаться домой засветло.

После этого разговора Грауман вновь связался с комиссаром Рейнофом.

— Пока я не располагаю свежей информацией, — проворчал тот, — Полагаю, нам едва ли удастся прояснить дело. Видимо, на вахмистра Голлера покушался кто-то из вчерашних демонстрантов.

Грауман поставил под сомнение эту версию, однако убедительно аргументировать свои возражения не смог.

— Вот и у нас нет никаких фактов или улик, опровергающих рабочую гипотезу, — возразил Рейноф.

— Пули или стреляные гильзы найдены?

— Нет, хотя мои люди обшарили все вокруг.

— А рана Голлера? — спросил Грауман.

— Царапина, по которой нельзя сделать никаких выводов.

— С какого расстояния были произведены выстрелы?

— Чуть больше пятнадцати метров.

— Вы уверены, что не ближе?

— В противном случае Голлер увидел бы покушавшегося. Минимальное расстояние от кустов до того места, где, по словам вахмистра, его застали выстрелы, двенадцать метров. Прибавьте два-три метра, поскольку стреляли, как утверждает потерпевший, с пешеходной дорожки.

— Рана у Голлера находится с внешней или внутренней стороны руки?

Рейноф задумался, он точно не знал.

— Может быть, вы тогда припомните, с какой стороны был прострелен рукав его формы? — не отступал Грауман.

В трубке было слышно, как Рейноф с кем-то совещается. Наконец, тяжело вздохнув, он ответил, что его ассистент тоже этого не знает.

С нарочитой любезностью Грауман поблагодарил своего коллегу за оказанную помощь и выразил надежду на продолжение тесного сотрудничества, поскольку был убежден, что покушение на убийство вахмистра Голлера определенным образом связано с ограблением банка. Он воздержался от оценки небрежной работы коллег.

В кабинет стремительно ворвался Мелер и, на ходу поприветствовав комиссара, доложил, что агенты, наблюдавшие за банком, задержали уборщицу, которая пыталась вынести под халатом пакет с тридцатью тысячами марок.

Грауман вскочил с кресла.

— Черт знает что творится, — выругался он. — Вызывай машину.

— Она уже стоит у подъезда, — отрапортовал ассистент.

Когда они прибыли в банк, уборщица сидела под присмотром полицейского агента в кабинете директора и краешком фартука усердно вытирала несуществующие слезы.

Сегодня, как всегда, около семи часов утра фрау Конопке пришла в банк, чтобы убрать помещения. Но фрейлейн Ханзен, в обязанности которой входило открывать двери и подготавливать все к приему клиентов, запоздала на четверть часа, так как господин Шмидт, чего раньше с ним не случалось, задержался с передачей ей в условленное время запасного ключа.

— Меня будто громом шибануло, — с несчастным видом проронила фрау Конопке, — когда я увидела деньжищи-то эти, ну там, в кассе под шкафом. Ноженьки мои подкосилися, — всхлипывала деревенская женщина, — я так и брякнулась на стул. Думала, почудилось.

Однако, убедившись, что лежавшая на полу куча денег не игра ее воображения, уборщица начала рассовывать пачки по карманам.

— Бес меня попутал, — оправдывалась она. — Голова закружилась, как от шнапса. Такой прорвы денег я сроду в глаза не видывала. Вот и не удержалась.

Потом фрау Конопке решила припрятать добычу понадежнее. Поэтому она разыскала большой конверт и переложила в него деньги.

Грауман попросил показать конверт. Типографским шрифтом на нем было напечатано:

ГОСПОДИН ШМИДТ

директор торгово-промышленного банка

— Вы, наверное, хотели передать пакет господину директору? — хмыкнул Грауман.

— Да, да, хотела, — закивала уборщица.

— Почему же вы этого не сделали?

— Не встретила его, — вздохнула женщина.

— Директор банка еще не явился, — заметил полицейский агент.

— Тогда вы, конечно, подумали, что надо отнести деньги господину Шмидту домой? — предложил комиссар вариант оправдания.

Фрау Конопке робко согласилась и, облизнув пересохшие губы, со страхом уставилась на Граумана.

— Скройтесь с моих глаз, — наморщив лоб, предложил комиссар.

Разумеется, уборщица хотела присвоить найденные деньги. Неудача постигла ее только потому, что она ничего не знала о вчерашнем ограблении и о том, что за банком ведется наблюдение. Иначе действовала бы осторожнее.

— Мы еще вызовем вас, чтобы запротоколировать ваши показания, — напутствовал ее Грауман.

После того как уборщица на негнущихся ногах вышла из директорского кабинета, комиссар обратился к Мелеру.

— Итак, теоретически мы установили сумму потерь. — Грауман бросил пакет на стол. — Тридцать тысяч, — покачал он головой, — изрядный куш.

— Значит, кассир не соврал, что передал грабителю шестьдесят тысяч. Все сходится. Но как деньги оказались под шкафом?

— Спрятаны, — уверенно заявил Грауман. — Просто спрятаны. Они лежали в самом углу, где их трудно обнаружить. У денег, как известно, нет ног, следовательно, кто-то их туда положил.

— Эксперты небрежно обследовали место преступления, — заметил Мелер.

— Придется устроить выволочку, — тяжело вздохнул Грауман. — В следующий раз будут рыть землю носом. Можешь не сомневаться! Но кто все-таки припрятал деньги?

— Слишком все просто, — протянул Мелер. — На первом допросе кассир показал, что похищено шестьдесят тысяч, а Шмидт настаивал на сумме сто тысяч.

— Дипломатия, — угрюмо отозвался комиссар. — Если бы мы сразу обнаружили эти тридцать тысяч, то он обязательно сослался бы на свои первоначальные показания.

— Как бы тогда кассир объяснил противоречие между своими показаниями и показаниями директора банка? — спросил Мелер.

Грауман пожал плечами.

— Во всяком случае, у нас пока нет прямых доказательств того, что он непричастен к ограблению.

— Ну, а если бы он заявил, что похищено девяносто тысяч?

— Он не мог не предвидеть, что окажется в ловушке, если припрятанные деньги кто-нибудь случайно обнаружит. Нет, это слишком рискованно, и он, разумеется, действовал хитрее. Предположим, ревизия устанавливает, что исчезло девяносто тысяч, а эти тридцать никто не находит, и вот тогда кассир начинает отказываться от своих первоначальных показаний: карабин, волнение, нечаянно обсчитался… Старая песня.

— А вы не допускаете, что в этой ситуации он мог бы получше припрятать деньги?

— Нам неизвестно, когда он их взял, — возразил комиссар. — Возможно, у него просто не было для этого времени. — Грауман закурил и, выпустив в сторону ассистента кольцо дыма, заключил: — Во всяком случае, пока наибольшее подозрение вызывают кассир и эта Лангнер.

— А директор? Странного поведения господин. Всякий раз, когда в его банке происходят серьезные события, он в стороне: совершается налет — стоит спиной к преступнику, ничего не видит, находится часть денег — не является на службу.

Однако причины задержки Шмидта были совсем просты. Около полуночи он потихоньку выбрался из дома и зашагал к ближнему озеру, чтобы спокойно поразмышлять на лоне природы. Предстоящая ревизия могла выявить серьезные недочеты в его работе, и надо было приготовиться к любым неожиданностям. Если его отстранят от должности, то это будет равносильно катастрофе. Придется отказаться от привычной роскоши, виллы, Лореен…

Вопреки ожиданиям, прогулка только взбудоражила его. Шмидт вышел на проспект и взял проезжавшее такси. Когда машина остановилась на углу Грюне Эк в пятидесяти метрах от банка, Шмидт осмотрелся и заметил в тени соседнего дома полицейского агента. Поэтому он решил отказаться от своего намерения пройти в банк и попросил шофера такси отвезти его домой. Ревизоры прибудут после обеда, к тому времени он успеет все подготовить.

Естественно, что па другой день Шмидт проснулся поздно и появился в банке уже после того, как Грауман со своими помощниками оттуда уехал.

Глава 9

Последующие дни прошли без особых происшествий. Грауман и Мелер досконально изучили собранный материал, однако новых аспектов дела не установили. Полицейские агенты продолжали наблюдать за подозреваемыми служащими банка, но фрейлейн Лангнер дважды ловко уходила от слежки. Грауман не мог понять, чем это вызвано: желанием посмеяться над нерасторопностью агентов или стремлением умышленно сбить их со следа.

Комиссар поручил Мелеру навести подробные справки о фрейлейн Лангнер. Однако добытые сведения оказались крайне скудными. Лангнер снимала комнатку в пансионе для незамужних девиц, избегала общения с соседками, и те практически ничего о ней не знали. Предполагали, конечно, что у нее есть поклонник, с которым она проводит свободное время, но твердо не были в этом убеждены.

Мелер как тень последовал за фрейлейн Лангнер. На четвертый день после ограбления ассистент заметил, как она вошла в «Винный погребок Хенеля». Немного выждав, он двинулся туда же и сразу натолкнулся на нее, неторопливо причесывавшуюся перед зеркалом. Мелер неуклюже разыграл удивление и, загородив собою выход из погребка, затеял длинный разговор. Не желая поднимать шум, она устроилась за столиком в одной из ниш, откуда хорошо просматривался весь зал. Мелер бесцеремонно уселся рядом и огляделся.

— Вы зря ищете того шпика, которого приставили ко мне сегодня, — улыбнулась девушка. — Я обвела его вокруг пальца. Это самый большой лопух из тех, кого вы навязали на мою шею.

— Из вас получился бы отличный полицейский агент, — сдержанно заметил Мелер. — Что будете пить? Коктейль?

Лангнер кивнула.

Между ними завязалась оживленная беседа. Но едва официант принес «манхеттен», девушка залпом осушила свой бокал и начала прощаться.

Мелер удержал ее за локоть.

— Что вы себе позволяете? — раздраженно прошептала фрейлейн Лангнер. — Я устрою скандал.

— Ради Бога, — проронил ассистент, невозмутимо потягивая свой коктейль, — Мне к этому не привыкать.

Следующие полчаса они провели в молчании. Мелер, потеряв надежду что-нибудь выяснить о тайных намерениях девушки, решил попросить у официанта счет. И тут в погребок вошел Корф. Он в нерешительности остановился у крайнего столика и после обмена взглядами с фрейлейн Лангнер присел на стул.

— Почему же ваш коллега не приветствует нас? — повеселел Мелер.

— Господни Корф — застенчивый человек, — пояснила девушка, — скромный и сдержанный. А уж после нападения грабителя…

Мелер, естественно, не поверил ни единому ее слову. Эта встреча явно не была случайной.

— Хотелось бы мне знать: что здесь нужно господину Корфу? — хмыкнул Мелер.

— Спросите его об этом сами, — огрызнулась девушка. — Может, он и удовлетворит ваше болезненное любопытство. Думаю, он понимает, что хамство для полицейского, как прыщи для юнца, — дело привычное.

— Ну, хватит! — не выдержал Мелер. — Пойдемте отсюда!

— Не забывайтесь, — вспылила фрейлейн Лангнер. — Вы не в казарме, а я не ваш подчиненный. — Она взяла со стола сумочку и встала. — Мне понравился коктейль. Закажите еще, я скоро вернусь. — Мелер поднялся, но фрейлейн Лангнер остановила его: — Вот если бы вы были женщиной, то я бы не возражала, чтобы вы сопровождали меня.

Ассистент послушно опустился на стул, а девушка, театрально покачивая бедрами, прошла по пути в туалет мимо столика, за которым сидел кассир. Мелер корил себя за нерасторопность.

Когда фрейлейн Лангнер вернулась, он категорическим тоном потребовал от нее покинуть кабачок. Неожиданно девушка согласилась и послушно последовала за Мелером в гардероб.

Только после их ухода кассир отважился развернуть крошечную записку: «Завтра в баре «Огайо». Будь осторожен, за тобой по-прежнему следят».

Глава 10

Несостоявшееся свидание фрейлейн Лангнер и кассира убедило Граумана в том, что необходимо усилить внимание к этой парочке. Уже несколько дней следствие топталось на месте, а эти двое наверняка могли что-нибудь прояснить.

В принципе Граумана не очень огорчал ход расследования. Правда, комиссар пока не располагал вескими доказательствами вины подозреваемых им людей, а множество разрозненных фактов никак не складывалось в цельную картину преступления. Но Грауману казалось, что он на верном пути.

Полиции были известны номера похищенных тысячемарковых банкнот, однако тщательная проверка поступающих в банки и сберкассы денег еще не принесла никаких результатов. По-видимому, грабитель затаился и решил какое-то время не тратить похищенное.

Впрочем, если соучастниками налета были служащие банка, то операция по контролю купюр теряла смысл — ведь они располагали большими возможностями потихоньку «отмыть» деньги. На время отпуска кассира его место заняла фрейлейн Лангнер. Как знать, не провернула ли эта сумасбродная девица все дело в сговоре со своим шефом? Но вероятнее всего она действовала заодно с кассиром и на встрече в погребке Хенеля намеревалась обсудить с ним план дальнейших действий. Каким образом выманить преступника или преступников из норы, вынудить их раскрыться?

Опустились сумерки, и комиссар, устав от бесплодных размышлений, решил взять дело с собой, чтобы в тиши домашнего кабинета за бокалом шампанского привести в порядок свои мысли.

Ассистент вызвал для него машину и спросил:

— Будут еще какие-нибудь поручения?

— Немедленно извести меня, — распорядился Грауман, — если во время ночного дежурства нападешь на след преступника. Помни, поимка банковского налетчика — верное повышение по службе. — Комиссар усмехнулся и добавил: — Но пока этого не случилось и мое место занято, не обольщай себя мечтой стать комиссаром Мелером.

Задетый за живое, ассистент побледнел, однако Грауман, на которого снизошло благодушное настроение, даже не заметил этого. Чувства подчиненных его не интересовали, главное — безоговорочное послушание.

На прощание комиссар покровительственно похлопал Мелера по плечу и вышел из кабинета.

— Завтра утром заедешь за мной в двенадцать, — бросил шоферу Грауман и, захлопнув дверцу служебной машины, направился к калитке своего сада.

Неожиданно от группы деревьев, росших вдоль аллеи, отделилась неясная фигура.

— Привет, Грауман, — раздалось за спиной комиссара.

Он спокойно обернулся на знакомый голос.

— А, это ты, Голлер, — с самодовольной улыбкой протянул комиссар. — Я ждал тебя. — И поскольку вахмистр не спешил с ответом, продолжил: — Да, проворством ты никогда не отличался.

Голлер пропустил мимо ушей едкое замечание комиссара.

— Твоя вилла?

Непочтительный тон вахмистра покоробил Граумана, но он подавил раздражение.

— Разумеется, моя, чья же еще?

— Тогда зайдем, — предложил Голлер. — В доме беседовать лучше.

— И здесь неплохо. То, что мы можем сказать друг другу, много времени не займет.

— Не хочется, чтобы чужие уши услышали то, что компрометирует комиссара Граумана, — спокойно возразил вахмистр.

— Уж не собираешься ли ты меня шантажировать? — криво улыбнулся Грауман.

Голлер не ответил и направился к дому. Грауман проводил его насмешливым взглядом. В поведении вахмистра чувствовалась какая-то напряженная развязность, очевидно вследствие долгих раздумий над тем, как ему быть после их неожиданной встречи через много лет. Интересно, до чего он додумался? Надо бы его прощупать.

Грауман удержал вахмистра возле клумбы и пустился в рассуждения о различных видах растений, посаженных в его садике, пока наконец Голлер не потерял терпение и не заявил, что пришел сюда не за тем, чтобы потрепаться о цветочках.

— Отчего бы и нет? — возразил Грауман. — Сегодня у меня выдался свободный вечер, а на досуге я люблю повозиться с цветами. Делами я занимаюсь на работе. Так что приходи в управление завтра после обеда.

Голлер продолжал настаивать на своем. Грауман открыл дверь. Навстречу ему в прихожую вышла старая экономка.

— У господина комиссара гость? — любезно осведомилась она. — Тогда я поставлю еще один прибор. Ужин готов.

— Спасибо, Грете. Я сыт, — солгал Грауман.

— А ваш гость, господин комиссар?

— Он тоже не голоден. — Грауман подтолкнул вахмистра к гардеробу.

— Господни… — Экономка запнулась.

— Голлер, — поспешил представиться полицейский.

— Господин Голлер позволит помочь ему снять плащ?

— Сам справится, — буркнул Грауман.

— Как будет угодно господину комиссару, — безропотно согласилась экономка и ушла на кухню.

Мужчины поднялись наверх, где находился рабочий кабинет хозяина. Голлер в нерешительности остановился на пороге, а Грауман прошел по толстому ковру к огромному письменному столу на ножках в виде львиных лап и положил на него папку с делом. В окружении бархатных кресел уютно притулился затейливо инкрустированный столик, по углам стояли консоли со старинными китайскими вазами.

Взгляд Голлера остановился на картине в изящной раме.

— Что это за голая баба? — нарушил молчание вахмистр.

— Ренуар, — объяснил Грауман. — Подлинник!

— Военный трофей?

— Куплен!

Не предлагая гостю сесть, Грауман плюхнулся в бархатное кресло, вытянул ноги и положил их одну на другую. Затем привычным жестом открыл ящичек черного дерева, стоявший на столике, покопался в нем и, достав толстую сигару, лениво ее зажег. Голлер почувствовал, как кровь закипает в его жилах.

Грауман напустил густые облака дыма, и вахмистр попросил разрешения открыть окно.

— Валяй, — согласился комиссар и устало потянулся. — Эти сокровища искусства помог мне приобрести один антиквар, — доверительно сообщил он. — Хочешь, познакомлю?

Голлер покачал головой и рухнул в кресло.

— Достаточно посмотреть. — Он мотнул головой в сторону антиквариата. — Куда ни глянь, повсюду эта рухлядь. Наверное, приходится здорово попотеть, чтобы убрать здесь пыль, — подытожил свои наблюдения вахмистр и, задумчиво взглянув на фарфоровые вазы, добавил: — Правда, эти штуковины можно было бы подарить какому-нибудь тиру в качестве мишеней.

Грауман выпустил в Голлера густую струю дыма.

— Я бы никому этого не посоветовал.

Он наклонился над столиком, стряхнул в пепельницу пепел с сигары и уставился на гостя.

Голлер барственно развалился в кресле, прищурив левый глаз и вытянув указательный палец правой руки, будто находился на стрельбище. Он осторожно переводил воображаемый пистолет от вазы к вазе, пока наконец в поле его зрения не попало лицо комиссара.

— Паф! — выдохнул он и согнул указательный палец.

На время Грауман забыл даже о своей сигаре.

— Дурацкая шутка, — просопел он и криво усмехнулся. — Я знал тебя совсем другим.

— Ты меня совсем не знал, — поправил его Голлер.

Грауман поднялся с кресла, подошел к бару и открыл дверцы. Искорки света, отраженные зеркалами с причудливой алмазной огранкой, рассыпались по комнате.

— Виски? — спросил комиссар.

Голлер кивнул.

Воцарившаяся в кабинете тишина напоминала затишье перед сражением. Противники настороженно выжидали, подготовка к бою завершилась. Грауман понимал, что Голлер пришел к нему, рассчитывая извлечь какую-то выгоду из того происшествия в Париже. Но ведь процесс судебной коллегии ландсгерихта давно снял с него обвинение. Что же задумал Голлер?

— Твое здоровье, — поднял стакан вахмистр, одним глотком осушил его и потребовал: — Налей еще.

— Не припоминаю, чтобы мы с тобой когда-нибудь переходили на столь короткую ногу, — сощурился комиссар и наполнил стакан Голлера.

— Конечно, бывший денщик какого-то обер-лейтенанта должен заткнуть свою глотку. — Неожиданно лицо вахмистра посуровело, в голосе зазвучала угроза. — Но эти времена прошли, господин обер-штурмбанфюрер!

— Уймись, — с тихой угрозой в голосе одернул его Грауман, — иначе вышвырну тебя вон. Здесь я хозяин! — Немного помолчав, он примиряюще сказал: — Впрочем, ты прав: времена обер-штурмбанфюрера прошли! И навсегда забыты.

— Но не для меня, — огрызнулся Голлер.

— Хватит, я ничего не хочу больше слышать о прошлом.

Голлер расхохотался.

— Это бы тебя здорово устроило! — Нетвердой походкой вахмистр подошел к бару и долил в свой стакан. Грауман равнодушно глядел на него.

— Как ты думаешь, почему я не выступил тогда свидетелем на суде? — Вахмистр поставил стакан и бутылку на столик, уселся в кресло и, закинув ногу на ногу, принялся покачивать ногой в грязном ботинке.

— У каждого свои резоны не давать свидетельские показания, — уклончиво ответил Грауман.

— Верно. Вот и у меня были на то свои резоны. — Голлер медленно отхлебнул виски, чтобы как-то скрыть возбуждение. — Когда в марте пятьдесят второго я узнал, что Седьмая судебная коллегия ландсгерихта выдвинула против тебя обвинение в связи с тем парижским ювелиром, то подумал: со времен войны утекло много воды, возможно, ему тоже все осточертело и хочется покоя. Я сказал себе тогда: не вмешивайся, пускай выкарабкивается. Но сегодня…

— Что «сегодня»?

— Когда я увидел, как ты живешь, как тепло устроился, — с нескрываемой злобой произнес Голлер, — у меня пропала всякая охота подыгрывать тебе. — Он помолчал и, немного успокоившись, продолжил: — Ты что, думаешь, приятно смотреть, как иные жируют? Как гребут деньги лопатой, хапают роскошные виллы, лимузины, высокие должности?

— Разве я виноват в том, что ты ни черта не добился? Все эти годы я трудился, трудился упорно, терпеливо, не жалея сил.

— Ты, может, и веришь этому, а я — нет! — воскликнул Голлер и вскочил с кресла.

— После пятьдесят четвертого каждый получил шанс достичь благополучия, — спокойно возразил Грауман. — «Экономическое чудо» всем предоставило равные возможности. У тебя было столько же времени, сколько и у меня. Труд, мой дорогой, и еще раз труд — вот в чем залог успеха.

— Все эти годы и я не сидел сложа руки, — с горечью произнес Голлер. — Сначала вкалывал шофером грузовика. Бывали дни, когда я по восемнадцать часов не вылезал из-за баранки. Затем ишачил поденщиком. Три года оттрубил на бензоколонке. Я брался за любую работу, любую! И тем не менее остался за бортом. Корабль под названием «Экономическое чудо» проплыл мимо меня и даже краешком не задел.

Грауман пожал плечами и равнодушно приложился к своему стакану. Голлер, возбужденно ходивший по комнате из угла в угол, остановился возле комиссара и склонился над ним.

— Знаешь, что чувствует человек, который всю свою жизнь безвылазно торчит в этом вонючем Берлине? Соседи разъезжают по заграницам: то Майорка, то Канарские острова, то Гаваи. А Голлер, как верный пес, сидит дома и стережет добро новых богачей, как, впрочем, и старых. За десять лет беспорочной службы в его тридцать втором участке дорос всего лишь до вахмистра.

— И особенно отличился в акциях спецкоманд по разгону демонстраций, — с сарказмом добавил Грауман. — Не тебя ли недавно показывали по телевидению? Кажется, даже вместе с президентом полиции?

Любое упоминание о той демонстрации приводило Голлера в бешенство. Он рассчитывал на повышение по службе, а натолкнулся на холодное равнодушие со стороны начальства. Голлер опустошил стакан и снова схватился за бутылку. Грауман отстранил его руку.

— Тебе что, жалко? — хрипло выдохнул вахмистр. — Или ты хочешь отделаться от меня так же, как и мои начальнички: пока меня имели — соловьем пели, а рассчитываться стали — и гроша не дали. Я рискнул жизнью, чтобы арестовать вожака демонстрантов, а в благодарность за это получил лишь пару похвальных слов. — На какое-то время в комнате воцарилась тишина, нарушаемая порывистым дыханием Голлера. — Может, мне следовало прихлопнуть того парня? — неожиданно выкрикнул он. — Что есть человек? Дерьмо! Каждый день на земле убивают тысячи людей — белых, черных, желтых. И если кто-то протестует против этого, то почему бы и его не пришибить? — С видимым спокойствием он вдруг спросил Граумана: — Ведь правда, в человека не трудно выстрелить?

— Ты пьян, Голлер, — невозмутимо проронил комиссар. — Отправляйся-ка домой и хорошенько проспись.

— Прибереги этот совет для себя. — Лицо вахмистра исказила гримаса. — Теперь-то я не дам тебе покоя. Твердо обещаю. Мы связаны одной веревочкой. С тех пор, с Парижа. Раньше эта ниточка болталась сама по себе, а нынче натянулась, да так, что того и гляди лопнет. — Утомленный, Голлер упал в кресло и замолчал.

Грауман хотел было выставить вахмистра за дверь, но, вспомнив поговорку: «Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке», решил выведать у Голлера все до конца.

— Выкинь из головы то парижское дело, — доброжелательно сказал он. — Тогда были другие времена, другие обстоятельства. Мы действовали по приказу свыше, ни больше ни меньше. Я — как офицер, ты — как денщик.

— Верные слова, я — как денщик, — подтвердил Голлер и недовольно поморщился. — Только сейчас ты пытаешься представить все так, будто считал меня тогда своей ровней. В твоих глазах я был всего лишь холуй. Бывая у обер-лейтенанта Бонгарда, ты всякий раз умолкал, когда я входил в комнату.

— Военные тайны, — пояснил Грауман.

— Обер-лейтенант Бонгард никогда не прекращал разговоры при моем появлении.

Грауман усмехнулся.

Голлер бросил на него злобный взгляд.

— Обер-лейтенант Бонгард был…

— …Человеком, — подхватил Грауман, с трудом удерживаясь от насмешки. — Давай оставим эту тему, в настоящее время есть куда более важные дела. Прошлое кануло в Лету.

— Да здравствует настоящее время, — двусмысленно произнес Голлер и поднял стакан. — Настоящее… и обер-лейтенант Бонгард.

Вахмистр выбрался из глубокого кресла и, покачиваясь на нетвердо державших его ногах, приложил стакан к губам. Виски ручейками сбегало по его подбородку на рубашку. — Мир его праху! — глухо крякнул он и снова упал в кресло. Минуту Голлер сверлил комиссара осоловелым, злым взглядом, затем нагнулся вперед и прошептал:

— Его убили!.. Через шесть лет после войны.

Грауман отпрянул назад, он не переносил запаха алкогольного перегара.

— Не мели ерунду, — махнул он рукой. — Бонгард погиб в результате несчастного случая, в Альпах…

— В Швейцарии! — уточнил Голлер. — В озере!

— Трагический случай, — скорбно заключил Грауман.

— Как и тот, в Париже, — съязвил Голлер. Спьяна ему мерещилось, что комната и сидевший напротив комиссар куда-то поплыли. Он судорожно вцепился в подлокотники кресла. Издалека до его сознания доносился голос Граумана, уверявшего, что случай с парижским ювелиром — дело рук Бонгарда.

Голлер стряхнул с себя пьяное оцепенение.

— Бонгард невиновен! — тихо сказал он. — Я видел все от начала до конца. Из своей комнаты. Ты убил ювелира. И я — свидетель! — Помолчав, он продолжал: — Ты мог бы просто припугнуть его. Так делали многие, кто хотел кое-что вытряхнуть из французов.

Грауман ухмыльнулся:

— Как ты, например.

— Но я при этом никого не убивал. — Шатаясь, вахмистр подошел к окну и глубоко вдохнул холодный воздух. — Глядя на тебя, блевать тянет! — выкрикнул Голлер. — Но глаз с тебя я теперь не спущу.

Он покачнулся и оперся на подоконник. Из своего кресла Грауман внимательно следил за вахмистром и не прерывал его, давая выговориться.

Ночной воздух взбодрил Голлера. Он вновь почувствовал прилив сил и медленно отошел от окна.

— Все украдено, — тяжело вздохнул он. — Все! То дельце после войны — твоя работа. Драгоценности, которые вы перетащили в Швейцарию, ты прихапал. — Голлер остановился перед полотном Ренуара. — Будь я проклят, если не видел эту картину у ювелира!

Он прошелся по комнате, тупо разглядывая антиквариат.

— Вы понимали, что война не вечна и надо позаботиться о своем будущем. Для себя-то вы войну выиграли!

— Еще одно слово, Голлер, и я вызову наряд полиции.

Грауман оттолкнулся от ручек кресла и вплотную подошел к вахмистру. Он достаточно узнал, и теперь пришла нора ставить точку.

Комиссар открыл дверь и крикнул экономке, чтобы она приготовила кофе.

Когда Грете внесла в кабинет поднос с чашками и кофейником, мужчины чопорно сидели в своих креслах. Стаканы были наполнены, а бутылка — полупустой, хотя полицейские и не выглядели пьяными.

Экономка расставила принесенное на столике и, не говоря ни слова, вышла. Кабинет наполнился ароматом кофе.

— Отлично заварен, — похвалил Голлер, с шумом отхлебывая душистый напиток.

Грауман, не скрывая своего отвращения к незваному гостю, демонстративно молчал.

Вахмистр допил третью чашку, пружинистым движением поднялся и, пересев в рабочее кресло комиссара у письменного стола, схватил папку с делом.

— Не иначе — совершенно секретно, — с иронией сказал он.

— В отличие от некоторых полицейских я, к сожалению, по окончании работы не всегда могу позволить себе отдых, — мрачно сообщил Грауман.

— Великий криминалист у себя дома за письменным столом разгадывает тайну ограбления банка, — продолжал насмехаться Голлер. — И что же ты тут понаписал обо мне?

Грауман понимал, что пьяного вахмистра едва ли убедит довод о необходимости сохранения тайны до окончания расследования. Поэтому он уклончиво ответил:

— Тебя касается лишь один протокол, который мне прислали из комиссии по расследованию убийств.

— И всего-то? — удивился вахмистр. — Происходит покушение на полицейского, а его коллеги составляют протокольчик и на этом умывают руки.

— Ты знаешь, что твое дело расследуется.

— Расследуется, — рассмеялся Голлер и резко отодвинул кресло от стола. — Во всяком случае, вы до сих пор не обнаружили преступника. На мое счастье, это был касательный выстрел. Чего ради вам из кожи лезть из-за какой-то царапины? У вас ведь как принято: нет убийства — и вы преспокойно закрываете дело, будто ничего и не было: есть убийство — вы заходите в тупик.

— У меня стопроцентное раскрытие дел, — с обидой заявил Грауман.

— А на Грюне Эк?

— Не беспокойся, я поймаю налетчика.

— Поймаю налетчика, — передразнил комиссара Голлер. — Ты так уверенно говоришь, словно уже напал на его след.

— Все возможно, — протянул Грауман и многозначительно постучал по папке.

— И кто он?

— Что это тебя так интересует?

— Может, я хочу перейти в уголовную полицию, и ограбление банка, которое произошло почти у меня на глазах, станет моим дебютом.

— Разумеется, — вскинул брови Грауман. — Как это я мог забыть! Ты ведь был на месте преступления за десять минут до налета!

— Так арестуй меня, — предложил Голлер. — Тогда преступник окажется у тебя и руках. — Он захихикал: — Звучит неплохо: налетчик на банк — вахмистр сто тридцать второго участка. — Неожиданно его лицо посерьезнело. — А как же в этом случае объяснить покушение на мою жизнь?

Грауман не ответил. Он давно и безуспешно ломал голову, пытаясь установить связь между налетом на банк и нападением на вахмистра.

— Может быть, тебе все же дать охрану? — спросил комиссар.

Однако вахмистр отверг это предложение, объяснив свои отказ тем, что Грауман, таким образом, получит возможность легко контролировать каждый его шаг.

— Нет никакой гарантии, что после сегодняшнего разговора ты не начнешь собирать против меня компроматы.

Грауман широко зевнул.

— Ты становишься скучным, Голлер, давай заканчивать. Я устал. Нам не о чем больше говорить. Теперь мы знаем, как нам следует относиться друг к другу.

— С величайшей осторожностью, — откликнулся Голлер. — Оставь для себя свои елейные речи. Они тебе пригодятся, когда ты будешь докладывать, что не можешь раскрыть дело на Грюне Эк.

Грауман хитро улыбнулся и скрестил руки на груди.

— Этой декларацией господин вахмистр выказал себя мыслителем, — заметил он. — Я почти не знаю начальников, которым нравится, когда нижние чины думают, и тем более когда превосходят своих начальников в этом отношении.

— Я здесь нахожусь как частное лицо.

Грауман пропустил замечание вахмистра мимо ушей.

— Давай провожу тебя, — сказал комиссар и подтолкнул Голлера к двери. Проходя мимо письменного стола, Грауман незаметно выключил магнитофон. У него вошло в привычку записывать на пленку все важные разговоры, которые велись в его домашнем кабинете.

Когда они спустились по лестнице, в прихожей раздался звонок. Грете направилась к двери, но Грауман опередил ее. На пороге стоял Мелер.

— Что случилось? — нахмурившись, спросил комиссар.

Мелер с любопытством взглянул через плечо шефа на вахмистра. Помедлив, ассистент возбужденно зашептал:

— Лангнер и кассир в баре «Огайо».

— И по такому пустяку ты беспокоишь меня ночью? — возмутился Грауман.

— Я… я думал… — залепетал Мелер, — проезжал мимо и увидел свет в ваших окнах. Возможно, решил я, это вас заинтересует.

— Он думал! — пробурчал Грауман. — Лучше надо думать!

— Простите за беспокойство, — пробормотал ассистент, намереваясь уйти.

Грауман удержал его.

— Теперь уж подожди. Поедем вместе.

Голлер подошел вплотную к Грауману, но расслышал только последнюю фразу.

— Куда? — полюбопытствовал он.

Не обращая на вахмистра внимания, Грауман попросил Грете подать ему плащ и предупредил, чтобы она его не ждала.

Криминалисты вышли на улицу и по гравийной дорожке заспешили к машине. Следом за ними понуро плелся полицейский Голлер.

Глава 11

Бар «Огайо» находился на окраине города. Основной наплыв посетителей сюда начинался после полуночи, а пока в заведении было малолюдно, что затрудняло полицейскую слежку. Именно поэтому фрейлейн Лангнер и решила встретиться здесь с кассиром. Молодые люди устроились в самом углу, откуда хорошо просматривался весь зал, а мягкий полумрак скрывал парочку.

И все же чувство беспокойства не покидало кассира.

— Мне кажется, нам не следовало здесь встречаться, — сказал он. — Кто знает, ушли мы от филеров или нет?

Фрейлейн Лангнер улыбнулась.

— Я наверняка никого не привела за собой. Похоже, комиссар снял наблюдение. Все равно в нем нет никакого толка. Нам-то это понятно, а почему бы и ему этого не понять? — Она снова улыбнулась, как бы призывая отнестись к сложившейся ситуации более оптимистично. — Давай чокнемся за нашу встречу! — И, помолчав, добавила: — Просто я не могла дольше ждать.

Кассир нехотя поднял бокал и оглядел бар, пытаясь отыскать в красном сумеречном свете полицейского агента. Девушка нетерпеливо ждала. Наконец они чокнулись, но кассир, даже не пригубив свой бокал, поставил его на столик, потер пальцами глаза и вымученно улыбнулся.

— Второй столик от входа.

— Ну и что с ним? — рассеянно спросила фрейлейн Лангнер. — Пускай себе стоит.

Кассиру было не до шуток.

— Там сидит мой шпик!

— У тебя не в порядке нервы, — заметила девушка, откинулась на спинку стула и достала из сумочки маленькое зеркальце. Делая вид, будто поправляет прическу, она внимательно посмотрела в направлении входа.

— Тот, в сером костюме, — прошептал кассир. — Он все время как-то странно посматривает в пашу сторону.

Заиграл оркестр.

— Потанцуем? — предложила фрейлейн Лангнер. — Я незаметно понаблюдаю за ним.

И не дожидаясь согласия кассира, встала и пошла к центру зала.

Фрейлейн Лангнер не спускала глаз с мужчины, сидевшего за вторым столиком от входа.

— Он вовсе не интересуется нами, — сообщила она.

Кассир был иного мнения.

— Ты заметила, что он немедленно расплачивается за выпивку? — спросил он. — Поэтому я сразу обратил на него внимание.

— Давно он здесь сидит?

— С четверть часа, может, подольше. Он подходил к телефону.

Танец закончился, и они вернулись на место.

— Ожидание сводит меня с ума, — с несчастным видом проронил кассир. — Эта неопределенность невыносима. — Он помолчал и беспокойно сказал: — Этот парень продолжает нахально таращить на нас глаза.

— Я пройду в гардероб, — предложила фрейлейн Лангнер. — Посмотрим, что он предпримет.

Она решительно взяла свою сумочку, задорно улыбнулась кассиру и твердыми шагами направилась к выходу, не спуская при этом глаз с мужчины в сером костюме.

Однако тот скучающе смотрел в сторону. Девушка проследила за его взглядом и оторопела.

— О-о! — в изумлении воскликнула она. — Господин комиссар! — Принужденная улыбка не могла скрыть охватившей ее паники.

Грауман слегка поклонился, загораживая массивным корпусом проход в гардероб.

— Вы здесь находитесь в довольно сомнительной компании, — отечески-покровительственным тоном заметил он.

— В вашем обществе, конечно, все обстояло бы иначе, — фыркнула фрейлейн Лангнер. — Пропустите меня, пожалуйста.

Грауман широко улыбнулся и показал зубы, неестественная симметрия которых покоробила девушку. Она прямо взглянула в лицо комиссара и предприняла отчаянную попытку проскользнуть мимо него. Тем самым она рассчитывала выманить Граумана из угловой ниши, скрывавшей его от кассира.

Тем временем Корф напряженно следил за своей приятельницей, стараясь понять, что у нее там происходит. И хотя он не мог разглядеть ее собеседника, интуиция подсказывала ему, что это комиссар. Тут фрейлейн Лангнер отступила на шаг, заставив Граумана покинуть укрытие.

Кассир лихорадочно огляделся. Рядом с эстрадой он увидел дверь, в два-три шага достиг ее и очутился в коридоре.

— Кассир сбежал! — заорал Мелер и пустился в погоню. Мужчина в сером костюме перекрыл главный вход.

Грауман вплотную приблизился к фрейлейн Лангнер и суровым голосом произнес:

— Следуйте за мной. Придется поговорить с вами по-другому.

Девушка спокойно прошла за комиссаром в гардероб, не спеша оделась, и они вышли на улицу. Но служебной машины на месте не оказалось.

В это время кассир уже мчался по ночному городу в такси, то и дело поторапливая шофера.

— Драка, — возбужденно тараторил он. — За мной гонятся, хотят пришить!

Щедрые чаевые, которые пассажир сунул водителю, лучше всяких слов подстегнули скорость таксомотора. Через несколько минут бешеной гонки по узким окраинным улочкам такси оторвалось от преследовавшей его машины Мелера. Поиски беглеца поднятыми по тревоге патрулями оказались безрезультатными.

Кассир исчез.

Глава 12

Взломщик напряженно следил за виллой комиссара, изучая подходы к ней. Он давно заметил, что окно на втором этаже было приоткрыто. Через полчаса после отъезда хозяина свет в доме погас. Выждав какое-то время, мужчина прошел по газону, чтобы хруст гравия на дорожке не привлек внимание экономки. По водосточной трубе он осторожно вскарабкался к открытому окну, изогнулся и, ухватившись за подоконник, повис.

Стояла звенящая тишина. Уличные фонари отбрасывали яркий свет на дом, и темная фигура взломщика на его светлом фоне походила на громадного черного паука. Жалюзи мешали преступнику проникнуть в комнату. Он попытался их отодвинуть, но они не поддавались. Мужчина поискал ногами опору. Кусок штукатурки с шумом обвалился.

Человек замер. Вокруг по-прежнему было тихо. Его охватил гнев. Всей тяжестью неизвестный навалился на жалюзи, они немного приподнялись и опять застопорились, однако этого было достаточно, чтобы пролезть внутрь. Взломщик прислушался к шорохам, осмотрелся в комнате и натолкнулся взглядом на папку, лежащую на письменном столе. Он схватил ее и поспешил к окну, чтобы в отсвете уличных фонарей лучше изучить содержание. Лихорадочно листая страницы, преступник ознакомился со всеми документами дела.

Время от времени он поглядывал на улицу. Случайный прохожий вспугнул его. Прервав чтение бумаг, взломщик подошел к столику, налил в один из стаканов виски и опрокинул его в рот, тихо крякнул от удовольствия и вновь погрузился в изучение дела.

Через четверть часа он закончил читать, сунул документы в папку и осторожно положил ее на место. Мужчина в нерешительности постоял возле бутылки виски. На дне еще кое-что оставалось. Он поднес бутылку к губам и одним махом допил.

Затем вернулся к письменному столу, достал из кармана платок и набросил его на ключ, торчавший из правой дверцы. В верхнем ящике лежал пистолет. Преступник не стал прикасаться к нему, выдвинул другой ящик и обнаружил там магнитофон.

Он установил минимальную громкость, нажал клавишу воспроизведения и, приложив ухо к самому динамику, прослушал часть записи разговора.

Взломщик тяжело опустился в кресло у письменного стола. От виски шумело в голове. Он стряхнул оцепенение, поставил магнитофон на место и выдвинул третий ящик, в котором находились аккуратно сложенные и пронумерованные магнитофонные пленки. В нижнем ящике в полном беспорядке лежала всякая всячина, а в дальнем углу матово поблескивала металлическая коробка. Взломщик накрыл ее платком, потихоньку вынул из ящика и, достав из кармана связку отмычек, ловко открыл замок.

Содержимое коробки — три магнитофонные бобины — разочаровало преступника. Поколебавшись, он все же сунул их в карман, а на их место положил другие. После этого закрыл дверцу письменного стола, подошел к окну и прислушался. Взломщик уже перекинул ногу через подоконник, как вдруг заметил подъезжающую к дому машину. Он резко отпрянул назад и в спешке ударил каблуком в стену, оставив на обоях черный след. Затем прислушался и осторожно выглянул из-за гардины на улицу.

По гравийной дорожке к дому приближался комиссар. Он сразу обратил внимание на то, что жалюзи в его кабинете висят неровно, н про себя стругал экономку за небрежность.

Грауман в раздумье остановился у входной двери, пытаясь вспомнить, в каком положении находились жалюзи, когда он уезжал с Мелером. Открыл замок и быстро прошел в дом. Профессиональное чутье подсказывало ему, что в его кабинете, видимо, побывал посторонний.

Услышав шаги на лестнице, взломщик проскользнул под жалюзи, спустился по трубе и скрылся в тени деревьев.

Как только Грауман вошел в кабинет, он сразу заметил, что окно раскрыто шире, чем оставил его после своего визита Голлер. Не включая свет, комиссар бросился к окну, выглянул наружу, но преступник уже скрылся.

Опытный криминалист, он первым делом приступил к изучению следов, оставленных взломщиком. По краям подоконника лежал тонкий слой пыли, а посередине его поверхность была чистой. Черный след от каблука на обоях взбесил Граумана. На земле он заметил кусочки отбитой штукатурки. Затем комиссар внимательно осмотрел кабинет и задал себе вопрос: что искал у него непрошеный визитер?

Ни к чему не прикасаясь, он обследовал письменный стол, и ему показалось, что папка с делом лежала иначе. Грауман с ужасом заметил, что в дверце стола торчит забытый им ключ. Он исследовал содержимое ящиков — оказалось, что все вещи лежат на своих местах, ничего не похищено. Грауман снял трубку и набрал номер дежурного по управлению.

— Срочно пришлите ко мне экспертов по следам, — потребовал он. — У меня в доме побывал взломщик.

Отдав распоряжение, комиссар устало откинулся в кресле, прикрыл глаза и мысленно восстановил в памяти события минувшего вечера.

Хотя он и ожидал появления вахмистра, все же его приход застал Граумана врасплох. Комиссар решил утром прослушать пленку, чтобы выявить слабые стороны Голлера. Этот метод уже не раз приносил ему успех. По-видимому, бывший денщик обер-лейтенаита Бонгарда не успокоится до тех пор, пока не добьется повторного слушания старого дела в окружном суде. Нужно быть начеку. Судебное разбирательство безусловно подорвет авторитет комиссара в глазах высшего руководства, даже (а в этом он твердо убежден) если процесс будет им выигран. Необходимо быстро завершить расследование ограбления банка на Грюне Эк и поймать налетчика.

Но этот полуночный взлом выдвинул новые проблемы. Грауман пока не знал, что похитил преступник. Он еще раз осмотрел соседние помещения и пришел к выводу — единственным предметом, который интересовал взломщика, была папка с делом об ограблении банка на Грюне Эк. С его стороны было непростительной оплошностью не убрать документы в сейф. Голлер открыл окно, а он, Грауман, забыл о привычной осторожности, поддавшись мальчишескому ликованию Мелера по поводу встречи флейлейн Лангнер и кассира в баре «Огайо». Неожиданно у комиссара возникло серьезное подозрение: а что, если жадный интерес Голлера к расследованию дела не случаен? Он приоткрыл окно якобы для того, чтобы впустить в комнату свежий воздух. Может, он сделал это умышленно?

Грауман в замешательстве потер лоб. Чепуха какая-то. Не мог же вахмистр зайти так далеко? В конце концов, Голлер был полицейским и знал, чем грозят шутки вроде этой.

Незаметно Грауман задремал. Резкий звонок в дверь вывел его из забытья. Это прибыли два эксперта из технического отдела. Комиссар проводил их в кабинет и рекомендовал начать обследование с письменного стола и подоконника, где преступник оставил больше всего следов, а затем снять отпечатки пальцев, имеющиеся на папке с делом.

Грауман исподлобья наблюдал за действиями экспертов, и они, чувствуя на себе пристальный взгляд комиссара, трудились на совесть. Как только эксперты закончили обработку папки, Грауман взял ее и просмотрел содержимое. К счастью, все документы оказались на месте, но мелкие детали указывали на то, что с бумагами кто-то ознакомился. Итак, взломщику теперь известно, в каком состоянии находится расследование и в каком направлении ведутся поиски преступника. Несомненно, комиссар имел дело с чрезвычайно хитрым и ловким противником.

Он позвонил в управление Мелеру.

— Покруче допроси эту Лангнер и сними наблюдение за директором банка, — распорядился он.

— Я только что отправил на виллу Шмидта подкрепление, — возразил ассистент. — Там затеяна грандиозная вечеринка с фейерверком. Поэтому есть смысл немного подождать с отменой наблюдения за директором.

Грауман согласился и приказал Мелеру доложить ему обстановку по телефону после десяти утра. В тяжком раздумье комиссар остановился у письменного стола. Не решаясь беспокоить шефа, эксперты терпеливо ждали, когда он обратит па них внимание.

— Уже готово? — спросил наконец Грауман.

— Все в порядке. Мы можем быть свободны?

— Прихватите с собой еще эту бутылку, — попросил комиссар.

Криминалисты сунули пустую бутылку из-под виски в пластиковый пакет и попрощались.

Грауман закрыл за ними дверь, проверил замки и отправился спать.

В это самое время взломщик прослушивал магнитофонные пленки, составлявшие единственный трофей его ночного визита на виллу комиссара. Он взял их только потому, что они хранились отдельно от остальных и хозяин, по-видимому, считал их более ценными. Лежа на кушетке, он курил сигарету и слушал запись разговора. Иногда он удовлетворенно кивал головой. В беседе Граумана с каким-то антикваром взломщик, вероятно, не нашел бы для себя ничего интересного, если бы речь не шла о фантастических суммах и обещаниях уничтожить торговца, который пытался слабо возражать и доказывал, что безжалостные требования комиссара просто его разорят. В этом эпизоде Грауман выказал себя прожженным дельцом, который без видимых усилии мог навязать партнеру свою волю.

Другая запись, касавшаяся личной жизни Граумана, слегка повеселила взломщика. Очевидно, комиссар бил некогда влюблен в молоденькую женщину, но она бросила его ради какого-то удальца. Наверное, Грауман хранил эту запись как память сердца. Может, проявить великодушие и вернуть ему при случае бобину? Хорошо бы показать этому полицейскому, что преступнику тоже не чужды благородные порывы.

Но когда очередь дошла до последней пленки, взломщик сразу встрепенулся и весь напрягся. Запись начиналась с середины фразы. Затаив дыхание, вслушивался он в разговор. Такого улова взломщик не ожидал. Некоторые места похититель прокручивал по нескольку раз, быстро делая при этом заметки с блокноте.

Глава 13

Высадив Граумана у его виллы, Мелер отвез фрейлейн Лангнер в управление и вызвал конвой.

— С каким это сбродом вы собираетесь меня держать? — спросила девушка, впервые за время ареста нарушив молчание.

— В достойной вас компании, — коротко бросил Мелер. — Мы вызовем вас на допрос позже.

В камере, куда поместили фрейлейн Лангнер, уже сидели две какие-то девицы. Они тут же набросились на новенькую с расспросами, однако как ни старались у нее разузнать причины ареста, та словно воды в рот набрала.

Мелер же поднялся в свой кабинет, где его поджидал один из полицейских агентов, которому было поручено наблюдение за виллой Шмидта.

— Обычная вечеринка, — отрапортовал агент Кренц, — Директор банка пригласил на нее свою любовницу. После фейерверка они уединились в крытом плавательном бассейне. Сейчас грохот немного поутих.

Мелер напустился на полицейского.

— Я послал тебя на фейерверк пялиться или работать?

— Он частенько приводит любовницу к себе домой, — как ни в чем не бывало продолжал Кренц. — Видать, женщины прекрасно поладили.

— А по какому поводу Шмидт устроил эту вечеринку? — раздраженно перебил его Мелер.

Полицейский агент пожал плечами. Лицо Мелера побагровело.

— Прикажешь мне самому отправиться на виллу Шмидта и все разузнать? — гаркнул он.

— Считайте, что я уже там, — спокойно возразил Кренц и направился к двери.

— Очень на это надеюсь, — бросил ему вдогонку Мелер. — Подумать только, — хмыкнул он, — кто-то нападает на банк этого Шмидта, через пару дней ограбленный закатывает шикарную вечеринку, и после всего этого агент сообщает мне лишь то, что жена директора прекрасно ладит с его содержанкой.

Полицейский пулей вылетел из кабинета Мелера.

Ассистент устало опустился на диван. Пожалуй, он мог позволить себе расслабиться на полчасика. Впереди предстояла приятная работа — выведать у фрейлейн Лангнер причины ее последних встреч с кассиром. Издавна тайной слабостью Мелера был допрос молоденьких девушек. Он испытывал пьянящую радость, когда вдруг выкапывал такое, что было крайне неприятно вспоминать его визави. И тогда, надев маску суровой деловитости, Мелер злорадно принимался донимать допрашиваемую до тех пор, пока ему либо удавалось добиться необходимых признаний, либо он доводил свою жертву до истерики.

Ассистент уголовной полиции Мелер вел размеренную семенную жизнь. Жена обстирывала его, готовила пищу, заботилась о ребенке, поддерживала в чистоте жилье, тихо и незаметно существуя рядом с мужем. Вскоре после женитьбы Мелер вызнал все ее тайны, если, конечно, их можно было назвать тайнами. Она простодушно поведала ему о всех, даже самых незначительных, любовных интрижках, хотя ей и не хотелось ворошить старое.

Мелер женился па ней лишь потому, что она была беременна от него. Но впоследствии он никогда не сожалел о своем браке, так как жена с пониманием относилась к особенностям его работы, требовавшей длительных отлучек из дома.

Мелер любил проникать в чужие тайны. Показания людей об интимных связях, порочных страстях, семейных дрязгах, о всевозможных сплетнях на эту тему доставляли ему искреннее удовольствие. Проходя мимо наглухо зашторенных окон, Мелер испытывал острое желание узнать, что за ними скрывается. И поскольку он отдавал всего себя этой страсти, частенько не считаясь со временем, то вскоре за ним укрепилась репутация трудолюбивого служаки. Грауман был доволен ассистентом.

Однако это чувство не было взаимным. Мелер понимал, что ему не подняться по служебной лестнице, пока Грауман, человек не очень старый, занимает должность комиссара. Мелер знал о мечтах Граумана получить повышение в случае удачного завершения расследования ограбления банка на Грюне Эк. В любом случае, если он раскроет еще одно-два скандальных дела, то наверняка добьется своего. Ну а он, Мелер? Останется в тени чужой славы? Чтобы привлечь к себе серьезное внимание начальства, нужен был блестящий успех. Ради этого он не жалел ни сил, ни времени.

Теперь эта Лангнер у него в руках, и он постарается выжать из нее все, о чем она умолчала на допросе в банке. Бегство кассира усилило подозрение полицейских в его причастности к налету.

Однако в деле появились новые обстоятельства, которые поначалу просто заинтриговали Мелера, а сегодня вечером заставили даже насторожиться. Что связывало Голлера и Граумана? На службе комиссар строго соблюдает субординацию, даже ругает вахмистра, а после работы запросто принимает его у себя дома. Утром он, Мелер, непременно заглянет в ландсгерихт и покопается в делах Седьмой судебной коллегии марта 1952 года. Возможно, он найдет там разгадку тайны отношений комиссара и вахмистра.

Не в силах больше спокойно лежать, Мелер вскочил с дивана. Уже одна мысль о том, что ему удастся подцепить Граумана на крючок, привела его в состояние крайнего возбуждения. Итак, март 1952 года! Если за этой датой скрывается пикантная для комиссара история, то дальнейшее продвижение Мелера по службе обеспечено!

Ассистент заметался по кабинету, строя радужные планы на будущее. До сих пор он был лишь тенью комиссара, смотрел на него снизу вверх, но скоро все изменится, и он сможет на равных говорить с Грауманом. От этой будущей картины Мелер пришел в отличное настроение. Он позвонил дежурному и распорядился привести к нему на допрос фрейлейн Лангнер.

— Пожалуйста, присаживайтесь, — игриво предложил Мелер девушке, когда ее ввели в кабинет. Он подождал, пока конвойный вышел, и разразился тирадой: — Мне искренне жаль, фрейлейн Лангнер, что все так обернулось, но я надеюсь, вы поможете мне освободить вас. — Он изобразил дружескую улыбку, надеясь тем самым расположить девушку к себе.

Фрейлейн Лангнер вызывающе посмотрела на ассистента.

— Этот доверительный тон — ваша новая тактика? — воинственно спросила она. — Любезным обхождением полицейские обычно пытаются влезть в души своих жертв. Жаль, что доброжелательное обращение у полицейских не правило, а исключение, которое они используют в корыстных целях. Что вы хотите от меня? Узнать, как часто я спала с господином Корфом?

Но Мелер не поддался на провокацию.

— Нам обоим известно, что вы замешаны в одном скандальном ограблении банка…

— И что вам непременно нужен преступник, — дополнила девушка. — И когда вы не находите его, то хватаете первого попавшегося. Проще всего подозревать потерпевшего. Вы шпионите за нами так, будто мы сами ограбили свой банк. Благодаря вам у нас не стало никакой личной жизни. А теперь вы еще разыгрываете из себя эдакого благожелателя, которому якобы противно выведывать чужие тайны. — В голосе фрейлейн Лангнер звучали упрек и огорчение. — Но кассир непричастен к ограблению банка!

— Смотрите-ка! — воскликнул Мелер. — Она защищает кассира! Разве я спрашивал вас о господине Корфе?

— Кассир скрылся, — возразила девушка. — Мы были вместе, накануне я хотела встретиться с ним в винном погребке, о чем догадаться проще…

— …Нежели удовольствоваться другой половиной, которая еще не сбежала, — закончил Мелер.

— И эта другая половина, как ни странно, не сбежала бы, даже если бы ее не арестовали.

Мелер объяснил девушке, что о ее аресте говорить рано, речь пока идет только о временном задержании. У него и в мыслях не было испрашивать у прокурора ордер на арест. Итак, от ее показаний зависел срок ее собственного пребывания в стенах полицейского управления.

Фрейлейн Лангнер бросила на ассистента недоверчивый взгляд.

— Что вам от меня нужно? — недоумевала она. — Ненавижу эти игры в кошки-мышки.

— Вы сами знаете ответ на свой вопрос. Стоит напомнить только о нашем агенте, от которого вы не раз ускользали, — хмыкнул Мелер. — Вам бы в полиции работать, а не в банке.

На ее лице мелькнуло слабое подобие улыбки. В голосе ассистента Кристине почудилось участие.

Мелер, почувствовав перемену в настроении девушки, попытался расширить брешь в стене отчуждения, разделявшую их.

— Вы здорово провели нашего агента, — заметил он, придвигаясь к фрейлейн Лангнер и глядя ей прямо в лицо. — Обещайте не отвечать мне, прежде чем хорошенько не подумаете.

Мелер выдержал паузу. Девушка терпеливо ждала.

— Предположим, мне нужна поддержка умной женщины, дабы устранить последние сомнения в одном запутанном деле. — Ассистент закинул ногу на ногу и продолжил: — В случае разбойного нападения, скажем на банк, принято вначале подозревать всех, кто не может доказать свою непричастность к преступлению. В истории криминалистики найдется немало примеров, когда налетчики действовали в сговоре с банковскими служащими.

С невозмутимым видом Кристина отодвинулась от Мелера и приготовилась отразить очередную атаку ассистента.

— Итак, под подозрение может попасть любой, — наступал он. — Вы и кассир не исключение, тем более что в вашем поведении много подозрительного. Вам это известно не хуже меня. В процессе расследования мы последовательно сужаем круг подозреваемых, пока он не сойдется на преступнике. Сейчас наступил тот момент, когда надо решить, где будет ваше место — внутри или вне этого круга. — Голос Мелера стал мягким, вкрадчивым. Он разыграл свою последнюю козырную карту. — Несмотря на то что кассир сбежал, я не считаю его соучастником налета па банк. — Девушка недоверчиво взглянула на ассистента. Не ослышалась ли она? Но Мелер с улыбкой повторил: — Да, по моему мнению, он не причастен к ограблению. Как, впрочем, и вы.

Фрейлейн Лангнер опешила. Она не ожидала такого поворота дела.

— Вы сами-то хорошо обдумываете свои слова? — спросила девушка, как бы желая удостовериться, что ассистент не блефует. — С чего это вы вдруг пришли к такому заключению?

Мелер вновь придвинулся к фрейлейн Лангнер и доверительно произнес:

— Мне кажется, что в ваших отношениях с кассиром есть нечто большее, чем просто плотская привязанность.

Девушка покраснела и смущенно пролепетала:

— Откуда вам это известно?

Мелер откинулся на спинку стула.

— Криминалистическое чутье, — проронил он, польщенный замечанием фрейлейн Лангнер. — Я долго наблюдал за вами. Впервые это убеждение появилось у меня, когда вы передали господину Корфу записку в банке. Позднее, в разговоре с комиссаром Грауманом, вы, как тигрица, защищали господина Корфа. Этого вам достаточно? — Ассистент вопросительно вскинул бровь. — Теперь рассказывать ваша очередь. Начнем с того, что вы передали своему приятелю… — Он запнулся. — Можно его так называть?

— Называйте его лучше «господин Корф».

— Хорошо, — с готовностью согласился Мелер. — Давайте начнем с записки, которую вы сунули в банке господину Корфу.

— Я написала ему, что комиссар подозревает его, — охотно призналась фрейлейн Лангнер. — Ведь меня допрашивали раньше кассира. Да вы это знаете. Обвинения, выдвинутые комиссаром Грауманом против него, показались мне довольно серьезными. Потому я решила помочь господину Корфу, как-то поддержать его, поскольку от долгого ожидания допроса у него начали сдавать нервы.

Мелер не понял, какую помощь можно оказать подозреваемому простым предупреждением. Однако не стал заострять на этом внимание. Его интересовало другое.

— Ну, а почему вы всячески скрывали свои отношения?

— У нас были для этого все основания. В глазах полиции, мы тогда… — Она запнулась, подыскивая нужные слова. — Я хотела сказать, как любовная пара, мы вызвали бы к себе еще большее подозрение.

— Почему? — удивился Мелер.

— Тогда комиссар Грауман наверняка увязал бы наши отношения с денежными затруднениями. Вывод напрашивается сам собой — ограбление банка в сговоре с опытным налетчиком.

Мелер с трудом подавил улыбку.

— Мы непременно завербуем вас, фрейлейн Лангнер, — пообещал он и уже серьезно спросил: — Но зачем вы скрывали свою любовь от коллег?

— Старикан выгнал бы нас с работы, — вздохнула девушка. — Без всякого повода с моей стороны он жутко ревновал меня. В последнее время Шмидг особенно придирался к господину Корфу и делал это но любому поводу. Вот и в тот день, когда произошел налет, он устроил кассиру разнос. Видать, что-то прознал о наших отношениях и совсем сбрендил. — Девушка подавила зевок. — Мне можно закурить?

— Да, конечно, — засуетился Мелер. — Скоро утро. Пожалуй, я распоряжусь, чтобы нам принесли кофе.

Пока ассистент звонил по телефону в дежурную часть, фрейлейн Лангнер встала со стула и прошлась по кабинету. Исподволь Мелер вожделенно поглядывал на ее стройные ноги, тонкую талию, крутые бедра, плотно обтянутые короткой замшевой юбкой.

Стук в дверь заставил ассистента оторваться от созерцания изящных форм девушки. Курьер принес кофе.

— Как вы считаете, почему господин Корф сбежал? — спросил Мелер, когда курьер ушел. Однако, заметив на лице девушки испуг, поспешил заверить ее: — Я уже сказал, что верю в вашу невиновность. Но своему шефу, комиссару Грауману, я должен объяснить мотивы, по которым господин Корф скрылся. В конце концов, кассир сам усугубил ситуацию.

— Вы правы, — согласилась фрейлейн Лангнер. — Но этот поступок я могу объяснить только нервным срывом. После ограбления ему повсюду мерещились преследователи. И когда он увидел меня с комиссаром Грауманом, в его голове, по-моему, произошло короткое замыкание.

— Думаю, Граумана вряд ли устроит столь туманное объяснение, — возразил Мелер. — Вот если бы узнать, где сейчас прячется господин Корф, дело другое.

Фрейлейн Лангнер нерешительно пожала плечами.

— К сожалению, мне это неизвестно.

— Как только вы его встретите, — сказал Мелер, — сообщите, пожалуйста, об этом мне.

Девушка вопросительно взглянула на ассистента:

— Так вы не отправите меня обратно в камеру?

— Зачем? Разве мы не выяснили, что вы невиновны? А потому можете идти на все четыре стороны.

После этих слов в комнате воцарилась тишина. Фрейлейн Лангнер отхлебнула из чашки кофе, чтобы как-то успокоиться, и недоверчиво переспросила:

— Значит, я свободна и могу идти домой?

— Пожалуйста, — проронил Мелер. — Но не могли бы вы напоследок оказать мне одну любезность?

— Я так и знала, что уйти отсюда будет непросто, — скорбно заметила фрейлейн Лангнер.

— Вы неисправимы, — шутливо-грозным тоном произнес Мелер.

Кристина молча взглянула на него усталыми глазами.

— Каким образом, по-вашему, могли очутиться в кассе под шкафом тридцать тысяч марок? — поинтересовался ассистент.

— Мы с господином Корфом обсуждали этот вопрос, — хмуро отозвалась фрейлейн Лангнер. — Он полагает, что эти деньги пропали до ограбления, а именно когда Шмидт учинил в его кабинке скандал.

— Следовательно, это дело рук вашего шефа!

Девушка сокрушенно покачала головой:

— Да нет же! Когда директор вошел в кассу, господин Корф занимался подсчетом денег и раскладывал их по ящичкам. Вероятно, во время потасовки кто-то из них смахнул несколько пачек со стола и они улетели под шкаф.

— Вам не кажется, что это звучит не очень правдоподобно? — хмыкнул Мелер.

— Да, — согласилась фрейлейн Лангнер, — но другого объяснения мы найти не смогли. Господину Корфу пришлось буквально вышвырнуть Шмидта из кабинки, и не успел он еще закончить пересчет денег, как появился этот грабитель.

Девушка замолчала и выжидающе посмотрела на Мелера.

— Хорошо, можете идти, — махнул он рукой и напомнил: — Если господин Корф позвонит вам или появится у вас, дайте мне об этом знать, а лучше известите комиссара Граумана. Ведь он затаил па господина Корфа некоторую обиду.

— В этом деле можете рассчитывать на меня, — пообещала фрейлейн Лангнер, поднимаясь со стула.

— Надеюсь, мне не придется слишком долго ждать, — сказал на прощание Мелер. Доверяясь фрейлейн Лангнер, он все же допускал мысль о том, что она могла просто врать или говорить полуправду о своих отношениях с Корфом. Где гарантия, что кассир действительно не припрятал деньги? Вполне возможно, что ом даже не рассказал об этом своей приятельнице. Во всяком случае, ему представлялась благоприятная возможность незаметно завладеть огромной суммой денег. И тогда можно было бы объяснить нервозность и бегство кассира. Как бы то ни было, но Мелер надеялся, что фрейлейн Лангнер станет его союзницей.

Ассистент вышел из кабинета в холл. Полицейские агенты Шнель, Лауфер и Кренц, которых он посылал для наблюдения за виллой Шмидта, играли в скат.

При появлении Мелера они в спешке побросали карты, и Кренц, встав перед ним навытяжку, доложил о ходе вечеринки у директора банка. Ассистент нетерпеливо прервал агента, его вовсе не интересовали пустые подробности.

— По какому поводу Шмидт устроил эту пьянку? — начальственным тоном спросил он.

Старший полицейский агент набрал побольше воздуха в легкие, приготовившись к долгому пояснению.

— Мы зашли к Шмидту… — начал он и тут же осекся, поймав недоуменный взгляд Мелера.

— Вы спятили? — заорал ассистент.

— Но он был очень приветлив с нами. Даже предложил нам пропустить по стаканчику. Мы, разумеется, отказались, — подчеркнул Кренц. — Шмидт собрал всех своих овечек и представил нас как телохранителей, что произвело на них сильное впечатление…

— Вы определенно спятили, — простонал Мелер.

Однако полицейский агент как ни в чем не бывало продолжал:

— Все же это позволило нам получить информацию из первых рук. Шмидт рассказал, что поводом для вечеринки послужило решение банковского начальства оставить его в прежней должности…

Мелер повернулся к двум другим полицейским, которые внимательно прислушивались к разговору, и, хлопнув по плечу молодого Лауфера — он был здесь новичок, — сказал:

— Если вы окажетесь таким же идиотом, то долго у нас не задержитесь. Дубина — излюбленное оружие патрульной службы, которая нуждается в таких парнях для усмирения толпы. В нашей работе используются более деликатные методы, зарубите это себе на носу. — Затем, обернувшись к Кренцу, заявил: — Советую вам немедленно подать комиссару Грауману рапорт о своем переводе в патрульную службу, и не дожидайтесь, пока это сделаю я. Криминалисты — элита полиции.

Мелер окинул старшего полицейского агента презрительным взглядом и, пробормотав себе под нос «идиот», направился в дактилоскопическую лабораторию с намерением добыть у приятеля новую информацию по делу об ограблении банка. Ночное дежурство оказалось для него на редкость удачным: круг подозреваемых еще больше сузился. Теперь Мелеру стало ясно, что Шмидт также непричастен к налету на банк. Дальнейшая слежка будет напрасной тратой времени. Утром он доложит об этом Грауману.

Фрейлейн Лангнер расплатилась с шофером такси и по узкой дорожке, обсаженной густым кустарником, подошла к парадному входу в пансион. Неожиданно из кустов высунулась голова. Узнав кассира, девушка успокоилась.

— Что ты здесь делаешь? — прошептала она.

— Не задавай глупых вопросов, — так же тихо сказал он в ответ. — Лучше побыстрее впусти меня в дом.

Фрейлейн Лангнер не торопясь порылась в сумочке.

— А если тебя выследили?

— Я уже давно здесь. За мной нет хвоста.

Кристина открыла дверь, и кассир, выбравшись из кустов, юркнул мимо нее в дом. В потемках они поднялись по лестнице в ее номер. Все это время девушка думала только о том, чтобы какая-нибудь соседка не попалась им навстречу. Закрыв за собой дверь, она облегченно вздохнула и хотела включить свет. Однако кассир запротестовал. Он подошел к окну и осторожно отодвинул гардину.

Комнатную тишину нарушал лишь далекий шум трамвая. Фрейлейн Лангнер без сил упала па кушетку. Когда кассир покинул наконец свой наблюдательный пост и приблизился к девушке, то по ее ровному дыханию понял, что она заснула.

Глава 14

Поднявшись рано утром, Грауман почувствовал себя совершенно разбитым. Надежды на то, что крепкий кофе его взбодрит, не оправдались. Поэтому у него пропало всякое желание просматривать материалы дела, и он решил развеяться перед работой небольшой прогулкой.

Выйдя из дома, комиссар осмотрелся. Все вдруг живо напомнило ему события минувшего вечера. Он свернул с гравийной дорожки на газон в расчете отыскать какие-нибудь следы взломщика, однако ничего примечательного не обнаружил. Очевидно, преступник, чтобы не оставлять отпечатков ботинок на земле, не выпрыгнул из окна, а спустился по водосточной трубе.

После бесплодных поисков Грауман открыл калитку и неспешным шагом направился по аллее в сторону управления. Поначалу его мысли кружились вокруг личностей ночного взломщика и грабителя банка. Затем он проанализировал действия других подозреваемых, которые не имели безупречного алиби. Кассир всегда вызывал у Граумана наибольшие сомнения. После бегства эти сомнения переросли в уверенность, и если теперь установить связь разыскиваемого преступника с кассиром, то ключ к успеху, можно сказать, у комиссара в кармане. На минуту Грауман представил, что ночной взлом у него совершил Голлер. Однако он сразу прогнал эту мысль: уж очень она была смелой. После бутылки виски Голлер вряд ли взобрался бы по водосточной трубе незамеченным. Возможно, показания фрейлейн Лангнер по-новому повернут дело. Похоже, она поддерживала с кассиром тесные отношения — так, во всяком случае, казалось — и знала о нем больше, чем рассказала на допросе в банке. Пожалуй, ему самому следует поговорить с этой Лангнер, но только после того, как он познакомится с отчетом Мелера о ее допросе. Перебирая в уме добытые факты, Грауман пришел к выводу, что директор банка Шмидт располагает надежным алиби.

В приемной на Граумана налетел Лауфер. От волнения даже не поприветствовав шефа, он сообщил, что четверть часа назад обнаружена тысячемарковая банкнота из числа разыскиваемых. Но, вопреки его ожиданиям, комиссара эта новость не поразила.

Грауман снял плащ и поинтересовался у Мелера результатами допроса фрейлейн Лангнер. Желваки заиграли на скулах комиссара, когда он узнал, что ассистент не только не подготовил отчет о допросе, но и отпустил девушку домой. Грауман, с трудом сдерживая гнев, пригрозил Мелеру дисциплинарным взысканием. Затем повернулся к Лауферу и пригласил его в свой кабинет. Молодой агент сообщил о звонке из сберкассы на Линденплатц, куда сразу после открытия одна клиентка внесла тысячемарковую банкноту, числившуюся в розыске.

— Послали туда кого-нибудь? — спросил Грауман.

— Нет, ждали вашего приказания, — отрапортовал Лауфер. — Хотели обратиться к Мелеру, но его не оказалось на месте.

— Ладно, — кивнул комиссар. — Вызови машину.

В хорошем настроении он опустился в кресло. Дело двигалось. Грауман не рассчитывал, что так быстро будет обнаружена одна из похищенных банкнот. Видимо, грабитель крайне нуждался в деньгах.

В сберкассе на Линденплатц Граумана встретил директор и, проводив в свой кабинет, вызвал кассиршу. Вскоре в комнату вошла молоденькая блондинка, непринужденно поздоровалась с комиссаром и, после приглашения шефа, села в кресло.

— Вы окажете полиции огромную услугу, — обратился к ней Грауман, — если поможете опознать ту клиентку.

Ни секунды не раздумывая, девушка начала рассказывать о том, как получила список номеров похищенных банкнот, как тщательно проверяла каждую тысячемарковую купюру, поступавшую к ней. Шеф сберкассы одобрительно кивал и, улучив момент, не преминул заверить комиссара в лояльности его работников по отношению к полиции.

— Вот и сегодня я сверила помер этой банкноты со списком, — прощебетала кассирша и протянула Грауману через стол тысячу.

Комиссар изучил купюру и, вернув ее девушке, обратился к директору кассы с просьбой:

— Я могу узнать имя клиентки?

— Тайна банковских вкладов — священна! — патетически воскликнул директор. — Но в особых случаях, вроде этого, мы можем приоткрыть ее полиции.

И девушка сообщила, что банкнота поступила из продовольственного магазина фрау Кёллер. Точнее, деньги внесла сама госпожа Кёллер.

— Где находится ее магазин? — полюбопытствовал Г рауман.

— Неподалеку от Линденплатц, рядом с Ванзее, — охотно пояснила кассирша. — Магазин обслуживает главным образом богатых клиентов из района вилл. Как постоянные покупатели, они получают от фрау Кёллер значительную скидку, поэтому ее торговая фирма процветает.

В сверкающей витрине магазина фрау Кёллер высились горы всевозможных деликатесов, да и в просторном торговом зале полки ломились от разнообразных товаров. В этот ранний час было немного посетителей.

На контроле Грауману объяснили, как найти владелицу магазина. Он прошел в роскошно обставленную приемную, где его встретила обольстительная, холеная секретарша.

— Как о вас доложить? — проворковала она.

На лице Граумана засияла медовая улыбка.

— Мое имя мало что скажет фрау Кёллер. Доложите просто — некий господин по неотложному делу.

Девушка скрылась за дверью, но через несколько секунд вновь появилась.

— Пожалуйста! — пригласила она, и Грауман прошел в кабинет.

На вид фрау Кёллер можно было дать чуть больше сорока. Полноватая, с густой сетью морщин вокруг больших миндалевидных глаз, она поднялась навстречу Грауману и, поприветствовав его, предложила сесть. Ни один мускул не дрогнул на ее лице, когда комиссар предъявил свое удостоверение.

— Очень сожалею, что вынужден вас обеспокоить, — начал комиссар, — но служба обязывает. — Он кашлянул. — Ценю ваше время, поэтому буду краток. Через ваш магазин ежедневно проходят огромные суммы денег… — Фрау Кёллер мрачно насупилась, и Грауман понял, что выбрал не самое лучшее начало. — Вероятно, большинство ваших клиентов оплачивают заказы чеками… — Лицо владелицы магазина сделалось строгим и замкнутым. — Так вот, — невозмутимо продолжал комиссар, — меня интересует не столько движение чеков, сколько обращение наличных денег. — Он выдержал паузу и прямо спросил: — Вы не боитесь, что вам подсунут фальшивки?

Фрау Кёллер расслабилась, и Грауман усмехнулся: видать, настороженность присуща всем коммерсантам, когда речь заходит о деньгах.

— А теперь перейдем к делу, — обронил комиссар. — Мы ищем фальшивые тысячемарковые банкноты, и, если купюрами такого достоинства вы располагаете, прошу предъявить их мне для проверки.

Фрау Кёллер испустила вздох облегчения и решительно нажала на кнопку селектора.

— Прошу немедленно проверить кассы и принести мне все тысячемарковые купюры. — Она резко повернулась к Грауману: — Вы удовлетворены?

— Не совсем, — возразил комиссар. — Может быть, у вас здесь, в сейфе, есть какие-нибудь? Мне кажется, вы тоже не хотите нажить с ними неприятности.

Фрау Кёллер улыбнулась:

— Охотно предъявила бы и их, если бы они здесь были.

— Возможно, в последние несколько дней через ваши руки проходили такие банкноты, — наседал Грауман. — Вы могли бы мне сообщить, кому их передали?

— Не надо меня уговаривать, — сказала фрау Кёллер. — Крупные купюры сразу бросаются в глаза, поэтому знаешь наверняка, когда они поступают в кассу.

— А вы постарайтесь припомнить, — попросил Грауман.

Фрау Кёллер подозрительно взглянула на комиссара.

— Ах да! — воскликнула она. — И как это я забыла? Вчера у меня была одна такая банкнота.

— Где она сейчас?

— Сегодня утром я сдала ее в сберкассу, — смущенно произнесла фрау Кёллер. — С ней что-нибудь не так? Она… может быть, она… фальшивая? — запинаясь, спросила она.

Стук в дверь помешал Грауману ответить. Вошла секретарша и доложила, что в четвертой кассе обнаружена одна тысячемарковая банкнота.

— Покажите ее господину комиссару, — распорядилась фрау Кёллер.

Грауман взял банкноту из тщательно наманикюренных пальцев секретарши и начал со всех сторон рассматривать и мять бумажку, разыгрывая комедию с фальшивкой. Затем он подошел к окну, достал список разыскиваемых купюр и, сверив номера, повернулся к женщинам, которые все это время не спускали с него встревоженных глаз.

— Подлинная! — возвестил он и медленным шагом прошел к креслу.

— А я уж приготовилась к худшему, — облегченно вздохнула фрау Кёллер. — Значит, можно с уверенностью сказать, что та купюра, которую я утром сдала в сберкассу, не фальшивая, — заключила она и пояснила: — Ею расплатился директор банка господин Шмидт.

Грауману стоило большого труда скрыть свое изумление.

— Вы имеете в виду директора банка на Грюне Эк?

— Совершенно верно. Вот было бы смешно, если бы именно он пустил в оборот фальшивую банкноту!

— Это было бы действительно смешно, — согласился комиссар.

Фрау Кёллер, не обратив внимания на серьезный тон, которым Грауман произнес последнюю фразу, рассказала, что вчера господин Шмидт вместе с молодой привлекательной дамой сделал крупный заказ по случаю вечеринки, которую он устраивал в своем доме.

— Я лично обслуживала их в магазине и после этого приняла у себя в кабинете, — сообщила она. — Господни директор заказал так много всего, что тысячемарковой купюры… — Фрау Кёллер, будто испугавшись своей болтливости, запнулась: — Бог мой, я, кажется, чересчур увлеклась. У господина комиссара, наверное, мало времени.

Грауман успокоил ее и спросил:

— Вы можете поподробнее рассказать о спутнице господина Шмидта?

— Мне немногое известно о личной жизни моих клиентов, — уклончиво ответила фрау Кёллер.

Комиссар понял, что едва ли узнает от нее больше, чем она уже сказала. Поэтому попрощался и вышел на улицу.

Часы показывали одиннадцать. Грауман задумался: ехать прямо к Шмидту или повременить? Показания фрау Кёллер свидетельствовали о том, что комиссар поторопился исключить директора банка из списка подозреваемых и слежку за ним необходимо продолжить. Из телефонной будки Грауман позвонил в торгово-промышленный банк. Певучий женский голос сообщил ему, что господин Шмидт еще не появлялся и неизвестно, когда он будет.

Грауман отправился к «Жемчужине Шпрее». Он запамятовал адрес приятельницы Шмидта, но из показаний агентов знал дорогу к ней от ресторана.

Через полчаса комиссар уже звонил у двери с табличкой «Лореен Букки». Тут ему представился случай проверить состояние своей нервной системы. Прошло не менее пяти минут, в течение которых Грауман то звонил, то стучал, пока наконец за дверью не послышались шорохи. Он заметил, что его кто-то рассматривает и глазок. Щелкнул замок, и дверь, удерживаемая цепочкой, чуть-чуть приоткрылась. Темный глаз с размазанным вокруг него макияжем испытующе уставился на комиссара сквозь длинные пряди волос.

— Что вам нужно? — спросил заспанный голос.

— Фрейлейн Лоре Мейер?

— Вы что, читать не умеете?

— Уголовная полиция! — Грауман предъявил свое служебное удостоверение.

— Ну, тогда Лоре Мейер — это я. А Лореен Букки — мой профессиональный псевдоним. Что вам от меня нужно?

— Для начала, чтобы вы меня впустили, — проворчал Грауман.

Темный глаз исчез, загремела цепочка, и дверь распахнулась.

— Входите. — Коротким движением фрейлейн Мейер откинула со лба длинные волосы цвета платины, открыв слегка помятое после вечеринки, но довольно привлекательное лицо. На ней была надета коротенькая нейлоновая ночная сорочка, из-под которой выглядывали кружевные трусики. Стройные ноги сунуты в роскошные домашние туфли, украшенные изящным золотым шитьем.

Девушка молча проводила комиссара в гостиную, поспешно собрала нижнее белье и одежду, в беспорядке разбросанные вокруг, и подняла шторы. Затем она скрылась в ванной, откуда вскоре сквозь шум бегущей воды до Граумана донеслось:

— Надеюсь, вы недолго задержитесь? Раз уж вы меня разбудили, то я приму ванну. Все равно мне снова не заснуть.

Грауман воздержался от комментариев.

Пока вода набиралась в ванну, Лореен набросила на голое тело тонкий голубой халатик и прошла в комнату. Закурив сигарету, она непринужденно уселась в кресло и закинула ногу на ногу.

— Вы давно знаете господина Шмидта?

— Давно — слишком сильно сказано. Вы только за этим пришли?

— Возможно.

— Тогда вынуждена вас разочаровать. Ничего сенсационного вы от меня не узнаете. Он что, убил кого-нибудь? — насмешливо спросила девушка, всем своим видом показывая, что не слишком серьезно воспринимает этот разговор. Она притушила сигарету, вновь зашла в ванную и, попробовав воду, налила в нее шампунь.

— Мне кажется, вам следовало бы посерьезнее отнестись к моему визиту, — с укоризной произнес Грауман.

Лореен вышла из ванной и принялась рыться в шкафу.

— Я вся внимание, — капризным тоном заверила она комиссара.

Бесцеремонная манера общения хорошенькой девушки импонировала Грауману. Возможно, поэтому он до сих пор не накричал на нее.

— Господин Шмидт оплачивает вашу квартиру. Позвольте спросить: где он берет для этого деньги? В конце концов, это лишь какая-то толика его расходов.

— Меня нисколько не волнуют денежные заморочки господина Шмидта, — прощебетала Лореен, продолжая рыться в шкафу. — Да у меня и времени-то для этого нет. К тому же не забывайте, что я работаю. Фотомоделью. А это довольно утомительное занятие.

— Разумеется, — просиял Грауман. — Я это вижу.

Мило улыбнувшись, Лореен пропустила мимо ушей двусмысленную шутку комиссара. Наконец ей, кажется, удалось отыскать нужные вещи.

— Вы не будете возражать, если во время нашей беседы я приму ванну? — спросила она и, не дожидаясь ответа, снова упорхнула в ванную.

Грауману не оставалось ничего другого как согласиться.

— Последняя вечеринка обошлась недешево, — повысив голос, констатировал он. — И часто Шмидт устраивает такие пирушки?

— Когда он бывает при деньгах — постоянно, — крикнула девушка через открытую дверь. Стенка, отделанная гладким темно-коричневым кафелем, словно зеркало отразила ее нагую фигуру, и Грауман увидел, как Лореен шагнула в ванну и погрузилась в шапку пены. Комиссар беспокойно провел ладонью по лысине и спросил:

— А вчера он был при деньгах?

Лореен сообразила, что допустила оплошность.

— Собственно говоря, — откликнулась она из горы пены. — у него еще никогда не было денежных затруднений.

— За исключением, пожалуй, последних месяцев, — уточнил Грауман.

Лореен закусила губу. Разговор действительно принимал серьезный оборот. Похоже, комиссар попал в точку.

— Я этого не заметила, — слукавила она.

— Охотно верю, — отозвался из комнаты Грауман. — Тем паче что не далее как вчера господин Шмидт при вас бросался тысячемарковыми банкнотами.

— Вы опять перебрали, — рассмеялась Лореен. — Какая-то тысяча еще не пустила по миру ни одного богача.

— Если она не фальшивая, то конечно, — возразил Грауман.

— Что вы сказали? Фальшивая? — взвизгнула девушка.

По отражению на кафельной стенке комиссар плотоядно наблюдал, как Лореен в панике вынырнула из ванны и наспех завернулась в простыню.

— Вам это точно известно? — испуганно спросила она, вбежав в комнату.

— Иначе я не пришел бы сюда, — протянул Грауман.

Девушка кинулась к шкафу, лихорадочно вытащила из сумочки пачку денег и протянула ее комиссару.

— А эти? — На лице Лореен был написан неподдельный ужас. — Они тоже фальшивые?

Грауман взял деньги и не торопясь пересчитал их. Девушка следила за каждым его движением, от волнения забыв поправить купальную простыню, соскользнувшую с ее плеч.

— Семьсот пятьдесят, — подвел он итог. — Ну, а если они фальшивые? — Насладившись испугом полуобнаженной Лореен, комиссар поинтересовался: — Откуда у вас эти деньги?

— Из казино, казино «Лотос». Позавчера нам крупно повезло. Мы выиграли тысячу семьсот пятьдесят марок. — Выражение страха на ее лице сменило разочарование. В ярости она выкрикнула: — Как директор банка он обязан был заметить подделку!

Лореен забралась в кресло, подобрав ноги под себя.

— Эту тысячу придется возместить?

— Если вы поможете нам выйти на след фальшивомонетчиков, то нет. — И чтобы окончательно удостовериться в искренности слов фрейлейн Мейер, комиссар задал прямой вопрос: — Вы ничего не напутали: тысячемарковую банкноту получили именно в казино «Лотос»?

— Конечно, — отрезала Лореен. — Или вы думаете, что я лгу? — Она вдруг поймала пристальный взгляд Граумана, обращенный на ее пышную грудь, выскользнувшую из-под простыни, вскочила с кресла и поспешила в ванную.

— Разрешите воспользоваться вашим телефоном? — попросил Грауман, огорченный тем, что занавес в этом волнующем представлении опустился слишком быстро.

— Пожалуйста, — раздраженно ответила Лореен.

— Раньше вы были любезнее.

— Посмотрела бы я на вас, когда бы вы разом потеряли семьсот пятьдесят марок, — огрызнулась девушка.

— Еще не все потеряно, — утешил ее Грауман, набрал номер телефона банка и попросил позвать Шмидта.

Лореен перестала одеваться.

— Я не мог вас нигде найти, — начал Грауман, услышав в трубке голос директора банка. — По долгу службы мне нужно задать вам несколько вопросов, скорее ради формы… Нет, к сожалению, не по телефону. Давайте встретимся… Скажем, у Лореен… Да, я уже у нее.

Неожиданно девушка подскочила к Грауману и выхватила у него трубку.

— Представь себе, — заверещала Лореен, — мы должны немедленно поехать в казино, нас обвиняют, требуют возмещения ущерба, мы…

Грауман мягко взял трубку из ее рук.

— Это мы обсудим позднее, когда господин Шмидт явится сюда. — Комиссар положил трубку на рычаг и с тихой угрозой в голосе произнес: — Я не люблю таких шуток.

— Клянусь, что он получил эту банкноту в казино, — не сдавалась Лореен. — Я была вместе с ним. Позавчера ему здорово повезло на рулетке, и около полуночи он обменял фишки на деньги. После этого мы сразу отправились ко мне, и тут нам пришла в голову мысль прокутить выигрыш, подвернулся и повод для вечеринки — его оставили в прежней должности босса. — Она нервно пересчитала деньги, лежавшие на журнальном столике. — А что мне делать с этими фальшивками?

— Положить на место, — буркнул Грауман.

Девушка растерянно уставилась на комиссара, не зная, как его понимать.

— Да уберите же их куда-нибудь, — проворчал Грауман.

Ее рот растянулся в счастливой улыбке.

— Если я вас правильно поняла, — игриво проворковала она, — купюры подлинные.

— Я этого не говорил, — возразил комиссар.

Лореен поспешно сунула пачку денег в сумочку.

— Сейчас же оденьтесь, — шутливым тоном приказал Грауман. — Если господин Шмидт застанет вас в моем обществе обнаженной, то неправильно поймет ситуацию и устроит сцену ревности. Вы, кажется, спутали комиссара полиции с фотографом…

Она одарила Граумана шаловливой улыбкой и, напевая веселенький мотивчик, ушла в ванную.

— Вы самый обаятельный комиссар, какого мне доводилось когда-нибудь встречать, — донеслось оттуда. — Жаль, что вы на службе.

— Мне тоже, — пробормотал себе под нос Грауман. Он встал, прошел к окну и нарочито громким голосом попросил: — Разрешите закурить сигару?

— Как вам будет угодно. — Лореен закончила одеваться и покинула ванную. — Хотите, я сварю кофе?

— Если вы составите мне компанию.

— Конечно. По утрам я пью мокко, крепкий и без сахара.

— Ну, очень крепкий, пожалуй, не стоит варить. — Грауман прошел за ней в кухню.

Когда появился Шмидт, комиссар попросил у Лореен разрешения уединиться с ним в гостиной. Она нехотя согласилась.

Грауман сразу перешел к делу:

— Могу я узнать, откуда у вас взялась тысячемарковая банкнота, которой вы вчера расплатились с фрау Кёллер?

— Из моего бумажника, где она пролежала несколько недель. Это был, так сказать, мой неприкосновенный запас.

— Тогда каким образом, по-вашему, фрейлейн Мейер пришла к мысли, что купюра получена в казино «Лотос»?

— Исключено! — выкручивался Шмидт. — Лореен, должно быть, ошиблась.

— Допустим, я верю вам, что директора банков не шляются по казино, — возразил Грауман. — Только как вы тогда объясните, что вот уже несколько недель у вас в бумажнике лежит банкнота, недавно похищенная в числе прочих из вашего банка?

Шмидт вздрогнул, будто комиссар дал ему пощечину.

— Лгать бесполезно.

Шмидт удрученно закивал головой.

— Посещения казино, конечно же, не делают чести директору банка, — пробормотал он. — Поэтому мне пришлось соврать. Но вы могли бы удостовериться в казино, что я был там позавчера.

— Не возражаю, — сказал Грауман. — Поехали. Надеюсь, вы сможете доказать, что купюру получили именно там.

Казино «Лотос» было закрыто. Однако после настойчивой просьбы Шмидта их впустили. Когда он представил комиссара Граумана и рассказал о деле, с которым пришел, лица служителей игорного дома стали вдруг жесткими и непроницаемыми. У всех разом отшибло память. Они, разумеется, знали господина Шмидта как завсегдатая казино, но был ли он здесь позавчера, так и не припомнили.

Шмидт беспомощно взглянул на комиссара и предпринял отчаянную попытку заручиться свидетелем.

— Позавчера вы разменивали мне фишки на деньги, — обратился он к пожилому господину.

Тот состроил сочувственную физиономию.

— Мне известно, что вы часто бываете у нас, — промямлил старичок, — а вот третьего дня?.. Нет, ничего определенного сказать не могу. У нас всегда так много людей — да вы и сами знаете, — что недосуг запоминать всех и каждого…

Шмидт повернулся к комиссару и убитым голосом сказал:

— Все ясно, пойдемте отсюда.

Однако комиссар уже почуял след, который в случае удачи мог привести его к налетчику на банк. Надо было выяснить, получал ли Шмидт эту банкноту в казино или нет. Чем черт не шутит, а вдруг и остальные деньги, похищенные из банка, где-то рядом?

— Я хотел бы поговорить с вами с глазу на глаз, — обратился Грауман к напыщенному господину с железным лицом.

— Ничего не имею против, следуйте за мной, — с готовностью согласился тот и извилистыми коридорами, минуя игорный зал, пропахший табачным дымом и старым плюшем, проводил комиссара в кабинет.

— Присаживайтесь, пожалуйста, — предложил он Грауману, указывая на огромное мягкое кресло.

Комиссар решил сразу брать быка за рога:

— Ваше имя?

— Зоннмайер. — Управляющий казино уселся в соседнее кресло.

— Видимо, мне нет необходимости, господни Зоннмайер, особо разъяснять вам, — начал разговор Грауман, — что ваш отказ помочь в деле, с которым я пришел сюда, может иметь печальные последствия для вашего бизнеса. Казино будет закрыто.

— Вы не сообщили мне ничего нового, — вялым голосом ответил управляющий.

— Вам известно, что тысячемарковая банкнота, которую господин Шмидт получил в вашем заведении, фальшивая?

Господин Зоннмайер театрально улыбнулся.

— Поверьте мне, мы сразу обнаружили бы любую фальшивую банкноту, которой кто-либо оплатил бы свою игру. В конце концов, на этом держится наш бизнес.

— Это мастерски сработанная фальшивка, — возразил комиссар.

На губах Зоннмайера заиграла вызывающая улыбка. Грауман понял, что ему не удастся заманить этого хитрого лиса в капкан с такой простенькой наживкой.

— Ну, хорошо, — после короткого раздумья сказал комиссар. — Забудем о фальшивке.

— Так-то лучше, — похвалил Зоннмайер. — Между собой профессионалам следует избегать нечестной игры и всяческих уловок. Купюра, о которой вы говорите, подлинная. Но я опасаюсь, что вы оказались в сложном положении. — И уже более доверительным тоном продолжил: — Мы стараемся подальше держаться от полиции. Правда, советы, которые нам ничего не стоят, а вам могут оказать неоценимую помощь, должны быть строго конфиденциальными. Но в данном случае я теряюсь в догадках, чем могу быть вам полезен.

— Какую сумму выиграл Шмидт?

Управляющий казино дружески-снисходительно улыбнулся.

— Не припомню, чтобы он выигрывал, — мягко возразил он. — Видите ли, господин Шмидт человек респектабельный, изо дня в день имеющий дело с огромными суммами. Такой может без труда раздобыть деньги — а мне неведомо, какие именно вы разыскиваете, — и затем рассказать полиции, что выиграл их в казино. Я не держу на него обиду за эту уловку, поскольку он, видимо, без злого умысла сослался в своих показаниях на наше заведение.

— Благодарю, этого достаточно, господин Зоннмайер, — коротко бросил Грауман и встал.

— Но в чем же дело? — спросил Зоннмайер, который не сразу почувствовал перелом в настроении комиссара.

— Если я правильно вас понял, — сказал Грауман, — то позавчера господин Шмидт был здесь — так сказать, ради алиби, — но тысячемарковую банкноту получил не от вас, а от кого-то другого.

Зоннмайер кивнул.

— Совершенно верно, — согласился он.

— В таком случае поищите себе какого-нибудь простака, который бы вам поверил, — отрезал Грауман.

Комиссар возвратился в вестибюль.

— Пошли, — буркнул он своим спутникам.

Перед домом Лореен он сухо попрощался с ними. Грауман демонстративно не стал отвечать на расспросы директора банка о результатах его разговора с управляющим казино. Он захлопнул дверцу машины и приказал шоферу:

— Едем домой обедать.

Шмидт и его любовница в растерянности смотрели вслед удалявшейся машине комиссара.

Ситуация с банкнотой оставалась для Граумана довольно туманной.

Факты: Шмидт посещал казино, но обе стороны отрицали, что первоначально банкнота принадлежала им. Обе стороны знали, что это дело не связано с подделкой денег.

Логическое заключение Зоннмайера по фактам: если этим делом занимается уголовная полиция, значит, Шмидт замешан в ограблении. Хороший повод намеками переложить вину на директора банка.

Первый вопрос: Зоннмайер действовал из осторожности, повинуясь инстинкту самосохранения, или знал об этой банкноте больше?

Второй вопрос: эта Лореен и Шмидт состояли в сговоре?

Грауман считал невероятным, что после ограбления банка его директор не проверял крупные купюры, попадавшие к нему в руки.

Таким образом, на Шмидта ложилось серьезное подозрение.

Глава 15

В то время как комиссар вел расследование в казино «Лотос» и после обеда отдыхал у себя дома, команду Граумана взбудоражила новость. Мелер позаботился о том, чтобы она облетела всех. Одному он сообщил ее намеками, другому рассказал побольше, так что вскоре потрясающие результаты дактилоскопической экспертизы знали все, кроме Граумана.

Мелер не поленился лично поговорить с каждым. Добротная информация, по его мнению, — верный залог успеха. Поэтому он не только считался мастером вести допрос — он вытягивал из подозреваемых и свидетелей показания даже тогда, когда другие криминалисты исчерпывали все средства, — но и слыл острым наблюдателем. Он примечал такие вещи, на которые рядовой сотрудник едва ли бы обратил внимание, посчитав их малосущественными. «Картина складывается лишь тогда, — любил говаривать Мелер, — когда я располагаю таким количеством фактов и наблюдений, которое позволяет подбирать и тасовать их в поисках верного варианта». Больше всего он не любил выбирать направление сразу по двум-трем версиям. Только после тщательных проработок он решался выдвинуть такую теорию, которую впоследствии нелегко было опровергнуть.

Что касалось разбойного нападения на улице Грюне Эк, то после допроса фрейлейн Лангнер он убедился в непричастности кассира к налету. По мнению Мелера, Корф и Лангнер были просто любовниками.

Поскольку Мелер еще ничего не знал о результатах утреннего расследования своего шефа, то и Шмидта он исключал из списка подозреваемых. Таким образом, комиссар и его ассистент придерживались диаметрально противоположных точек зрения.

Но принципиальное различие в подходе обоих к делу об ограблении банка существовало и в другом. Мелера прежде всего интересовали отношения между Грауманом и Голлером. А с прошлого вечера — особенно. Какая тайна скрывалась за их знакомством? Сенсационная информация, которую он добыл сегодня утром, подтверждала, что необходимо усилить поиски в этом направлении. Когда он спросил комиссара о Голлере, тот отделался от него парой ничего не значащих слов. Мелер не верил, что речь шла о мимолетной встрече в далеком прошлом. Сначала он доложит Грауману новость из дактилоскопической лаборатории, затем проследит за его реакцией и подождет, какие действия предпримет комиссар после этого. У него, Мелера, были вполне определенные подозрения. Но он должен собрать побольше фактов и доказательств, подтверждающих эти подозрения.

Тут ему сообщили о приезде Граумана в управление. Мелер прошел в приемную и постучал в дверь.

Грауман не любил, когда его сразу забрасывали делами. По глубокому убеждению комиссара, то, что терпело до его появления на службе, могло подождать и еще полчаса. Сегодня его привычный распорядок нарушался вторично.

— Войдите, — проворчал он и, увидев на пороге Мелера, недовольно спросил: — Что тебе опять нужно?

Мелер щелкнул каблуками.

— Брось наконец эту поганую солдафонскую привычку, иначе мы с тобой поссоримся.

Мелер с улыбкой поклонился.

— После ночного допроса фрейлейн Лангнер я немного соснул у себя в кабинете. И теперь я свежий, как огурчик. Мы делаем успехи, — преувеличенно громким голосом произнес он. — Вчерашний взломщик на вашей вилле и налетчик на банк — одно и то же лицо. Он допустил промах. Вылез из своей норы. Видимо, мы сели ему на хвост.

— Кто тебе рассказал, что у меня на вилле произошел взлом? — грубо спросил Грауман, не обращая внимания на ошеломляющую новость Мелера.

— Об этом уже все говорят.

— Так, так… говорят… — Комиссар окинул своего ассистента оценивающим взглядом, снял трубку. Затем набрал номер телефона дактилоскопической лаборатории и в ожидании связи забарабанил пальцами по крышке стола. — Грауман! — представился он и заорал в трубку: — Кто из вашей лавочки растрезвонил по всей округе конфиденциальную информацию?

Он подождал ответа.

— Разумеется, как всегда! У вас таких нет. Я приму дисциплинарные меры! К черту вашу брехню. Повесьте у себя вечевой колокол или установите прямой канал с прессой. Может, мне связать вас с газетой? — Он с грохотом бросил трубку на рычаг и напустился на Мелера. — Кто тебе рассказал об этом?

Мелер, спокойно стоявший рядом с Грауманом, подивился припадку бешенства у шефа.

— Утром слышал где-то в коридоре. — Он сделал вид, будто напряженно размышляет. — Правда, не могу припомнить, от кого именно.

— Мне, что ли, освежить твою память? — спросил Грауман.

Мелер почесал за ухом и протянул:

— Мне действительно трудно припомнить. Ведь я узнал об этом походя. Услышал, как кто-то бросил фразу: «Довольно странно, что во время взлома на вилле комиссара Граумана ничего не украдено, преступник удовольствовался только глотком виски».

Тем самым Мелер осторожно прощупывал почву. Его приятель дактилоскопист не упоминал о взломе, а лишь сообщил, что Граумана особо интересовали отпечатки пальцев на папке с материалами дела и бутылке из-под виски.

— Как ты додумался до этого вздора? — напирал комиссар.

— Кто-то говорил…

— Опять «кто-то»?! — прервал Грауман. — Хотел бы я знать, кто именно!

— Наверное, один из дактилоскопистов. Он говорил, будто отпечатки пальцев на бутылке из-под виски и папке совпадают с отпечатками, обнаруженными на входной двери банка и карабине.

Грауман вскочил с кресла. Но тут в дверь постучали, и в кабинет просунулась голова заместителя начальника дактилоскопической лаборатории Кляйна. Он сообщил, что после звонка комиссара Граумана были опрошены все сотрудники технического отдела, знавшие о взломе, однако виновного в утечке информации среди них не нашлось. Отчет об экспертизе был передан курьером в приемную Граумана. Он положил протоколы на стол.

— По пути я их забрал у вашего секретаря, — объяснил Кляйн.

Грауман отпустил его и мрачно спросил Мелера:

— Почему ты до сих пор не ушел домой?

— Я подумал, что понадоблюсь вам, — почтительно пояснил Мелер.

Грауман терялся в догадках относительно поведения своего ассистента: вызвано оно обычным служебным рвением или нездоровым карьеризмом?

Поскольку комиссар не ответил, Мелер отважился продолжить разговор.

— Мне тоже кажется довольно странным, что у вас совершен взлом, но ничего не украдено. Или взломщик все-таки что-то похитил? — полюбопытствовал ассистент.

— Он ничего не унес. Ты, наверное, думаешь, что он стибрил у меня фарфор? — Грауман немного успокоился.

— Но зачем-то он забрался к вам? — спросил Мелер.

— Брось свои фантазии, — оборвал его Грауман. — А теперь иди. Мне надо работать. — С этими словами комиссар достал из папки документы но делу об ограблении банка на Грюне Эк и демонстративно углубился в их изучение. Он даже не взглянул на протоколы экспертизы дактилоскопической лаборатории, будто они его вовсе не интересовали. И это показалось Мелеру подозрительным.

Весьма странным ассистент находил и другое: зачем Грауман брал домой материалы об ограблении банка? Если у него ничего не украдено, значит, взломщик охотился за документами и в конце концов ознакомился с ними. По крайней мере, преступнику было известно, что комиссар иногда работал дома. Он получил информацию о том, в какой стадии находится расследование, во всяком случае на бумаге. Это значит, что преступник был где-то рядом и следил за каждым их шагом. Из задумчивости Мелера вывел голос Граумана, торопившего ассистента с уходом.

Мелер понял, что не следует испытывать терпение начальства, и оставил комиссара одного.

Едва за ассистентом закрылась дверь, Грауман порывисто схватил отчет дактилоскопистов. Сведения Мелера подтвердились. Результаты экспертизы встревожили комиссара.

Он поднялся с кресла, заложил руки за спину и в раздумье зашагал по кабинету. Неожиданный поворот дела требовал от него решительных действий. Фигура Голлера выдвинулась на первый план. Это ставило под удар его самого, поскольку вахмистр был опасным свидетелем того парижского преступления. Как только Голлер окажется в безвыходном положении, то, вне всяких сомнений, даст против него показания. Последствия этого непредсказуемы. Грауман колебался: с одной стороны, из чувства самосохранения нельзя было вести расследование в этом новом направлении, а с другой стороны, результаты дактилоскопической экспертизы обязывали к конкретным действиям, действиям против Голлера. Факты были очевидными: налетчик на банк и ночной взломщик — одно и то же лицо!

После беседы с шефом Мелер также не находил себе места. Его одолевали собственные мысли. Они были поспокойнее, чем у Граумана, и не лишены логики: он видел вахмистра в гостях у комиссара, знал результаты экспертизы, теперь самое важное для него — выяснить отношения, связывавшие полицейского Голлера и комиссара Граумана.

В приемной комиссара он сказал, что едет домой вздремнуть после ночного дежурства, а сам отправился в ландсгерихт. Бывшая его подружка, архивариус суда, обещала помочь ему ознакомиться с документами Седьмой судебной коллегии по уголовным делам.

По пути в земельный суд он решил заглянуть в 132-й полицейский участок, к Голлеру. И этот визит вызвал далеко идущие последствия, которые Мелер не сумел предугадать. Дело в том, что по зрелом размышлении комиссар Грауман тоже надумал связаться со 132-м участком. И узнал, что Голлер находится на лечении в больнице Западного района из-за ранения. Вышла неловкость: дежурный удивился, что комиссар Грауман не в курсе дела, так как совсем недавно об этом был поставлен в известность его ассистент Мелер.

Грауман прикинулся, будто бы звонил только потому, что хотел разузнать кое-какие подробности.

— Видимо, мой ассистент долго пробыл у вас? — выпытывал комиссар. — Он уже давно должен был вернуться в управление.

— Не слишком долго, — прозвучал ответ, — Он только спросил, не оставлял ли вахмистр Голлер пакет для господина комиссара. Мы, естественно, поискали, но ничего не нашли.

Грауман поблагодарил и положил трубку. Надо было хорошенько проучить этого молодца, чтобы навсегда отбить охоту шпионить за ним. Неожиданно в голове комиссара мелькнула тревожная мысль: прошлым вечером Мелер видел у него Голлера, он присутствовал при первом допросе полицейского в банке и наверняка подслушал их разговор о Седьмой судебной коллегии ландсгерихта. Мелер явно копал под него и Голлера!

Грауман позвонил в архив земельного суда.

— У вас еще не появился мой ассистент Мелер? — поинтересовался он, представившись.

— Не вешайте трубку, я сейчас выясню, — сказала девушка и помчалась в читальный зал. Она торопливо сообщила Мелеру, корпевшему над судебными актами, о звонке Граумана.

В глазах ассистента загорелись торжествующие огоньки.

— Скажи, что меня здесь нет. Но спроси: по какому поводу он меня разыскивает и что передать, если я появлюсь?

Грауман терпеливо ждал ответа и облегченно вздохнул, когда услышал, что Мелер не заходил. Он, правда, не опасался, что ассистент сможет навредить ему. К тому же тот судебный процесс прошел без сучка и задоринки, дело производством прекращено, но ему было бы неприятно иметь подчиненного, который знает о его прошлом больше, чем нужно.

— Если он появится, — попросил он девушку, — передайте, пожалуйста, что интересующий его вопрос исчерпан, пусть оставит дело в покое. И не выдавайте ему никаких документов.

После этого разговора девушка подошла к Мелеру и передала ему слова комиссара.

— Мне следовало жениться только на тебе, — игриво сказал Мелер.

Девушка озорно улыбнулась. Она слишком хорошо знала ассистента, чтобы серьезно воспринимать его шуточки.

— Пошел к черту, — усмехнулась она. — Поторопись, дело нужно поскорее вернуть на место. Видишь, на нем стоит гриф «Строжайший контроль».

— Вижу, не слепой, — с ухмылкой согласился Мелер. — Ты оказала мне огромную услугу. Эти материалы помогут поприжать Граумана, сказать ему пару слов правды.

— Идеалист! Здесь похоронены горы правды. И никого она не интересует.

— Кроме меня, — возразил Мелер.

Девушка сочувственно улыбнулась.

Мелер захлопнул папку.

— Во всяком случае, я благодарен тебе. Я не собираюсь добиваться суда над Грауманом, — как бы извиняясь, сказал он. — Но, в конце концов, не повредит, если коллеги кое-что узнают о поганом прошлом своего грозного шефа.

Визит в архив прояснил для него отношения между Грауманом и Голлером. И он счел это огромной удачей. С самого утра его мучили ужасные подозрения, мысль о которых заставляла сильнее биться сердце. Все указывало на то, что полицейский Голлер вполне мог быть соучастником ограбления банка на Грюне Эк. Возможно даже, что он и был тем самым налетчиком! Как в случае с банком, так и со взломом на вилле Граумана вахмистр был незадолго до этого на месте преступления. И там и тут были обнаружены идентичные отпечатки пальцев…

Мелер понимал рискованность своих подозрений. Поэтому благоразумнее пока не высказывать их вслух. Нужны железные доказательства, а их у него не было. Важным свидетельством, по его мнению, могли стать отпечатки пальцев Голлера. Поэтому он и побывал в 132-м участке и незаметно стащил со стола вахмистра точилку для карандашей. Если эти отпечатки совпадут с обнаруженными ранее в банке и в доме Граумана, то дело ясное. Правда, он не знал, как отнесется к этому комиссар. Мелер был почти уверен, что у Граумана были аналогичные подозрения. Нервозность выдавала комиссара — видимо, он еще не решил, как поступить дальше. Но, кажется, вахмистр выложил Грауману все начистоту.

Девушка легонько стукнула Мелера указательным пальцем по кончику носа.

— Эй, опустись на землю!

Мелер вздрогнул и смущенно улыбнулся.

— Тебе сварить кофе?

Он не возражал.

Глава 16

Грауман еще раз проанализировал все факты, вызывающие подозрения. Отпечатки пальцев после взлома могли принадлежать только Голлеру. В конце концов, чтобы полностью удостовериться в этом, достаточно было раздобыть твердый предмет, которого касался руками вахмистр. Но как быть с покушением на Голлера? Если вахмистр действительно был налетчиком, кто в таком случае в него стрелял? Правда, тот выстрел можно объяснить местью демонстрантов за арест их вожака, но это все же казалось маловероятным: один из демонстрантов должен был целый день незаметно следить за Голлером, чтобы ночью его подстрелить. И комиссар оставил этот вопрос открытым.

Грауман поискал дополнительные контраргументы и нашел один, который было нелегко опровергнуть: если взломщик и налетчик на банк одно и то же лицо, как свидетельствуют отпечатки пальцев, то преступник не Голлер. На время разбойного нападения на банк у него было безупречное алиби: участие в разгоне демонстрации.

Но вообще-то от Голлера можно было ожидать всего. Озлобление из-за того, что, как он выразился, «корабль экономического чуда проплыл мимо него», могло толкнуть вахмистра на подобное преступление. Многие в этом городе жили хорошо, однако их не устраивало, что другие жили лучше. Голлер принадлежал именно к этой категории людей. Они ничего не достигли и теперь пытались добиться успеха иным способом.

Грауман решил не пороть горячку, хотя время и поджимало. Он должен все продумать наперед, еще раз проверить алиби Голлера и обстоятельства покушения на его убийство. Надо было приложить все усилия, чтобы дело, сулившее верное повышение по службе, не заглохло.

Теперь еще этот Мелер выкинул коленце и тайком затеял собственное расследование. Если он преуспеет — а Грауман не сомневался, что Мелер, подгоняемый непомерным честолюбием, не пожалеет для этого сил, — то ему, Грауману, следует приготовиться к неприятным сюрпризам. Очевидно, Мелер уже многое пронюхал о Голлере. То, что ассистент проникнет в тайну его истинных отношений с полицейским Голлерсм и, естественно, узнает о выдвинутом против него когда-то обвинении в убийстве, было только вопросом времени. Следовательно, он, Грауман, пока не поздно, сам должен все разузнать о Голлере.

Не успел комиссар принять это решение, как по селектору передали оперативное сообщение: разыскивался мужчина, который полчаса назад — Грауман непроизвольно взглянул на часы, они показывали 16.15 — ограбил сберегательную кассу в Вильмерсдорфе и скрылся на машине марки «опель рекорд». Он был в зеленом плаще, темных очках, серых перчатках и с серым портфелем.

Преступник, как и в случае ограбления на Грюне Эк, угрожал оружием (на этот раз пистолетом) и тихим голосом потребовал деньги. В кассе оказалось двадцать тысяч марок. Когда мужчина выбежал из сберкассы, прохожие обратили па него внимание и попытались задержать. Но грабитель сделал предупредительный выстрел и таким образом проложил себе дорогу. Раненых не было.

Налет на сберкассу как две капли воды напоминал ограбление банка на Грюне Эк, поэтому у Граумана не возникло никаких сомнений что тут действовал один и тот же преступник. Вскоре комиссару принесли подробный отчет о происшествии. Налетчик воспользовался тем же трюком, что и в торгово-промышленном банке. Получив от кассира все деньги, он потребовал купюры россыпью, лежавшие якобы позади кассира. Когда тот снова повернулся к окошечку, преступник исчез.

Ознакомившись с этим сообщением, Грауман почувствовал, как тяжелый камень свалился у него с души. Ведь в данный момент Голлер находился в больнице Западного района и, следовательно, не мог быть причастным к этому ограблению. Подозрения оказались ложными! Настроение у Граумана поднялось, хотя и рушились его планы на скорую поимку преступника. Но с этим он смирился охотно…

На следующее утро комиссар наметил визит к Голлеру в больницу. Он чувствовал угрызения совести за напрасное подозрение.

Тем временем Мелер вернулся из судебного архива, прошмыгнул в дактилоскопическую лабораторию и передал приятелю на исследование точилку для карандашей, принадлежавшую Голлеру. Результаты оказались удручающими. Видимо, точилкой пользовались многие, поэтому произвести идентификацию следов с отпечатками пальцев налетчика на банк представлялось делом безнадежным.

Он угрюмо попрощался. Проходя мимо приемной шефа, Мелер ускорил шаг, но проскочить не успел — дверь распахнулась, и в коридор вышел комиссар. Он сделал вид, что ничуть не удивился встрече, непринужденно взял ассистента за локоть и увлек в свой кабинет. Мелер напряженно всматривался в строгое, непроницаемое лицо Граумана, который спросил его, почему он отпустил Лангнер. Мелер объяснил, что во время допроса убедился в полной невиновности Лангнер и кассира.

— Ты так считаешь? — спросил комиссар. Несмотря на спокойный тон, которым это было сказано, Мелер уловил в голосе начальника сердитые нотки. — Основываясь на голых догадках, ты отпускаешь на свободу личность, которую мы арестовали за несколько часов до того при весьма подозрительных обстоятельствах… Когда у тебя по графику отпуск?

Мелер оторопел.

— Июль — август, — пробормотал он.

— Приготовься к тому, что уже в ближайшее время отправишься на отдых. Мне кажется, ты здорово сдал. Отпуск — лучшее средство против плохой работы некогда полезного сотрудника. — Грауман добродушно улыбнулся Мелеру, который застывшим взглядом смотрел на своего шефа и молчал. — Мы понимаем друг друга, Мелер. Еще один твой необдуманный, своевольный шаг, и ты сразу отправишься отдыхать. В общем-то я разобрался в главных пружинах преступления на Грюне Эк, так что можешь заняться другим делом, помельче.

В лице Мелера не было ни кровинки.

— Кассир исчез, — продолжал комиссар. — Твоя задача выловить этого парня. Как ты это сделаешь — твое дело. Надеюсь, ты не заставишь меня долго ждать. — И, помолчав, с тихой угрозой в голосе добавил: — Я не желаю, чтобы ты без моего ведома предпринимал какие-либо действия. В поимке кассира у тебя развязаны руки, а все остальное я беру на себя. Ты меня понял?

— Так точно! — отчеканил Мелер, с трудом сдерживая ярость.

— А сейчас ты свободен. Завтра утром можешь не спешить на работу. — Мелер уже взялся за ручку двери, когда Грауман удержал его: — Кстати, тебе удалось сегодня поспать? Ты плохо выглядишь.

— Со службы я сразу поехал домой, — заявил ассистент.

Грауман испытующе посмотрел на него, ничем не выдав, что поймал Мелера на лжи.

— Тогда хорошенько отдохни, — напутствовал он своего помощника.

Комиссар вызвал агентов Лауфера и Балмейстера и приказал, чтобы по окончании работы фрейлейн Лангнер они не спускали с нее глаз. Ему надо было поговорить с ней. В 18 часов один из них должен ждать его в «Эспрессо», что в сотне метров от пансиона Лангнер, и доложить обстановку.

Балмейстер поинтересовался: может быть, он один справится с этой задачей?

— Я хочу быть твердо уверен в успехе, — возразил Грауман. Взглянул в смущенное лицо Балмейстера, снисходительно похлопал его по плечу и заметил: — Ты у нас новичок. Тебе еще представится случай отличиться. — Затем пояснил: — Эта Лангнер сейчас ключевая фигура. С ее помощью мы выйдем на кассира, а для этого нужна двойная страховка.

После того как оба агента ушли, комиссар вызвал к себе Шнеля.

— Рекомендую тебе пару часов вздремнуть. Вечером отправишься в казино «Лотос», понаблюдаешь за посетителями, а позже я сам туда приеду.

— Переброситься в картишки? — шутливо спросил Шнель.

— Чего доброго, уголовная полиция еще разорится, — рассмеялся Грауман. А потом подробно объяснил Шнелю его миссию в игорном доме.

В 17.30 служебная машина комиссара стояла у подъезда управления. Грауман взял в столовой бутерброд и в 17.45 выехал из ворот. Точно в назначенное время он вошел в «Эспрессо», где его уже поджидал Балмейстер.

Доклад был коротким. Фрейлейн Лангнер не петляла: видимо, была уверена, что Мелер сдержал обещание и прекратил за ней слежку. Она побывала в универсаме и, что примечательно, закупила довольно много мясных продуктов и несколько бутылок пильзенского пива. Балмейстер предположил, что либо она была обжорой, либо ждала гостей.

— Лауфер поджидает в холле дома номер пять, прямо напротив квартиры Лангнер, — доложил новичок.

Окно комнаты фрейлейн Лангнер светилось бледно-желтым светом. Грауман приметил его еще издалека.

— Вы обследовали подходы к дому? — спросил он.

Балмейстер отрицательно покачал головой. Грауман неодобрительно хмыкнул и мельком осмотрел длинные ряды кустарника, но ничего подозрительного не обнаружил. Они вошли в вестибюль дома номер пять, где и встретились с Лауфером. Через небольшое окошко рядом с входной дверью был хорошо виден главный фасад пансиона.

— Ничего особенного, — прошептал Лауфер.

Грауман кивнул.

— Вам придется всю ночь попеременно дежурить здесь, — заметил он. — Подозреваю, что кассир после своего бегства будет искать связь с Лангнер. Конечно, если верить ее показаниям Мелеру, что они любовники. — И, словно желая отогнать от себя сомнения по этому поводу, добавил: — Как бы там ни было, но что-то их связывает. — Он молча посмотрел на окно, за которым маячила неясная тень.

Неожиданно в вестибюле зажегся свет, и Грауману с его помощниками, дабы не привлекать к себе внимание, пришлось спуститься вниз по лестнице, ведущей в подвал. Какой-то мужчина сошел со второго этажа и покинул дом.

— Беспокойное место, — пробормотал Грауман.

— Если здесь останется кто-то один, — возразил Лауфер, — это не будет так бросаться в глаза.

— Ладно, — согласился Грауман. — Балмейстеру я поручаю наружное наблюдение за пансионом. Особое внимание обрати на фасад, выходящий во двор. Машиной пользоваться не надо, она слишком приметна. — Затем вдруг спросил агентов: — У вас есть фотография кассира?

Они рассмеялись, словно комиссар отпустил веселую шутку.

— Как знать, — буркнул Грауман. — Может быть, вы вообще не представляете, кого ищете. — Он выслал Лауфера вперед, а через несколько минут сам отправился с визитом к фрейлейн Лангнер.

Девушка возилась на кухне, окно которой выходило во двор. Она обещала блеснуть перед возлюбленным своим кулинарным искусством — ведь он целый день ничего не ел. Плутовка тайком открыла банку консервированного гуляша и разогрела. Тем временем кассир с удовольствием потягивал в комнате пиво, курил и слушал радио. Запах гуляша раздразнил его аппетит, и он нетерпеливо спросил, когда наконец ему что-нибудь дадут поесть.

— Как прикажет повелитель, у меня все готово, — крикнула Кристина из кухни и накрыла на стол.

Он игриво поцеловал девушку.

— Еда остынет, — с улыбкой отбивалась от него Кристина. На какое-то время они замолчали, каждый был занят едой. Неожиданно раздался звонок у двери.

Кассир вскочил, девушка тоже испугалась. Они в нерешительности переглянулись. Вновь позвонили. Фрейлейн Лангнер прошмыгнула к двери и прислушалась. Она вздрогнула, когда над ней пронзительно зазвенел звонок. Осторожно отодвинула в сторону крышку глазка и увидела перед собой лицо Граумана.

Кристина почувствовала, как у нее подгибаются колени. Она покачнулась и прислонилась к вешалке. Кассир проводил ее в комнату.

— Уголовная полиция? — прошептал он.

Девушка молча кивнула и без сил опустилась на стул, поняв вдруг безвыходность ситуации.

— Откройте, пожалуйста, фрейлейн Лангнер, — донеслось требование Граумана, подкрепленное длинными звонками и нетерпеливым стуком в дверь.

— Ты должна ответить, — зашептал кассир. — Скажи, что ты находишься в ванной, таким образом мы выиграем время.

Девушка собрала все силы и, усилием волн подавив дрожь в голосе, спросила:

— В чем дело?

— Откройте же наконец! — крикнул Грауман.

— Может быть, вы потерпите, пока я не наброшу на себя что-нибудь? — откликнулась девушка. — Или вы думаете, будто я только вас и поджидала?

— Поторопитесь, — потребовал Грауман и снова постучал.

— Вы разнесете дверь, если не прекратите колотить. — Фрейлейн Лангнер обрела прежнюю уверенность.

Тем временем кассир убрал все со стола и поставил тарелки с гуляшом в буфет.

— Спрячусь в ванной, — тихо произнес он. — Может, ты быстро спровадишь его.

Она поспешно устранила последние следы пребывания своего приятеля и включила газ, а затем скинула с себя блузку и набросила халат.

Грауман вновь постучал в дверь.

— Да иду же, иду, — грубо сказала она и не спеша направилась в прихожую. Еще раз взглянув в глазок, открыла.

Массивная фигура Граумана вдвинулась в квартиру, и фрейлейн Лангнер на какой-то момент растерялась Но она вспомнила о кассире, спрятанном в ванной, и это придало ей мужества. Очень важно было не вызвать у Граумана подозрение, чтобы ему не вздумалось осматривать ее жилище.

— Чудесный запах, — заметил Грауман, растянув лицо в добродушно-хитрой улыбке. — Вы всегда готовите дома?

Она проводила комиссара в комнату.

— Иногда, — сказала фрейлейн Лангнер. — Что вы от меня хотите? Прошлой ночью ваш ассистент достаточно долго мотал меня.

— К чему употреблять такие резкие выражения? — возразил Грауман, внимательно осматривая комнату.

— Вы меня пришли учить? — спросила фрейлейн Лангнер.

Грауман, почувствовав к себе враждебность, решил не обострять обстановку и уступить.

— Иной раз после допроса на ум приходит еще пара вопросов. Знаете, не торопясь все обдумаешь и… — Он запнулся.

Фрейлейн Лангнер, сидевшая напротив него в кресле, закинула ногу на ногу, полы ее халата разошлись, и из-под него выглянула юбка.

Девушка перехватила взгляд комиссара и смущенно запахнула халат.

— Что «и»? — спросила она спокойно.

— Возникает необходимость снова разыскать ту милую очаровательную девушку. — Комиссар поднял голову и принюхался. — Мне кажется, ваш ужин подгорает, — неожиданно сказал он.

— О Боже! — воскликнула фрейлейн Лангнер. — Надо было убавить огонь. — Она бросилась в кухню, выключила газ и открыла окно.

Грауман не спеша последовал за ней.

— Вероятно, вы задумали приготовить кулинарный шедевр? — полюбопытствовал он.

— Обыкновенный гуляш, — ответила она, не скрывая дурного настроения.

— Вам следует переложить этот гуляш в другую кастрюльку, чтобы немного отбить запах горелого, — беззаботно наставлял Грауман, для которого, казалось, не было сейчас ничего важнее, чем спасение ужина.

Фрейлейн Лангнер открыла буфет, чтобы достать кастрюлю. Грауман не умышленно, а больше по профессиональной привычке заглянул через ее плечо и увидел две тарелки с гуляшом.

— О-о, — протянул комиссар, — да тут уже все приготовлено, подгорели только жалкие крохи. Это круто меняет дело.

Девушка вздрогнула и съежилась.

Грауман выскочил из кухни и распахнул платяной шкаф.

— Нет, — со страхом закричала фрейлейн Лангнер, — нет! — Она загородила Грауману дорогу, но тот приподнял ее и насильно усадил на диван. Закрыв лицо руками, она разрыдалась.

Комиссар сделал два-три шага и очутился в ванной, заслонив собой весь дверной проем. Девушка хотела крикнуть, но не могла, ком застрял у нее в горле.

Грауман ринулся обратно в кухню, окно в которой было широко распахнуто. Он перегнулся через подоконник и увидел, что кассир поднимается на ноги, а возле него лежит скрюченный Балмейстер. Комиссар выхватил пистолет, но полицейский агент уже вскочил на ноги и ударил кассира кулаком по голове. Корф мешком повалился на землю. Неожиданно ему под руку попался камень. В ярости он бросил его в Балмейстера, поднялся и скрылся за углом дома.

Грауман сбежал вниз по лестнице, поискал Лауфера в доме номер пять, но не нашел и вернулся в пансион.

— Переоденьтесь, — приказал комиссар фрейлейн Лангнер. — Поедете со мной в управление. Похоже, вас рано освободили.

Не проронив ни слова, Кристина прошла с ним к машине. Шофер сообщил, что видел новичка, который преследовал какого-то парня.

Лауфер тоже это заметил. Уверенный, что Грауман задержит фрейлейн Лангнер, он бросился беглецу наперерез, но тот свернул в сторону новых домов и исчез на стройплощадке.

Балмейстер и Лауфер попытались уговорить спрятавшегося кассира сдаться, затем прочесали местность. Однако их затея оказалась бесплодной. На стройке, с ее машинами и механизмами, бараками и штабелями всевозможных материалов, было где укрыться беглецу. Кассир будто сквозь землю провалился.

— Оставайся на месте, — приказал Лауфер новичку, — а я заберусь на сарай, оттуда обзор получше.

Кассир осторожно прокрался вдоль стены строящегося дома и шмыгнул за угол. Лауфер сверху не видел его, поскольку их разделял склад.

— Вот он! — крикнул снизу Балмейстер и устремился за кассиром. Но тот, использовав преимущество в расстоянии, описал дугу вокруг склада стройматериалов и нырнул в железобетонную трубу.

— Стой! — заорал ему Балмейстер. — Или я буду стрелять!

Но все его потуги были напрасными, поскольку кассир видел из своего укрытия, что полицейский горланил совсем в другую сторону.

— Полезай на кран, — крикнул новичок Лауферу, — Как только увидишь этого парня, стреляй!

Кассир понимал, что его все равно обнаружат, если он не вырвется из западни, в которую попал сам. Пока он следил, как темная фигура карабкалась на башенный кран и замерла на первой площадке, другой агент пропал из его поля зрения. Судя по всему, он сменил место наблюдения. Тревожная тишина установилась на стройке. Чем дольше кассир, скорчившись, сидел в бетонной трубе, тем большее уныние его охватывало.

Он высунул наружу голову и, услышав тихие, вкрадчивые шаги, забрался поглубже. Темная фигура закрыла отверстие. Кассир затаил дыхание. Фигура исчезла.

И тут в голову Корфа пришла простая мысль: у трубопровода должен быть другой конец. Он на ощупь двинулся в темноту, пока наконец впереди не забрезжил слабый свет. Кассир пополз быстрее и, выкарабкавшись из трубы, очутился на другом краю стройки.

Он успел догнать автобус, запрыгнул в него и решил, что спасен. Но он не видел, как Лауфер, заметивший его с башенного крана, и Балмейстер остановили случайную машину И пустились в погоню. Корф был потрясен, когда, сойдя с автобуса на конечной остановке в Груневальде, увидел, что его поджидают полицейские агенты.

Водитель машины предложил подвезти полицейских и арестованного до управления. Кассир сжался в комок на заднем сиденье.

— Вам не придется долго допрашивать меня, — неожиданно сказал он, — я этим сыт по горло, вы меня доконали. — И до конца пути он не произнес больше ни слова.

Они прибыли в полицейское управление раньше Граумана, который должен был привезти арестованную фрейлейн Лангнер. Но по дороге комиссар решил заехать в казино «Лотос».

Он вошел в игорный зал в тот момент, когда Шнель сделал довольно крупную ставку на красное. Со своего места Грауман видел, как шарик в рулетке остановился на черном. К полицейскому агенту потихоньку приблизился Зоннмайер. Он нагнулся к нему, что-то прошептал. Шнель снова сделал ставку и снова проиграл. Лицо Зоннмайера вытянулось от огорчения, он стал в чем-то уверять полицейского, но тот, очевидно, ответил ему грубостью. Управляющий казино нахмурился и подошел к здоровенному детине, стоявшему возле дверей. Короткий знак, и громила во фраке и белых перчатках медленно двинулся к Шнелю и мощным торсом начал оттирать его от игорного стола. Тот попытался протестовать, но напрасно. Колосс усилил натиск. Зоннмайер, стоявший неподалеку от двери, с улыбкой наблюдал за этим представлением.

Грауман неслышно приблизился сзади и тихо сказал управляющему казино:

— Мне кажется, нам следует опустить занавес.

Зоннмайер обернулся, улыбка сошла с его лица.

— Скажите своему человеку, чтобы он прекратил это ристалище, — строго приказал комиссар.

Зоннмайер подал знак верзиле. В этот момент Шнель заметил комиссара и покраснел до корней волос.

— Вы, наверное, убедились, — заметил управляющему Грауман, — что я получил обширную информацию о деятельности вашего заведения и мне не составит особого труда прикрыть лавочку.

Ни один мускул не дрогнул на лице Зоннмайера.

— Чего вы добиваетесь от меня? — спросил он.

— Я хотел бы знать, от кого вы получили тысячемарковую банкноту.

Управляющий казино сокрушенно пожал плечами.

— К сожалению, мне неизвестно, от кого мы ее получили.

Грауман понимал, что после инцидента со Шнелем он, видимо, не узнает от Зоннмайера ничего важного.

— Как вы вычислили моего сотрудника? — спросил он, чтобы поддержать разговор.

— Следовало ожидать, — проронил Зоннмайер, — что после своего визита вы кого-нибудь на нашу шею да… — он осекся, — пришлете какого-нибудь агента. Нам несложно было обнаружить вашего сотрудника. Ему недоставало уверенности, присущей человеку, для которого игра стала жизненной потребностью.

— Но он мог оказаться простым обывателем, который заглянул в игорный дом поразвлечься, — возразил Грауман.

Зоннмайер улыбнулся.

— За такими мы особенно пристально следим, — признался он.

— Мошенники, — презрительно хмыкнул Грауман.

— Я бы воздержался от столь грубого выражения, — возразил Зоннмайер, любезно улыбнувшись. — Конечно, полицейский, которому дозволили войти в излишние расходы, не заслужит такой характеристики. — И со скрытой иронией добавил: — Ваш сотрудник не первый полицейский, посетивший наше казино.

— И оставивший у вас свои денежки, — саркастически сказал Грауман.

Зоннмайер вежливо поклонился.

— Счастье, господин комиссар, отвернулось и от вашего полицейского.

— Чушь, — грубо осадил его Грауман и бросил Шмелю: — Пошли отсюда.

Управляющий казино проводил полицейских злорадным взглядом.

Грауман приказал шоферу высадить Шнеля у его дома. По радиотелефону комиссар узнал об аресте кассира, но из-за сильной усталости решил отложить все дела на утро.

— С кем не бывает, — утешил комиссар Шнеля, удрученного неудачей в казино, и на прощание сказал: — Приходи завтра в управление пораньше и допроси кассира.

На следующее утро Шнель явился на службу первым и тотчас занялся кассиром. Мелер пришел в управление не очень поздно — полагая, что расследование близится к концу, он не мог усидеть дома. И тут его ждал сюрприз: Шнель допрашивал кассира!

Грауман приказал ассистенту подключиться к допросу и вместе со Шнелем выяснить, где скрывается сообщник Корфа. Комиссар был убежден, что кассир действовал заодно с налетчиком. Оснований для этого более чем достаточно: включил сигнальное устройство только после того, как грабитель покинул банк, утаил тридцать тысяч марок, дважды бежал и скрывался от полиции.

— Я думаю, что дело приближается к развязке, — изрек Грауман. — Нажми посильнее на кассира, чтобы признался. Через три часа жду от тебя письменный отчет.

Грауман отправился в больницу Западного района, по пути приказав шоферу остановиться у цветочного магазина. Однако недолго постояв у витрины, комиссар передумал покупать букет. Зачем? Его отношения с Голлером не были такими уж теплыми.

В регистратуре он поинтересовался состоянием здоровья вахмистра. Медсестра долго рылась в учетных книгах, однако нужной фамилии так и не отыскала.

— Тогда я хотел бы поговорить с доктором Хоганом, — потребовал Грауман. Как следовало из протоколов комиссии по расследованию убийств, это был лечащий врач Голлера.

— Не знаю, найдется ли у него время для разговоров, — фальцетом проверещала медсестра. — Надо было заранее договориться о встрече. Если всякий…

Грауман потерял наконец терпение.

— Уголовная полиция, — рявкнул он и сунул ей под нос служебное удостоверение. — Надеюсь, теперь вы пошевелитесь?

Медсестра, почувствовав себя уязвленной, отвернулась.

— Не могли сразу сказать? — Она набрала номер и сообщила о Граумане. Затем, не поворачивая головы, коротко бросила: — Второе отделение.

Комиссар проворно взбежал по лестнице на второй этаж, быстрыми шагами прошел в конец коридора и возбужденно постучал в дверь кабинета доктора Хогана. Открыла юная медсестра. Узнав о цели визита, она предложила комиссару подождать в приемной, пока доктор не закончит осмотр пациента. Грауман сел в кресло и нервно забарабанил пальцами по крышке стола. Медсестра бросила на него уничтожающий взгляд, и он прекратил стучать.

— Вы не знаете, в последние дни сюда не заходил некий господин Голлер? — спросил Грауман.

— Полицейский?

— Да, полицейский, — с надеждой подтвердил комиссар.

— Н-да! — задумчиво произнесла медсестра. — Он был у нас.

— Вчера или позавчера? — поинтересовался Грауман.

Медсестра покачала головой.

— Может быть, он лечится у доктора Хогана на отделении?

— Я знаю пациентов господина доктора. Полицейского Голлера среди них нет, — решительно сказала она. — Правда, если вы имеете в виду несчастный случай, происшедший на прошлой неделе — в господина Голлера, кажется, стреляли, — то доктор Хоган лечил его.

— Могу я ознакомиться с историей болезни?

Медсестра рассмеялась и деловым тоном пояснила:

— Даже для уголовной полиции — это строго конфиденциальный документ. — Она была счастлива, что смогла ответить профессиональным языком. Во время ночных дежурств девушка любила читать криминальные романы, и вот теперь напротив нее сидел настоящий комиссар. С важным видом она сообщила Грауману: — У меня как раз было ночное дежурство, когда сюда явился этот господин Голлер. Кстати, он добрый друг господина доктора.

— Итак, вы перевязывали его, — приходя в хорошее настроение, заметил Грауман.

— Я занималась тяжелым больным на отделении, когда меня вызвал доктор Хоган. «Небольшая царапина, — сказал он, — мог бы и сам себя перевязать».

— После этого вы вернулись к своему тяжелобольному?

— Конечно. У меня не было других дел в кабинете доктора Хогана. Об этом и говорить-то не стоит.

— О чем не стоит говорить? — спросил Грауман.

— Ну, об этом, о ранении, — уточнила медсестра. — Обычная царапина. Когда я вернулась, чтобы простерилизовать инструмент, оказалось, что господин доктор ничем не воспользовался — ни скальпелем, ни пинцетом, ни тампоном. Ничем!

— По-видимому, он основательно залепил рану пластырем, поэтому вы ничего не заметили.

— Похоже, вы непременно хотите сделать из своего полицейского героя. В лучшем случае он отделался мелкой царапиной, если она у него вообще была. — Медсестра вплотную подошла к Грауману. — Да вы и сами знаете, как это случается с частными пациентами или с добрыми друзьями докторов. Чуть ветерок подует, а у них уже почечная колика.

Комиссар согласился с ней и серьезно спросил:

— Вы твердо уверены, что он вообще не был ранен?

— Своими глазами я не видела, возможно, он ему и… — Медсестра запнулась на полуслове и насторожилась, затем поспешно проговорила: — Кто-то идет.

Грауман прислушался, но вокруг стояла звенящая тишина. Неожиданно дверь распахнулась, и из кабинета вышел пациент в домашнем халате.

— Я доложу о вас, — услужливо сказала медсестра. — Вас представить как комиссара полиции?

Грауман кивнул. Ему не пришлось долго ждать.

Врачу было под пятьдесят, он носил очки в массивной оправе, сильно увеличивавшие его глаза. Грауман непроизвольно сравнил доктора с бычком, добродушнопытливым взглядом уставившимся на него.

— Пожалуйста, присаживайтесь, господин комиссар!

Грауман уселся в кресло и объяснил доктору Хогану, что он, собственно говоря, ищет своего друга Голлера, но того в больнице не смогли найти.

— Вы ведь его тогда перевязывали? — спросил он.

— Да, верно, — подтвердил доктор. — Это дало осложнение. Мне пришлось заново обработать рану и даже оставить его на отделении. Но он мог вернуться домой. Правда, к службе Голлер еще не пригоден.

— Как долго вы его здесь продержали?

— Одну ночь, — ответил врач. — Мне хотелось немного понаблюдать за ним. Он пришел ко мне позавчера вечером. Я сразу сделал ему укол, а на следующее утро отпустил.

— А мне показалось, — заметил Грауман, добродушно улыбаясь, — что позавчера вечером он был у меня в гостях.

Доктор Хоган не смутился.

— У меня было ночное дежурство. Поэтому он мог появиться и после полуночи. Я точно не помню этого.

— Но его обращение к вам нигде не зарегистрировано.

Врач улыбнулся:

— Всякого, кто поинтересуется историей болезни любого пациента, ждет один ответ: мы дали клятву хранить врачебную тайну.

— Но я могу, по крайней мере, узнать, когда вы его отпустили домой?

— Разумеется. Это было в восемь часов утра.

— А вы не ошибаетесь?

— Ни в коем случае. Я сам вскоре покинул больницу. Поэтому данный момент хорошо сохранился в моей памяти.

— Благодарю вас за информацию, — проронил Грауман и, слегка поклонившись, встал.

Возле двери он развернулся и, как будто вспомнив еще одну мелочь, несущественную деталь, спросил:

— Та рана у Голлера была очень серьезной? Вы, кажется, составили экспертное заключение.

— Касательное ранение мягких тканей, — с готовностью отозвался доктор Хоган, — сильное кровотечение, которое могло дать впоследствии довольно серьезные осложнения. Так оно и случилось.

— Значит, один пластырь не помог?

Доктор Хоган слегка оторопел.

— Нет, — процедил он. — Я обработал рану и перебинтовал руку. В сущности, Голлер был нетрудоспособен. Но если он, несмотря на болезнь, рвется на работу, это свидетельствует о его высоком чувстве долга.

— Он и теперь нетрудоспособен? — с нетерпением спросил Грауман.

— Да, точно так же, как и тогда, когда в него выстрелили. — Добродушные телячьи глаза доктора на какое-то мгновение стали строгими и ледяными. Затем наигранно радушным тоном Хоган произнес: — Если позволите, господин комиссар, у меня на отделении очень тяжелый больной…

— Разумеется, я не хочу вас задерживать, — сказал Грауман. — Но как быть с тем, что вскоре после ухода от вас вахмистр Голлер разговаривал со мной и рука у него была в порядке?

Доктор Хоган засуетился.

— У меня действительно нет больше времени.

— Знаю, — отрезал Грауман.

— Ну да, возможно, я несколько преувеличил опасность ранения, — уклончиво ответил доктор Хоган, поняв, что от Граумана не так-то просто отделаться. — Я думал, что вы хотели привлечь его к ответственности, объявить его симулянтом или бездельником, и поэтому вахмистр Голлер…

— Вы имеете в виду своего друга Голлера?

От неожиданности доктор Хоган потерял дар речи.

— Вот видите, господин доктор, я прекрасно информирован, — мягко произнес Грауман. — Речь сейчас идет не о каких-то там пустяках, а об ограблении банка, в котором замешан ваш друг. Вы навлекли на себя подозрение в соучастии, поскольку пытались увиливать и говорить мне неправду. Вам, как и мне, известно, что вахмистр Голлер в лучшем случае легко ранен. Вы же представили фальшивое экспертное заключение. Уже по одной этой причине я могу привлечь вас к ответственности.

Доктор Хоган с беспокойством посмотрел на комиссара. Грауман указал ему на стул и строгим голосом приказал:

— Садитесь. Наверное, вы сможете мне сообщить еще кое-что интересное.

Доктору Хогану не оставалось ничего другого, как все рассказать комиссару.

Таким образом, Грауман узнал любопытные подробности. В тот вечер Голлер (вопреки его показаниям) не был в пивной «Белая роза» и никто не предпринимал попытки его убийства. Поздно ночью он позвонил доктору Хогану на отделение и упросил его выдать ему врачебное заключение. Несколько лет назад вахмистр помог врачу «выбраться из лужи», как выразился доктор Хоган, но не стал входить в объяснение — какой, да это и не интересовало Граумана. Так они познакомились.

Когда Голлер заявился в больницу, он был сильно пьян, левый рукав его формы продырявлен, плечо слегка оцарапано.

— И на основании этого вы засвидетельствовали, что он серьезно ранен в плечо? — спросил Грауман.

Доктор Хоган кивнул.

— Пожалуй, мне не нужно рассказывать, что поначалу я отказывался и…

Грауман укоризненно покачал головой.

— Это не снимает с вас вины. Факт, что вы выдали ему фальшивое врачебное заключение. Этого достаточно.

— Я сознаю свою вину, — возразил доктор Хоган, — но мне и в голову не могло прийти, что господин Голлер злоупотребит моим доверием. Все же, — подчеркнул он, — вахмистр был действительно ранен. Речь шла лишь о степени тяжести ранения, и тут я пошел навстречу господину Голлеру. Я думал, что он хочет недельку отдохнуть от службы. Это не показалось мне серьезным прегрешением. Еще он сказал, что накануне проиграл в казино «Лотос» почти две тысячи марок. Очевидно, он впал в сильную депрессию. Я был почти убежден, что он предпринял попытку самоубийства, однако ему недостало мужества довести дело до конца.

— Почему у вас возникло такое подозрение?

— Входное отверстие на рукаве было слегка опалено, видимо, дуло находилось близко к материи.

Грауман, только что получивший важнейшую за последние дни информацию, ничем не выдал своего волнения. Поскольку комиссия, расследовавшая покушение на Голлера, основывалась только на показаниях вахмистра, то упустила из виду столь существенное обстоятельство. Голлер показал, будто в него стреляли сбоку, из-за кустов. После этого ассистент комиссара Рейнофа посчитал излишним произвести химический анализ ткани вокруг входного отверстия на кителе Голлера.

Инсценированное покушение на убийство могло стать ключом для раскрытия дела об ограблении банка. Грауман знал Голлера — такой вряд ли пойдет на самоубийство.

— И вы как врач верите, что проигрыш двух тысяч марок может побудить человека к самоубийству? — подивился комиссар.

Доктор Хоган не потерял хладнокровия.

— Конечно, этот проигрыш мог стать только последней каплей, — пояснил он. — Прежде Голлер уже рассказывал мне о своих жизненных неурядицах: брак не задался, положение в обществе… — Он на минуту задумался. — Я считаю, что ему не вырваться из своей среды. Он хочет изменить свою жизнь, достичь вершин, но это ему не удается. Будучи полицейским, ом контактирует с преступниками, видит, как многие неправедными путями приобретают огромные состояния и высокое общественное положение, оставаясь при этом безнаказанными. Только его одного обошло счастье. По крайней мере, так или примерно так он сам о себе рассказывал. Одно за другим… Ну да остальное вы и сами знаете.

Грауман кивнул.

— Вы допускаете возможность другой реакции Голлера, кроме самоубийства? — спросил он.

— Само собой разумеется. Целый ряд.

— Например, тяга к преступлению?

— Вы коснулись очень интересного вопроса, — заметил доктор Хоган, — однако компетентно судить об этом может, пожалуй, только социолог. Самоубийство — предмет изучения медицины, но тяга к преступлению, за редким исключением, является патологическим феноменом. Как правило, в этом повинны обстоятельства, окружающая среда, которые вынуждают человека стать преступником.

Итак, Грауман узнал достаточно много. Его визит в больницу оказался на редкость удачным, и он испытывал глубокое удовлетворение от того, что наконец-то все разрешилось. Разыскиваемого налетчика на банк звали Голлер!

Инсценировка покушения на убийство была ключом к раскрытию всего дела. Карточные долги Голлер оплатил похищенными тысячемарковыми банкнотами, а Шмидт при расчете получил одну из этих купюр.

— Вы не знаете, вахмистр Голлер часто играл в казино «Лотос»? — осведомился Грауман.

— По его словам, он бывал там время от времени, но до сих пор играл по мелочи.

Грауман вдруг вспомнил замечание Зоннмайера о том, что Шнель был не единственным полицейским, посещавшим его казино. Как Шнель, так и Голлер оставил деньги в «Лотосе». Собственно говоря, комиссару теперь уже не нужны были отпечатки пальцев Голлера для того, чтобы сравнить их с найденными. Без сомнения, они идентичны. Обнаруженная тысячемарковая банкнота и это странное покушение на убийство, инсценированное Голлером, дабы отвести от себя подозрения, были вескими доказательствами.

Налет на сберкассу — тоже дело рук Голлера! В восемь часов утра он покинул больницу Западного района, так что спокойно мог подготовиться и совершить это преступление. На него не падало подозрение, поскольку все считали, что он находится на лечении. Тот же трюк Голлер использовал и при первом ограблении банка, обеспечив себе алиби участием в разгоне демонстрации. Без четверти час Голлер был возле торгово-промышленного банка, через десять минут совершил налет и тут же отправился на сборный пункт. Малый промежуток времени между этими событиями позволил вахмистру заручиться убедительным алиби.

Легким покашливанием доктор Хоган вывел комиссара из тягостного раздумья.

— Вы оказали мне огромную услугу, — сказал Грауман.

Врач посмотрел на него с жалкой улыбкой.

— А что будет со мной? Вы привлечете меня к ответственности?

Грауман встал.

— Вероятно, вы понадобитесь нам как свидетель, — сообщил он и примиряюще положил руку на плечо доктора Хогана, — Вот, пожалуй, и все. Да впредь не забывайте, что от полиции так просто не отвертеться.

Мысленно возблагодарив Господа Бога за благополучный исход дела, доктор Хоган заверил:

— Разумеется, господин комиссар, этот инцидент послужит мне хорошим уроком.

— Хочу надеяться, — обронил на прощание Грауман.

Доктор Хоган проводил его до выхода из приемной.

Когда дверь закрылась, комиссар начал мучительно размышлять над вопросом: где теперь искать Голлера?

Глава 17

Прежде чем комиссар покинул больницу Западного района, Мелер уже узнал о местонахождении вахмистра, причем без каких бы то ни было усилий со своей стороны. Сообщение об этом поступило в управление самым неожиданным образом.

В ходе допроса кассира Мелер окончательно уверился, что Корф не причастен к ограблению банка. Оба его побега были вызваны только страхом перед арестом. Он ни на грош не доверял полиции, пока та не поймала настоящего преступника. Корф и его приятельница были убеждены, что полиции нужен какой-нибудь обвиняемый, все равно какой. Газеты частенько писали о случаях, когда жертвами полиции оказывались невиновные люди. И хотя впоследствии их и выпускали на свободу, они оставались запятнанными. Кто возьмет на работу человека, пусть даже и невиновного, которого уже арестовывала полиция?

— Я изо всех сил старался во время расследования держаться в тени, — уверял на допросе кассир. — Я сам и фрейлейн Лангнер. Этого оказалось достаточно, чтобы на меня пало подозрение, хоть я и ни в чем не повинен. Мне ясно, что старикан уволит меня с работы.

Мелер промолчал. Он знал, что кассир прав. Подозрения против фрейлейн Лангнер и Корфа основывались на заблуждении Граумана — возможно, преднамеренном; как бы то ни было, дело для обоих кончилось плохо. Мелер отправил кассира обратно в камеру и заявил Шнелю, что ему надоело попусту тратить время. Он твердо убежден в том, что оба невиновны, и скажет об этом Грауману, как только комиссар вернется в управление.

В коридоре Мелера нагнал курьер и, поскольку комиссара Граумана не было на месте, передал ассистенту запрос женевской полиции, интересовавшейся, почему вахмистр Голлер прислан к ним без надлежащих сопроводительных документов.

Мелер задумчиво повертел в руках бланк телекса. Что вдруг понадобилось Голлеру в Женеве? Ассистент попросил секретаршу передать этот запрос швейцарских коллег Грауману. Ему не хотелось опять нарываться на разнос шефа: ведь вчера в 132-м участке Мелеру объяснили, что Голлер находится на лечении в больнице Западного района.

Ассистент взял машину и через полчаса был в аэропорту, а десять минут спустя уже знал, что Голлер вылетел в Женеву накануне, вечерним рейсом. Мелер поехал к дому вахмистра, припарковал машину у соседнего коттеджа и юркнул в кусты.

Сквозь ветки кустарника он внимательно осмотрел участок Голлера. И непроизвольно подался назад: из-за домика Голлера появился Грауман. Он деловито пересек небольшой палисадник, по-хозяйски открыл калитку и, миновав велосипедную дорожку, перешел на другую сторону улицы.

Мелер был настолько ошарашен, что подумал, не померещилось ли все это ему. Значит, Грауману удалось-таки его обскакать! Он явно недооценил комиссара. Мелер почувствовал безудержный гнев. Грауман уверял его, будто главный преступник — Корф, а сам уже давно вышел на верный след. В бешенстве Мелер решил впредь не спускать с Граумана глаз. Когда комиссар отъехал, он поспешил к своей машине и пустился вдогонку.

Грауман не заметил преследователя. Он вернулся в управление и тотчас прошел в дактилоскопическую лабораторию, чтобы отдать на исследование пряжку от ремня, которую он захватил с собой из дома Голлера. Нет, он не сомневался в справедливости своих подозрений и не изменил мнение о Голлере как о банковском налетчике. Теперь это было очевидно. Однако комиссар знал, что в деле, где замешан служащий полиции, надо соблюдать особую осторожность. Необходимо исключить всякие сомнения, заручиться неоспоримыми доказательствами вины.

Результатов экспертизы долго ждать не пришлось. Вскоре дактилоскопист доложил Грауману, что отпечатки пальцев на пряжке идентичны обнаруженным в банке и на карабине. Другого результата комиссар и не ждал. Он поблагодарил эксперта и отправился в свой кабинет. Ознакомившись с телексом из Женевы, Грауман незамедлительно связался с кантональной полицией. Ему сообщили подробности визита Голлера, которые поначалу очень встревожили комиссара. Но потом он несколько поуспокоился.

Около девяти часов утра вахмистр Голлер заявился в кантональную полицию, предъявил свое служебное удостоверение и попросил о встрече с начальником следственного отдела. Он сказал, что комиссар Грауман поручил ему внимательно ознакомиться с делом Бонгарда от 1951 года — существует, мол, серьезное подозрение о его преднамеренном убийстве.

Швейцарский коллега долго распространялся о том, что ему кажется довольно странным, когда в нарушение установленного порядка присылают какого-то вахмистра. Поэтому Голлеру было предложено дождаться подтверждения из Берлина его полномочий. Вахмистр обещал еще раз зайти во второй половине дня.

Грауман ликовал. Голлера не допустили к документам! Он попросил передать вахмистру, чтобы тот возвращался, открылись якобы новые обстоятельства и нет смысла копаться в этом деле. И хотя документы, которыми располагала женевская кантональная полиция, не представляли опасности для Граумана — в свое время он уже ознакомился с ними, — зачем давать Голлеру лишнюю информацию? Чего доброго, она подтолкнет его на дальнейшие поиски.

Следствием было установлено, что во время отпуска Бонгард, вопреки предупреждению, отправился на яхте в плавание по Женевскому озеру при силе ветра до десяти баллов. Согласно имеющимся в деле показаниям Граумана, его друг Бонгард плавать не умел.

Швейцарские газеты сообщили тогда об этом случае под крупными заголовками на первых полосах. Изо дня в день журналисты комментировали легкомыслие иностранных туристов, недооценивающих опасность водных прогулок по озеру.

Разные газеты и журналы опубликовали тогда также интервью с Грауманом, заявившим, будто при всем своем уважении к старому боевому товарищу он вынужден признать, что Бонгард и прежде отличался безрассудством и необдуманностью поступков. Убедительное тому подтверждение — прогулка под парусом по бурному озеру без должных навыков судовождения, к тому же не умея плавать. Да простит ему старый камрад, что он рассказывает журналистам о его слабой струйке, стоившей ему в конечном счете жизни.

Вскоре после этого и пошел на убыль поток домыслов и умозрительных рассуждений о том, что Бонгарда могли убить, поскольку со времен войны у него, по слухам, было значительное состояние. В итоге возобладало мнение криминалистов женевской кантональной полиции, что Бонгард сам повинен в своей гибели. Теперь Голлер вновь занялся расследованием. Время покажет, что ему удалось разнюхать.

Грауман отправился в аэропорт, чтобы узнать, не взял ли Голлер обратный билет. Наверное, он положил часть награбленных денег в какой-нибудь швейцарский банк и возвратится теперь, чтобы шантажировать его, Граумана. Правда, если раздобудет более существенную информацию, чем та, что содержится в полицейских протоколах и швейцарских газетах прошлых лет.

К удивлению Граумана, в справочной службе аэропорта ему сказали, что недавно ассистент Мелер уже интересовался, каким рейсом прилетит господин Голлер. Грауман сделал вид, будто это так и должно быть. Узнав о времени прибытия самолета из Швейцарии, комиссар в раздумье направился к своей машине. Завтра утром он должен перехватить Голлера прямо в аэропорту. Действовать можно лишь после того, как станет известно, что именно удалось разузнать Голлеру в Женеве. Дальнейшие шаги? Они зависят от результатов разговора с вахмистром.

Если бы не самонадеянность Граумана, то он, садясь в машину, вероятно, заметил бы своего ассистента, который неотступно преследовал его от самого дома Голлера.

Мелер поехал за Грауманом в управление. В приемной комиссара секретарша сообщила Мелеру, что его просили срочно зайти в дактилоскопическую лабораторию, и он, ожидая получить важную информацию, поспешил туда.

Надежды ассистента оправдались. Под большим секретом приятель рассказал ему, что около полудня Грауман передал им на исследование пряжку от полицейского ремня, отпечатки пальцев на которой совпадали с обнаруженными на вилле комиссара, в банке на Грюне Эк и на карабине.

— Вероятно, преступник — полицейский, — высказал предположение Мелер.

— Ты спятил, — прошептал его приятель и со страхом огляделся вокруг: не подслушивает ли кто их разговор.

— Можешь быть спокоен, — ухмыльнулся Мелер, — теперь-то я в этом твердо уверен. Ты сберег мне кучу времени, иначе мне самому пришлось бы добывать эту бляху. Сделав это, Грауман упростил дело.

— Ты уверен?

— Абсолютно уверен.

— Кто этот человек?

Мелер опять ухмыльнулся.

— Пока рано об этом говорить, — осторожно заметил он.

— Значит, еще есть сомнения?

— Поживем — увидим. — Мелер весело хлопнул приятеля по плечу. — Огромное спасибо, ты здорово мне помог. При первой же возможности обо всем расскажу. Счастливо оставаться.

Проходя мимо кабинета Шнеля, он решил к нему заглянуть. К тому времени молодой агент уже успел настрочить краткий отчет о допросе кассира и фрейлейн Лангнер. Он с гордостью показал свое произведение Мелеру. Тот полистал бумаги и сокрушенно покачал головой.

— Шедевра ты не сотворил, — Но, взглянув в разочарованное лицо Шнеля, несколько часов подряд корпевшего над бумагами, сжалился и добавил: — В этом деле ты исходишь из ложных предпосылок.

Шнель, сбитый с толку замечанием Мелера, потер лоб:

— Однако же старик…

— Похоже, и сам не верит этим подозрениям, — прервал его Мелер. Но тут издалека донесся трубный голос Граумана, и ассистент оставил Шнеля, чтобы предстать перед шефом.

Он застал Граумана в приемной. Комиссар сразу спросил его о результатах допроса.

— Все в порядке, — ответил Мелер.

— Тогда пошли со мной. — Грауман открыл дверь своего кабинета и пропустил ассистента вперед. Оказавшись наедине с комиссаром, Мелер без обиняков заявил шефу, что подозрительное поведение арестованных банковских служащих объясняется только страхом и их любовной связью, которую они тщательно скрывают от всех.

Грауман недовольно засопел и плюхнулся в кресло.

— И этим твое дознание исчерпалось? — язвительно спросил он.

— Не совсем, — возразил Мелер. — Есть тут одно подозрение, но о нем еще рано говорить.

— Так в чем же дело? — насупился Грауман. — Ты знаешь, что я не люблю недомолвок.

Мелер поздно заметил свою ошибку. Теперь волей-неволей придется выкладывать правду. Он лихорадочно думал, как вынуть голову из петли, которую сам на себя набросил. Он еще не до конца проник в тайну отношений между Грауманом и Голлером, поэтому не знал, насколько может раскрыться перед шефом. Очевидно, у комиссара были какие-то причины, по которым он — вопреки им же самим установленному порядку — прекратил обсуждать с Мелером свои версии и подозрительные обстоятельства дела. Значит, чего-то серьезно опасался.

Мелер начал пересказывать допрос фрейлейн Лангнер и кассира, затем пустился в пространные объяснения их невиновности. Какое-то время Грауман его внимательно слушал, но, поскольку ассистент так ничего и не сказал о своем подозрении, он наконец потерял терпение.

— Так кто же, по-твоему, истинный преступник? — спросил комиссар, прервав Мелера.

— Я, правда, пока не знаю этого наверняка, — попытался выкрутиться ассистент.

— Брось финтить! — рявкнул Грауман.

— Я имею в виду этот второй налет, — запинаясь, пробормотал Мелер. — Может быть, нам следует забрать это дело себе?

Грауман сердито взглянул на Мелера:

— Ты еще с одним-то не разобрался.

— Известно, что налетчик использовал в сберкассе тот же трюк, что и на Грюне Эк. В обоих случаях действовал явно один и тот же преступник. Объединив дела, мы непременно продвинемся вперед. — Мелер облегченно вздохнул. Он был рад, что ему удалось вывернуться. Сказать Грауману прямо в лицо: «Голлер — преступник, а ты его покрываешь, и, следовательно, ты — соучастник» — было равносильно самоубийству.

— Пожалуй, ты прав, — процедил комиссар. — Мы должны ознакомиться с материалами дела об ограблении сберкассы в Вильмерсдорфе. Сегодня же узнай, кому поручено расследование, а завтра… — Грауман взглянул на часы, как бы прикидывая наиболее благоприятное время, — …лучше всего в девять утра, встретишься с тем человеком. — Помедлив, он добавил: — После обеда доложишь мне о результатах. И пошевеливайся, мы и так уже потеряли много времени.

Ответа не последовало. Грауман навел порядок в бумагах на письменном столе и заключил:

— Как только сегодня освободишься, напиши отчеты о допросах Лангнер и кассира. Я хотел бы ознакомиться с ними вечером, в крайнем случае — рано утром. — Он встал, деловито прошел к сейфу и, заметив, что Мелер не двигается с места, сказал: — Можешь идти.

Сцепив в ярости зубы, Мелер покинул кабинет. Грауман плотно загрузил его работой до середины следующего дня, и он не мог ослушаться приказа шефа. В душе ассистент винил во всем себя — не надо было заводить речь об ограблении в Вильмерсдорфе. Правда, Грауман все равно выдумал бы, чем его занять. Вероятно, он почуял, что в этом деле Мелер близок к цели. Им обоим было ясно, что изучение материалов о налете в Вильмерсдорфе не даст ничего нового для расследования ограбления банка на Грюне Эк, — это чистая затяжка времени. Но Мелер так просто не сдастся! Завтра в девять утра он будет в аэропорту, чего бы это ему ни стоило.

Возвратясь в свой кабинет, Мелер связался по телефону с комиссаром Вегефельдом, расследовавшим налет на сберкассу в Вильмерсдорфе, и договорился о встрече с ним сегодня вечером. Затем, подчиняясь приказу шефа, засел за написание требуемого отчета.

Примерно через час в кабинет Мелера зашел Грауман и застал своего ассистента прилежно корпевшим над бумагами. Он заглянул ему через плечо и пробежал глазами несколько абзацев.

— Знаю, — сухо заметил комиссар, — что в писанине мало радости, но без нее в нашем деле не обойтись. Железная дисциплина — фундамент успешной охоты на преступника. — У двери он обернулся и спросил: — Кто занимается расследованием налета на сберкассу в Вильмерсдорфе? Договорился о встрече на утро?

Мелер кратко доложил, умолчав, естественно, о том, что комиссар Вегефельд согласился принять его сегодня вечером у себя дома. Грауман удовлетворенно кивнул и ушел.

Ассистент продиктовал стенографистке концовку и попросил ее срочно перепечатать отчет на машинке. Он перекусил в буфете и отправился на встречу.

Фрау Вегефельд, приветливо улыбаясь, проводила Мелера в гостиную, где его уже поджидал хозяин. Визит продлился недолго. Мелер узнал, что Вегефельд и его люди зашли в тупик.

— Скоро мы закроем это расследование, — сказал он. — Двадцать тысяч того не стоят. Страховая компания ущерб возместит. Дело глухое, таких немало. Преступник не оставил никаких следов, которые бы привели нас к нему. — Он вздохнул и грустно добавил: — Перед пенсией мне не помешало бы раскрутить этот случай. Но работы год от года прибавляется — преступники все больше наглеют.

У Мелера не было никакой охоты выслушивать банальности. Вегефельд не открыл ему ничего нового: он и сам хорошо знал, что многие преступления остаются нераскрытыми. Ассистент поспешно распрощался и поехал домой.

Его жена удивленно взглянула на часы:

— Ты уже дома?! О чудо!

— Как только раскроем это дело, буду приходить вечерами раньше. Обеща…

Жена закрыла ему ладошкой рот:

— Нечего обещать, если не можешь сдержать данное слово.

Она накрыла на стол, зажгла две свечи и достала бутылку вина. Мелер недоуменно посмотрел на жену.

— По случаю твоего раннего возвращения домой, — с улыбкой сказала жена.

Он погладил ее по волосам, затем наполнил бокалы, и они чокнулись.

Мелер испытывал блаженство. Впервые за много дней не надо было никуда спешить. Однако заботы не оставляли ассистента. Неожиданно он сказал:

— Грауман знает преступника и не арестовывает его.

Никогда раньше Мелер не говорил дома о своей работе. Жена терпеливо ждала продолжения. Она чувствовала, что что-то тяготит его, и знала о его тайном желании стать наконец комиссаром.

— Он покрывает грабителя, и это разрушит всю его карьеру и жизнь, — сообщил Мелер. — Разумеется, если я в этом ему помогу. Еще пара дней — и все будет кончено.

Он поднял бокал, рассмеялся и чокнулся. Звякнуло стекло, бокал в его руке раскололся, и вино залило ковер. Мелер смущенно посмотрел на образовавшуюся лужицу.

— Ерунда, — утешила его жена. — Я принесу другой бокал.

Однако доброе настроение пропало. Когда он вновь чокнулся с женой, прежнего подъема у него уже не было, как не было и прежней уверенности, что ему удастся арестовать Голлера и повергнуть Граумана. Если бы он имел дело с обычными преступниками! Но Голлер и Грауман были полицейские, их так просто не возьмешь…

Мелер спал тяжелым, беспокойным сном. Он встал рано и сразу отправился в аэропорт, чтобы понаблюдать за Грауманом. Служебное удостоверение открыло ему все двери. Он отыскал в отделении таможни комнату, из которой хорошо просматривались зал ожидания и взлетное поле. О прибытии самолета рейсом из Женевы еще не объявляли. Грауман тоже пока не появился. Мелер очень надеялся, что комиссар перехватит Голлера в зале ожидания, а не воспользуется для этого таможней. Иначе все пропало.

Мелер шел ва-банк и понимал, чем для него закончится эта игра в случае проигрыша. Он решительно отбросил все сомнения, мучившие его накануне. Мысль о том, как в последние дни Грауман обращался с ним и как он, рядовой ассистент, решился на расследование против своего шефа, заставляла сердце Мелера биться сильнее. Однако отступать было некуда, он все же распутает это дело и выяснит причины, по которым Грауман не арестовывает банковского налетчика Голлера.

Его размышления прервало появление комиссара. Он приехал заблаговременно, вероятно опасаясь, что самолет прибудет раньше срока. Мелера скрывал огромный рекламный плакат, висевший на стеклянной стенке. Он проделал в нем дырку и мог спокойно обозревать весь зал ожидания, сам оставаясь незамеченным. Грауман явно нервничал, часто поглядывал на часы и время от времени подходил к информационному табло. Наконец он зашел в коридор, из которого была видна часть взлетного поля.

По трансляции объявили о прибытии рейса из Женевы. Грауман замер. Мелер знал, что теперь комиссар никуда не денется, а потому переключил все свое внимание на прибывающих пассажиров.

Самолет вынырнул из облаков, резко снизился и, пробежав по взлетно-посадочной полосе, подрулил к зданию аэровокзала. Мелер терпеливо наблюдал, как к самолету подъехал трап и в фюзеляже открылась дверь. В толпе пассажиров он сразу заметил Голлера.

Грауман потихоньку отступил к газетному киоску и принялся разглядывать витрину.

Минут через десять показался Голлер. Быстрыми шагами он пересек зал ожидания и вышел на привокзальную площадь. Грауман последовал за ним. Мелер тоже оставил свой наблюдательный пункт и, прячась за спинами пассажиров, поспешил за своим шефом.

Голлер подозвал такси. Когда он открыл дверцу, Грауман вышел из-за колонны и, втолкнув вахмистра в машину, уселся рядом. Голлер попытался выскочить через другую дверь, но комиссар его удержал.

— Не спеши, — сказал он. — Лучше подвинься. Здесь хватит места на двоих. — И, не обращая внимания на протесты Голлера, захлопнул дверцу и приказал шоферу: — Поехали!

— Я все же выйду, — не успокаивался Голлер.

— Это ты брось, — пробурчал Грауман. — Мне надо с тобой поговорить.

Голлер назвал шоферу свой адрес. До конца пути пассажиры молчали, обдумывая предстоящий разговор.

Дома у Голлера никого не было. В гостиной царил беспорядок. Вахмистр резко отодвинул на край стола кучу белья, бросил на нее свой плащ и сел на стул. Грауман остался стоять. Некоторое время они безмолвно смотрели друг на друга. Первым заговорил Грауман:

— Ты проиграл, Голлер!

Голлер лениво забросил ногу на ногу.

— Ты говоришь загадками.

— Мелер хочет схватить тебя как банковского грабителя, — процедил Грауман. Лицо Голлера стало мертвенно-бледным, он весь напрягся и остекленевшими глазами уставился на Граумана, который невозмутимо продолжил: — Против тебя столько улик, что я мог бы тебя сейчас же арестовать.

Голлер судорожно улыбнулся.

— Кто же этому поверит, — фыркнул Голлер. — Полицейский — налетчик на банк!

Грауман выждал, пока Голлер успокоится.

— Поверят, — отрубил он. — Против тебя свидетельствуют отпечатки пальцев.

— У меня есть алиби, — возразил Голлер. — Ты же знаешь, что во время налета на банк я находился в полицейском резерве в районе демонстрации.

— После того, Голлер, — спокойно уточнил Грауман. — После того! Ты был возле банка в двенадцать сорок пять, дабы удостовериться, что все спокойно. Вскоре после этого ты подъехал на украденном «фольксвагене», который оставил на соседней улице, к банку. На это ушло не более десяти минут. Все это время ты не спускал с банка глаз. Машина была припаркована так, что ты мог, сидя за рулем, выждать, пока не выйдут все клиенты. Налет длился две-три минуты. Минут пятнадцать заняло бегство на машине. Я поинтересовался, когда тебе было приказано явиться на сборный пункт. В тринадцать тридцать. Таким образом, на ограбление банка ты мог затратить три четверти часа. Разгон манифестантов начался в точно назначенное время. Демонстрация нежданно-негаданно обеспечила тебе желанное алиби, и твои потуги отличиться в этой акции были не чем иным, как попыткой закрепить это алиби.

Голлер молчал. Он был вынужден признаться себе, что Грауман хорошо поработал. Его рассуждения было трудно опровергнуть. И все же он предпринял последнюю попытку доказать ошибочность умозаключений комиссара.

— А покушение на мое убийство?

— Ты его инсценировал, дабы ввести нас в заблуждение. — Грауман рассмеялся. — Признаюсь, что этим псевдопокушением тебе действительно удалось на какое-то время заморочить мне голову, но отпечатки пальцев…

— Ты действительно думаешь, — насмешливо прервал его вахмистр, — что я стал бы работать без перчаток?

— Отпечатки пальцев на моей вилле ты оставил перед ее взломом, — заметил Грауман. — Следовательно, мне оставалось только сравнить их с отпечатками, обнаруженными на карабине и входной двери банка. — Комиссар взял стул и уселся напротив Голлера. — Будут еще вопросы?

Вахмистр промолчал. В голове у него быстро проносились мрачные мысли. Он лихорадочно искал в сплетенной комиссаром сети лазейку, через которую смог бы выскользнуть. Он отказывался верить тому, что Грауману удалось так много разузнать. Однако, взглянув в жесткое лицо комиссара, понял, что запираться бессмысленно.

— У меня есть для тебя кое-что, — протянул он, и загадочная улыбка появилась на его лице.

— Кое-что? — переспросил Грауман. — Я знал, что ты преступник, еще с момента нашей неожиданной встречи. Когда мне стало известно, что незадолго до налета ты побывал возле банка, у меня уже не было никаких сомнений в этом, — солгал Грауман и криво усмехнулся. — Для меня это была игра. В кошки-мышки. Кошка сыта, потому и позволяет мышке еще немного пожить, дает крошечную надежду удрать. Пока кошке не надоест. И вот это время настало! — грозно продолжил он. — У меня пропало всякое желание играть с тобой, Голлер! Уже одних отпечатков пальцев на входной двери достаточно, чтобы осудить тебя.

— В протоколах дела значится, что преступник совершил налет в перчатках, и в то же время якобы найдены отпечатки его пальцев, — все-таки не сдался Голлер, пытаясь убедить Граумана в ошибочности его рассуждений. — Ты не находишь это странным?

Неожиданно Голлер умолк. Он вдруг представил, как стоит у входа в банк, смотрит через стекла. Женщина с ребенком на руках, ужас, охвативший ее, когда дверь выскользнула из его рук. Вахмистр почувствовал, что его ноги становятся ватными. Он провел ладонью по лбу, она была влажной от пота.

— Вежливость подвела тебя, Голлер, — сказал Грауман, словно отгадав его мысли. — Ты открываешь дверь, отпечатки твоих пальцев остаются на стекле. Десять минут спустя ты грабишь банк. А до этого, во время обхода, готовишь себе запасной путь к отступлению — заклиниваешь решетку черного хода. Молоток же подбрасываешь в умывальник через окно. Как видишь, я все знаю, и твоей, карьере — конец.

Голлер горько ухмыльнулся:

— Карьера! Вахмистр сто тридцать второго участка, стерегущий денежки богатеев.

Он злобно взглянул на Граумана, который вальяжно развалился на стуле и, широко расставив ноги, поглаживал рукой колено. Комиссар походил на крупного хищника, терпеливо выжидавшего момент, когда можно будет наброситься на жертву и загрызть ее. Он уже давно шел по трупам, достиг всего, что только можно. Он занял высокое положение в обществе, как и все те, кто ловко скрыл свое прошлое и сросся с новой системой. Никто и ни в чем не обвинит его. Грауман продолжит свой путь наверх, а он, вахмистр, всего лишь одна из ступенек на этом пути. Комиссар крепко держится в седле.

Голлер почувствовал страстное желание выбить его из этого седла. Ему самому уже нечего терять. Как только Грауман предъявит ему ордер на арест, все кончено. Но и Грауману несдобровать. Он, вахмистр, не будет держать рот на замке, даст такие показания, от которых комиссару Грауману не поздоровится.

— Почему ты не арестовываешь меня? — полюбопытствовал он.

— Всему свое время. Может быть, прежде я хотел бы кое о чем с тобой поговорить. Не каждый день удается видеть банковского грабителя в полицейской форме.

— Бывают типы и похуже, — спокойно возразил Голлер. — И тоже в полицейской форме.

— Давай не будем препираться, — отрезал Грауман. — К тому же не тебе судить о том, чего ты не знаешь.

— Ошибаешься, я знаю одного человека… — Голлер запнулся. — Моя поездка в Швейцарию была не напрасной.

— Тебе не удастся взять меня на пушку, — бросил Грауман, с трудом сдерживая любопытство.

— У меня есть магнитофонные записи!

Грауман ухмыльнулся:

— Знаю. Но они не содержат ничего такого, что бы могло меня серьезно скомпрометировать.

— И все же благодаря им ясно как день, почему два почтенных бюргера предприняли в апреле тысяча девятьсот пятьдесят первого года поездку в Швейцарию.

— Разве запрещено друзьям путешествовать вместе?

— Ну-ну! — пробормотал Голлер с застывшим лицом. — В протоколах женевской полиции зафиксировано, что некий Грауман будто бы только из газет узнал, что его бывший фронтовой камрад Бонгард утонул в Женевском озере.

Грауман подозрительно проследил за Голлером, который прошел в угол комнаты, где на тумбочке стоял магнитофон.

— С помощью записи твоего разговора с Бонгардом легко проследить маршрут вашего путешествия, — пояснил он и иронически заметил: — Удивляюсь твоей способности уговаривать людей, Грауман. Непросто было убедить Бонгарда еще раз проехать маршрутом, которым вы пользовались в войну, когда укрывали драгоценности того французского ювелира. Для тебя на карту было поставлено многое. Половину награбленного Бонгард держал в своем банковском сейфе, а ты с дьявольской хитростью сумел убедить своего сверхосторожного приятеля обеспечить тебе доступ к этому сейфу…

Грауман подскочил к Голлеру.

Вахмистр сделал шаг в сторону, стремительно выхватил из-под полы пистолет и гаркнул:

— Ни с места!

Грауман повиновался и даже состроил некое подобие улыбки.

— Таким ты мне правишься больше, — хмыкнул Голлер. — Как видишь, все козыри на руках у вахмистра Голлера. Он разыграет их, будь уверен, один за другим.

— Подозрения и догадки, — лениво обронил Грауман, успевший к тому времени прийти в себя. — Убери пушку. Ты слишком взволнован.

Голлер и ухом не повел. Его пистолет по-прежнему был направлен в живот комиссара. Ситуация настолько быстро изменилась, что Грауман подумал, не во сне ли все это происходит. Он недооценил Голлера. Этот человек действительно был способен на все.

Голлер уловил нерешительность Граумана и рассказал о своем визите в кантональную полицию, где, вопреки просьбе Граумана, ему все же дали возможность ознакомиться с делом. Рассказал он и о пансионе, в котором Грауман и Бонгард переночевали в 1951 году. Его последним козырем был рыбак, которого он отыскал на берегу Женевского озера.

— Его зовут Мозер, коронный свидетель, — заверил Голлер. — И хотя он довольно стар и дряхл, крепко попивает, но в моменты просветления… — Он не стал распространяться, что ему поведал Мозер в минуту просветления.

Грауман волновался все сильнее. Теперь-то он непременно должен узнать, насколько далеко продвинулся вахмистр в своих поисках.

— У тебя нет доказательств, — просопел комиссар, — на твои угрозы я плевал.

Голлер, не говоря ни слова, нагнулся и достал из кейса магнитофонную кассету. Медленно, не спуская с Граумана глаз и держа в правой руке пистолет, он левой вставил кассету в магнитофон.

В комнате раздался сиплый голос рыбака Мозера. Грауман побледнел.

Голлер остановил магнитофон.

— Хватит? — насмешливо спросил он. — Теперь я знаю о каждом твоем шаге в Женеве в пятьдесят первом. Тебе повезло, что судебная коллегия ландсгерихта рассматривала только парижское дело времен войны, а не тот странный несчастный случай на Женевском озере. Но если сейчас я дам показания, я и Мозер… — Он осторожно положил кассету обратно в кейс. — Она окажет мне неоценимую помощь. Благодаря ей вызовут для показаний Мозера. А ему-то все известно.

Грауман внимательно следил за каждым движением Голлера.

— Если я правильно понял, — процедил он, — тебе нужен шанс. — Грауман говорил спокойно, тщательно взвешивая слова. — Я дам его тебе. — Он выпрямил спину, подобрал живот и напустил на себя великодушный вид. — Сегодня же ты напишешь рапорт об увольнении и в самое ближайшее время с женой и ребенком скроешься за границей.

Он подождал, пока вахмистр обмозговывал его предложение, а затем решительно сказал:

— На этом мы с тобой квиты!.. Знаешь, несмотря ни на какие свидетельства, я сумел бы отвести все твои обвинения. — Грауман заложил руки за спину и прошелся по комнате. — Мне придется основательно поработать, чтобы вытащить тебя из этой ямы, — продолжал он. — Я думаю, что в интересах нашей полиции можно было бы закрыть глаза на твои делишки. — Голлер ничего не ответил. Грауман немного подождал и добавил: — Уверен, что президент полиции одобрил бы мое поведение. Кроме нас с гобой, никто не знает закулисную сторону этой истории. Итак, уговор будет только между нами двоими. Я направлю Мелера по ложному следу и заведу расследование в тупик. — Грауман подошел к Голлеру и, поколебавшись, протянул ему руку. — Спишем дело в архив и забудем о нем.

Голлер не пошевелился, его пистолет по-прежнему смотрел в живот комиссара.

— Это единственное, что я могу для тебя сделать, Карл, — буркнул Грауман.

— Для меня? — скривив губы, протянул Голлер.

— Разумеется. Для кого же еще? — Грауман помолчал и затем продолжил: — Мое последнее слово, Голлер. Я делаю это для тебя и не в последнюю очередь ради чести мундира нашей полиции. У тебя мало времени на размышления. Я ни на грош не верю своему ассистенту. Если Мелер разоблачил тебя, то раздумывать некогда.

— Так легко ты от меня не отделаешься, — ухмыльнулся Голлер. — Это у тебя теперь нет времени на раздумье! Если бы ты сделал мне это предложение перед моей поездкой в Швейцарию, то нам еще было бы о чем поговорить. А сейчас? — Голлер вышел из угла и вплотную приблизился к Грауману. — Я мог бы шантажировать тебя на полную катушку и потребовать долю твоих военных трофеев, но я не хочу. Ненавижу кровавые деньги.

Грауман потерял дар речи. Голлер, наоборот, оживился.

— Я открыл другой источник доходов, — весело болтал он. — И пока комиссар Грауман прикрывает меня…

— Ты спятил! — воскликнул Грауман.

— Все очень просто, начальничек. В конце концов, каждый должен каким-то образом восполнить недостающее. Тебе-то это хорошо известно!

— Ты ограбил банк и сберкассу. Думаешь, что и дальше все будет сходить тебе с рук?

— Ну, — протянул Голлер. — Не вечно, разумеется, но какое-то время — наверняка. Меня так просто не взять. В Вильмерсдорфе я работал в перчатках. — Он осклабился. — Чтобы снова не наследить. И следующий банк я возьму точно таким же образом.

— Ты определенно сошел с ума! — простонал Грауман.

— Не больше, чем ты. С такой уймой грехов и быть на службе в полиции…

Грауман пропустил этот выпад мимо ушей.

— Бесполезно, — сказал он. — Даже если я захочу тебя прикрыть, ничего не выйдет. Мелер сидит у нас на хвосте. Его уже не удержать. Он роет землю носом.

— Остановить его — твоя проблема, — обронил вахмистр. — Он схватит меня, а я потяну тебя.

Грауман молчал.

— Наше дело, конечно, здорово переполошит общественность, — с иронией продолжил Голлер. — Газеты сообщат о нас под крупными заголовками и будут рассуждать, кому и сколько врезать. — Вахмистр злорадно рассмеялся. — Если ты меня засыплешь, то я потеряю немного, а ты — все: деньги, карьеру, власть.

— Мое последнее слово, Голлер, — утомленно произнес Грауман. — Исчезни. Ты ходишь по лезвию ножа. Уже завтра Мелер потребует твоего ареста. И тогда все кончено!

— Мне нужна еще неделя, — набычился Голлер. — Один, но приличный улов.

— Я тебя предупредил, — бросил Грауман и подошел к двери. — Мое терпение иссякло. Я предложил тебе выход. От тебя зависит, воспользуешься ты им пли нет.

Голлер небрежно поиграл пистолетом.

— Возможно, я еще вернусь к твоему предложению.

Не прощаясь, Грауман покинул комнату.

Когда он вышел на улицу, то на какое-то мгновение ему показалось, что земля уходит у него из-под ног. Но он быстро совладал со своей слабостью. Как бы там ни было, Грауман должен был честно себе признаться, что визит к Голлеру вымотал его сильнее, чем он предполагал.

Скоро и Мелер доставит ему кучу хлопот. Он был уверен, что ассистент немало разузнал о его отношениях с Голлером. Мелер мог стать опасным, если захватит инициативу. Но, по-видимому, у него еще было перед ассистентом достаточное преимущество во времени. Нескольких дней хватило бы на то, чтобы уладить формальности с увольнением Голлера и его отъездом за границу. Правда, если Голлер не заартачится. А в этом Грауман не был убежден.

Мелер увидел, как Грауман вышел из дома Голлера. Лицо шефа выражало сильное волнение. За годы совместной работы Мелер достаточно хорошо изучил взбалмошный, капризный характер комиссара и научился по едва заметным изменениям в поведении и облике Граумана различать тончайшие оттенки его чувств. Он сожалел, что ему не удалось подслушать хотя бы обрывок разговора, состоявшегося в домике Голлера. Только по внешнему виду шефа Мелер смог заключить, что арест вахмистра, очевидно, откладывается.

Он лихорадочно размышлял: за кем продолжить наблюдение — за Грауманом или Голлером? Решение пришло само собой. Вахмистр выскочил из дома, подбежал к калитке и, убедившись, что Грауман направляется к автобусной остановке, скрылся в сарае.

Через несколько минут он вернулся в дом, но вскоре снова вышел на улицу. Голлер был уже в форме. Видимо, сегодня ему предстояло дежурство.

Когда за вахмистром закрылись двери автобуса, Мелер решился покинуть свое укрытие. Одним прыжком перемахнул через забор и, миновав палисадник, подбежал к сараю. Он торопился, поскольку не знал, когда вернется с работы жена Голлера. Дверь сарая была заперта на висячий замок, но Мелер заметил приоткрытый ставень. Рядом с сараем росла береза. Он вскарабкался по стволу до окна, отворил его и, осмотревшись, нырнул внутрь.

Когда глаза привыкли к полумраку, Мелер обвел взглядом кучи всякого хлама, поленницу дров, верстак, полки, но ничего примечательного не обнаружил. На брикетах угля лежал толстый слой пыли. В углу висела огромная паутина. Что делал здесь недавно Голлер? Ни поленница, ни штабель угля не тронуты. Он тщательно обследовал груду деревянной рухляди и заметил на верхней доске свежие следы пальцев. Мелер сдвинул ее в сторону и увидел серый портфель. Единственным его содержимым были темные очки и пара серых перчаток. Итак, ассистент нашел то, что искал. Он аккуратно поставил портфель на место, закрыл его доской и, вернувшись к своей машине, поехал в управление, чтобы встретиться с Грауманом. Но тот, по словам секретарши, отправился в Груневальд или на Ванзее, чтобы денек отдохнуть там от дел.

В тот же вечер Мелер уселся в засаду у виллы Граумана. Он увидел свет в кабинете шефа и понял, что комиссар никуда не уезжал. Но за все это время ничего существенного не произошло. Далеко за полночь Мелер, утомленный и разбитый, возвратился к себе домой.

Глава 18

Через день западноберлинцев всколыхнуло сообщение о новом ограблении банка. Вечерние газеты подали эту новость под крупными заголовками на первых полосах. Добыча неизвестного преступника составляла 50 тысяч марок. Журналисты сопоставили этот налет с еще не раскрытыми ограблениями на Грюне Эк и в Вильмерсдорфе. Грабитель снова был в зеленом плаще, темных очках и серых перчатках, угрожал кассиру пистолетом. Время — 11.45.

В 11.50 наряд дорожной полиции, дежуривший на Кайзерштрассе в нескольких сотнях метров от места происшествия, заснял фоторадаром мчавшийся на бешеной скорости «фольксваген». Через час после налета под лестницей в холле соседнего с ограбленным банком дома был обнаружен зеленый плащ преступника.

Таковы были факты. Получив оперативную информацию, Мелер сразу отправился на место событий, чтобы выяснить подробности. Граумана он еще не видел.

Комиссар явился в управление около часа дня и пришел в бешенство, узнав об очередном своевольстве Мелера. Однако отзывать ассистента назад было уже поздно. Грауману принесли снимок, сделанный нарядом дорожной полиции. Лица водителя не было видно, однако на полицейской форме, в которую он был одет, четко просматривался погон вахмистра. Грауман не сомневался, что преступника звали Голлер. Непонятным комиссару пока было одно: каким образом Голлер успел так быстро переодеться после ограбления банка? Грауман сунул фотографию в прозрачную папку и вызвал машину, чтобы съездить к комиссару Шнитке, который вел это дело, и встретиться с ним прежде, чем у него появится Мелер. Но когда он выезжал из ворот, то краем глаза успел заметить ассистента, входящего в управление. Грауман велел шоферу вернуться.

Мелер, не обнаружив секретаршу на месте, постучал в кабинет комиссара, чтобы доложить о себе. Но, не застав там никого, решил по давней своей привычке порыться в чужих бумагах. Он увидел на письменном столе фотографию и возликовал. Неожиданно из коридора донесся голос Граумана, и, едва ассистент успел выскочить в приемную и сделать вид, будто стучится в дверь кабинета, на пороге показался комиссар.

Мелер тут же сообщил, что в восемнадцать часов договорился о встрече с комиссаром Шнитке.

— Я намекнул ему, — доложил он, — что, видимо, будет лучше, если этим делом займемся мы.

— Что еще? — спросил Грауман.

— В нескольких сотнях метров от места преступления наряд дорожной полиции снял фоторадаром мчавшийся на бешеной скорости «фольксваген».

— И где же снимок? — с жадным любопытством спросил Грауман.

— Он уже должен быть где-то здесь.

— Не видел, где именно?

Мелер изобразил на лице удивление:

— Такую фотографию вряд ли кто оставит на виду.

Грауман не дал себя спровоцировать.

— И у меня ее нет, — спокойно заметил он.

— На фотографии запечатлен какой-то вахмистр, — пояснил Мелер и выжидающе взглянул на Граумана. Однако тот ничего не ответил. Тогда ассистент рассказал, где был найден плащ преступника, и заключил, что после налета грабитель, по-видимому, забежал в соседний дом, чтобы сбросить с себя приметную одежду. Затем прошел через двор на параллельную улицу.

— Это твоя версия или комиссара Шнитке? — спросил Грауман, внимательно слушавший доклад ассистента. Эта догадка казалась ему довольно правдоподобной.

— Моя, — с гордостью признался Мелер. — Допустим, что все три последних ограбления были совершены одним и тем же преступником…

— …Тогда налетчик — вахмистр, — добродушным тоном закончил за него Грауман.

От удивления ассистент онемел.

— Можешь идти, — отрывисто бросил комиссар. И поскольку ассистент не спешил выполнить приказ, заорал: — Вон! И без вызова не показывайся мне на глаза! — Грауман хлопнул ладонью по столу, отчего лежавшие сверху бумажки разлетелись по сторонам. — Если я услышу еще хоть одно слово об этом вахмистре, ты сразу вылетишь отсюда.

Мелер уставился на стопку бумаг, в которой после удара Граумана по столу открылся краешек фотографии. Комиссар проследил за взглядом Мелера и поспешно прикрыл снимок папкой. Ассистент молча покинул кабинет.

Грауман устало опустился в рабочее кресло, снял трубку и набрал номер телефона 132-го участка. Дежурный сообщил, что вахмистр Голлер уже ушел домой, завтра у него утреннее дежурство, а сегодня он лишь ненадолго заглянул в участок. Грауман поблагодарил за информацию и повесил трубку. Секретарша принесла ему циркуляр, в котором предписывалось всем вахмистрам, проезжавшим недавно по городу в «фольксвагенах» с превышением скорости, немедленно явиться с докладом к начальству.

Грауман вызвал служебную машину и поехал к коттеджу Голлера. Он прошелся по велосипедной дорожке и обстоятельно изучил окрестности. Затем пересек проезжую часть и на автобусной остановке ознакомился с расписанием движения. Покончив с этим, комиссар сел в машину и приказал:

— В главное управление!

Там у него состоялся конфиденциальный разговор. Он доложил шефу, что давно разыскиваемый банковский грабитель не кто иной, как Карл Голлер, вахмистр 132-го полицейского участка. В интересах полиции провести операцию втайне, пока об этом не пронюхали газетчики. Выводы, которые сделают журналисты, связав снимок вахмистра в краденом «фольксвагене» с налетами на банки, — очевидны, поэтому обстоятельства требуют быстрых и решительных действий. К тому же общественность уже проявляет беспокойство, что преступник до сих пор разгуливает на свободе и не наказан.

Речь Граумана была несколько сбивчивой, но убедительной. Он понимал, что сейчас необходимо любой ценой добиться от начальства разрешения на немедленный арест Голлера. И проведение этой операции следует поручить только ему, комиссару Грауману. Он несколько раз подчеркивал это в ходе беседы, и, когда его начальник, прежде чем подписать ордер на арест, глубоко задумался, Грауман начал опасаться худшего.

— При задержании вахмистра Голлера я ни на шаг не отступлю от закона, — заверил он, когда их разговор возобновился. — И арестую его без всякого шума. Само собой разумеется, с соблюдением строжайшей тайны. — Он вглядывался в окаменелое лицо шефа, и крупные капли пота проступали на лбу комиссара.

Наконец было вынесено решение, которого он давно ждал.

— Если вам это удастся, — донеслось до комиссаpa, — то, я думаю, господин президент не будет возражать против вашего назначения старшим комиссаром. — От этих слов у Граумана слегка закружилась голова.

В глубоком волнении он громко щелкнул каблуками и, вытянувшись по стойке «смирно», заверил, что господин полицай-президент может надеяться на него, как на самого себя. Выйдя из кабинета начальника, Грауман почувствовал глубокое удовлетворение. Жребий брошен!

Глава 19

Сразу после аудиенции в главном управлении Грауман приказал всем своим помощникам собраться у него в кабинете рано утром.

Густой туман опустился на крыши домов. Комиссар еще не прибыл, и его сотрудники, в нетерпении расхаживая по приемной, поругивали шефа за непунктуальность. С опозданием на десять минут в комнату ворвался комиссар.

— Доброе утро, господа! — с порога воскликнул он. — Прошу извинения, но мне пришлось спозаранку произвести рекогносцировку местности, еще раз осмотреть место проведения операции, чтобы у нас ничего не сорвалось.

После этих слов наступила томительная тишина. Полицейские полукольцом окружили Граумана, который продолжил:

— Я пригласил вас к себе в этот ранний час, не объявив заранее о причине нашей встречи. На вчерашнем совещании в главном управлении было решено поручить нам секретную миссию. Дело в том, что среди многих тысяч честных и преданных долгу полицейских завелась паршивая овца. В результате расследования мною установлено, что вахмистр Голлер из сто тридцать второго участка и разыскиваемый налетчик на банки и сберкассу — одно и то же лицо. Наша задача теперь заключается в том, чтобы арестовать Голлера, и сделать это в строжайшей тайне.

Мелер почувствовал глубокое разочарование. Такого поворота событий он не ожидал и теперь проклинал свою медлительность. Сведений об отпечатках пальцев, приятельских отношениях комиссара с преступником и затягивании им расследования вполне хватило бы на хорошенький скандал.

Но еще не все потеряно! Стоит только Мелеру дать парочку интервью репортерам о связи между тайным арестом вахмистра и налетами на банки, поднимется такая шумиха, что Грауман наверняка вылетит со службы.

— Сверим часы! — сказал комиссар. — Дежурство Голлера начинается в семь. В пять мы блокируем территорию вокруг его дома. Он ездит на работу автобусом. Балмейстер перекроет улицу с запада. Как только вахмистр покинет дом, Шнель и Лауфер двинутся ему навстречу от автобусной остановки и схватят его. Я буду находиться на велосипедной дорожке, за кустами, и обеспечу огневое прикрытие.

— Позвольте, господин комиссар, вместе с вами обеспечивать прикрытие, — попросил Мелер, опасаясь, что Грауман поручит ему какую-нибудь пустяковую задачу.

Комиссар удивленно вскинул брови.

— Сомневаешься в моей меткости?

— Утром плохая видимость, — пояснил Мелер. — У Голлера при себе табельное оружие. И опять же вдвоем вернее.

Под пристальным взглядом комиссара Мелер смущенно потупился. Граумана, разумеется, устраивало держать ассистента под контролем.

— Ну хорошо! — согласился он. — Мелер пойдет со мной. Всем соблюдать особую осторожность: Голлер чрезвычайно опасен. Если он заметит что-то неладное, тут же пустит в ход оружие. Отъезжаем через четверть часа.

Шнель и Лауфер укрылись в кустах неподалеку от автобусной остановки. Туман слегка рассеялся, холодные капли оседали иа одежде, было зябко и промозгло. Редкие прохожие спешили по своим делам.

Грауман и Мелер наблюдали за домом из-за ограды. Комиссар засунул руки в карманы, правой крепко сжал ручку пистолета. Он стоял неподвижно, в то время как Мелер, не в силах подавить нервозность, нетерпеливо переминался с ноги на ногу.

— Может быть, он сегодня не пойдет на службу? — прошептал Мелер.

— Успокойся. Если в это время в его комнате горит свет, значит, он собирается на дежурство, — тихо проговорил Грауман и отвел ветку в сторону.

Ассистент взглянул на часы.

— Думаешь, от этого время пойдет быстрее? — хмыкнул комиссар. Его лицо казалось усталым, под глазами лежали тени. Тускло горели уличные фонари. Забрезжил рассвет.

Мелер подивился выдержке Граумана. «У него, видно, железные нервы, — подумал ассистент. — Спокойно решиться на арест главного свидетеля своих преступлений, зная, что с этим будет потеряно все, чего удалось достичь в жизни!» Мелер не представлял, как бы он сам поступил в такой ситуации.

— Идет! — шепнул Грауман. — Все в порядке.

— Интересно, заметили его Шнель и Лауфер? — забеспокоился ассистент.

Комиссар промолчал. Он впился глазами в Голлера, направлявшегося к автобусной остановке. Грауман и Мелер неслышно последовали за ним. Комиссар выхватил пистолет и направил его на вахмистра.

«Он пристрелит его!» — с ужасом пронеслось в голове Мелера.

Грауман обернулся и перехватил взгляд ассистента, направленный на его пистолет.

Радостная ухмылка заиграла на его губах, когда он заметил страх на побледневшем лице Мелера.

— Он получит свое, как и положено банковскому грабителю, — тихо процедил Грауман. — Мы не потерпим преступников в своих рядах.

Под его ногой треснул сучок. Они замерли на месте. Голлер ничего не заметил. Впереди показались Шмель и Лауфер.

Голлер насторожился, перешел на другую сторону, удаляясь от Граумана. Комиссар забеспокоился и покинул укрытие.

Полицейские агенты были уже метрах в двадцати от вахмистра. Голлер ускорил шаг, подозрительно поглядывая на них. Он опять стал приближаться к Грауману. Восемь-девять метров отделяли их друг от друга.

— Стой! Руки вверх! — крикнул Лауфер.

Вахмистр вздрогнул, попытался скрыться в кустах.

В три-четыре прыжка Грауман настиг Голлера. Тот изумленно вытаращился на него. На какое-то мгновение их глаза встретились, и Голлер понял, что попал в западню.

Но прежде чем он успел выхватить пистолет, прозвучал выстрел, и Голлер рухнул на землю.

— Вовремя, — сказал Грауман подбежавшим агентам, — иначе он убил бы меня.

Мелер вытер со лба холодный пот и склонился над телом вахмистра.

— Мертв, — с ужасом произнес он и медленно выпрямился.

Полицейские агенты уставились на труп. Грауман сунул пистолет в карман и подал знак шоферам.

— Я сам обыщу дом Голлера, — бросил он. — Лауфер пойдет со мной. — Комиссар холодно взглянул на распростертое тело вахмистра и приказал: — Оттащите его в сторону. Мелер останется здесь, пока не увезут тело.

Полицейские агенты отнесли мертвого вахмистра в кусты и расселись по машинам.

Грауман поднял руку, давая сигнал к отправлению. В сонном безмолвии слышался лишь затихающий рокот моторов.

Карл Вебер

Тайна двух медальонов

Глава 1

Каролина Диксон пользовалась своей машиной редко. Когда она садилась за руль, воспоминания тут же начинали сочиться из потаенных уголков памяти и, обжигая, заползали под кожу. На лбу проступал пот, крупными каплями сбегал вниз и затуманивал стекла очков. Уши не воспринимали звуков окружающего мира. Словно закупоренные пробками. И в мозгу происходило нечто таинственное: включался какой-то неведомый механизм, воспроизводивший не уличные шумы, а хлесткие звуки выстрелов, треск ломающегося дерева, скрежет металла, звон разбитого стекла…

Это так и осталось в ней, хотя со времени той схватки не на жизнь, а на смерть минули годы. Но это были совсем не те годы, которые скучно и однообразно прожила, должно быть, вон та женщина с кошелками или контролерша в метро, минуту назад возвратившая миссис Диксон проездной билет. Каролина оценивала годы по-иному, не просто в цифрах от нуля до нынешних сорока. Ее жизнь испещрили борозды, глубокие и резкие зарубки, а прошлое стерлось напрочь, поглотилось, как промокашка поглощает чернильные пятна, не оставляя ничего, кроме блеклых размытых пятен.

Даже меньше.

Судьба распорядилась уничтожить последние следы прежнего бытия Каролины Диксон. Бытия, конец которому положили прицельные выстрелы и летящие осколки стекла.

Стройная элегантная женщина остановилась.

От стен веяло прохладой, капли воды падали на платформу. Ожидающие зябко поеживались. Долгожданное апрельское солнце соблазнило людей одеться в легкие плащи и костюмы. Люди больше доверяли собственным чувствам, нежели показаниям термометра. Лопались первые почки, тускло-зеленым цветом покрЫлись сады и парки, над городом расстилалось прозрачное ярко-синее небо.

Каролине Диксон не было холодно. Она не принимала признаки какого-либо явления за само явление. Ни при каких обстоятельствах. Одевалась так, как того требовала шкала Цельсия. Она не доверяла ничему внешнему, иллюзорному. Сомневалась в любых ощущениях, ненавидела эмоции. Она чуралась страстей и чувствительности. Всегда, а теперь особенно.

Миссис Диксон думала о завтрашнем дне, о своей поездке в Париж. Думала о том, что рассказала ей несколько часов назад Эрика Гроллер, врач-окулист из Далема — района Западного Берлина. После этого можно было бы все же осуществить свой давнишний замысел. Или отступиться. Но Каролина Диксон не отступилась. Нет. В особенности после того, как она подержала в руках этот медальон, медальон Эрики Гроллер, пять дней назад, когда гостила на далемской вилле, а доктор звонила по телефону в соседней комнате.

Открытие, которое она тогда сделала, побуждало к дальнейшим действиям. Толкало на дело, требовавшее от нее еще больших усилий, чем все прежние дела. Ее план был рискованным, она это знала. Опасности грозили ей не только извне. Главную из них она не могла отвести ни оружием, ни веским остроумным словом. Эта опасность таилась в ней самой.

Каролина думала о медальоне, о разговоре с Эрикой Гроллер, о завтрашнем дне. При этом сердце ее билось быстрее, стучало и трепетало, и что-то ныло и даже болело внутри. Но она доверяла своему разуму. Верила в его холодную ясность. Знала, что преодолеет слабодушие и мягкотелость.

Поезд мчался по темной трубе туннеля. Когда встречный состав со свистом проносился мимо окон, казалось, что скорость удваивается. Жесткая неподвижность на станциях походила на спазм электрического дыхания: Далемдорф, Аллея Подбельского, Брайтенбах-аллее… Северная линия вела к центру. На конечной станции Каролина Диксон перешла на другую линию.

Она любила метро. И больше всего — берлинскую подземку. Все здесь было четко. «Выход на вокзал сюда!», «Этот поезд идет в Рубелен!» Точно. Ясно. Надежно.

В нью-йоркском метро все было наоборот. Загадка для иностранца: куда приехал? Где находишься? Жалкие таблички, крохи информации. Только коренные жители ориентировались в этом лабиринте. Миссис Диксон, много лет прожившая в Нью-Йорке, о себе этого сказать не могла.

Она любила парижское метро — обшарпанные сиденья и запах пота; любила московские станции с их купеческой роскошью. Ей были хорошо знакомы дороги в Лондоне и Гамбурге, Токио и Рио. Она видела жизнь сверху и снизу, трассы гор и долин этого мира.

Ее мира. На самом верху и в самом низу. Промежуточные станции отсутствовали: они быстро проносились мимо. Когда звуки выстрелов хлестали вокруг и осколки разлетались по сторонам, это произошло в самом низу. Не в первый раз, но, по-видимому, в решающий. Тем круче после этого оказался взлет. Взлет до миссис Каролины Диксон, заместителя директора по науке в американской памятной библиотеке в Берлине.

В поезде Каролина чувствовала себя защищенной и уединенной одновременно. Она была одна, но не одинока. Движение поезда располагало к размышлению. Можно было строить планы и анализировать встречи.

В ее прежних визитах к доктору Эрике Гроллер не было ничего необычного. Они познакомились не так давно, но вскоре уже общались друг с другом каждые два-три дня.

Каролина Диксон прониклась симпатией к Эрике. Вначале это было простое любопытство: любопытство к женщине, которая называла себя Гроллер, а носила фамилию Лупинус. Но первоначальное любопытство переросло в нечто большее — Каролина увидела медальон.

Он и сегодня был на Эрике. Миссис Диксон отозвалась о нем как о произведении искусства; похвалила тончайшую филигранную работу по бокам, а в средней части, вокруг изображения Богоматери с младенцем, — ювелирно отточенный орнамент.

Каролине не составило труда перевести разговор на этот предмет.

— Чудесная работа! — восторженно воскликнула она. — Роскошно и вместе с тем так изящно! Разве у такого совершенства может быть пара?

Оказывается, была.

— Даже в нашей семье, — не без гордости сообщила Эрика Гроллер. — Мой муж подарил мне к свадьбе пару таких медальонов: подлинник и копию.

— Ради Бога, покажите мне, пожалуйста, и второй, — попросила американка и молитвенно сложила руки на груди. — Пожалуйста, ну, пожалуйста! Я страстно увлекаюсь такими украшениями.

Доктор улыбнулась и горестно развела руками:

— Мне жаль, миссис Диксон. Пару месяцев назад, когда мой сын уезжал в Париж — он там учится, — я отдала ему второй, так сказать в качестве талисмана.

— У вас взрослый сын, госпожа доктор?

Эрика Гроллер снова улыбнулась.

— Мой муж уже однажды был женат. Его сыну Фолькеру — девятнадцать, он на десять лет моложе меня.

— И ваш пасынок — студент?

— Он хочет стать юристом. К тому же у него способности к языкам, и мой муж послал Фолькера в Сорбонну. Но не говорите о нем — «пасынок»! Для меня он — Фолькер, и ко мне он тоже обращается по имени. Мы друзья.

— Какие прекрасные отношения! Он живет у вас?

— У моего мужа в Гамбурге. И носит его фамилию — Лупинус, в то время как я… Гроллер — моя девичья фамилия.

Это не было новостью для миссис Диксон. Но она сделала вид, будто слышит ее впервые. За этим маневром она скрыла свой страх, который пыталась подавить с тех самых пор, как только зашла речь о Фолькере.

Диксон умела перевоплощаться. Она представилась более игривой, чем была на самом деле. И радостно согласилась, когда доктор Гроллер предложила ей выпить па брудершафт. Эрика разлила в бокалы вино и сказала:

— Каролина, давайте обращаться друг к другу по именам. Эти фрау и миссис звучат так официально, так чопорно и создают дистанцию, которая отдаляет людей.

После этих слов американка поднялась и чокнулась с доктором Гроллер, дабы скрепить их дружбу.

И вот сейчас она сидит в поезде метро, ее глаза слегка прикрыты, на губах блуждает улыбка.

На станции «Галлишен Тор» Каролина Диксон вышла из метро. Она подождала у светофора, а затем толпа увлекла ее с собой к витринам универмага Герти.

При быстрой ходьбе американка начинала приволакивать левую ногу и непроизвольно поднимать вверх плечи, будто хотела защитить шею от холода. Походка становилась напряженной и угловатой. Она останавливалась или замедляла шаг, как теперь, когда подходила к американской памятной библиотеке, и ее некрасивая осанка уже не так бросалась в глаза.

Служебное помещение Каролины находилось на последнем этаже библиотеки. На двери висела табличка: «Заместитель директора по науке». «У всего есть свое название», — подумала она. Ее бюро состояло из обширной приемной и небольшого рабочего кабинета.

— Мышка, — воскликнула она, едва переступив порог, — три поручения. В темпе!

Фрейлейн Мауз, секретарша и ответственный исполнитель в одном лице, рывком придвинула к себе блокнот и схватила карандаш.

— Первое: заказать срочный разговор с Парижем.

Мистер Дэвис. Номер: Бальзак — ноль-ноль-восемь-один-ноль. Второе: забронировать для меня авиабилет в Париж. Я хотела бы улететь сегодня ночью или завтра рано утром. Третье: вызвать мне машину. По окончании разговора с Дэвисом я поеду домой.

Затем она прошла в кабинет. Подняла телефонную трубку, нажала на аппарате миниатюрную клавишу и, подождав сигнала, набрала четыре цифры. Ее голос звучал тихо.

— Говорит двадцать девятый. Шеф, я уезжаю в Париж… Да, на два-три дня… Конечно, самолетом… О’кей! — Она положила трубку на рычаг. — Есть что-нибудь новенькое, Мышка? — спросила она.

Ничего новенького не было. Новенького здесь практически никогда не бывало. Миссис Диксон это прекрасно знала и спрашивала больше по привычке. Она задумчиво посмотрела за окно. Огромная людская масса хаотично сновала внизу. Трамваи бойко стучали на стыках рельсов. Автомобили грудились у перекрестка. Продавцы газет выкрикивали что-то в толпу. Было видно, как они широко разевали рты и размахивали газетами. Полицейские энергично жестикулировали, как танцовщицы варьете.

Каролина Диксон стояла неподвижно. Ее мысли витали где-то далеко. Они не подчинялись приказам. Каролина закрыла глаза, но не ради того, чтобы лучше сосредоточиться. Это произошло непроизвольно, как реакция на внутренние процессы. Кто-то в этой ситуации стискивал зубы, а кто-то сжимал кулаки.

Когда фрейлейн Мауз на манерном французском выкрикнула в телефонную трубку: «Месье Дэвиса, пожалуйста!», американка опустилась в кресло и включилась в разговор:

— Хэлло, Ричард, старый ковбой!

— В чем дело? Кто говорит? — отозвался брюзгливый голос. — Это вы, Каролина?

— Да, я. Как вы меня узнали?

— По любезному обращению. Прекрасно, что вы снова вспомнили о своем старом Ричарде Дэвисе из еще более старого Техаса. Как поживаете, Каролина?

— Хорошо. Надеюсь, и вы так же.

— Пока не иссякло виски, все о’кей!

— А оно не иссякло?

— Иначе я бы уже не торчал здесь, в этом чертовом вертепе разврата. Мои пуританские устои сильно пошатнулись. Мне явно недостает святого угодника Грэма.

— Я появлюсь у вас завтра его посланником.

— Силы небесные!

— Спасибо! Серьезно, Ричард, я прилечу сегодня ночью. В крайнем случае рано утром.

— Рад этому, от души рад, Каролина, вам это хорошо известно. С компанией?

— Небольшое личное дело.

— Ну вот и отлично. Жду вас. Что я должен сделать?

— О, вы хорошо меня знаете. Безобидная справка: Фолькер Лупинус. Девятнадцать лет. Из Гамбурга. Уже несколько месяцев учится в Париже. Жилье, окружение, знакомства, привычки, распорядок дня, et cetera, et cetera[1], вы же знаете.

— И все это до завтрашнего утра?

— Разумеется; напрягитесь разок, старина!

— Каролина, я возвращаюсь на ранчо, к своим коровам.

— Пожалуйста, но вначале раздобудьте нужные мне сведения. А потом можете забрать меня с собой.

— Согласен! Осмелюсь только намекнуть: «Jeu de Paume»[2]. Как всегда. В этот раз там висят картины этого, ну, как его…

— Ричард, разговор стоит недешево. Мой шеф любит порядок. Расскажете мне обо всем завтра. И уладьте дело. Помните: где труд, там и счастье.

— Мой святой угодник Грэм всегда говорил: «Бог создал время, ничего не сказав о спешке».

— Как раз всевышний-то вечно пребывал в большой спешке, потому и не успел ничего о ней упомянуть. Представьте: в шесть дней сотворить мир. И это без телефона! И давайте на этом закончим. До завтра, Ричард.

Глава 2

Громадный город на Сене попал под колеса. Колеса состояли из ободов и резины. Они могли осилить более тысячи оборотов в минуту. Могли и меньше. От церкви Мадлен до Итальянского бульвара было десять минут ходьбы. Автомашине на это требовалось полчаса. Бенуа Конданссо, коренной корсиканец и поклонник Наполеона, краснощекий, широкоплечий, с плоским, как у боксера, носом, нещадно ругался, вжатый между рулем и спинкой кресла. Он не давал себе труда переключать передачи с первой на вторую. Машина двигалась рывками: он больше работал педалью газа, нежели рычагом переключения передач. Зачем попусту тратить силы? К тому же его правая рука была занята сигарой.

Без толстой сигары он не представлял себе жизни. Во сне он курить не мог, и это было довольно неприятно. Ему часто снилась огромная, как корабельная мачта, сигара. Жуткое наваждение. От этого он просыпался и сразу же начинал жадно курить.

Конданссо ехал в среднем ряду. Напротив Оперы ему удалось вырваться из плотного потока машин и свернуть на улицу Эльдер. Возле дома помер двенадцать нашлось место для парковки машины.

Бистро «Туризм» занимало два этажа. Внизу, в баре, посетителей обслуживал хозяин, месье Грегори, русский по происхождению, Конданссо был с ним хорошо знаком.

— Люсьен наверху? — спросил он и сунул бывшему россиянину в руку свою кепку.

— Давно ждет, месье. Он уже дважды справлялся о вас.

Лестница скрипела и трещала под слоновьей тяжестью Конданссо. Толстые руки корсиканца цепко обхватывали перила с обеих сторон. Колосс мерно преодолевал ступеньку за ступенькой. Когда он наконец оказался наверху, у Грегори отлегло от сердца.

Пыхтя и отдуваясь, Конданссо прошествовал по коридору. Дверь в обеденный зал была такой узкой, что ему пришлось протискиваться через нее боком. Потолочные балки из красного дерева, того же цвета стулья, лавки и столы создавали впечатление нарочитой простоты. На столах стояли разноцветные фаянсовые тарелки и стаканы в форме кубка, под потолком болтались связки чеснока и стручков перца. На стенах висели фонари и тыквы, рыбацкие сети и медные сковороды.

Контрастом всему этому служили испанские веера, оплетенные винные бутылки и плакаты со сценами корриды. Иберийский декор был создан стараниями мадам Грегори — чистокровной полногрудой испанки с иссиня-черными волосами и огромными кольцами в ушах. Она обрушила на своего гостя поток слов и изобразила даже нечто похожее на реверанс.

— Вас ждут, месье, — прошептала она.

В конце зала поднялся костлявый человек в помятом костюме, сидевшем на нем мешком. Его тощее лисье лицо скривилось в угодливой гримасе, и он низко кланялся, пока Конданссо не подошел.

Корсиканец грузно опустился на лавку. Когда пышная грудь мадам Грегори оказалась в поле его зрения, он заказал кофе со сливовым ликером.

— Ну, Люсьен, твоя Иветта вернулась домой? Вы помирились?

— Благодарю, месье. Арест пошел ей на пользу. Она мила и добра со мной, как в прежние времена.

— Прекрасно. Ну и на что она живет?

— Ах, месье. То там, то сям…

— Понимаю. А ты?

— Так же. То там, то сям…

— А то, что ты мне подсунул, из того или из сего?

Лисье лицо мужчины еще больше вытянулось. Он вперился в Конданссо индюшачьим взглядом. Кадык подпрыгивал, словно теннисный мячик.

— Месье, — выдавил он из себя, — если бы такое подворачивалось мне чаще, я бы сейчас сидел не здесь, а пригласил вас в «Ритц».

— О нет! Ты думаешь, тебе так много отломится?

— Вы всегда были щедры ко мне, месье.

— Когда это стоило того, Люсьен. На этот раз ты остался в дураках. Твой козырь не побил последней карты партнера.

— Вам не нужна… информация?

— Не нужна!

Грациозная официантка принесла напитки, Конданссо проводил ее сальным взглядом и хрюкнул. Он сунул в рот новую сигару, раскурил, и она задымила, как фабричная труба. Затем отхлебнул кофе, а ликер оставил напоследок. «Лисье лицо» жадно втягивал носом ароматы. Его руки суетливо сновали над столом. Собеседники исподволь следили друг за другом. Они отворачивались в сторону, когда их взгляды встречались.

— Неужели эта информация не имеет для вас никакой ценности, месье? — нудил Люсьен.

— Никакой! На, забери обратно свои каракули. — Конданссо вынул из кармана пиджака сложенный пополам клочок бумаги и бросил его тощему. Затем одним махом опрокинул в рот рюмку ликера и облизал губы. Откинулся назад и закрыл глаза. Его голова застыла под рапирой тореадора.

Казалось, Конданссо дремлет. Но он вдруг рывком придвинулся к тощему. Схватил его за рукав и прошипел:

— Где вторая часть?

— Какая вторая часть? — запинаясь, переспросил «лисье лицо».

— Мой дорогой Люсьен, у тебя на счету немало всяких грешков, о которых еще не знают в префектуре полиции. Но сколько веревочка ни вьется… ты меня понимаешь?

— Да, месье! Ради Бога! Клянусь небом, мне ничего не известно о второй части.

— Оставь небо в покое! Для тебя там все равно нет места. Кому ты сбыл вторую часть?

— Месье Конданссо, да отсохнет у меня рука, если я хоть что-нибудь знаю о второй части. Я невинен, как…

— …Как твоя Иветта. Знаю я вас. Надеюсь, и ты знаешь меня. Стоит мне захотеть, и завтра ты увидишь небо в крупную клетку.

Лицо тощего стало бледнее скатерти. Он поднялся, простер правую руку над столом, как бы желая убедить собеседника, что она не отсохла. Мешковатый костюм трясся на нем, как тряпье на огородном пугале в весеннюю непогоду.

— Месье Конданссо, — взмолился он и прижал руки к груди. Затем сунул молитвенно сложенные ладони под нос толстяку, но тот в ярости оттолкнул их. — Месье Конданссо, поверьте мне! Я человек честный и вас не обманываю, вы же мой благодетель! Зачем мне это делать? — Он снова рухнул на стул и закрыл лицо руками.

Корсиканец не обращал внимания на косые взгляды людей в их сторону. Он лениво стряхнул пепел с сигары и пригубил кофе.

— Не хнычь! Кто твой посредник?

— Гюстав.

— Тот самый, с улицы Вивьен?

— Да, месье.

Конданссо тихо присвистнул. Он знал этого человека. Гюстав Лекюр, владелец лавки подержанных вещей и заимодавец, был продувной бестией. Люсьен — большой плут, но и ему было далеко до Гюстава. Владелец лавки, как никто другой, имел огромные возможности проворачивать темные делишки. Бедные, богатые и очень богатые люди тянулись к нему. Полиция нуждалась в старике, да и преступный мир не мог без него обойтись. На виду он торговал всякой мелочью, но товар, который Гюстав Лекюр предлагал особо, в рекламе не нуждался.

Конданссо изменил тактику.

— Послушай, Люсьен, — сказал он приветливо. — Твоей записке действительно грош цена. Я не обманываю. Ты видел оригинал?

— Нет, месье.

— Что сказал Гюстав? Вспомни точно!

— Вы же знаете, месье, что он много говорит только о своих заслугах. В остальном из него лишнего слова не вытянешь. Прошамкал лишь: «Покажи это своему знакомому. Он заинтересуется».

— Больше ничего?

— Ни слова. Клянусь вам.

— Ты ведь иногда помогаешь старику в лавке. В последнее время никто не предлагал ему ничего необычного?

— Не знаю. Дня три назад одна пожилая дама приносила часы, затем Гюстав долго торговался с каким-то студентом… из-за медальона. Вчера какой-то господин хотел отдать в залог обручальное кольцо, они также поспорили…

— Итак, ничего особенного! — Конданссо задумался. Дело принимало интересный оборот. Гюстав выпустил из рук лишь одну часть, которая сама по себе не представляла никакой ценности. Была как бы приманкой. Остальное он придержал. Это была прелюдия к настоящей сделке. Что ж, честная игра.

Конданссо тяжело поднялся.

— Передай Гюставу, что нам надо переговорить. Но не в его лавке. Встретимся сегодня вечером у твоей Иветты. Позаботься, чтобы нам никто не помешал. В одиннадцать.

Фолькер Лупинус изо всех сил дергал за ручку, по дверная защелка телефонной будки не закрывалась. Он прижал головой трубку к плечу. Захлопывая дверь, всякий раз упирался спиной в боковую стенку. Старая краска осыпалась и повисала на мягком драпе пальто. Голос молодого человека звучал игриво и громко:

— У нее пронзительный взгляд. Мне стало даже как-то не по себе.

— Она хорошенькая? — отозвался девичий голос на другом конце провода.

— Я тебя умоляю! Она годится мне в матери. Где-то за сорок. Но в ней есть что-то такое… Не знаю…

— Сорокалетние женщины особенно опасны, — послышалось в ответ. — Днем ты будешь с ней в квартире один! Тебя не смущает, что я провожу эксперименты с ядами? Буду следить в оба. Если что, отравлю тебя.

— Ладно. Но лишь после того, как я продам медальон.

— Ты забрал его, Фолькер?

— Только что. Старик Лекюр буквально ошалел, когда увидел меня. Но я заплатил, не торгуясь, здесь есть от чего ошалеть. Сегодня мы провернем сделку, дорогая. У американки блажь. Она совсем помешана.

— Надеюсь, не на молодых мужчинах?

— Почему бы и нет? Пущу в ход немножко парижского шарма, который я приобрел с тобой.

— Может, это не так уж и плохо.

— Ты прелесть. Но хватит трепаться. Дверь будки доконала меня. Не задерживайся на работе. И не позволяй этому слабоумному доктору подвозить тебя до дома. Ненавижу этого парня.

— У меня другое чувство. Пока, горе-ловелас.

Фолькер Лупинус повесил трубку. Пошарил в коробке возврата монет, не завалялась ли какая-нибудь. Не повезло. Грустным взглядом посмотрел вслед удаляющемуся автобусу.

Молодой человек сунул папку под мышку, погрузил руки в карманы пальто и зашагал прочь.

Небо покрылось грязно-серыми тучами. Время от времени моросил мелкий дождь. Резкие порывы ветра сдували капли, и они веером разлетались над мостовой. Зонтики в руках прохожих раскачивались так, словно их держали неловкие эквилибристы-канатоходцы. Фолькер насвистывал веселую песенку «Сегодня вечером я жду тебя, моя Мадлен». Хотя его подружку звали Аннет.

Американка оказалась очень пунктуальной. Комната была еще не прибрана.

— Вы хорошо устроились, господин Лупинус. Мне всегда казалось, что студенты…

— Я нанимаю квартиру не один.

— Да, вижу. — Каролина Диксон не могла этого не заметить. Пара женских туфель торчала из-под кушетки, на столике лежали пудреница и карандаш для бровей, на кресле валялись кружевной лифчик и нейлоновая сорочка… Миссис Диксон тактично отвела взгляд в сторону.

— На двоих дешевле, — пояснил Фолькер.

Она с улыбкой рассматривала его. Черные волосы, слегка взъерошенные и непокорные, узкое лицо, длинные, тонкие пальцы, стройное, тренированное тело. И большие карие глаза с крошечными зелеными точками на радужной оболочке, рассеянный, но вместе с тем беспечный и жизнерадостный взгляд.

Днем раньше Каролина Диксон уже виделась с ним. У входа в здание юридического факультета Сорбонны она подошла к нему и, представившись подругой его матери, заговорила. Как бы ненароком она завела речь о медальоне, пожелала взглянуть на него и, возможно, приобрести. Фолькер согласился быстрее, чем она ожидала.

И вот, как уговорились, она пришла сюда, к нему на квартиру.

— Медальон у меня. — Фолькер Лупинус достал его из кармана и протянул гостье.

— Да, это он, точно он! — восторженно воскликнула Каролина. Она поднесла украшение близко к глазам, затем отдалила его от себя, ощупала тонкий узор и нежно обвела указательным пальцем контуры. — Это он! Бесподобно! Ни с чем не сравнимо!

— Вам знаком этот медальон, мадам?

— Н-нет, но у вашей ма… у вашей матери есть похожий, она описала его мне…

— Вы имеете в виду Эрику? Она мне не мать. Даже по возрасту не может быть ею.

— Вы росли без матери, господин Лупинус?

— Моя мать умерла. Я не помню ее.

— О, извините. А ваш отец?

— Он живет в Гамбурге. Ну да мы не сошлись характерами. И кроме того, конфликт поколений. Вы меня понимаете?

— Вы с ним не поладили?

— Ах, ну да. Знаете, у него па уме одни женщины.

— Но, господин Лупинус!

— Нет, нет. Вы меня неправильно поняли. Он гинеколог. В любой женщине видит только внутренние органы. Ни красивой фигуры, ни прически, ни модного платья…

— Ваш отец прямо-таки рожден для своей профессии.

— Да, можно и так сказать. Но меня не устраивала такая обстановка. И Эрику также, видимо, поэтому она и… Не знаю, почему я вам это рассказываю. Возможно, потому, что мы с Эрикой друзья, или… — Это «или» повисло в воздухе. Фолькер пожал плечами. Затем обшарил ящики ветхого письменного стола. — Хотите курить? — спросил он. — Здесь где-то завалялась пачка. Или Аннет ее… Ну, погоди!

Каролина плотно прикрыла глаза.

— У меня есть сигареты. Пожалуйста, угощайтесь!

Они курили почти в одном ритме. Струи дыма встречались над столиком, образуя сизую вуаль.

— Вы разбираетесь в искусстве, мадам Диксон? — Фолькер считал, что он, как мужчина, должен поддерживать беседу.

— Это мое хобби.

— Полезное увлечение. К тому же, наверное, прибыльное?

— Эта сторона дела меня не интересует. В произведениях искусства, а в украшениях особенно, заключена история, какой-то рок-авантюры, любовь и слезы, войны. Убийства. Что хотите.

— И вы занимаетесь этим серьезно?

— Это очень увлекательно. О драгоценных камнях складываются дивные легенды. Вы знаете, что алмаз делает невидимым? Индийский агат способствует красноречию. Карнеол укрощает гнев, а гранат отгоняет демонов. Вам смешно? Загляните тогда в исторические книги. Лошадь герцога Валентинского была покрыта золотыми пластинами, а его берет убран двумя рядами рубинов. Костюм Ричарда Третьего украшали сотни камней благородной шпинели, а герцогская шляпа Карла Смелого была увешана грушевидными жемчужинами…

Фолькер Лупинус внимал ей с удивлением. Когда она сделала небольшую паузу, чтобы собраться с мыслями, он быстро выпалил:

— Это же целая наука! И как вам ее удалось постичь, мадам?

— Ну, помилуйте, — отозвалась Каролина, — стоит ли удивляться, если этому посвящаешь годы! — И она мысленно поблагодарила Оскара Уайльда за множество исторических фактов, которые он привел в своем «Портрете Дориана Грея». А себя похвалила за то, что во время перелета в Париж не поленилась еще раз перечитать книгу. Изобразив на лице смущение, она сказала: — Совсем осипла. У вас не найдется чего-нибудь выпить?

Фолькер вскочил.

— Разумеется. Может быть, красного вина?

В ответ она кивнула. Диксон не спускала с Фолькера глаз. Молодой человек порывисто открыл дверцу письменного стола и вытащил пузатую бутылку.

Каролина поморщилась и сказала:

— Господин Лупинус, я лучше выпила бы чего-нибудь теплого. Может, кофе? Это вас не затруднит?

— Вовсе нет, одну минуту. Кухня рядом.

Миссис Диксон посмотрела ему вслед. Затем перевела взгляд на стол, где лежал медальон. Взяла его в руки…

Кофе, который вскоре принес Фолькер, был крепкий и горький. Миссис Диксон сделала пару глотков и отодвинула чашку в сторону.

— Давайте перейдем к делу! Мы немного заболтались. Вам известна цена медальона?

От неожиданности молодой человек вздрогнул. Это было настолько заметно, что не ускользнуло от внимания Каролины Диксон. Фолькер почувствовал свою промашку и покраснел.

— Это, конечно, не драгоценные камни Ричарда Третьего, — пробормотал он, запинаясь, — на нем не лежит груз истории…

— Да нет, и у этого медальона есть свое прошлое, — прервала Каролина и прикрыла глаза, — может быть, даже не менее интересное и волнующее.

— Однако во сколько бы вы его оценили, мадам? — уцепился Фолькер.

— Скажите, кроме меня вы еще кому-нибудь предлагали медальон?

— Что вы имеете в виду?

— Вчера вы упоминали о чем-то подобном.

— Нет, прямо не предлагал. Он находился… Вы не расскажете об этом Эрике? Он находился у заимодавца в закладе. «Заимодавец» — звучит странно, не правда ли? Я остро нуждался в деньгах. Ладно, не стоит вспоминать. По-вашему, я совершил грех?

Каролина Диксон отвела взгляд в сторону. Поправила очки и посмотрела на украшение. Затем медленно произнесла:

— Медальон не настоящий. Вам это известно?

Фолькер понурил голову. Он знал это. Старик Лекюр обследовал украшение, прежде чем принять его в заклад. Фолькеру и в голову не приходило, что медальон поддельный. Свадебный подарок отца Эрике — дешевая безделушка! Но медальон был имитацией, правда великолепной и тонкой, как сказал Лекюр, и все же — имитацией.

— Да, — признался Фолькер, — мне это известно.

— И вы забрали его только потому, что рассчитывали получить от меня больше, не так ли?

— О Господи, да. Я думал… Ну, есть же такие сумасбродные американцы… Я ведь вас совсем не знал.

— А теперь знаете, Фолькер? — Она схватила его за руку и заглянула в глаза. — Теперь вы меня знаете? — повторила ока.

— Я не продал бы его как настоящий, определенно не продал бы. Поверьте. Вы мне очень симпатичны, миссис Диксон.

Каролина отпустила его руку и отвернулась. Мягкая улыбка появилась на ее лице.

— И вы мне нравитесь, Фолькер, — тихо произнесла она. — Но что же нам теперь делать? Меня совсем не интересуют поддельные украшения, думаю, вы это понимаете. И в то же время вы нуждаетесь в деньгах. Я не хочу предлагать вам помощь, это оскорбило бы вас. Но вашей матери я могу… Я могу намекнуть фрау Гроллер. Она наверняка окажет вам поддержку.

— Ради Бога, не говорите ей об этом ни слова. Очень вас прошу. Эрика будет волноваться. Пожалуйста, обещайте мне это!

— Но я не могу обманывать свою подругу. Давайте тогда сделаем так: мы оба умолчим о том, что я вообще была здесь. От всех, согласны?

— Но Аннет, моя подружка, уже знает…

— Ну, хорошо, тогда сохраним эту тайну между нами троими. Договорились?

— Договорились!

Каролина Диксон крепко пожала его руку.

— Вы славный малый, — сказала она. Затем встала. — Как вы теперь поступите с медальоном?

— Отнесу его обратно Лекюру. Что-то ведь он мне даст за него? А через пару недель выкручусь из долгов.

— Это приличный ломбард? Наверное, он битком набит всяким допотопным старьем? Меня так и манят к себе парижские мелочные лавки. Где находится ваш ломбард?

— Неподалеку отсюда. На улице Вивьен. Владельца зовут Лекюр. Гюстав Лекюр. Его там всякий знает.

Она направилась к двери.

— Желаю вам счастья, Фолькер. Всего наилучшего!

— До свидания, мадам. Возможно, на каникулы я приеду в Берлин.

— Возможно, встретимся. — Голос Каролины звучал холодно и безучастно.

Час спустя миссис Диксон сидела за письменным столом своего гостиничного номера и писала письмо:

«Дорогой Ричард!

Провидению угодно, чтобы вы все оке отправились в «Jeu de Paume» в одиночестве. Через час улетает мой самолет. Прошлый вечер был восхитителен, Джеральдина Чаплин — просто чудо. Благодарю вас. Я охотно осталась бы. Но это противоречило бы заповеди вашего святого угодника Грэма, который говорил: «То, чего я хочу, — либо запрещено, либо аморально, либо приводит к беременности». И я добавила бы: либо неразумно. Повремените с возвращением на свое ранчо. У меня такое чувство, что мы скоро вновь свидимся. Кроме того, вам предстоит кое-что сделать: на улице Вивьен есть невзрачная лавчонка, мне с трудом удалось ее обнаружить. Владельца зовут Гюстав Лекюр. Меня интересует все, что связано с ним и его делом. Всё, Ричард. И пишите сами. У ваших парней отвратительный стиль. Вы меня понимаете. Утрите слезы, старый ковбой.

Ваша Каролина».

Глава 3

Апрель распрощался с ясными лунными ночами. Голубовато-зеленое мерцание разливалось над домами и улицами и проникало в темную комнату. Ирэна Бинц любила эти часы. Они располагали к мечтам и любви.

Мужчина, лежавший рядом с ней, спал. Его дыхание было легким и ровным, голова покоилась на ее плече, на губах застыла улыбка.

Молодая женщина села в постели. Когда она спустила голые ноги на пол, ледяной холод обжег подошвы. Ирэна пробежала по комнате и забрала с кресла свое белье.

Она была высокой и стройной. Гладкие темные волосы уложены на макушке в незатейливую прическу, большой лоб свидетельствовал о живости ума и характера. Лицо выражало различные чувства — от искреннего участия до холодной надменности. Неизменными оставались только глаза — бледно-серые и пустые, без тени кротости и доброты.

Ирэна оделась и присела на край постели.

— Морис, — тихо позвала она. Несколько раз нежно поцеловала мужчину в губы, пока тот не проснулся. — Морис, мне пора.

Морис Лёкель зевнул и протер глаза.

— Мучительница, — пробормотал он, — останься. Разве нам было плохо?

— Дивно, но я должна идти.

Мужчина вздохнул и приподнялся в постели.

— Ты какая-то взвинченная. Весь вечер. В чем дело? — Он лениво поискал свою одежду. Задернул гардину и включил свет. — Последние дни ты не в своей тарелке. Думаешь, я этого не замечаю?

Ирэна подсела к зеркалу и накрасила губы.

— Ошибаешься. Но твое равнодушие нервирует меня. Ты же знаешь, что сегодня к Лупинусу придут те двое.

— Ну и что? Оставь их в покое.

— Иногда мне так хочется залепить тебе оплеуху! Все-таки речь идет о медальоне. Здесь дело нечисто. Лупинуса не узнать. В его доме происходят странные вещи, которых я не понимаю. Я же тебе рассказывала, что с недавних пор он какой-то подавленный и растерянный.

— Видимо, у него проблема с деньгами. Ты ему слишком дорого обходишься. — Морис ухмыльнулся.

— Возможно, ты прав. Если он обанкротился, то мне придется начинать все с начала, да и тебе тоже. Мы оба живем на его денежки. Только… я их отрабатываю.

Лицо Лёкеля вытянулось. Он раздраженно пробурчал:

— Лупинусу не грозит разорение, нет. Скорее бордель превратится в женский монастырь.

— Знать бы только, из-за чего затеялась возня вокруг медальона! Сегодня ночью он назначил тем двоим встречу у себя дома. Мне надо быть там, подслушать, в чем дело. — И после небольшой паузы, во время которой она рассеянно наблюдала за тем, как Лёкель натягивает ботинки, добавила: — Самое ужасное то, что Лупинус мне ни о чем не рассказывает. Ты не представляешь, как это меня настораживает. Именно это. Обычно он поверяет мне все, не принимает без меня ни одного решения. Не утаивает никакой мелочи и всегда советуется со мной. Знаешь, как я переживаю?

Лёкель пожал плечами:

— Что тут странного? Два коллекционера захотели приобрести медальон…

— Почему тогда они не обратились прямо к его жене, этой Эрике Гроллер из Берлина? Он же принадлежит ей! Почему они насели на Лупинуса?

— Подумали, что он принадлежит ему. Проще простого. А ловкач Лупинус не стал их разубеждать. Он, как мне кажется, хочет обстряпать дельце без своей обожаемой супруги.

— Нет, нет, Морис. За этим что-то кроется. Ведь Лупинус не находит себе места. Мучается. Я это точно знаю. Те двое доконают его.

Лёкель проводил ее до парадного, и на улице они попрощались. Дальше он ее не провожал. Так было лучше.

Ирэна взяла такси. Шофер удивленно переспросил:

— Точно, девочка, в Пёзельдорф, ты не ошиблась?

Когда это было, чтобы он отвозил кого-то в район западнее Аусенальстера, самый фешенебельный квартал Гамбурга? Те, кто там жил, имели собственные машины. И собственных шоферов. Но Ирэна Бинц повторила адрес. Она забилась в угол и откинулась на спинку сиденья.

Улицы становились все шире и светлее. На асфальте Визендамм тускнели отсветы фонарей. Мимо окон проплыл кусочек городского парка. Полукруг водонапорной башни врезался в небо. Здесь, в районе планетария, она познакомилась с Лупинусом. Два года назад. Он заговорил с ней и пригласил поужинать. В «Сельском домике» они отведали жаркое из серны с красным вином. Затем выпили шампанского и целовались в машине.

Через два дня двадцатилетняя девица открыла счет в банке. Приход и расход были четко оговорены. Ее актив равнялся пятидесяти семи килограммам стройного тела с роскошными бедрами и высокой упругой грудью.

Сделка показалась ей выгодной. Лупинус поведал ей о своей жизни. Врач-гинеколог в Харвестехуде, под пятьдесят, состоятельный. Чутьем она угадала, что у него слабый, неустойчивый характер и его легко будет подчинить себе.

Бинц не упустила счастливый шанс.

Через неделю студентка третьего семестра перебралась из своей комнатенки в мансарде многоквартирного дома на виллу в фешенебельном Альстерпарке. Начала изучать своего любовника, его привычки, его слабости. Особенно слабости. Она выведала причины его странного брака с врачом-окулистом, жившей в Берлине. Выяснила его отношения с сыном, жившим в интернате. И когда они распили бутылочку шампанского по случаю первых шести месяцев их совместной жизни, она знала о нем все, что хотела знать.

Она поняла, что шарм и изысканность ее любовника стоят большего, нежели его постельные доблести. Ее влияние переместилось из спальной в салон. На вечеринках и званых приемах он уже не мог больше обходиться без нее.

Объятия Лупинуса утратили свое обаяние. Он спал с ней, дабы сохранить видимость семейных отношений. Его это устраивало, ее — нет. Она присмотрелась к молодым людям своего круга и выбрала Мориса Лёкеля: двадцать пять лет, репортер из Парижа, привлекательная внешность. В общем, в ее вкусе.

Ирэна не страдала раздвоением души: Лупинус удовлетворял ее материальные потребности, Морис ублажал телесные. Это ее устраивало. Возможно, не всегда с Лёкелем, но всегда с Лупинусом.

Она велела таксисту не останавливаться возле дома. Вышла у ближайшего перекрестка и вернулась назад. В рабочем кабинете Лупинуса горел свет. Она бесшумно открыла парадную дверь и проскользнула в свою комнату. Переодевшись в домашний халат, осторожно прокралась наверх по лестнице. Толстая ковровая дорожка заглушала шаги. За дверью кабинета слышались голоса.

— Не понимаю, в чем здесь проблема! — воскликнул мужчина с сильным иностранным акцентом.

— Невозможно поверить тому, — подхватил другой мужской голос, — чтобы у супруги нельзя было забрать назад свой же подарок. Повод всегда можно найти!

— Я все испробовал, господа. Действительно, все, однако… — Это вступил в разговор Лупинус. Его голос звучал очень тихо. Время от времени раздавался чей-то смех.

Бинц приложила ухо к двери.

— Мы знаем, что обстоятельства складываются не в вашу пользу, дорогой доктор. Ведь речь идет не только о деньгах, в которых вы, похоже, нуждаетесь. Но и… о нашем молчании. Не так ли?

Послышался шум отодвигаемого стула.

— Это шантаж? — возвысил голос Лупинус.

В ответ скрипучий голос монотонно пронудил:

— Шантаж — это неблаговидные действия субъекта или субъектов с целью незаконного обогащения себя или третьих лиц путем противоправного принуждения кого-либо силой или угрозой с ощутимым для него уроном что-либо сделать, терпеть или разгласить, вследствие чего причиняется ущерб имуществу принуждаемого или какого-нибудь другого лица. Параграф черт знает какой, но верно до запятой. И совершенно очевидно, — в голосе мужчины появились задушевные нотки, — что мы не стремимся к обогащению и не причиняем вашему имуществу ущерба. Платим больше, чем того стоит медальон. Вам это хорошо известно.

— Медальон — память о моей первой жене. Я уже не раз говорил об этом.

— Сущая правда. Потому-то мы и поинтересовались прошлым Ютты Лупинус, авантюристки…

— Не касайтесь памяти покойной!

— Верно, она ведь умерла четыре года назад. Летом тысяча девятьсот шестьдесят первого. А когда вы развелись?

— Еще в сорок восьмом, с тех пор я ее ни разу не видел.

— Все это не в вашу пользу, господин доктор. Конечно, если станет известно, что во время войны Ютта Лупинус была агентом гестапо.

— В конце концов, я же с ней разошелся.

— Вы? Ваша жена подала на развод. Но это дела не меняет. В любом случае история довольно неприглядная и порочит вашу репутацию. Если она получит огласку, у вас нет шансов оправдаться. Одних в ней возмутит то, что вы жили с такой особой, скажем прямо — военной преступницей; другие — и сегодня их гораздо больше — осудят вас за то, что вы оттолкнули от себя жену из-за ее темного прошлого, ввергли в нищету, обрекли на смерть…

— Милостивый государь, я бы вас попросил! Это же злонамеренная клевета!

— Ну и что? Вы можете избежать этого скандала. Поэтому мы здесь, к тому же — в седьмой раз. Но сейчас наше терпение лопнуло! Разумеется, нам известно до мельчайших подробностей прошлое не только вашей первой жены, но и ваше собственное. Врач-гинеколог, признанный специалист, можно сказать, любимец женщин. Авторитет в самых высоких кругах общества… Мы же играем с открытыми картами, Лупинус. Мы получаем медальон, вы — немалые деньги. Мы бесследно исчезаем, вы продолжаете спать спокойно и жить в достатке. Итак, решайтесь!

За дверью послышался шум отодвигаемых стульев, паркетный пол заскрипел. Ирэна поняла, что кто-то подошел к письменному столу.

— Может быть, вас устроит другой вариант? — услышала она голос Лупинуса. — Дело в том, что после Ютты остались два медальона. Оба я подарил Эрике, моей нынешней жене, но один из них она отдала моему сыну Фолькеру. Он учится в Париже. Вы, наверное, знаете его адрес? Возможно, он вам продаст свой…

За дверью рассмеялись. Затем мужчины приглушили голоса. Ирэна Бинц прижала ухо к двери плотнее, но больше ничего не разобрала. Она смогла уловить лишь обрывок фразы: «…доктор Кайльбэр, абонентный ящик четыреста…»

Ирэна вернулась в свою комнату и без сил опустилась на корточки у двери. Она не решилась включить свет. Заметив, что вся дрожит, раздраженно закуталась в халат.

Отрывочные мысли роились в ее голове. Военные преступления! Гестапо! Злонамеренная клевета! Их сменили другие: тюрьма, банкрот, нищета. Она уперла подбородок в колени и обхватила ноги руками. Постепенно нервы успокоились. Мозг начал работать четко и деловито. О военных преступлениях не могло быть и речи. Не Лупинус, а его первая жена была агентом гестапо! А вдруг? Нет, она, правда, не знала, каких качеств требует от человека такая профессия, но Лупинус наверняка ими не обладал. Почему он дал себя запугать? Страх перед изгнанием? Смешно. Безденежье? Для Ирэны не было слова хуже этого.

И затем — медальон! Те двое предлагали за него больше, чем он стоил на самом деле. Весьма странно. Возможно, Лупинус не знал его настоящей цены. Значит, она, Ирэна Бинц, должна ее узнать. Лишь после этого она могла перейти к решительным действиям. То, что предстояло ей теперь сделать, было прелюдией. Ее план принял конкретные очертания.

Бинц услышала шаги и голоса в прихожей. Лупинус провожал своих гостей. Сквозь занавеси она рассмотрела темные мужские фигуры, двигавшиеся по гравийной дорожке. Один был широкоплечий, тучный и переваливался с боку на бок, как утка, за ним лениво переставлял ноги другой визитер, а позади обоих, несколько сгорбившись, плелся Эберхард Лупинус.

Девушка поднялась с пола. Все складывалось как нельзя лучше: врач взволнован и нуждается в утешении. А утешителю порой поверяют самое сокровенное. Ирэна была уверена в своем успехе.

Морис Лёкель, распрощавшись с Ирэной Бинц, не стал возвращаться домой. Он не знал, как убить время. Впереди была еще длинная ночь, длинный день, да и все последующие… длинные и нудные. Чертовски нудные.

Он отправился к Шарлотте, которая держала бар неподалеку от Миллернтор, в подвальчике, три ступеньки ниже тротуара. Заправлять таким заведением было нелегко. Миллернтор относился к району Сан-Паули и представлял собой своеобразную нейтральную зону между городом и окраиной, но, несмотря на это, считался достаточно респектабельным.

Лёкель любил Шарлотту. Но не в прямом смысле этого слова, а по-дружески, как своего парня, хотя она и была женщиной темпераментной и сексуальной. Когда несколько месяцев назад он подкатился к ней с предложением переспать, она рассмеялась ему в лицо:

— Если бы ты не был моим клиентом, я бы не возражала! Но с гостями я веду себя скромно и целомудренно.

Морис остался ее гостем. Он проиграл ночь, но выиграл дружбу.

За столиками сидело пестрое общество: пожилые и юные, белые и цветные. Да и одеты все были по-разному: от дорогих костюмов и пуловеров до скромных платьев и стертых джинсов. Вовсю грохотал музыкальный бокс. Одни парочки интимно ворковали в полумраке, другие танцевали в центре зала.

Морис Лёкель подсел к стойке бара. Он был уроженцем Марселя — крупного телосложения, смуглолицый, с темными волосами и темными глазами. Мечтал когда-то зарабатывать себе на жизнь фотокамерой в Париже, репортером или свободным художником. Таких, как он, оказалось немало, причем конкуренты работали локтями проворнее его. В его комнатушке скопились груды фотографий, не нашедших сбыта. С одним приятелем он снял на пару ателье и очаровательную девицу. Фотографировал долго и обстоятельно и именовал себя маэстро. Тем не менее дело лопнуло. Их пути разошлись: приятель отправился за океан, Лёкель — за Рейн. Там он познакомился с Кайльбэром, доктором Йозефом Кайльбэром, адвокатом из Гамбурга. Это был счастливый случай, как полагал тогда Морис. Нынче он был другого мнения.

Кайльбэр предложил ему дело и взял с собой в город на Эльбе. Работа оказалась нетрудной: на бракоразводном процессе Лёкель должен был свидетельствовать о любовной связи супруга. Он дал показания о том, что видел своими глазами, без лжи и обмана. Сказанное занесли в протокол, а после оплатили звонкой монетой.

К удовольствию Лёкеля, сотрудничество продолжилось.

Но мало-помалу его работа меняла свое содержание. Не всегда дело обходилось без лжи и обмана, и не всегда речь шла о разводах и семейных скандалах.

Лёкелю все яснее становился образ Кайльбэра, не столько адвоката, сколько торгаша. А торговал он всем: чувствами и недвижимостью, украшениями и честью, интимными секретами и пакетами акций. И торговля эта не всякий раз была добропорядочной. Но Кайльбэр, слывший продувной бестией, знал параграфы и знал своих партнеров. Гонорары текли к нему рекой, и немалая их толика перепадала Лёкелю.

Да, его доходы росли, он снял приличные апартаменты и одевался по самой последней моде. Но вместе с этим росло и недовольство. Он не видел никаких перспектив своей деятельности, никакой гарантии на будущее. Это склоняло его к мысли о другой работе, не обязательно честной и полезной обществу, но открывавшей виды на продвижение по лестнице общественного успеха. Морис Лёкель не желал оставаться простым подручным, мальчиком на побегушках.

Он расстался с Кайльбэром. Что послужило поводом для этого — серьезный случай или мелкая ссора, — Лёкель уже не помнил. И вот теперь он сидел здесь, в баре, как обычно по вечерам, угрюмый, флегматичный, ждущий невесть чего — человека, случая, идеи — чего-то такого, что вывело бы его из летаргии.

Морис проклинал свое безволие. Он просто нуждался в деньгах, и если б они у него были, сразу появились бы и блестящие идеи. Печка без дров — так определил бы он свое нынешнее состояние.

Отсутствующему взору Лёкеля открылась обнаженная женская рука, наливающая из бутылки коньяк в стоящий перед ним бокал. Шарлотта приветливо улыбалась ему. Это был третий случай за время их знакомства, когда она его угощала. Шарлотта опять угадала, что он на мели.

Миновала полночь. Одни гости бара сменяли других. Картина оставалась прежней. Лёкель поднялся. Дружески сжал запястье Шарлотты.

— Рассчитаюсь завтра, — пробормотал он. Женщина участливо кивнула ему из-за стойки бара.

На улице было светло и шумно. Ветер доносил гулы порта. Над Репербаном разливалось желтое сияние. Морис неторопливо пошагал к Михелю. Он жил поблизости от этого собора и свыкся с перезвоном его колоколов так же, как другие люди — со звоном будильника. С ним он засыпал и просыпался, обедал и ужинал. Когда в доме была еда. Ирэн не очень-то охотно расставалась с деньгами. Ирэн!

Морис Лёкель не был так уж равнодушен к ней, как это полагала его подружка. Он разделял ее заботы о Лупинусе, правда по-иному. Она не пропала бы и без этого врача-гинеколога. Нашлись бы новые покровители, не менее богатые, но не всякий вел бы себя так же беспечно, как Лупинус. И для Мориса это означало бы: прощай, Ирэна!

А что дальше?

Лёкель чувствовал себя разбитым. Он был рад, что наконец-то добрался до своего дома. Неторопливыми шагами поднялся вверх по лестнице. На площадке второго этажа остановился, пошарил в карманах и, пересчитав наличные, безрадостно покачал головой. «Не набиться ли снова в компаньоны в Кайльбэру? — подумал он, — Значит, опять становиться в торговый ряд моральной барахолки, заниматься душевным стриптизом? Хорошо бы поменять тактику, надуть мошенника, — Лёкель вымученно улыбнулся. — Обмануть этого жулика?! — пронеслось в голове. — Для Кайльбэра у меня кишка тонка! Счастье, говорят, валяется на дороге. Знать бы вот только на какой!»

На последней лестничной площадке Лёкель услышал, что в его квартире звонит телефон. Он вбежал в комнату и схватил трубку.

— Морис, Морис! О Господи, я, наверное, разбудила тебя!

— Я не спал, Ирэна. Только что вернулся домой.

— Да?

— Посидел за кружкой пива.

— Да? Послушай, я оказалась права.

— В отношении Лупинуса?

— Лупинуса, тех двух типов, медальона. И всего остального Мы должны…

— Говори громче, крошка.

— Не могу. Лупинус шныряет по дому. Мы только что закончили разговор. Это ужасно, Морис. А может, и нет, смотря по тому, с какой стороны на это дело взглянуть. Мы должны действовать.

— Мы? А как?

— Не телефонный разговор. Зайди за мной в половине одиннадцатого утра на теннисный корт. Или нет, лучше подожди меня в кафе «Роза». Ты должен прийти, послушай…

В трубке раздались короткие гудки. Еще несколько секунд Лёкель удивленно прислушивался. Похоже, кто-то вспугнул его подружку.

Он распахнул окно и высунулся наружу. У него вдруг появилось предчувствие неминуемой беды. Его охватил животный страх, страх перед завтрашним днем, перед встречей с Ирэной.

Глава 4

Клаус Герике, дипломированный тридцатичетырехлетний инженер-экономист, на визитной карточке которого стояло «независимый экономист», поблагодарил свою квартирную хозяйку, принесшую ему чашечку кофе, и улыбнулся ей. Это было очень важно — улыбнуться. Уже два месяца Герике не платил за комнату и, по-видимому, задолжает за третий месяц. Обаятельная улыбка в обмен на деликатное умолчание доброй Матильды Миттельцвайг не была для него обременительным делом, и Герике не скупился на эту валюту.

Однако улыбка на его губах тотчас потухла, как только за хозяйкой закрылась дверь. Клаус вновь уставился в лист бумаги, заправленный в портативную пишущую машинку, и продолжил писать письмо. Герике печатал вслепую, обратив взгляд влево, где лежал черновик. Время от времени он прерывал свое занятие, размышлял над написанным и заново формулировал фразы.

Письмо гамбургскому адвокату было важным: следовало произвести сильное впечатление на его получателя. И не только содержанием. Многие люди делают выводы о пишущем по его стилю. Доктор Йозеф Кайльбэр, похоже, принадлежал к разряду таких людей, во всяком случае Герике склонялся к этому мнению.

Если сделка с Кайльбэром сорвется, то не останется ничего другого, как тайком скрыться, не заплатив по счетам. От одной мысли об этом ладони Герике покрылись потом. В последнее время они стали часто потеть. Он напечатал на бумаге пятизначное число, повторил его прописью. Цифра выглядела внушительно, особенно от того, что за ней стояло — немецких марок. Герике мысленно подытожил свои долги, сумма оказалась не менее внушительной.

В случае успеха деловая операция с Кайльбэром означала спасение. Правда, не окончательное, но все же спасение. Итак, начало отредактировано. Небольшая пауза на обдумывание. Письмо было не просто важным, а жизненно важным.

«Предмет может быть продан за 70 000 — семьдесят тысяч — немецких марок, — говорилось в нем. — При существующей конъюнктуре рынка соответствующего товара его реальная стоимость примерно в два с половиной раза превышает предлагаемую. Последняя может быть увеличена благодаря искусному ведению переговоров. Детали дела целесообразно обсудить на нашей встрече. Тогда же мы могли бы лично произвести осмотр предмета».

Герике задумался, не слишком ли высокопарно звучит: «произвести осмотр». Но он оставил фразу без изменения. Кайльбэр, как ему казалось, придавал огромное значение формальной стороне дела. Если бы адвокат пришел сюда и увидел эту конуру, то продолжения не было бы. Клаус Герике вытер выступивший на лбу пот. Нервно схватил пачку сигарет, лежавшую с правой стороны машинки. Сломал две спички. Курил жадно, торопливо. Дым выпускал одновременно через нос и рот.

Встреча с доктором Кайльбэром была нужна ему позарез. Но он не должен был выказать своей спешки. И тем не менее ему придется указать срок. Срок и адрес.

Однако он не мог принять адвоката здесь, в каморке фрау Миттельцвайг.

Герике погрыз большой палец. Вчера он так ничего и не придумал, да и сегодня ни одна дельная мысль не приходила ему в голову. Продолжая грызть большой палец, он закрыл глаза.

Неожиданно в коридоре зазвонил телефон. Клаус вздрогнул. Всякий раз, когда звонили, ему тотчас хотелось занять круговую оборону. Он представлял себе танк с надписью на борту: «Взыскание долгов наказуемо!» — и мечтал в нем укрыться.

Послышались шаркающие шаги квартирной хозяйки.

— Подождите минутку! — крикнула она в трубку и постучала в дверь комнаты жильца. — Это вас, господин Герике!

Молодой человек поднялся. Вытер о штаны потные ладони и глубоко вздохнул. Затем аккуратно притушил сигарету.

— Герике слушает, — представился он. — Привет, Эрика! — Он облегченно вздохнул. — Нет, ты мне не помешала… Я финансовый эксперт? Ты преувеличиваешь! Но я, конечно же, помогу тебе… Банковский сейф? Для чего тебе понадобился сейф?.. Медальон… Ну да, если у тебя есть на то причины… Верно, ценный… Я должен уладить за тебя все формальности?.. Мне прийти туда? Господи, куда ты спешишь?.. Ах так, уезжаешь… В Париж? Наверняка навестишь Фолькера… Ну хорошо, согласен, сегодня… В пять? Дай загляну в деловой календарь.

У Клауса не было делового календаря. Да он в нем и не нуждался. Он взял телефонную книгу, лежавшую возле аппарата, и пошелестел страницами.

— Да, в семнадцать часов меня устраивает… У тебя дома, конечно. До скорой встречи!.. Пока!

Он снова уселся за пишущую машинку. Достал из пепельницы окурок и зажег его. Некоторое время посидел неподвижно, глядя невидящим взором в пространство перед собой. Затем распрямился и начал перечитывать письмо доктору Кайльбэру. Внезапно Герике вскочил со стула.

— Гроллер, — пробормотал он. — Эрика Гроллер. — Он раскрыл телефонный справочник на букву «Г» и провел указательным пальцем по столбцам с фамилиями: — Грольман, Грольштосс, Гроллер Эдмунд, Гроллер Эренфрид, вот, Эрика!

Он схватил телефонную трубку и набрал служебный номер Эрики Гроллер.

— Практика доктора Гроллер! — проверещал женский голос.

— Говорит Герике. Добрый день, фрейлейн Мёлленхаузен. Доложите обо мне госпоже.

— Фрау доктор только что ушла, господин Герике. Она была уже в пальто, когда разговаривала с вами.

— Жаль! Ну, ничего не поделаешь. Как поживаете, фрейлейн Мёлленхаузен? Давненько мы с вами не виделись.

— Но вы же так редко заходите сюда…

— Мы могли бы встретиться в другом месте. Выпить по чашечке кофе, поболтать.

— Ах вы, шутник! — проворковала старая дева.

— Нет, серьезно, — порывисто воскликнул Герике, вложив в свой голос изрядную порцию обаяния. — Я все собирался попросить вас об этом. Вы позволите мне пригласить вас куда-нибудь?

— Ах, ну как же так! Что мне вам на это ответить?

— Ответить «да». Мы столько времени знакомы друг с другом, фрейлейн Мёлленхаузен! Кстати, когда отбывает ваша повелительница? Надолго она вас покинет?

— Фрау Гроллер пробудет в Париже восемнадцатого и девятнадцатого.

— Смотрите же, — усмехнулся Герике, — в один из этих дней я заеду к вам и лично передам свое приглашение. Какие цветы вы больше всего любите?

— О, ни за что не скажу! Но вам придется заранее позвонить, поскольку в эти два дня практика будет закрыта.

— Хорошо, учту. Чувствую, лед тронулся! — Герике промурлыкал еще что-то об уютном кафе и приятной дружеской беседе, затем пропел в трубку «до свидания» и положил ее на рычаг.

Во второй половине дня над Берлином собралась гроза, не первая в эти душные майские дни. Воздух, казалось, вибрировал от зарядов электричества. Когда под громы и молнии пролился холодный ливень, люди облегченно вздохнули. Листья деревьев вновь обрели свежий зеленый цвет, и дети, ликуя, глядели на яркую радугу, повисшую над Груневальдом.

Клаус вышел из своего дома за час до назначенной встречи. На пути к Эрике Гроллер ему предстояло пересесть с трамвая в метро и затем немного пройтись пешком, поэтому он рассчитал время с запасом, на случай непредвиденных задержек. Он не любил опаздывать.

Герике зажал зонтик под мышкой и засунул руки в карманы плаща. По случаю предстоящего свидания он оделся с особой тщательностью. Своей машиной решил не пользоваться. От Райникендорфа Далем отделяли несколько десятков километров, а в данный момент у него было больше времени, нежели денег на бензин. По дороге он раздумывал: купить для Эрики букет цветов или нет? Это был не только финансовый вопрос — три марки, в конце концов, у него нашлись бы. Но и вопрос такта. Или тактики. Эрика не должна заподозрить, что он все еще надеется на ее согласие. В свое время он получил ясный отказ. Но теперь хотел подъехать к ней с другой стороны, как друг, как товарищ, возможно даже как помощник, советчик, деловито и без утайки. А в таких случаях, решил он, цветы не нужны.

Городской транспорт работал безупречно. Клаус приехал в Далем намного раньше срока. Неторопливо прошелся по тенистым аллеям. Снова выглянуло солнце, и спокойствие утопающей в садах местности передалось и Герике. Завистливо разглядывал он большие и маленькие виллы, выстроившиеся вдоль улиц. Много раз останавливался. «В таком вот домике не стыдно было бы принять Кайльбэра», — думал он.

Свернув в переулок, Герике увидел доктора Гроллер, стоявшую возле калитки своего участка. Клаус приветственно помахал ей рукой, однако та сделала вид, будто не заметила его. Он в недоумении остановился: но это же вовсе не Эрика Гроллер! Какая-то незнакомая женщина. Она, правда, была очень похожа на Эрику, даже чертовски похожа. Во всяком случае, издалека.

Но сейчас, когда расстояние между ними сократилось, Герике отчетливо увидел различие: незнакомка оказалась значительно моложе, у нее была другая прическа — черные как смоль волосы, свободно спадавшие на плечи, да и передвигалась она грациозной семенящей походкой, — нет, это была явно не Эрика.

Когда Герике приблизился к дому номер шестнадцать, след незнакомки уже простыл. Он чертыхнулся и подумал: не вернуться ли ему назад и договориться по телефону о встрече в другом месте? Ведь он пришел сюда не только с целью помочь. Да, Эрика собиралась абонировать банковский сейф для медальона. Бога ради, тут он может дать совет, проконсультировать. Но долг платежом красен. У него было свое личное дело, которое он хотел бы обсудить с Эрикой с глазу на глаз, без свидетелей.

Однако Герике подавил в себе чувство разочарования. Пускай незнакомка присутствует на их встрече. Время еще терпит, по крайней мере до 18 мая. Возможно, это и к лучшему: сейчас он подаст ей деловой совет, а позднее уладит свое личное дело. «В этом случае помощь будет выглядеть бескорыстной», — решил он про себя.

Герике нажал на кнопку звонка. Никакого ответа не последовало. Он снова нажал на кнопку. Все осталось по-прежнему. Герике с минуту подождал и начал помаленьку сердиться.

— Хэлло, Эрика! — крикнул он и в третий раз надавил на звонок. Дом стоял словно вымерший. Герике взглянул на часы: до условленного времени оставалось десять минут. «Наверное, она еще не пришла», — успокоил он себя.

Безотчетный страх овладел им. Если ее нет дома, то как тогда незнакомка открыла калитку? А если дома, почему не открывает?

Клаус подивился точности и логике своих вопросов, но ответа на них не нашел. «Тут явно что-то не так», — подумал он и осмотрелся вокруг. Улица выглядела пустынной, только справа, под каштаном, стоял серый лимузин. Но и в нем никого не было видно.

— Здесь явно что-то не так, — повторил он вслух в полной тишине.

После короткого раздумья Герике перемахнул через забор. Входная дверь в дом была заперта. Он обежал вокруг виллы, заглянул в сад и еще раз позвал:

— Эрика!

Никто не откликнулся. Герике осмотрел окна. На верхнем этаже две створки оказались приоткрыты. И балконная дверь была тоже только притворена. Герике в нерешительности походил туда и сюда. Куда подевалась незнакомка? На чисто выметенной садовой дорожке он заметил следы узких маленьких туфель. Тут же отчетливо виднелись отпечатки его ботинок сорок третьего размера. Он пошел по следам женской обуви, которые вели от садовой калитки к дому; возле лестницы на веранду они сворачивали направо и терялись на коротко подстриженном газоне.

Клаус опустился на колени и обследовал стебли травы.

— Ищешь пасхальные яички? Не поздно?

Герике повернулся. Перед ним стояла Эрика Гроллер и насмешливо улыбалась, глядя на него сверху вниз.

— Хорошенькое дело: я тебе во всем доверяю, а ты, оказывается, лазаешь по чужим садам…

Герике пустился в объяснения. Эрика весело рассмеялась:

— Это была моя гостья. У нее есть свой ключ.

— Визитер? И надолго он задержится?

— Ну, знаешь ли!

— Я хотел сказать: как долго продлится визит? Пожалуйста, прости!

Они направились к дому.

— Моя гостья пробудет здесь до шестнадцатого.

Герике облегченно вздохнул.

— Она просто не слышала тебя. Звонок испортился. Может, теперь ты успокоишься?

— И кто она? — не унимался Клаус.

— Пошли, увидишь — удивишься.

Когда входная дверь в дом закрылась, мужчина, прятавшийся в сером лимузине, закрыл футляр фотокамеры «Минокс-Б». Он отснял восемь кадров: три — молоденькой девушки, которая пришла первой, затем три — дерзкого гимнаста и следопыта и, наконец, два — самой Эрики Гроллер. Мужчина был доволен своей работой. Он отметил время съемки и сделал в блокноте несколько кратких заметок, согласно инструкции. Еще раз взглянул на часы. Через двадцать минут его сменят. На скамейку усядется пожилой господин с газетой. Придет время — и того сменят. Так уж было заведено в этой профессии.

Отель «Принц Альбрехт» находился на улочке, примыкавшей к Курфюрстендамм. Над его порталом, на фоне темного неба, переливались разноцветные огни рекламы. На автомобильной стоянке мирно болтали одетые в форму шоферы.

Каролина Диксон пробиралась сквозь ряды роскошных машин. При каждом шаге легкий плащ топорщился на спине и налезал на затылок, поскольку шла она напряженной, судорожной походкой, втянув голову в плечи, как всегда, когда спешила. В тени соседнего здания она заметила темный «мерседес», за рулем которого сидел сержант Стэнли — естественно, в штатском — и приветливо кивал ей.

— Который час? — спросила она, устроившись на переднем сиденье.

— Без двадцати десять!

Без двадцати десять! Через пятнадцать минут начнется операция. Молоденькая француженка Аннет Блумэ, несколько дней назад приехавшая в Берлин, поселилась в отеле «Принц Альбрехт» и почти ежедневно навещала Эрику Гроллер; она должна была покинуть отель, зайти на почтамт, находящийся на Курфюрстендамм, и заказать телефонный разговор: Париж — Дантон — 11–21.

Она звонила регулярно, каждый вечер. В одно и то же время, с одного и того же почтамта, по одному и тому же номеру. Каролина Диксон установила за ней наблюдение. Номер Дантон — 11–21 принадлежал пекарю Паули. Телеграмма Ричарду Дэвису была уже отправлена. Ему предстояло выяснить, кто и с какой целью пользуется телефоном Паули.

Почему Блумэ не звонила из отеля? Ответ был прост: регулярность не должна была бросаться в глаза. Почему она звонила в одно и то же время? И этот вопрос не представлял труда: она разговаривала с кем-то, кто пользовался чужим телефоном по уговору.

Каролина Диксон усмехнулась. «Это для нас детские хитрости, — подумала она. — Но мы похитрее, а поэтому и поймаем тебя сегодня, детка». Давно пора. Слишком уж много времени она потратила на эту операцию, нарушила инструкцию. Это бросалось в глаза и вызывало вопросы. Шеф тонко намекнул на посторонние занятия, да и Дэвиса в Париже начало удивлять обилие частных поручений. Ричарда она могла урезонить, но Дэдди Боба, или Папочку Боба, так просто не обведешь.

Каролина улыбнулась. Она вспомнила о том вечере в казино, когда выдумала это прозвище. Оно произвело эффект и прославило ее. Вечеринку устроили по случаю назначения Каролины на новую должность. Основа для прозвища была очевидной — название центральной службы: «Отряд министерства сухопутных сил» — «Department of the Army Detachment», сокращенно DAD. И ее специальный филиал: «Берлинский оперативный отдел» — «Berlin Operation Branch», или ВОВ. Производное Daddy Bob — Папочка Боб — стало вскоре расхожим прозвищем шефа их службы.

Осталось десять минут.

Минуты словно склеились. Обучение навыкам ожидания входило в курс специальной подготовки: ждать в дождь, ждать в бурю. В зимнем пальто под палящим солнцем. Незаметно стоя в людской толпе или сгорбившись за водостоком.

Здесь, в машине, было тепло и уютно. Можно удобно вытянуть ноги, выкурить сигарету. Можно поболтать. Еще раз обсудить план операции.

— Вы все подготовили, Стэнли?

— Так точно, миссис Диксон.

— Уверен, что мисс Блумэ обязательно войдет… в нужную кабину?

— У нее не будет выбора. Из четырех телефонных кабин три заняты нашими людьми.

— А вы, Стэнли?

— При моем появлении соседняя кабина сразу освободится. Остальное — детская игра.

— Будем надеяться!

До сих пор все действительно походило на игру. Не рулетку, не покер, а игру в уголки или подкидного дурачка. Риск незначительный, почти нулевой.

Каролина отыскала второй медальон в Париже у Фолькера Лупинуса. Осмотрела его, однако ничего ценного в нем не было. Ранее она уже ознакомилась с первым медальоном, принадлежавшим Эрике Гроллер; без пары он не представлял из себя никакого интереса. По возвращении из Франции оставался открытым только один вопрос, на который Каролине предстояло найти ответ: намеренно ли был обесценен медальон Фолькера? Каролина знала, что необходимо предпринять в случае положительного ответа на этот вопрос. Если в Париже действовали осознанно, по плану, с той же целью и с тем же интересом, что и миссис Диксон, тогда их эмиссары пойдут тем же путем, которым шла она, правда во встречном направлении. Ее путь вел от Эрики Гроллер в Париж, к Фолькеру Лупинусу, а неизвестных конкурентов — из Парижа в Берлин.

Сейчас главный вопрос решился, ход сделан. Париж приступил к обработке Эрики Гроллер — вначале из Гамбурга, с помощью мужа, требовавшего в многочисленных письмах от своей супруги возврата медальона, а теперь и через эту девчонку, зачастившую к фрау доктору.

Диксон была довольна. События развивались так, как она и предвидела. Можно было наносить противнику упреждающие удары. Гроллер ничего не скрывала от нее. В своих разговорах Каролина упоминала о «банковских сейфах», неназойливо, но регулярно, и доктор в конце концов клюнула на удочку. В результате медальон оказался в безопасности. Второй удар был за Ричардом Дэвисом. Ему предстояло выяснить, кто стоит за Паули, иными словами — кто был конкурентом Каролины Диксон в Париже.

Третий удар будет нанесен через несколько минут. Аннет Блумэ должна звонить и, вероятно, получит новые инструкции. Новые, потому что медальон доктора Гроллер лежал теперь за толстыми стальными стенками банковского сейфа и, таким образом, был недоступен. Каролина должна была узнать содержание инструкций Блумэ, ведь многое, если не все, зависело от этого.

— Заведите мотор, надо быть наготове! — приказала она сержанту.

Вскоре из отеля вышла молоденькая женщина. Портье в ливрее, пестрой как оперенье попугая, услужливо распахнул перед ней дверь. Женщина была одета в голубоватый кожаный пиджак, в руках держала маленькую сумочку. Грациозными шажками семенила она по улице.

— Поехали, Стэнли, это она. Медленно, держите дистанцию пятьдесят метров. Если она повернет назад, мы проедем дальше. Прекрасно, она свернула за угол. Поспешите, Стэнли!

Машина направилась в сторону железнодорожной станции «Зоопарк». Напротив почты Диксон велела остановиться и потушить фары.

— В здание почты входите сразу за ней. Я подожду здесь. По окончании телефонного разговора немедленно принесите мне пленку с записью. Действуйте, вон она идет!

Стэнли открыл дверцу машины и уже ступил ногой на мостовую. Но вдруг отпрянул назад, и Каролина удивленно взглянула на него. И тут глаза миссис Диксон расширились от удивления. Женщина в кожаной куртке сошла с тротуара, пересекла проезжую часть и направилась прямо в сторону их машины. Каролина наклонилась и прикрыла руками лицо. Сквозь растопыренные пальцы она внимательно следила за женщиной, которая в двух шагах от машины вдруг резко развернулась и заспешила на противоположную сторону улицы. Она ускорила шаги, несколько раз даже пробежалась трусцой.

— Черт побери! — в ярости воскликнула американка. — Она решила сменить переговорный пункт именно сегодня. Непостижимо! — Однако Каролина сразу взяла себя в руки. — Следуйте за ней, Стэнли. Пешком. Машину оставьте мне. Наша операция сорвалась. Спасем же то, что еще можно спасти. Действуйте в темпе!

Роберт Стэнли пустился вдогонку за объектом слежки, а Каролина Диксон еще некоторое время ломала себе голову: произошло это случайно или с намерением? Неужели Блумэ что-то заподозрила?

Глава 5

Полицейский патрульной службы сделал два шага навстречу криминалистам. Встал навытяжку и по-военному отдал честь.

— Старший вахмистр Фридрих! — картавым голосом отрапортовал он. — Третий полицейский участок, Эдисонштрассе. Вместе с вахмистром Штрёзельманом и ефрейтором Клампфелем охраняю место происшествия.

Главный комиссар Майзель приподнял шляпу и представился. Остальные члены комиссии по расследованию убийств прошли в дом. Только ассистент Кройцц остался со своим шефом.

— Доложите подробности! — приказал Майзель старшему вахмистру. Он зашел под выступ крыши веранды, чтобы укрыться от дождя, начавшегося незадолго до их приезда. Старший вахмистр раскрыл записную книжку.

— Сегодня утром, восемнадцатого мая тысяча девятьсот шестьдесят пятого года, в шесть часов пятьдесят пять минут, — начал он, — в третий полицейский участок позвонил доктор Лупинус. Он сообщил, что жена его убита. Назвал нам адрес: доктор Эрика Гроллер, Берлин — Далем, Вильдпфад, шестнадцать. Мы приехали сюда на патрульной машине в семь часов пять минут. Садовая калитка и входная дверь дома были приоткрыты. Лупинус ожидал нас в прихожей. Он предъявил свои документы, данные я выписал. В ответ на наши вопросы он заявил, что его жена жила здесь под своей девичьей фамилией. На веранде видны следы борьбы: большая голубая ваза лежит разбитая на полу, на некоторых осколках имеются следы крови. Следы крови есть также на полу и на гардинах одного из окон. Рядом с входом валяется матерчатый ремешок, очевидно от сумки. Один стул опрокинут, скатерть на столе свисает до пола. Лупинус показал, что вещи не тронуты. Он проводил нас в спальню жертвы. Женщина лежит в постели на спине. У изголовья кровати и на прикроватном коврике находятся рвотные массы. На ночном столике стоит стакан с чайной ложкой. На полу, па расстоянии полуметра от кровати, лежит капсула из-под таблеток. На теле женщины видны трупные пятна. В ванной мы обнаружили влажное мыло, а на полотенце — увлажненный край. Осмотр остальных помещений еще не производился.

— Спасибо, — буркнул Майзель. — Какие действия вы еще предприняли?

— Доктор Лупинус взят под охрану ефрейтором Клампфелем. В саду виллы найдены отчетливые отпечатки обуви. Вахмистр Штрёзельман охраняет их, можете осмотреть.

— Пусть он отведет полицейских во внешнее оцепление. Так будет лучше. Поставьте своих людей охранять вход. Вахмистр должен избавить нас от домогательств прессы. Кройцц, — обратился Майзель к своему ассистенту, — возьмите весь участок под контроль и позаботьтесь о том, чтобы ни один газетный пройдоха не помешал нашей работе.

Стефан Кройцц повернулся кругом и пошел обратно к калитке. Отойдя на пару шагов, молодой криминалист скривил лицо, будто только что проглотил большую ложку рыбьего жира. «Началось», — с горечью подумал он. О неприязни Майзеля ко всему, что было связано с типографской краской и ротационными машинами, знал в полицейском управлении буквально каждый. Это стало постоянной темой для шуток, однако молодому ассистенту, веснушчатому и рыжеволосому парню, было не до смеха. Он чувствовал себя заложником этой причуды шефа. «Это чудачество старика, — говорил сам себе Кройцц, — со временем превратится в манию».

Сорокавосьмилетний главный комиссар Иоганнес Майзель действительно жил в постоянной вражде с прессой. «Газетчики и болтливые бабы — моя смерть», — говаривал он обычно. По доброй воле он газет не читал. И, подбирая в свой штат сотрудников женского пола, вел себя так же, как избалованная кинозвезда при выборе ролей. Его нынешняя секретарша была четырнадцатой по счету за последние три года. Она вроде бы пока держалась. Никто и никогда не слышал от нее ни одного лишнего слова. Того же он требовал и от своей жены. Как он склонил ее к замужеству, для всех так и осталось загадкой. До брака она работала диктором на радио.

Иоганнес Майзель выглядел как английский аристократ. Высокий и стройный, скорее даже худой, с короткими светлыми волосами и голубыми глазами, лицо несколько угловатое, тонкая шея словно труба торчала из жестко накрахмаленного воротничка белоснежной рубашки. Его осанка, манеры и одежда были подчеркнуто элегантными. И если бы его профессия это позволяла, он не расставался бы с тростью-зонтом. В разговорах он часто делал акцент на аристократизм и радовался, когда других это сердило. Он вообще любил выводить людей из себя.

Свое время, свободное от погонь за убийцами или работы за письменным столом, — Майзель был одним из немногих криминалистов, кто держал чрезвычайно много папок с делами и другими бумагами, исключая газеты, — он посвящал спорту. По выходным дням Майзель сновал между футбольными стадионами и ипподромами. Играл во всевозможные лотереи и на тотализаторе. Но поскольку никогда не читал газетных комментариев, то ставил, полностью полагаясь на собственный вкус. Если ему нравилось имя лошади или лицо жокея, то, не задумываясь, рисковал пятью марками, иногда чуть большей суммой. Выигрывал он редко.

В сопровождении старшего вахмистра Фридриха Майзель первым делом обошел участок. Бросил взгляд на чистенький садик и оценил аккуратную подрезку кустов самшита, росших по обе стороны центральной дорожки.

Майзель не торопился. «Для всякого дела нужно время», — любил повторять он. И для работы его сотрудников и для исследований полицейского врача. Зачем подгонять людей или мешать им? Пожертвуешь лишним десятком минут при первом осмотре места преступления, а впоследствии сбережешь для себя, может быть, многие месяцы труда. Примеров тому он знал немало.

Майзель обошел все помещения дома от погреба до чердака. На веранду бросил лишь беглый взгляд. Убедился в верности того, что сообщил ему старший вахмистр. Но скрупулезное изучение обстановки требовало большего времени. Он решил оставить это занятие напоследок.

В доме умершей особое внимание главного комиссара привлекли три обстоятельства. Кухонное окно было распахнуто. На подоконнике и на кафельной плитке под ним лежали комки грязи и частицы песка. На верхнем этаже балконная дверь была заперта. Ключ валялся возле нее на коврике. Майзель оставил все без изменения. Но несомненно самой интересной была, по-видимому, третья находка. В рабочем кабинете, расположенном напротив кухни и рядом с просторной гостиной, стоял светлый, изящной работы дамский письменный стол, на тщательно вытертой поверхности которого лежал лист бумаги. Сверху в левом углу типографским способом было напечатано: «Доктор Эрика Гроллер», в правом — «Берлин — Далем…», за этим следовало место для числа и ниже — адрес. Далее от руки, большими, округлыми буквами было написано несколько слов. Не касаясь бумаги, Майзель прочел:

«Господину… доверяется…» Эта строчка была дважды зачеркнута. Под ней стояло: «Господин… правомочен на……..»

За последним словом, в отличие от других мест, следовали не три, а семь или восемь точек. Было ли это написано перьевой или шариковой ручкой, главный комиссар не смог установить.

Затем Майзель отправился наверх, чтобы осмотреть спальню. На лестничной площадке он повстречался с ассистентом.

— Ну? — протянул главный комиссар и приветливо улыбнулся.

— Все в порядке! Я поставил вахмистра у въездных ворот. Войти на участок можно только со стороны улицы. По остальному периметру он граничит с участками других вилл.

— Ну, это просто замечательно, — провозгласил Майзель и расплылся в еще более приветливой улыбке. — Ах, господин Кройцц, признайтесь, какие оценки вы получали по немецкому в школе? Полагаю, одни пятерки?

Кройцц дипломатично промолчал. Чувствуя какой-то подвох, он боялся попасть в смешное положение.

— Наверняка вы были отличником, — заключил главный комиссар. — Тогда поразмыслите над тем, в каких случаях говорят: «Ему доверяется» — и в каких: «Он правомочен»? Согласитесь, ведь это не одно и то же. Как вы полагаете?

— Готов еще подучиться в народном университете культуры, — насмешливо отозвался молодой человек.

— Да, видимо, вам это не помешало бы! Но тогда у меня к вам другая просьба: будьте добры, позвоните в полицейский участок, где прописана доктор Гроллер. Раздобудьте побольше информации о ней. Возможно, там знают место ее работы. Телефон находится в рабочем кабинете умершей, первая дверь налево. Но будьте осторожны, не сотрите следы.

— Я уже не новичок, — буркнул себе под нос Стефан Кройцц, спускаясь по лестнице, но буркнул так тихо, что его шеф не имел удовольствия услышать это.

В спальне Эрики Гроллер Майзеля уже поджидали. Его помощники и полицейский врач закончили обследование. Главный комиссар добродушно оглядел свою команду и приветственно кивнул каждому в отдельности. Затем он подошел к кровати, на которой лежал труп. Откинул простыню.

Покойная была одета в желтую пижаму. Правая штанина брюк задрана выше колена. Кофта навыпуск едва прикрывала пояс брюк, ее три верхние пуговицы были расстегнуты. Руки свободно лежали вдоль тела. Голова была отклонена в сторону, глаза открыты. На лице и обнаженных частях тела Майзель увидел синефиолетовые трупные пятна.

Он прикрыл труп простыней и перевел взгляд на прикроватный коврик. У изголовья кровати виднелась лужица из слюны, слизи и рвоты. От нее исходил кисловатый запах.

— Доктор, как могло случиться, что женщину стошнило именно сюда? На подушке, где лежит ее голова, нет никаких следов.

Доктор Хангерштайн ответил не сразу. Он протер очки кончиком галстука, не выказав при этом ни малейшего беспокойства. Он всегда размышлял, обстоятельно обдумывал каждое слово, прежде чем дать ответ, а главному комиссару — особенно.

— Положение тела умершей было изменено, — решительно сказал он после паузы и, подойдя к Майзелю, мотивировал свое заявление: — Умершая пролежала на спине непродолжительное время. На плечах и в определенных местах ягодиц имеются трупные пятна. Однако в местах опоры трупа на поверхность обычно трупные пятна отсутствуют. Это совершенно очевидно, поскольку уже относительно небольшого давления достаточно, чтобы вытеснить кровь из капиллярной сети. На данном теле обнаруживаются блеклые зоны, то есть места, где трупные пятна отсутствуют: на правой стороне икр, на протяжении всего бедра, вплоть до верхней его части, и только затем переходят на внутреннюю сторону запястий и на лоб.

Доктор раздел умершую.

— Вот на эту часть бедра приходится центр тяжести тела, это хорошо видно. Отсюда следуют два вывода: смерть наступила в каком-то другом месте и труп позднее перенесли сюда. Это «позднее», судя по состоянию рвотных масс, могло произойти максимально два часа назад. Но скорее всего туловище умершей свешивалось с правой стороны кровати. Верхняя его часть опиралась на ладони и лоб. А именно внизу, у основания кровати, о чем свидетельствуют те же рвотные массы.

Сказанное доктором Хангерштайном убедило Майзеля.

— А непроизвольно она не могла откинуться назад? — спросил он после непродолжительного молчания.

— Такое возможно в агонии или сразу по ее окончании. Но тогда на плечах и ниже не появились бы трупные пятна. После наступления смерти изменение положения трупа невозможно без посторонней помощи. Это противоречило бы всем законам физики. Не забывайте, что основная часть тела умершей свешивалась с кровати. Мертвое тело само собой не поднимется на кровать и не уляжется в таком удобном положении.

Дверь отворилась, и вошел Стефан Кройцц. Он молча смотрел на своего шефа, пока тот не разрешил ему заговорить.

— Доктор Эрика Гроллер живет здесь около двух лет. Переехала сюда из Гамбурга, точный адрес у меня записан. Родилась семнадцатого сентября тысяча девятьсот тридцать седьмого года, следовательно, ей двадцать восемь лет. Она замужем за врачом-гинекологом Эберхардом Лупинусом, проживающим в Гамбурге. Доктор Гроллер — окулист, держит практику в Штеглице, Шлоссштрассе, сто тридцать пять. Я позволил туда. Секретарша сказала, что доктор Гроллер не будет принимать два дня, то есть сегодня и завтра. Я представился знакомым доктора, и секретарша доверительно сообщила мне, что фрау Гроллер уехала на медицинский конгресс в Париж.

— Спасибо, — обронил Майзель, а про себя подумал: «Ох уж эти мне болтливые бабы! Будь она моей секретаршей, я бы ее уже давно пристрелил».

Затем он прошел на середину комнаты и выжидательно посмотрел на врача.

— Итак, доктор, продолжим!

Доктор Хангерштайн откашлялся.

— Вы, конечно, хотите услышать от меня заключение о характере, причинах и времени смерти. Начнем со времени. Пока, судя по трупному окоченению и трупным пятнам, можно предположить, что смерть наступила примерно семь — девять часов назад. То есть, — он взглянул на часы, — около полуночи…

— А конкретно?

— Сейчас можно сказать только приблизительно: между двадцатью тремя часами и часом ночи. Сделать предварительное заключение о характере смерти также не представляет труда: паралич дыхания, которому предшествовали судороги; вероятно, произошел коллапс. Выделение рвотных масс не связано прямо со смертью. Что касается причины смерти, то тут… я не пришел к непреложным выводам. Подождем вскрытия и результатов лабораторных исследований. Очевидно только одно: на трупе нет никаких типичных признаков насилия, поэтому утверждение о насильственной смерти пока неправомочно. Господин Майзель, позвольте заметить, что при подобных обстоятельствах никто не в состоянии сразу идентифицировать убийство или самоубийство, даже врач.

— Вы действительно не обнаружили на трупе наружных телесных повреждений? — Майзель вспомнил о следах крови на веранде.

— Нет.

— Есть какие-нибудь признаки, указывающие на болезнь или на сильную боль, от которых женщина могла скончаться?

— Внешних — нет.

— А на отравление?

— Сейчас я не могу ответить на этот вопрос, господин Майзель. Подождем результатов экспертизы. Чем раньше вы меня отпустите, тем быстрее их получите.

Так легко от главного комиссара еще никто не отделывался, и врач тоже не льстил себя такой надеждой. Поэтому он остался на месте и приготовился к дальнейшим расспросам.

— Что это за капсула, доктор, вон там, на полу?

— Септомагель, тонизирующее средство, безвредное.

— Отпускается только по рецепту врача?

— Да, но в данном случае это роли не играет, ведь умершая, как я слышал, была врачом.

— Отравление вследствие передозировки…

— …Теоретически, конечно, возможно. Септомагель — препарат на основе мышьяка. В принципе можно было бы предположить — опять-таки только теоретически — самоубийство. Но я считаю самоубийство септомагелем невероятным. Вообще, а в этом случае — особенно.

— Чем же этот случай особый?

— Умершая была врачом, господин Майзель, и если у нее было намерение покончить жизнь самоубийством, то для нее не составило бы труда достать более сильное средство.

— Если у нее было такое намерение! — Майзель снова подумал о следах крови на веранде. — Предположим, она не задумывала самоубийства. Значит, минувшей ночью произошло нечто такое, что побудило Эрику Гроллер к этому действию. Ссора, например. Дело, скажем, дошло до драки. Эрика Гроллер была возбуждена, не видела никакого выхода из создавшегося положения, а под рукой не оказалось ничего другого… Сколько таблеток этого септомагеля ей нужно было бы в таком случае принять, господин доктор?

— Ладно, придется удовлетворить ваше любопытство, — улыбнулся доктор Хангерштайн. — Смертельной дозой считается пятнадцать сотых грамма мышьяковистого ангидрида. Я точно не знаю, какое его количество содержится в этих таблетках, но думаю, что очень и очень незначительное. Во всяком случае, после запятой идет еще много нулей. Таким образом, женщина должна была бы выпить — лекарство необходимо растворять в воде — по крайней мере два стакана. Однако…

— Два стакана? Это не так уж и трудно сделать.

— Не трудно, но совершенно невероятно. Ожидая вас, я осмотрел домашнюю аптечку в ванной. Не волнуйтесь, следы не стер. У меня так же, как и у вас, конечно мимолетно, возникло подобное подозрение, поскольку рвотные массы действительно некоторым образом указывают на отравление мышьяком. Кроме того, на ум непроизвольно приходит мысль о мышьяке, этом короле всех ядов. Но мое подозрение тотчас рассеялось, когда я увидел запас лекарств. У Эрики Гроллер был огромный выбор сильнодействующих снотворных и болеутоляющих таблеток. Она не схватилась бы за септомагель — никогда, даже в сильном возбуждении.

— А стакан? Вам удалось что-нибудь в нем найти?

— Говорить определенно еще рано. Но, как мне кажется, в нем, конечно, присутствуют остатки септомагеля. И все же, повторяю, с помощью септомагеля нельзя убить ни самого себя, ни кого-то другого.

— Ну хорошо, согласен. В заключение еще один вопрос, доктор! Мышьяковистый ангидрид может накапливаться в организме? Такой способ, как известно, используют тогда, когда кого-то хотят медленно убить…

— Итак, вы склоняетесь к версии об убийстве. — Полицейский врач усмехнулся. — Могу вас успокоить. Названный вами способ следует исключить с самого начала, потому что он связан с характерными симптомами, которые отсутствуют у покойной: исхудание, осунувшееся лицо, сухая кожа и другие.

— Благодарю вас, господин доктор. Когда я смогу узнать подробности экспертизы?

— Постараюсь не тянуть, вам ведь это известно. Сколько времени вы еще пробудете здесь?

Майзель пожал плечами:

— Посмотрим, что расскажет нам доктор Лупинус.

— Ну хорошо! О первых результатах я сообщу вам по телефону. Либо сюда, либо в ваше бюро.

Главный комиссар Майзель кивнул. Затем обернулся к ассистенту Стефану Кройццу.

— Пойдете со мной. Прежде чем поболтать с супругом умершей, я хотел бы еще раз осмотреть веранду. Вы, господа, — обратился он к остальным сотрудникам, — знаете, что делать. Тщательно обследуйте все комнаты. Письмо, лежащее на письменном столе в кабинете, отправьте на экспертизу. И сфотографируйте ящики письменного стола! Вероятно, их придется обыскать, и позднее я хочу точно знать, как все лежало изначально. Сейчас без десяти восемь. В полдень жду первых письменных отчетов. Доброго вам утра, господа!

Глава 6

Главный комиссар Майзель остановился у двери, ведущей на веранду. Он прислонился к косяку и, скрестив руки на груди, наблюдал за действиями своих сотрудников. С привычной сноровкой обследовали они мебель, стены и пол. Там, где они подозревали следы, делались эскизы или фотографии, затем вырезался или вынимался носитель следов. Все это упаковывалось в мешочки или стеклянные тубы и помечалось. В неясных местах криминалисты делали предварительные анализы крови с помощью раствора перекиси водорода, посыпали пылевидной сажей ручки и подоконники, чтобы проявить отпечатки пальцев, осматривали кафельные плитки в поисках следов обуви.

Они работали без шума, почти молча. Каждый знал свое дело. Никто не делал ни одного лишнего движения. Только время от времени кто-то называл номер или требовал какой-то предмет.

Майзель также погрузился в молчание. Стефан Кройцц знал, что его шеф старался прочувствовать атмосферу помещения. По его утверждению, это очень важный момент в работе криминалиста. Ни одна фотография, ни одно описание не могли заменить личные, непосредственные впечатления. Нужно подышать воздухом, в котором произошло преступление, вкусить, понюхать и почувствовать невидимые флюиды. И ассистент Кройцц тоже вкушал, нюхал, чувствовал. Но, кроме вони химических реактивов и потока холодного воздуха, который проникал через все еще открытое кухонное окно в прихожую, не ощутил никаких специфических флюидов. Однако и он молчал, напустив на себя рассеянный, задумчивый вид, как у его шефа, и следил за работой коллег.

Пока вдруг Майзель не сорвался со своего места и не совершил необычный для себя поступок. Позабыв о своей парадной одежде, он опустился на мокрый, запачканный землей и песком кафельный пол. Прополз на коленях вперед и почти с головой залез под крышку стола. Через некоторое время Майзель выбрался оттуда. Он держал в носовом платке какую-то вещь, держал словно драгоценную жемчужину, осторожно зажав ее между большим и указательным пальцами. Затем вернулся к дверному косяку, не сделав даже попытки стряхнуть грязь с запачканных брюк. Он не сделал этого и позднее, забыл, и для его сотрудников это было сенсацией.

— Взгляните, Кройцц!

— Старательная резинка, господин главный комиссар?

— Верно, старательная резинка. Круглая, около полутора сантиметров в диаметре, серо-белого цвета, равномерно стертая. А здесь, Кройцц, что вы видите здесь?

— Кровь. Капелька крови.

— Ошибаетесь, милейший, не кровь! Цвет, правда, тот же, красный, но, вероятно, это губная помада.

— Как могла оказаться помада на стирательной резинке? Доктор снимала косметику стирательной резинкой? Весьма оригинально!

Иоганнес Майзель пожал плечами. Он передал находку и носовой платок одному из криминалистов.

— Во всяком случае, это большая удача, — торжественно произнес шеф.

— Большая удача, — подпел ему Кройцц. А про себя подумал: «Не очень-то это похоже на визитную карточку преступника. В конце концов, в этих четырех стенах есть и более ценные улики. Матерчатый ремешок, например, что лежит возле входа. Неужели он менее важен как улика?»

— Господин главный комиссар, там матерчатый ремешок!

— И что же там с матерчатым ремешком, господин ассистент?

Кройцц смиренным, кротким взглядом посмотрел на своего шефа.

— Похоже, это ремешок от дамской сумочки. Такой просто так не потеряешь, видимо, кто-то применил к нему физическую силу. И явно не ради шутки. Думаю, это случилось во время борьбы, которая здесь произошла.

— Браво! Ну и что же дальше?

— Ремешок лежит прямо у двери. Можно предположить, что события развивались следующим образом: доктор Гроллер вошла на веранду, преступник последовал за ней, напал и попытался отнять сумочку. Доктор не уступала, тащила ее к себе, пока наконец ремешок не оторвался.

— Браво, и еще раз браво. Продолжайте, господин Кройцц!

— Возможны два варианта. Борьба велась только за сумку, и все следы, которые мы здесь видим, — следствие этой борьбы. При том беспорядке, который тут произведен, — разбитая цветочная ваза, опрокинутый стул и прежде всего множественные брызги крови, — это кажется маловероятным. Но я скорее предположил бы, что борьба была связана с нападением маньяка. Он преследовал свою жертву, возможно, одолел ее в схватке, а возможно, она бежала от него в спальню. Возможно, он изнасиловал ее…

— Но прежде переодел ее в пижаму, не так ли?

— Ах так… Но я же сказал «возможно».

— Вы три раза подряд употребили слово «возможно». На это нельзя было не обратить внимания. Но пойдем дальше: возможно — и здесь это слово как раз к месту, — я смогу привести несколько таких возражений, которые никак не впишутся в вашу концепцию. На теле умершей не обнаружено никаких признаков насилия, белье аккуратно сложено на стуле возле кровати, верхняя одежда в полном порядке висит на вешалке, а в кухне, на подоконнике и под ним, на полу, лежат мокрые комки грязи, которые в других местах дома и на веранде не обнаружены. Прибавьте к этому другие улики и нашу стирательную резинку. Черновик расписки на письменном столе упоминать не стоит, он мог быть написан и раньше. Пожалуйста, господин Кройцц с одним «к» и двумя «ц»[3], ваша очередь, защищайтесь!

Ассистент ухмыльнулся. Потом двумя руками взъерошил волосы.

— Кое-что можно довольно логично объяснить, но не все. Преступник не преследовал доктора, а поджидал ее. Он забрался в дом через кухонное окно, которое по каким-то причинам оказалось открытым. Затем на веранде произошла борьба за сумку. Преступник завладел ею и бежал. Эрика Гроллер отправилась спать и… Всё. Что дальше, я не знаю.

— Ладно. Еще не все потеряно. Начнем сначала. Прихватите с собой тот ремешок, Кройцц. Давайте-ка побеседуем с доктором Лупинусом. Пошли!

Майзель задумался: где лучше всего провести допрос новоиспеченного вдовца? Тут, правда, у него под рукой всегда был готовый рецепт: родственников или свидетелей, на которых в общем-то не падало подозрение, он предпочитал допрашивать подальше от места события. И таким образом избегал никчемных истерик и стенаний. Предполагаемых преступников, наоборот, старался допросить поближе к месту происшествия. Пользуясь этим приемом, он добивался признаний от некоторых слабонервных. Однако в деле Эрики Гроллер пока еще не было ни тех, ни других. Поэтому главный комиссар Майзель выбрал золотую середину, пригласил доктора Лупинуса в гостевую комнату, находившуюся не близко и не далеко от места происшествия.

В ожидании врача Иоганнес Майзель опустился на стул за квадратным столом. Его ассистент уселся на кровать, застеленную шерстяным покрывалом, и придвинул к себе ночной столик, чтобы удобнее было писать стенограмму допроса.

— Кстати, Кройцц, — вернулся к прежнему разговору Майзель, — несколько предпосылок, высказанных вами, абсолютно бездоказательны.

— Знаю. Матерчатый ремешок, например, необязательно от дамской сумочки.

— О, именно это предположение как раз ближе всего к истине. На нем имеется петля, с помощью которой он крепился к застежке-молнии. В связи с этим напрашиваются два вопроса. Первый: Эрика Гроллер боролась с мужчиной?

— Вы полагаете, что две женщины…

— Почему бы и нет? Современные амазонки могут продемонстрировать великолепный кетч. Вам никогда не доводилось видеть? Только волосы летят в разные стороны, кровь и куски кожи также входят в правила игры. Вы внимательно осмотрели осколки вазы? К ним пристали кусочки кожи, мышечной ткани и кровь. Наши химики кое-что обнаружили. Ценная наука! Да, так что я еще хотел спросить? Ага, относительно второго предположения, высказанного вами, — что сумочка принадлежит покойной. Откуда вы это взяли?

Стефан Кройцц ошеломленно взглянул на шефа:

— Ну, помилуйте, если мы обнаруживаем покойную и одновременно сумочку или деталь от нее…

— …И старательную резинку, и разбитую вазу, и комочки грязи, и… Оставим это. Меня больше занимает другое: разительный контраст между идеальным порядком в спальне и ужасным беспорядком на веранде. Если после этой кровавой рукопашной схватки у Эрики Гроллер достало спокойствия педантично разложить одежду на свои места — она даже прикрепила листы бумаги к внутренним стенкам шкафа, чтобы края вешалок не царапали полировку, — почему тогда она оставила веранду в таком бедламе? Могла бы, по крайней мере, немного ее прибрать.

— Не забывайте, господин главный комиссар, что доктор Гроллер собиралась в Париж. Утренним самолетом. Возможно, поэтому оставила приборку на свою приходящую прислугу.

— Хорошо. Это, как мне кажется, десятое «возможно», которое я слышу от вас за сегодняшнее утро. И давайте на этом закончим. Более того…

В дверь постучали.

Вахмистр ввел в комнату доктора Эберхарда Лупинуса.

Криминалисты поднялись. Все трое изобразили друг перед другом поклон и представились. Лупинус сел напротив Майзеля. Оба закинули ногу на ногу и расправили складки на брюках.

Эберхард Лупинус был того же телосложения, что и главный комиссар. Высокий, стройный, подтянутый. Только форма головы была более квадратной, шея мясистее, а русые волосы светлее. На висках тускнела седина. Лупинус сложил руки крестом на колене. На безымянном пальце вместо обручального кольца сверкал перстень с темным опалом. «Довольно спесиво», — отметил про себя Майзель. Врач был одет в строгий светлосерый костюм в белую полоску. Манжеты его рубашки ровно на сантиметр выглядывали из рукавов пиджака, именно настолько, чтобы можно было увидеть краешек золотых запонок в форме листа.

Лупинус не производил впечатления человека утомленного или, наоборот, бодрого. Время от времени он нервно подергивал бледными губами, но Майзелю казалось это наигранным. Глаза доктора тоже не выражали никаких чувств — ни печали, ни скорби. Они были какого-то странного цвета, меняющегося от серого до желтого. Беспокойный, блуждающий взгляд выдавал скорее напряжение, чем страдание.

Иоганнес Майзель не чувствовал симпатии к доктору. Этот аристократический шик уж слишком напоминал ему его собственные повадки. К тому же он питал сильную антипатию к мужчинам с сединой на висках и не скрывал этого чувства. Он считал, что его антипатия к тому или иному человеку не оказывает влияния на ход расследования: был убежден в своей профессиональной объективности. И все же он оставался простым смертным, Иоганнесом Майзелем, которому не были чужды личные предубеждения.

Главный комиссар имел обыкновение начинать первый допрос свидетелей с изучения их внешности. Стефан Кройцц записал в протокол анкетные данные: доктор Эберхард Лупинус, пятьдесят один год, гинеколог, владелец частной клиники в Гамбург — Харвестехуде, судимостей не имеет. На Эрике Гроллер женат три года. Сын от первого брака, расторгнутого в 1948 году, изучает право в Париже.

— Господин доктор, — включился наконец в допрос Майзель, — вы информировали полицию о случившемся. Когда вы обнаружили свою жену мертвой?

— Около шести. Точнее сказать не могу.

У врача был мягкий, бархатный голос. Он завораживал и располагал к доверию. «Это у него профессиональное, — подумал Майзель. — Таким образом он дурачит своих пациенток, выманивая у них самые сокровенные тайны, касающиеся болезни».

— Опишите, пожалуйста, поточнее обстоятельства, при которых вы обнаружили труп своей жены.

— Сейчас, господин главный комиссар. Но вначале я хотел бы сделать заявление. Решение информировать полицию о случившемся возникло под влиянием обрушившегося на меня горя. Я ничего не соображал, да и сейчас плохо соображаю. Когда уже было поздно… когда я положил телефонную трубку и господа полицейские выехали сюда, я осознал всю нелепость и абсурдность своих действий. Я врач, господин главный комиссар, и, естественно, должен был бы заметить отсутствие каких-либо признаков преступления. И я видел это, но разумом понял лишь позднее. Таким образом, я хотел бы принести вам извинения за то, что практически беспричинно потревожил вас, но мой поступок в известной степени объясняется состоянием аффекта, в котором я находился. Вероятно, вы и ваши коллеги из отдела судебной медицины уже установили, что Эрика… что фрау Гроллер умерла естественной смертью. Правда, мне ничего не известно о болезни, которой она страдала.

«Эти глаза! — удивился Майзель. — Черт побери, эти глаза! Как они подергиваются, как подрагивают, каким усилием воли удерживаются на месте, как выдают беспокойство, волнение и даже страх!»

Майзель не ответил на косвенный вопрос врача.

— Так при каких обстоятельствах вы обнаружили покойную?

Лупинус откашлялся, весьма элегантно прикрыв рот тыльной стороной руки.

— Вы будете немало удивлены, господа, когда я подробнее расскажу вам обо всем. Я живу в Гамбурге и сегодня приехал сюда, чтобы навестить жену…

— Она знала о вашем приезде?

— Д… нет, пожалуй, нет. Я не уверен, что моя секретарша предупредила ее по телефону об этом. Самолет приземлился в Темпельхофе в четыре часа с минутами. Я посидел какое-то время в зале ожидания, потом побрился и поехал на такси сюда, в Далем. Все данные вы можете проверить, мое алиби безупречно.

— Об алиби можно было бы вести речь только в том случае, если бы ваша жена погибла от руки преступника, господин доктор.

— При отсутствии состава преступления или, по крайней мере, нарушения закона вы не имеете права задерживать и допрашивать меня. По вашим вопросам я делаю вывод, что вы предполагаете убийство.

«Недурно!» — Майзель сдержал усмешку. Такой противник ему нравился. Врач поднялся в его глазах на несколько ступенек. Майзель промолчал и едва заметно кивнул ему.

— Я попросил таксиста остановиться в сотне метров отсюда и прошел к дому пешком. У моей жены был чуткий сон, и я не хотел беспокоить ее в столь ранний час. Поэтому я и не позвонил у двери, а вошел через кухонное окно, которое было открыто.

Стефан Кройцц намеренно уронил карандаш и ухмыльнулся, взглянув на своего шефа. Это должно было означать, что человек, влезший в дом через окно, теперь известен. Ни один мускул не дрогнул на лице Майзеля.

— Ну да, конечно, вы просто забыли ключ от дома.

— У меня нет ключей от этого дома. Моя жена и я… Мы жили… Мы… уже два года…

— Итак, вы вошли через окно. Дальше.

— Поднялся по лестнице к ее спальне. Я не сразу вошел… я… Пожалуйста, поймите меня… Эрика была свободный человек, могла… и о моем визите она ничего не знала…

— Мне показалось, вы не были в этом твердо уверены?

— Может, и так. Какое это имеет значение? Я выждал некоторое время…

— Где?

— В доме.

— Где именно? Возле ее спальни?

— Нет. Я спустился вниз и осмотрел комнаты.

— И ждали?

— Да.

— Пока ваша жена не проснется?

— Да. Ведь еще не было шести часов.

— Ах да, верно! Но затем вы все же вошли в спальню, господин Лупинус?

— Меня вдруг охватило странное беспокойство. Тишина в доме… Какое-то непонятное чувство, возможно, шестое… не могу вам этого передать. Я взбежал по лестнице, распахнул дверь спальни, и тут… тут я увидел ее. — Лупинус снова вскинул вверх руку в манере завзятого аристократа, однако на этот раз он прикрыл ею глаза.

Майзель выждал в благоговейном молчании несколько секунд, затем спросил:

— Так что вы увидели, войдя в спальню жены?

— Верхняя часть ее тела свешивалась с кровати на пол. Я подбежал, думая, что ей нездоровится, а когда заметил следы рвоты, предположил, что она накануне напилась. Эрика плохо переносила алкоголь. Но тут на меня внезапно нашло озарение, что Эрика мертва. Окоченелость, трупные пятна, отсутствие пульса…

Лупинус заговорил тише. Он поднял другую руку и закрыл ею лицо. Через минуту он опустил рукb на колени и вымученным голосом попросил разрешения закурить.

Майзель кивнул. Он сделал короткую паузу и набросал несколько слов. Однако они не касались пробелов или противоречий в показаниях Лупинуса; главный комиссар записал: «Но тут на меня внезапно нашло озарение» — и подумал: «В обыденной жизни так не говорит ни один нормальный человек. Подобным образом выражается тот, чьи показания и поведение заранее продуманы». Майзель откашлялся. Из чувства противоречия он прикрыл рот так же, как это делал Лупинус, — изящным, аристократическим жестом руки.

— Рассказывайте, пожалуйста, дальше, господин доктор.

— Я уложил Эрику на постели. Затем осмотрел ее, но признаков криза какой-либо болезни не обнаружил. Тогда я позвонил в полицию…

Иоганнес Майзель мысленно нарисовал большой прямоугольник, разбитый на квадраты. В каждом из них стоял знак вопроса. Два из них он уже мог зачеркнуть: теперь известно, кто вошел в дом через кухонное окно и изменил положение трупа. Факт, в общем-то, печальный. Оба момента могли бы положить начало великолепным комбинациям. Отныне на них поставлен крест, поставлен буднично, без всякой борьбы. Если только Лупинус говорил правду! Но, как это ни странно, Майзель верил врачу. Не до конца, правда, но верил. Кроме того, его показания можно было легко проверить.

— Господин доктор, ранее вы упомянули о своем алиби. По окончании нашей беседы вы подробнее расскажете об этом моему ассистенту. Но даже если сведения о вашем пребывании в Берлине сегодня утром и подтвердятся, это не послужит для вас полным алиби Как врач, вы понимаете, что ваша жена умерла за не сколько часов до того, как вы обнаружили ее труп в спальне. Где вы были этой ночью?

— В Гамбурге и в самолете.

— Где в Гамбурге?

— У себя дома. В двадцать три часа я отправился в аэропорт.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Что я был дома? Моя прислуга и еще знакомая — фрейлейн Бинц. Правда, в аэропорт я ехал один.

— На своей машине?

— Да. Я оставил ее там, на стоянке.

— Господин доктор, что вы делали здесь, в доме Эрики Гроллер, до появления полиции?

— Ждал.

— Это понятно. Где? Как?

— Боже мой, да не помню я подробностей. Сидел возле Эрики на постели, слонялся как неприкаянный по дому…

— И на веранде были?

— И на веранде. То, что я там увидел, окончательно обескуражило меня.

— Вы не были там прежде, чем обнаружили труп своей жены?

— Нет… иначе…

— Что иначе?

Врач молчал. Он раздавил сигарету и обхватил обеими руками голову.

— Если бы я сразу зашел на веранду, — промолвил он наконец, — то раньше заподозрил бы неладное и бросился на поиски Эрики. Это же очевидно.

— Вы так полагаете? Как раз вовсе и не очевидно то, что вы обошли вниманием именно веранду, когда, скучая, осматривали комнаты. При нынешних обстоятельствах было бы куда понятнее то, что к поискам жены вас побудило не шестое, или, может, какое-нибудь диковинное, седьмое чувство, а вид веранды. Вы увидели жуткий беспорядок, испугались и бросились наверх.

— Но это было не так, господин главный комиссар. Логикой и разумом невозможно объяснить всякий cboй поступок.

— Вы были в саду?

— Нет. Вернее, да. Я открыл садовую калитку.

— Чем?

— В сумочке Эрики я нашел связку ключей.

— Дверь на веранду была заперта?

— Нет.

— Это вы точно помните?

— Она не была закрыта на ключ. Удерживалась только защелкой замка. Снаружи она действительно казалась запертой. Вы же знаете эти замки.

— Не помните, какие именно сумочки были у вашей жены?

— Помилуйте!

— Не узнаете этот ремешок?

Стефан Кройцц развернул бумагу и показал его доктору. Лупинус бросил на ремешок лишь беглый взгляд.

— Нет. Я знаю только, что он лежал на веранде.

— Вы были в ванной?

— Да. Сразу после звонка в полицию. Вымыл руки. В конце концов, я касался… трупа.

Слово «труп» врач произнес с придыханием. Майзель отнесся к этому с пониманием и сделал паузу. Доктор принял ее за молчаливое сочувствие и даже одарил главного комиссара за это признательным взглядом. Но он ошибался. В действительности Майзель раздумывал о другом. Квадрат номер три можно было также зачеркнуть. Человек, пользовавшийся мылом и полотенцем, теперь тоже известен. «Только еще недоставало, — с сарказмом отметил про себя Майзель, — чтобы и кровь на веранде принадлежала Лупинусу. Чего доброго, окажется, что он нечаянно споткнулся и налетел головой на вазу, и тогда, дорогой ассистент Кройцц, можете преспокойно выбросить свою стенограмму в мусорное ведро».

К сарказму Майзеля прибавилась еще одна добрая порция иронии, когда Лупинус сообщил, что, забравшись в кухню через окно, очистил ботинки от грязи. В подтверждение своих слов он предъявил свой платок: грязно-серую тряпку.

— Эрика была необыкновенной чистюлей. Поэтому мне не хотелось раздражать ее видом грязных ботинок…

— Как вы считаете, господин доктор, почему ваша жена оставила веранду в таком беспорядке? Куда же тогда подевалась ее необыкновенная, по вашим словам, любовь к чистоте?

Эберхард Лупинус удивленно взглянул на криминалистов.

— Да, но она же была мертва!

— Ах так? Вы считаете, что сцена на веранде разыгралась после того, как ваша жена умерла?

Какое-то время врач молчал. Он уставился в потолок, затем блуждающим взглядом скользнул по стенам, посмотрел мимо криминалистов в окно и под конец на свои руки. Вскинул их вверх и характерным жестом прикрыл ими глаза.

— Этого я не знаю, — выдавил он из себя и, помедлив, добавил: — Я вообще ничего не знаю, господа.

Несмотря на скорбный голос врача, Майзель теперь не стал делать сочувственной паузы.

— У вашей жены были враги? — резко спросил он.

Лупинус пожал плечами:

— Враги. Да у кого их нет? Но в данном случае я не могу вам сказать ничего конкретного. Не забывайте, что мы с Эрикой жили порознь, у каждого была своя частная жизнь, вот уже два года…

— Почему так получилось, господин доктор?

Врач высоко вскинул брови, отчего на его лбу образовались гневные складки, и язвительно бросил:

— Я вовсе не обязан давать вам подобные сведения…

— Ого!

— Да, не обязан, пока не доказано, что моя жена действительно стала жертвой преступления. Лишь после того, как это будет доказано, я дам вам показания, касающиеся интимной стороны моей жизни. Без удовольствия, господин главный комиссар, понимая, что вы можете принудить меня к этому. А пока факт преступления точно не установлен, я, господа, имею право не отвечать на подобные вопросы.

«Надо же! Английская школа риторики, — подумал Майзель. — Речь прямо как в палате лордов». Но доктор был прав: ведь до сих пор неизвестно — умерла ли Эрика Гроллер естественной или насильственной смертью. Иоганнес Майзель изобразил иа губах улыбку. Что поделаешь? Придется смириться с ответом Лупинуса. Когда в дверь неожиданно постучали и в комнату вошел полицейский, главный комиссар приветливо взглянул на него, хотя обычно вторжение посторонних во время допроса приводило его в ярость.

— Вас срочно вызывают к телефону, господин главный комиссар!

На проводе был доктор Хангерштайн.

— Я позволил себе побеспокоить вас, господин Майзель, поскольку у меня имеется для вас очень важная информация. Так вот, женщина была отравлена мышьяковистым ангидридом. Сомнения полностью исключаются. Речь идет о громадном количестве яда, который быстро усвоился организмом. Меня самого удивила такая большая концентрация мышьяка в желудке.

— Сколько времени прошло между приемом яда и наступлением смерти?

— Почти все количество яда находится еще в первичном тракте движения отравляющего вещества, в желудке и кишечнике. В крови и печени его значительно меньше, почти нет в селезенке и почках. Я бы сказал, смерть наступила максимально в течение пятнадцати — двадцати минут после приема яда.

— И каким образом яд проник в организм, доктор?

— Пока затрудняюсь ответить, уж слишком много тут для меня загадок. Я обнаружил также в желудке умершей и, разумеется, в стакане следы других компонентов септомагеля. Она должна была бы единовременно принять сорок таблеток, господин Майзель. В пересчете на концентрацию яда в организме. Однако я не верю подобному. Она просто подавилась бы таким количеством таблеток, ее стошнило бы.

— Но ведь так и случилось, ее вырвало.

— И все же я просто не могу поверить в самоубийство. Самоубийство септомагелем — это нечто новое в практике судебной медицины.

— Ну, а как, позвольте спросить, убийца затолкнул своей жертве в рот сорок таблеток? Это еще более невероятно.

— Не знаю, не знаю. Мой письменный отчет вы получите сегодня вечером.

— Доктор, что еще показало исследование содержимого желудка?

— Ну, конечно, алкоголь. Женщина перед смертью приняла алкоголь. Он присутствует и в рвотных массах.

— Остатки пищи?

— Как это ни странно, их нет.

— И никаких ссадин, кожных царапин, открытых ран?

— Ничего.

— Какая группа крови у покойной?

— Нулевая.

— Негусто. У сорока процентов людей нулевая группа. Я распорядился доставить в лабораторию следы крови, обнаруженные на веранде. Может быть, вы заодно исследуете их?

— Сделаю, господин Майзель. Желаю вам удачи в поиске новых улик.

— Бы шутник, доктор.

Какое-то время главный комиссар в задумчивости постоял у телефона. «Убийство или самоубийство?» — спрашивал он себя. Обе версии казались равноневероятными. Только в яде можно было не сомневаться, и то слава Богу. Майзель решительно повернулся и зашагал в гостевую комнату.

— Теперь, доктор Лупинус, вам придется рассказать мне историю вашего брака с Эрикой Гроллер. Ваша жена умерла от яда.

Глава 7

Главный комиссар Майзель сел на заднее сиденье служебной машины и приказал шоферу ехать в управление. У него в запасе было несколько часов, пока эксперты и его сотрудники не представят ему первые заключения и отчеты по делу Эрики Гроллер. Кройцца он отправил к фрейлейн Мёлленхаузен, не то медсестре, не то секретарше покойной, другой сотрудник проверял алиби Лупинуса, а третий — опрашивал владельцев близлежащих вилл. Возможно, кто-то из них заметил этой ночью что-нибудь подозрительное. Майзель не слишком обольщался такими опросами, находил их бессмысленными. За годы работы в полиции он не раз сталкивался с равнодушием и безучастностью людей, когда речь шла о посторонних. Однако инструкция обязывала к такому опросу.

Майзель надеялся застать в отделе комиссара Борнемана, своего заместителя. В настоящее время Борнеман занимался другим делом, расследование которого в ближайшие дни, вероятно, завершится. Майзель нуждался в помощи комиссара, имевшего значительно больший опыт и квалификацию, нежели Стефан Кройцц, еще «зеленый» криминалист и горячая голова. Нет, он не собирался отставлять ассистента от дела, у того были свои положительные качества, но как толковый напарник он не годился.

Иоганнес Майзель был доволен. Но не совсем. В целом дело Эрики Гроллер казалось не сложнее многих других. Какие-то загадки приходится постоянно решать по ходу расследования. Особенно трудные — в его начале. В данном случае это был вопрос о приеме яда. Каким образом большое количество мышьяка попало в организм Эрики Гроллер? С септомагелем или алкоголем? Таблетки, видимо, следует исключить. Что выпила доктор перед сном — вино, коньяк, ликер? Никаких следов выпивки в доме не было найдено. Ни початой бутылки, ни рюмок или бокалов в мойке. Положим, она приняла отравленную жидкость вне дома. Тогда до момента наступления смерти оставалось пятнадцать — двадцать минут: приехать домой, подняться наверх, переодеться, совершить туалет, лечь в постель. Почему бы и нет? Но как уложить в эту схему борьбу на веранде?

Главный комиссар не знал ответа. «В начале дела это не так страшно, — успокоил он себя. — Главное, под конец найти логичный ответ на каждый вопрос». Он откинулся на спинку сиденья машины и пожалел, что у него не было при себе зонтика-трости. Он с удовольствием зажал бы его между колен, оперся руками о набалдашник и, сидя прямо, глядел вперед. Это выглядело бы очень аристократично и позлило шофера. Но Майзель вынужден был отказаться от такого удовольствия по профессиональным причинам.

Шеф комиссии по расследованию убийств сделал все, что полагалось по инструкции на первом этапе раскрытия любого преступления. Никто не мог упрекнуть его за то, что он повел расследование дела Эрики Гроллер в слишком узких, слишком ограниченных рамках. И откуда ему было знать, что в нескольких километрах отсюда в то же самое время, утром 18 мая 1965 года, других людей также занимало это дело?

В фешенебельном гамбургском квартале Харвестехуде, в голубой гостиной виллы врача-гинеколога доктора Лупинуса, Ирэна Бинц боролась с непрерывно нарастающим волнением. Одетая в легкую блузу, тонкие лосины и сапоги для верховой езды, она бесцельно слонялась по комнате. Красная жокейская шапочка лежала на стуле у двери, а в конюшне, готовая для утренней прогулки верхом, ждала Изабелла — длинноногая мухортая кобыла. Ирэна нервничала. Она поминутно взглядывала на часы, затем в окно или на телефон. Жадно курила, небрежно стряхивала пепел сигареты на ковер или паркетный пол, а под конец швырнула окурок в цветочную вазу, возле которой остановилась.

Тишина в доме усиливала ее беспокойство. Она ступала тяжелыми шагами специально, лишь бы нарушить гнетущую тишину. Когда глухое гудение пылесоса доносилось из дальних комнат в гостиную, она замирала на месте и прислушивалась. Монотонные шумы воздействовали на ее нервы. Ей казалось, что они гармонируют с ее внутренним состоянием и благотворно влияют на психику.

Ирэна подтащила стул к окну, уселась и поставила телефонный аппарат на бедро. Так она ждала, ждала, что в следующую секунду в поле зрения появится машина или зазвонит телефон. Ее мысли кружились вокруг одних и тех же вопросов: неужели сорвалось? А если так, то что делать дальше? Но это были совершенно бесплодные мысли, больше похожие на душевные копания, лишенные всякой логики.

В это же время Морис Лёкель устало поднимался по скрипучим стертым ступеням лестницы флигеля старого запущенного дома в гамбургском рабочем квартале Бармбек. На верхней площадке он остановился. В темноте щелкнул зажигалкой, чтобы разглядеть табличку на двери и кнопку звонка. На эмалевой пластинке было написано: «Р. Купфергольд». Звонок, на кнопку которого надавил Лёкель, исторг какой-то несуразный звук, словно его издал глухонемой, решивший пожаловаться на свою судьбу. Дверь открыла массивная, богатырского сложения женщина.

— У вас есть свободная комната?

— Нет.

— Меня прислала фрейлейн Шарлотта.

Женщина схватила Лёкеля за рукав и втащила в полутемный коридор. Дверь с грохотом захлопнулась за ним.

— Но плата, молодой человек, вперед. Ну так как, согласны сунуть мне в лапку двадцать хрустиков? Желаете остаться на сутки?

— Пока еще не знаю. Вот, возьмите за двое. Покажите комнату!

Лёкель был человек вежливый, к тому же попавший в сложные обстоятельства. Потому он не отказался от уговора с хозяйкой, войдя в чулан, от вида которого шарахнулись бы даже голуби или куры. Он старался не смотреть по сторонам, коротко кивнул вдове Купфергольд и, оставшись один, со вздохом облегчения поставил портфель на пол. И тут его охватил жуткий страх. Напротив него стоял мужчина с всклокоченными волосами, небритый, со сбившимся набок галстуком, распахнутым по причине отсутствия верхней пуговицы воротом и в измятом голубом нейлоновом плаще. Мужчина, испуганно таращившийся на него, был он сам. Лёкель стоял перед некогда роскошным, а ныне доживающим свой век в ветхой заброшенной мансарде зеркалом высотой в два метра.

Морис хотел побриться, однако, взглянув на ручные часы, передумал. Он сбежал вниз по лестнице и промчался по улице несколько кварталов до ближайшей телефонной будки. Торопливо набрал по памяти номер.

На другом конце тотчас отозвался женский голос.

— Ирэна?

— Морис, Бог мой! Это ты?

— Да.

— Где ты находишься?

— Ирэна, случилось ужасное. Мне надо с тобой поговорить.

— Все-таки где ты находишься?

— Лупинус вернулся?

— Нет. Он даже не позвонил.

— Черт побери. Немедленно приезжай сюда! Встретимся в Бармбеке. У меня на квартире нельзя. Жду тебя в «Золотой утке»…

— Мне трудно отлучиться из дома. Мы не могли бы встретиться здесь, где-нибудь поблизости?

— Ты с ума сошла! Разгуливать по Гамбургу после того, что случилось! Хватит. Прошу тебя, приезжай!

— Хорошо. Где находится твой кабак?

Морис Лёкель объяснил дорогу и повесил трубку. Затем вернулся в свое новое жилище. Он умылся, надел свежую рубашку, достал из кармана пиджака толстый конверт и засунул его в брючный карман. «Береженого Бог бережет», — подумал он и покинул дом, чтобы встретиться с Ирэной в «Золотой утке».

В это время главный комиссар Майзель проезжал по Штеглицу; он разглядывал магазины и универмаги по обеим сторонам Шлоссштрассе, деловито снующих людей и, когда мимо окон машины проплывали газетные киоски, злорадствовал. Имя Эрики Гроллер еще не появилось в крупных заголовках, газетные писаки гонялись за другими сенсациями. И если бы они обратились к нему, Иоганнесу Майзелю, то с чем пришли, с тем и ушли бы.

У перекрестка машина остановилась по красному сигналу светофора. Взгляд Майзеля упал на велосипедиста, стоявшего рядом с его машиной. На багажнике велосипеда лежала пачка утренних газет. Главный комиссар, преодолев свое отвращение к печатной продукции, прочел заголовок передовой статьи, попавшей прямо в поле его зрения, и покачал головой. «Связан ли Тиксье-Виньянкур, парижский адвокат и соперник де Голля на президентских выборах, с Национальным советом сопротивления?» В уголках рта Майзеля залегла язвительная усмешка. «В этом вся пресса, — думал он. — Многозначаще поднимает вопросы, ответы на которые не требуют абсолютно никакой проницательности. Ведь ни для кого не секрет, что пресловутый французский адвокат, доблестно стоявший под знаменами монархистов, фашистов, петенистов и пужадистов, обрел известность именно благодаря выступлениям в защиту ОАС — «Организации секретной армии». Перед каким бы парижским судом ни представали вожаки этой террористической организации, их адвоката неизменно звали Тиксье-Виньянкур. И то, что газеты трубили уже о «Национальном совете сопротивления», было не ново. ОАС давно обзавелась этой вывеской. Новым, пожалуй, было то, что несколько дней назад эта высокооплачиваемая знаменитость в черной мантии решила конкурировать на президентских выборах с генералом де Голлем. Нет, этому хитрому лису было не по плечу прогнать лотарингского Шарля из президентского кресла. Он мог рассчитывать только на восемь — десять процентов голосов, голосов крайне правых».

Иоганнес Майзель знал все это. Из передач радио и телевидения, из разговоров с коллегами. И ехидно подсмеивался над погоней газетчиков за дешевой сенсацией.

Майзель знал это, но от этого знания ему было ни жарко ни холодно. Так же, как и от знания того, что Карфаген был трижды разрушен или что хлорофилл обусловливает усвоение растениями углекислоты из воздуха.

И он выбросил из головы мысли о Тиксье-Виньянкуре, о Париже, о борьбе за президентское кресло.

В это время двухместный спортивный «фиат» вывернул на шоссе, ведущее из аэропорта «Орли» во французскую столицу. В машине сидели двое мужчин, одинаково толстых, одинаково одетых, с одинаковыми лицами, да и звали обоих одинаково — Конданссо. Бенуа пожевывал кончик толстой сигары, другой крутил баранку и пожевывал нижнюю губу.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил Бенуа Конданссо.

— Ровным счетом ничего, — откликнулся близнец, которого звали Жан. Кроме имени, от брата его отличала только нелюбовь к курению.

— Она так и не появилась, Жан.

— Появится, должна появиться. Может, что-нибудь произошло?

— Знать бы это.

— Она отложила… поездку на день. Наверняка у шефа уже лежит телеграмма. Или она позвонила.

— Звонить она может только вечерами, Жан.

— Тогда даст о себе знать сегодня вечером. Передам шефу, что она не прилетела, мы встретили три рейса, считаю — наше задание выполнено.

— Старик будет брызгать слюной.

— А тебе это видеть впервой?

— Но она же забронировала место в самолете. Ее имя стоит в списке пассажиров. Провалиться мне на этом месте, если дело не сорвалось.

— Кончай ныть. Мы ничего не изменим. Пусть у шефа болит об этом голова.

Некурящий Конданссо включил приемник на полную мощность; он больше ничего не хотел слышать о деле.

Остаток пути они молчали. Машина достигла предместья Парижа, пересекла окраинные районы, проехала вдоль длинных рядов однотипных домов и наконец исчезла в плотном потоке столичного транспорта.

В это время Клаус Герике лежал голым в постели дешевого парижского отеля и глядел в облупившийся потолок. Мысленно он кокетничал именем Анри, которым обзавелся накануне.

Поскольку у Клауса не было иного удостоверения личности, кроме своего собственного, то он не отважился поселиться в более приличном заведении. Не сведущий в обычаях французской столицы, точнее говоря, неправильно информированный, он вбил себе в голову, что должен найти убежище непременно в деклассированной среде. В одном из бедных кварталов его внимание привлекла ярко накрашенная женщина, беспечно прогуливавшаяся под фонарями. Назвавшись Ма́ргой, она не ломалась и не заламывала цену. Первое она сделала, повинуясь законам ремесла, второе — чувствуя, вероятно, за своей спиной сильную конкуренцию. В этой обшарпанной клетушке третьеразрядного отеля он справил свои дела, привычно и деловито, без всяких эмоций, и Марга сказала ему об этом. Герике сослался на усталость и, расплатившись, выпроводил проститутку. На прощание она нежно назвала его Анри. Засыпая, он несколько раз повторил вслух это французское «Анри».

Так Герике обзавелся новым именем. Теперь предстояло подыскать в пару подходящую фамилию — может, Маршан или Дистель, — а уж затем подумать о соответствующих документах. Последнее меньше всего беспокоило Герике. У него было два крупных козыря: во-первых, блестящее знание французского языка и, во-вторых, громадное, по его разумению, даже сказочно большое количество новых стофранковых банкнот, которые вот уже более десяти часов распирали его бумажник.

Клаус Герике поднялся и дрожащими руками ощупал тугой кожаный кошель. «Сегодня в порфире, завтра в могиле», — пронеслось в его голове. Сердце начало беспокойно биться, он был вынужден даже опуститься на кровать. Зажег сигарету и закрыл глаза.

Мрачные думы бродили в его голове, как облака в небе, без цели и связи. Он размышлял о событиях минувшего дня, о своем нынешнем положении, о будущем. Но после четвертой сигареты его мысли закружились вокруг одной, вязкой и неотступной. Фраза: «Сегодня в порфире, завтра в могиле» — как гвоздь засела в его мозгу. Он гнал ее от себя, но она снова и снова возвращалась. Пока наконец это ему не прискучило. Человек деятельный, он был чужд мечтаний. Вскочил, распахнул окно и налил воду в старый помятый металлический тазик. Погрузив несколько раз лицо в прохладную жидкость, подумал: «Чего мне бояться? Кому я нужен?»

Бывший экономист Герике заблуждался. Разумеется, Иоганнес Майзель еще ничего о нем не знал, еще ехал на своей служебной машине по Берлину и имя Герике ему ничего не говорило. Но уже после полудня того же дня агенты берлинской уголовной полиции позволят у двери квартиры фрау Миттельцвайг и расспросят ее о жильце. Квартирная хозяйка поведает им, что накануне вечером, 17 мая, в девятнадцать часов, Клаус Герике, одетый в темный костюм, белую рубашку с галстуком-бабочкой и демисезонное пальто, покинул дом и больше не появлялся. Правда, фрау Миттельцвайг встанет на защиту своего молодого жильца, будет превозносить его любезность и услужливость, но этой болтовней не удержит криминалистов от дальнейших розысков Клауса.

Однако в тот дополуденный час ни мнимый Анри в Париже, ни подлинный шеф комиссии по расследованию убийств в Берлине не знали этого.

Иоганнес Майзель остановился у здания полицейского управления. Бросил взгляд на часы, поднялся по каменной лестнице и, войдя внутрь, важно кивнул караульному. Майзель хотел узнать у комиссара Борнемана о состоянии расследования убийства с целью ограбления в Груневальде и обсудить дело Эрики Гроллер. Майзель редко пользовался лифтом, предпочитал подниматься наверх пешком, что отвечало его спортивной натуре.

Бюро главного комиссара находилось на шестом этаже. На четвертом он сделал остановку, открыл окно и глубоким вдохом наполнил легкие свежим воздухом…

В это время Каролина Диксон уже знала, что убита женщина, что разыскивается преступник и выясняются причины ее гибели. Она также стояла у окна и, прищурив глаза, смотрела на людской поток, бурливший на перекрестке возле американской памятной библиотеки.

В то утро 18 мая миссис Диксон пришла в свое бюро около десяти часов. Как всегда внешне спокойная, сказала фрейлейн Мауз, что будет занята для всех, и уединилась в кабинете.

Она сняла телефонную трубку, нажала на миниатюрную клавишу рядом с рычагом, но тотчас дала отбой и покачала головой. Не стоило сейчас звонить майору Риффорду. «Это пока никуда не уйдет», — решила она.

В глубокой задумчивости Каролина постояла у окна, бесцельно дергая шнур гардин, затем опустилась в кресло и, скрестив руки на груди, уставилась в пространство перед собой. Миссис Диксон пыталась обуздать сумятицу мыслей, упорядочить свои размышления, но это давалось ей с трудом: ведь на карту было поставлено ее будущее. Из событий прошедшей ночи Каролине было ясно лишь одно, ясно полностью, без остатка, — ее хитро задуманный план, осуществление которого казалось детской забавой, провалился. И не просто провалился, а стал теперь для нее удавкой.

Но, осознавая это, она не видела выхода из создавшегося положения, не находила мер защиты. Снова и снова впечатления минувшей ночи смешивались в ее сознании с уже известным и не раз продуманным; снова и снова Каролина возвращалась к вопросу — правильно ли она поступила, перевезя женщину в другое место? В тот предрассветный час, когда она, покончив с делом, несколько успокоилась и, казалось, справилась с первым шоком, отвечала на этот вопрос отрицательно. Но затем появился Стэнли. Он сообщил о смерти Эрики Гроллер, и Каролина облегченно вздохнула. Однако, представив себе последствия всего, поняла, что радость ее была преждевременной. Немецкая полиция примется разыскивать преступника. Не найдет его сразу и начнет копаться в личной жизни умершей Эрики Гроллер. А в круг ее знакомых входила и она, Каролина Диксон. Каролина же была агентом ЦРУ. Значит, секретная служба окажется в сетях немецкой полиции.

Миссис Диксон искала и не находила никакого выхода. Она обязана была информировать обо всем майора Риффорда, своего шефа, и рассказать об акции, предпринятой без ведома начальства. Она не питала никаких иллюзий относительно последствий этой «исповеди». Центральное разведывательное управление не отпускало грехов своим сотрудникам. Она вступила в самый трудный этап своей жизни. Более трудный, чем тот, когда вокруг нее трещали выстрелы и летели осколки разбитого стекла. Тогда родилась Каролина Диксон. В этот раз не родится никто. В этот раз была жесткая альтернатива: либо остается Каролина Диксон, либо только ее прах.

Каролина встала. Сняла телефонную трубку и нажала на миниатюрную клавишу рядом с рычагом.

— Хэлло, говорит двадцать девятый, мне необходимо встретиться с вами, сэр, срочно! — хриплым голосом произнесла она. И после паузы, запинаясь, прошептала: — Да… хорошо, сэр!

Тем временем комиссар Майзель преодолел оставшиеся двадцать восемь ступенек. Передышка оказалась благотворной для тела и души — дыхание стало легким, свободным, улетели прочь хмурые, гнетущие мысли. В свой кабинет Майзель вступил в приподнятом, боевом настроении. Он решил дождаться отчетов своих сотрудников, а после этого сходить пообедать. Главный комиссар прекрасно понимал, что по ознакомлении с первыми результатами дальнейшую судьбу расследования определяли считанные часы, порой минуты. На основе прочитанного и услышанного надлежало сделать верные выводы, дать четкие указания. Подчас это требовало предельной концентрации духовных н физических сил. Если не проявить серьезного внимания ко всякой улике, даже самой мелкой, и не отдать должного распоряжения, то в дальнейшем это может привести к тяжким, иногда непоправимым последствиям. Было бы идеальным начать дознание с обстоятельного изучения всех материалов. Но это вовсе не означало, что он затянет дело, уйдет от быстрого, смелого решения. У Майзеля был огромный опыт работы в полиции и волевой, упорный характер. Однако наивысших результатов он достигал лишь тогда, когда обстоятельства позволяли ему всесторонне осмыслить проблему без лишней суеты и внешнего принуждения. Во всем остальном он полагался на тончайший механизм импровизации.

По расчетам Иоганнеса Майзеля папка с делом Эрики Гроллер должна была быть уже довольно пухлой: отчет о происшествии, заключения судебного медика и экспертов по следам, протоколы опросов свидетелей, описание рабочих версий и гипотез, а также фотографии, схемы, рисунки.

Майзелю не терпелось взять в руки эту папку, ласково прикоснуться к ее страницам. Он уже наперед формулировал приоритетные задачи. По пальцам пересчитал всех своих сотрудников, опасаясь, что их может не хватить, если проблемы вдруг посыплются одна за другой. «В любом деле важна последовательность, — считал он. — И главное — не забегать вперед!»

Размышления Иоганнеса Майзеля прервал громкий стук в дверь. В кабинет вошел один из его агентов и с порога выпалил:

— Господин главный комиссар, алиби доктора Лупинуса не подтвердилось!

Глава 8

Ричард Дэвис яростно проклинал свое задание. Шел дождь, пронизывающий ветер бил ему в лицо, он весь продрог, и вообще — это задание было ему не по душе. С тоской вспоминал он о родном Техасе, стадах мирно пасущихся коров, пронзительно ярком солнце над прериями и страстно мечтал вырваться из Парижа. Уже битый час Дэвис стоял под узким выступом крыши. Его ноги совершенно промокли, руки закоченели, время от времени он слизывал с губ капли дождя. Было начало одиннадцатого, и если господа, уютно устроившиеся там, в доме, не поторопятся, то ему придется проторчать на этом отвратном посту до полуночи. Он ненавидел задание и одновременно потешался над ним. Надвинутая на глаза шляпа, высоко поднятый воротник плаща… Сунуть бы еще в рот курительную трубку — и чем не суперагент из последнего телесериала! В то время, когда все секретные службы пользуются самыми хитроумными техническими средствами, ультракоротковолновыми передатчиками, электронными лампами-вспышками, анестезирующими средствами и миниатюрными микрофонами, его посылают под проливной дождь, чтобы выследить, как это делал во время оно знаменитый киноидол Ник Картер, злоумышленников. Положительно, от этого задания веяло стариной и глубокой провинцией. Дэвис стал тяжел на подъем, привык к тихой кабинетной работе, к цивилизованной, покрытой тайнами корреспонденции, питал любовь к проявлению микрофильмов и расшифровке кодовых донесений.

Ричард терпеливо сносил непогоду. Он стоял напротив огромного доходного дома, архитектура которого представляла собой смесь бидермайера и модерна, вдалеке от оживленных проспектов и бульваров Парижа. Он терпеливо ждал, когда из этого дома появятся двое мужчин, впущенные туда добрый час назад по особой комбинации звонков.

Дэвис знал обоих, знал и пекаря Паули, в квартире которого они находились. Знал помер его телефона — Дантон — 11–21; знал также, что пекарня Паули находилась на соседней улице, что параллельный абонентский ввод был проложен в квартиру и подключался с помощью тумблера. И Дэвис предполагал, что в данное время, как обычно, по этому телефонному номеру велся разговор с Берлином. На мгновение в его голове проскользнули смутные воспоминания. Бывший фермер, он бросил в молодости своих коров и, поддавшись романтике приключений, пустился во все тяжкие, пока наконец не попал в цепкие объятия ЦРУ. И вот на шестом десятке жизни понял, что попусту растратил в себе дар божий. Святой патер Грэм, его духовный отец, друг и советчик, при жизни не раз говорил: «Ричард, худоба людских душ удивительна. Но твоя душа упитанна!»

Похоже, патер Грэм отрекся от него. Если б он сейчас стоял здесь, рядом, под проливным дождем, то немало удивился бы перемене, происшедшей в Ричарде. Во всяком случае, он сам вдруг понял это и почти физически ощутил свою душевную худобу.

Все началось во второй половине дня. Дэвиса вызвал шеф, начальник французского отделения ЦРУ, и положил перед ним на стол две фотографии.

— Эти двое — братья, — сказал он. — Их зовут Жан и Бенуа Конданссо, и в настоящее время они сидят в ресторане «Эльзасская мельница» на Елисейских полях. Вместе с ними еще один — немец, адвокат из Гамбурга. Его фото будет у нас чуть позднее. Ваша задача, Дэвис, взять обоих братьев под наблюдение, особое внимание обратите на то, с кем они встретятся в течение этого вечера.

Ричард вздрогнул в первый раз, когда услышал имя Конданссо. Во второй — когда увидел на фотографиях их отекшие физиономии. Они были знакомы ему. Он уже имел дело с этими людьми, но не по долгу службы, а по просьбе Каролины Диксон, его коллеги и приятельницы из Берлина. В порядке личной услуги она попросила его последить за ними, правда не под проливным дождем и не посреди ночи. Также конфиденциально он ответил ей, что братья Конданссо официально нигде не работают, но, несмотря на это, располагают огромными суммами денег, и что они, очевидно, состоят на службе у какой-то тайной организации, выполняя специальные и деликатные задания. Дэвису удалось установить их связи, круг знакомых, постоянные места встречи и выйти наконец на некоего Люсьена, вхожего к ростовщику Гюставу Лекюру. К сожалению, он не смог ответить на главный вопрос миссис Диксон: имеют ли братья Конданссо контакт с Фолькером Лупинусом? Он узнал только, что студент Лупинус уехал на каникулы в Штаты и его подружки Аннет Блумэ также нет в Париже.

Итак, Ричард почувствовал себя в неловком положении, получив это задание от шефа. Он утаил от него свою информацию о Конданссо и не поделился своими сомнениями, а лишь коротко кивнул и, скрывая удивление, направился к двери. Но он еще больше удивился, когда шеф попросил его вернуться. Он указал ему на стул перед письменным столом, и Дэвис снова уселся.

— У меня к вам щекотливое дельце, Ричард. Из Берлина нас просят…

— Значит, задание относительно Конданссо поступило оттуда, шеф?

— Верно. Так вот, ко всему прочему, они просят разузнать об одной девушке, предположительно — француженке, парижанке. Есть подозрение, что она связана с обоими Конданссо, по крайней мере с теми же кругами…

— А с какими кругами связаны Конданссо?

— Н-да, мой дорогой Ричард, я до конца не уверен в достоверности своей информации, потому лучше воздержусь пока говорить об этом. Во всяком случае, речь идет о политической организации, а не о частном союзе. Девица, видимо, работает в том же направлении, что и мы, но это только предположение, как, впрочем, и все остальное, о чем я вам уже говорил. Берлинские коллеги сообщили нам очень мало, лишь то, что девушка вызвала там пристальный интерес.

— Ага, следовательно, француженка находится в Берлине?

— Вполне возможно. Ведь, как нам передали, она каждый вечер разговаривает по телефону с Парижем, номер Дантон — одиннадцать двадцать один. Так вот, этот телефонный номер принадлежит некоему пекарю Паули, активному члену той политической организации, о которой я упоминал ранее. Мы установили также, что всякий раз, когда в определенное время из Берлина вызывают номер Дантон — одиннадцать двадцать один, братья Конданссо, или по крайней мере один из них, находятся в квартире пекаря Паули.

Дэвис кивнул. В свое время он ведь тоже пришел к такому же выводу, о чем и сообщил Каролине Диксон. Однако его кивок ничего не выдал, шеф принял его за обычное подтверждение своих слов и продолжил:

— Обо всем этом мы телеграфировали в Берлин, а оттуда нас попросили последить за господами Конданссо и поподробнее узнать об этой девушке. Естественно, мы сделаем это, ведь у нас, в конце концов, одно ведомство и нельзя отказывать коллегам в помощи. Но. поверьте мне, Ричард, я не имею ни малейшего представления о том, что скрывается за всей этой историей. Эта глупая таинственность, культивируемая в нашем аппарате, порой мешает делу.

Дэвис опять кивнул, затем поинтересовался именем и адресом девушки, а также ее приметами.

— У нас есть ее фотография. Пожалуйста, возьмите. Девицу зовут Аннет Блумэ. В чем дело, Дэвис? Вам знакомо это лицо?

Услышав имя Аннет Блумэ, Ричард Дэвис вздрогнул и окончательно растерялся, когда взглянул на фото девушки. Это был точно такой же снимок, какой присылала ему Каролина Диксон: молодая особа в замшевой куртке, зажав маленькую сумочку под мышкой, стояла у входа в какой-то немецкий отель. Дэвис пробормотал, что это имя показалось ему знакомым, — должен же он был как-то объяснить причину своей растерянности, — и, хотя он выразился довольно туманно, его ответ устроил шефа.

— Не знаю, кому, кроме вас, Ричард, можно поручить это щекотливое дело. Побольше разузнайте о Блумэ. Но в первую очередь займитесь братьями Конданссо и приступайте к делу немедленно!

Дэвис не сразу отправился на Елисейские поля, в ресторан, где Конданссо обедали в обществе немецкого адвоката. Он приказал своему шоферу понаблюдать за ними. Сам же поехал в университет. Он знал, что подружки Фолькера Лупинуса дома не застанет, — ведь она, по словам шефа, находилась сейчас в Берлине. В канцелярии университета ему показали фотографию Блумэ, хранящуюся в личном деле. Ричард оторопел.

На этом фото Аннет Блумэ несколько отличалась от той, что была изображена на снимке, который Дэвис получил от шефа. Правда, можно было заметить известное сходство в прическах и в чертах лица, однако носы явно отличались. В свое время Дэвис был боксером, и в одном из боев ему сломали нос, с тех пор он невольно обращал внимание на носы всех людей. Теперь Ричард был уверен, что берлинская Аннет Блумэ, которой интересовалась Каролина Диксон, а сейчас и его начальство, и студентка медицинского факультета Сорбонны — разные люди. Но которая из них жила вместе с Фолькером Лупинусом? Очевидно, Дэвису надо было съездить к квартирной хозяйке студента и показать ей берлинский снимок. Однако на это уже не оставалось времени, и он отложил дело на следующий день. Взяв такси, Дэвис велел отвезти себя на Елисейские поля.

Он испытывал неясное беспокойство. Что-то не складывалось здесь, не выстраивалось в логическую цепочку, и Дэвис в конце концов пришел к заключению, что в этом деле существуют две нити — частная, конфиденциальная, исходящая от его приятельницы, и официальная, идущая из ЦРУ. И что эти нити не только сблизились на опасное расстояние, но и переплелись между собой так, что распутать этот клубок было уже не в его силах. Он начал опасаться, что у его берлинской коллеги могут возникнуть проблемы. А это означало опасность и для него самого.

Ричард подъехал к ресторану «Эльзасская мельница» как раз вовремя. Распрощавшись с немецким адвокатом, братья Конданссо отказались от приятной послеобеденной прогулки по Елисейским полям, втиснулись в темно-серый «фиат», и их машина рванулась с места. Шофер Дэвиса сумел не потерять ее из виду в плотном потоке транспорта на центральных улицах. Вначале «фиат» остановился на улице Эльдер, у бистро «Туризм». Братья Конданссо выпили по рюмочке ликера и потолковали с хозяином, месье Грегори, а затем с человеком по имени Люсьен. Дэвис выпил порцию виски и подсчитал в уме свои расходы на еду.

Французы забрали с собой Люсьена. Двумя кварталами дальше, на улице Вивьен, «фиат» снова остановился. Один из Конданссо, держа в мясистых пальцах толстую сигару, вошел с Люсьеном в лавку ростовщика Гюстава Лекюра, торговца, пользовавшегося дурной репутацией. Дэвис криво усмехнулся и покачал головой: это была та самая мелочная лавка, в которой он уже однажды был по просьбе Каролины Диксон. Не прошло и трех минут, как Конданссо снова появился на улице, но уже без Люсьена. Дэвис приказал своему шоферу остаться и наблюдать за лавкой старьевщика и Люсьеном, а сам сел за руль.

Слежка за Конданссо продолжалась. Стемнело, огни уличных фонарей и свет автомобильных фар слепили глаза, дождь хлестал в окна. Но, несмотря на это, Дэвис блестяще сдал экзамен на водительское мастерство, и, когда «фиат» стал приближаться к южной окраине столицы, он понял, куда направляются Конданссо.

Ричард не ошибся в своих предположениях: целью поездки братьев Конданссо был дом, где жил пекарь Паули, тоже знакомый ему, — он не раз бывал здесь раньше по поручению Диксон.

И вот теперь он стоял под проливным дождем и пытался решить трудный для себя вопрос. Что делать, если из дома выйдет только один из братьев? Продолжить наблюдение за первым или дождаться второго? Подобная ситуация уже была однажды в его жизни.

Настроение Ричарда было в тон погоде — мрачное и унылое. Сегодня, 18 мая, была годовщина смерти патера Грэма. Сидеть бы сейчас у камина за бутылкой виски и поминать его. Дэвиса охватило чувство горечи и злости: на свою профессию, на это чертово задание и на все то, в чем он не мог разобраться. И тут вдруг он вспомнил о Каролине Диксон, и настроение его сменилось, будто повеял легкий веселый бриз.

Дэвис боготворил эту женщину. В мечтах он видел себя вновь на своей ферме, в родном Техасе, вместе с Каролиной; видел, как по вечерам они сидят на веранде, глядя в бесконечную даль, туда, где на горизонте садится вечернее солнце.

Он никогда не говорил откровенно с Каролиной о своих чувствах. Боялся услышать от нее «нет», чтобы не разрушить свой воздушный замок. Каролина словно срослась со своей работой, любила ее. Он знал это из многочисленных бесед с нею. Она бежала от тихого семейного счастья. Всячески издевалась над обывателями, прозябавшими у телевизоров и судачившими о разном барахле и скандалах в высшем свете. Каролина посмеялась бы над его мечтами, как смеялась всегда, когда он расспрашивал о ее жизни, личных планах или о ее прошлом. «У Каролины Диксон нет прошлого, Ричард», — обычно говорила она. И порой он был склонен верить ей. Ничего не рассказывала она о своем детстве, о годах юности, ничего не говорила о годах зрелости. Лишь однажды она слегка приподняла завесу тайны.

Тогда сложилась точно такая же ситуация, как и сегодня. Вопрос стоял так: либо наблюдать за одним, либо дождаться другого. Они перебрасывались шутками, размышляя над этим вопросом, и он предложил даже бросить жребий, как вдруг Каролина стала тихо напевать какую-то немецкую песенку и, переведя затем слова, научила этой песенке и его. Это были веселенькие куплеты, как нельзя лучше передававшие тогдашнее состояние нерешительности, в котором она находилась. И Дэвис до сих пор помнил их:

Соберусь я вдруг уйти,

А пальто мне не найти.

Остаюсь сидеть в пивной,

И пальто сидит со мной.

Каролина рассказала ему тогда о патефонных пластинках, которые ставили в доме ее родителей, о долгих зимних вечерах, об окнах, разрисованных ледяными узорами, и о печеных яблоках. Но когда Дэвис спросил, не в Германии ли она провела свое детство, ее лицо стало холодным, как лед, о котором она только что говорила.

— Ну что вы, Ричард, ведь у Каролины Диксон не было детства, и вам это хорошо известно, — ответила она.

Вот так эти четыре строчки остались единственным свидетельством прошлого миссис Диксон. И сейчас, решая вопрос — идти за одним, если он выйдет из дома, или оставаться и продолжать наблюдение за другим, — он тихо замурлыкал себе под нос эту незатейливую немецкую песенку.

Ричард снял шляпу и стряхнул с нее воду. Вытер влагу со лба и выжал свой носовой платок. Потом он выругался, взглянул на часы и еще раз выругался. 22.30, а в доме напротив все было тихо. Все оставалось по-прежнему и тогда, когда часы на церкви и ратуше пробили одиннадцать раз. Шло время, и вскоре часы начали бить снова — один, два, три… наконец, двенадцать. Начался новый день. Смертный час патера Грэма миновал, и Дэвис возблагодарил Господа за то, что облака рассеялись и в ночном небе засверкали яркие звезды.

Внезапно в квартире пекаря Паули погас свет. Дэвис услышал, как щелкнул замок входной двери дома, и увидел на улице силуэты двух людей. Жан и Бенуа Конданссо направлялись к своему «фиату», стоящему в самом конце тупика. Дэвис заранее произвел рекогносцировку и припарковал свою машину на выходе из тупика. Братья должны были развернуть свою машину и проехать мимо него.

Дэвис подбежал к своему автомобилю, сел в него и прогрел мотор. В зеркало заднего вида он наблюдал, что делается у него за спиной, однако не видел в тупике ни света фар, ни приближающейся машины. Ничего. Дэвис начал беспокоиться. «Они же должны обязательно проехать мимо меня, ведь там тупик», — пронеслось в его голове. Наконец он выключил мотор. Вокруг все было тихо и пустынно, словно вымерло. Он вылез из машины и быстрым шагом направился назад. Доходный дом выделялся на фоне неба безмолвным черным пятном. Дэвис пробежал мимо него. Остановился на углу. Никого и ничего не было видно. Он перешел на другую сторону, но и здесь тот же мрак, никого и ничего. Дэвис понял, что его обвели вокруг пальца. «Какой же я идиот!» — выругался он про себя. Больше он не успел ни о чем подумать. В следующее мгновение он получил сильный удар по голове, почувствовал, что падает на землю, и потерял сознание.

Человека, который, тяжело дыша, поднимался по лестнице, звали Йозеф Кайльбэр. Он имел звание доктора юридических наук, ему было сорок два года, и он держал в Гамбурге адвокатскую практику. Он с трудом преодолевал одну лестничную площадку за другой, и, если бы поменьше ругался, астма не так бы душила его. «Четвертый этаж, налево, у фрау Миттельцвайг», — возвещала записка на входной двери. Подняться на четвертый этаж запущенного, пропахшего мастикой для натирки полов дома! У Йозефа Кайльбэра была аллергия на бытовую химию, и он уже сожалел, что предпринял этот поход.

Увидев картонную табличку с надписью: «К. Герике, независимый экономист, звонить два раза», Кайльбэр перевел дух. Затем провел платком по лицу, вынул из жакета маленькую капсулу и проглотил таблетку. Свистящее дыхание постепенно ослабло, бронхи расширились, и доктор Кайльбэр почувствовал себя бодрее. Он позвонил. Два раза.

Дверь открыл молодой человек с рыжими волосами и с чуть лукавым выражением лица.

— Вы к господину Герике?

— Угадали. Мое имя Кайльбэр, доктор Кайльбэр.

Молодой человек посторонился. Адвокат протиснулся мимо него в полутемную прихожую. Движением руки молодой человек указал на боковую дверь. Кайльбэр постучал и вошел. Он очутился в убогой комнатенке со множеством фарфоровых безделушек и аляповатых картинок на стенах. Клауса Герике в комнате не было.

— Ну, так где он? — спросил адвокат.

— Пожалуйста, присаживайтесь. Меня зовут Кройцц, ассистент уголовной полиции Кройцц. Вот мое удостоверение. Позвольте узнать: с какой целью вы пришли к господину Герике?

Доктор Кайльбэр несколько растерянно смотрел то на удостоверение, то на дружелюбное, почти насмешливое лицо криминалиста. Стефан Кройцц придвинул второй стул и сел напротив визитера.

— А могу я узнать, на каком основании вы задаете мне этот вопрос, господин? — выдавил наконец из себя Кайльбэр.

— Разумеется. По закону я даже обязан это сделать. Против господина Герике начато дело. Ну так как, вы ответите на мой вопрос?

— Гм! Позвольте тогда узнать, в чем его обвиняют?

— Нет. И пожалуйста, поймите меня…

— Я юрист, адвокат. И спрашиваю вас не из-за незнания правовых положений, и тем более не из любопытства. Меня связывают с господином Герике деловые отношения. И если он натворил что-либо серьезное, то это может отразиться на моей репутации. Вот почему я так настойчив в своих расспросах. В остальном плевать я хотел на этого господина!

— Какого свойства деловые отношения вас связывают?

— На этот вопрос я отказываюсь отвечать.

— В таком случае я тоже, естественно, не могу вам ответить, имеют ли ваши дела с Герике какое-то отношение к нашему розыску.

— Розыску?

Стефан Кройцц поперхнулся. «Кретин, допустить такую промашку! — корил он себя. — Но слово не воробей, вылетело — не поймаешь».

— Да, к розыску, — подтвердил он. — Из этого вам должно быть ясно, что в данном случае речь идет не об обычном нарушении правил дорожного движения. Поэтому, господин доктор Кайльбэр, я повторяю свой вопрос: какого свойства деловые отношения связывают вас с Герике? Ваши показания важны для расследования, и как юрист вы это знаете.

— Вздор! Повторяю, на этот вопрос я отказываюсь отвечать. Что вас еще интересует?

Ассистент Кройцц раскрыл записную книжку. Достал авторучку и приготовился писать.

Доктор Кайльбэр скептически наблюдал за его действиями.

— Послушайте! Вы что, собираетесь фиксировать мои ответы в своем поминальнике? Я требую, чтобы протокол был составлен по закону и велся секретарем. Тот спектакль, который вы здесь разыграли, на меня не действует!

— Как угодно! — Кройцц спрятал записную книжку и ручку. Затем поднялся, улыбнулся и вежливо продолжил: — В таком случае вам придется проехать со мной в полицейское управление. По долгу службы я обязан предупредить вас, что мое приглашение равносильно официальному вызову в полицию повесткой и вы не вправе отказаться от него.

Кайльбэр лишь коротко кивнул головой. Потом что-то невнятно буркнул себе под нос, принял таблетку и последовал за криминалистом. По дороге они не обмолвились ни словом.

Главный комиссар Майзель был уже предупрежден по телефону о встрече с Кайльбэром. Он отложил в сторону все дела. «Любой вызов в полицию — это вмешательство в личную свободу человека, и оно должно быть сведено к минимуму», — повторил он про себя известное положение. Поэтому Кайльбэра сразу же провели в кабинет главного комиссара, где его уже ожидали Майзель и секретарша отдела. Не дожидаясь приглашения, Кайльбэр предъявил главному комиссару свои документы, которые тот бегло просмотрел и передал секретарше, чтобы она занесла необходимые данные в протокол.

— Господин адвокат, — начал Иоганнес Майзель. — Вы знаете, зачем мы вас, так сказать, притащили сюда. Просим извинить нас за такую внезапность и надеемся, что вы, несмотря на…

Йозеф Кайльбэр раздраженно махнул рукой:

— Оставим политесы и перейдем прямо к делу, господин главный комиссар. Нам обоим не приходится жаловаться на скуку. Я расскажу вам все, кроме тех вещей, умолчать о которых мне дает право параграф сорок девять уголовно-процессуального кодекса. Пожалуйста, спрашивайте!

Майзель подавил улыбку. «Прекрасный свидетель, одно удовольствие работать с таким», — отметил он про себя. Главный комиссар слегка поклонился и с долей иронии произнес:

— Большое спасибо, господин доктор. — И перешел к делу: — Скажите, вы договорились о встрече с господином Герике или зашли к нему случайно?

— Договорился.

— И часто вы к нему заходили?

— Знаете что, я лучше расскажу вам все по порядку. Это ускорит и упростит процедуру допроса. Итак, я познакомился с Клаусом Герике восемь или девять месяцев назад в Гамбурге, где я живу и где находится моя контора. Выяснилось, что у нас есть кое-какие общие интересы, которые в конце концов позволили установить между нами деловые отношения. Собственно говоря, речь шла всего лишь об одной-единственной сделке. После этого я в течение нескольких месяцев ничего о нем не слышал. А две или три недели назад он вновь обратился ко мне. Прислал письмо. Меня заинтересовало его предложение, мы вступили в переписку, и он пригласил меня к себе. Мы договорились встретиться сегодня в аэропорту. Поскольку я прилетел на час раньше условленного срока, то мне пришлось подождать его там. Я прервал важное совещание в Париже, примчался сюда, однако Клаус Герике так и не появился. Я чертовски обозлился. Хотел позвонить ему. Но потом передумал и отправился прямо на его квартиру. Остальное вам известно.

— Тогда мне придется сформулировать свой прежний вопрос несколько иначе. Вы раньше бывали у Герике?

— Нет. Я лично встречался с ним два или три раза. И только в Гамбурге.

— Скажите, это он? — Майзель достал из папки фотографию и протянул ее адвокату.

— Да.

— И еще одно, господин адвокат: я не совсем понимаю, почему вы сразу отправились к нему на квартиру. Ведь дозвониться по телефону проще.

— У меня были на то основания.

— И вы, конечно, не расскажете мне об этом?

— Почему бы и нет? Я просто хотел увидеть своими глазами, как живет Герике. Дело в том, что приятным деловым партнером его не назовешь. У меня сложилось впечатление, что он в некотором роде аферист. И мои опасения подтвердились, когда я увидел ту жалкую лачугу, в которой он живет.

— Из чего вы заключили, что он аферист?

— В наших деловых отношениях имелись на это кое-какие намеки.

— Какие именно?

— Я уже сказал вашему подчиненному, что не намерен рассказывать о своих делах, господин главный комиссар. Он вам не доложил?

По старой привычке Майзель игнорировал этот вопрос.

— Мы не можем вас принуждать к этому, но если бы вы рассказали нам все без утайки, это наверняка пошло бы вам только на пользу. Прокуратура дала санкцию на обыск квартиры Герике. И возможно, мы найдем у него кое-какие бумаги, которые помогут нам сделать соответствующие выводы без ваших откровений.

— Вы сказали «возможно», господин главный комиссар. Целиком с вами согласен.

— Ну как хотите. Теперь о другом. Свою первую сделку вы заключили в Гамбурге. А сейчас выбрали для этого Берлин. Были на то особые причины?

— У него были особые причины, которые следовали из самого характера нашей сделки.

— Может, вы хоть в общих чертах опишете предмет сделки?

— Нет.

— Тогда ответьте мне — это касается медицины?

— Медицины? Нет.

— Фармацевтики?

— Нет.

— Оптики? Оптического производства? Я имею в виду очки, контактные линзы.

— Нет, и еще раз нет. Теперь, как мне кажется, самое время перейти на официальный тон, иначе вы до скончания века будете перечислять все отрасли науки и техники. Я вновь апеллирую к параграфу сорок девятому, господин главный комиссар!

Майзель промолчал. Свидетель был прав. На кого следовало сердиться, так это на отцов-законодателей.

Спустя несколько секунд Майзель спросил:

— Итак, значит, место вашей запланированной встречи с Герике обусловливалось, так сказать, характером сделки? А время — тоже?

— Естественно.

— И ваша встреча должна была состояться непременно сегодня, девятнадцатого мая? Так что вы даже прервали важное совещание в Париже?

— Не по моей воле. На этом настоял Герике. Меня, например, срок мало устраивал, но я пошел ему навстречу.

— Как это так?

— Герике настаивал на встрече восемнадцатого или девятнадцатого мая. Я ответил в письме, что сроки меня не устраивают, и предложил перенести встречу на двадцать третье. Тогда Герике позвонил мне и потребовал, чтобы мы непременно встретились в один из названных им дней. Поскольку он решительно настаивал на этом, я согласился на девятнадцатое.

— Герике не объяснил вам, почему он настаивал на встрече именно в эти два дня?

— Ну, что вы! Мы не настолько хорошо знакомы, чтобы объяснять друг другу причины своих поступков.

— Хорошо. А теперь, несмотря на параграф сорок девятый, я хотел бы еще раз вернуться к вашей сделке с Герике. По крайней мере, вы можете мне сказать, где состоялось бы ваше рандеву с Герике, если бы он встретил вас в аэропорту? У него дома? В кафе?

Кайльбэр рассмеялся хриплым утробным смехом, походившим на бой старого заржавленного будильника.

— А вы упрямы, мой дорогой. Но тут вам не повезло. От доктора Кайльбэра вы ничего не добьетесь. — Он успокоился и на мгновение задумался. — Вы должны меня понять, господин главный комиссар, точно так же, как я понимаю вас. Я очутился в дьявольски трудном положении. В известной степени Герике был моим компаньоном, правда с натяжкой, с очень большой натяжкой. Но тем не менее — компаньоном. Будьте уверены, что после сегодняшнего инцидента для меня этот человек больше не существует. Но какой в этом прок? Я, конечно, не знаю, что он там натворил, однако рано или поздно вы его поймаете, состоится суд, о нем будет трубить пресса. Это нанесет мне ощутимый ущерб, не говоря уже о том, что теперь запланированная сделка не будет заключена, то есть без Герике она не может быть заключена. И поскольку она — вы это уже давно поняли — не имеет ничего общего с моей адвокатской практикой, то я ни в коей мере не заинтересован в ее разглашении. Надеюсь, такое объяснение вас устраивает?

— Устраивает. И все-таки вам придется ответить мне еще на три коротких вопроса, которые не затрагивают ваших деловых интересов. Во-первых: вы знаете некую фрау Гроллер?

— Никогда не слышал этого имени.

— Вам знаком некий доктор Эберхард Лупинус?

На лице доктора Кайльбэра появилось настороженное выражение. На мгновение он откинул голову назад. Однако уже в следующую секунду овладел собой.

— Доктор Лупинус из Гамбурга? Он, кажется, врач, не так ли? Что-то мне припоминается, но очень и очень смутно. Во всяком случае, я никогда не видел этого человека в лицо.

— И в-третьих: где вы были в ночь с семнадцатого на восемнадцатое мая?

— Это значит — в ночь с позавчера на вчера. Дома. Вам нужны свидетели? Пожалуйста: моя жена, две мои дочери, доктор Зегебрехт с супругой, старший государственный советник доктор Лукс с супругой и сыном, архитектор господин Зоммерфельд… Мы устроили небольшую вечеринку. Она продолжалась, если это вас интересует, до половины второго. После этого я отправился спать, это, правда, может подтвердить только моя жена, господин главный комиссар.

— Когда вы улетели в Париж?

— И хотя это уже четвертый вопрос, но, извольте, отвечу. Вчера утром. Самолет вылетел из аэропорта Фульсбюттель в девять часов двадцать шесть минут. Чем я могу еще быть вам полезен?

Майзель поднялся.

— Благодарю вас. Надеюсь, мне не нужно вам напоминать, что весь наш разговор должен сохраняться в тайне. Кроме того, если вы встретитесь с Герике, что-нибудь услышите о нем или получите от него известие, вы обязаны довести это до сведения полиции. Подождите, пожалуйста, в приемной. Моя секретарша отпечатает протокол, и вы сможете подписать его. Всего хорошего.

Глава 9

— Дамы и господа, прошу садиться! — Главный комиссар Майзель указал сотрудникам на стулья и кресла в своем рабочем кабинете, а сам уселся за письменным столом. В бюро не было стола заседаний. В углу, в креслах, расположились Стефан Кройцц и секретарша Майзеля фрау Зюссенгут. На стульях, слева и справа от двери, уселись Адольф Эндриан и Гейнц Гебхард — секретари уголовной полиции. Комиссар Борнеман, который все еще занимался расследованием дела об убийстве с целью ограбления в Груневальде и присутствовал на совещании только по настоятельной просьбе Майзеля, пристроился, как всегда, в обшарпанном кресле для посетителей, задвинув его по привычке в узкое пространство между шкафом и умывальником.

Эвальд Борнеман, лысый, розовощекий мужчина пятидесяти четырех лет, был глуховат, однако всячески старался скрыть это. Сотрудники отдела знали об этом недостатке и относились к нему с пониманием.

На столе перед Майзелем лежала папка с делом Эрики Гроллер. Она включала уже шестьдесят одну страницу, а с учетом протоколов обыска квартиры Клауса Герике и сегодняшнего совещания, вероятно, распухнет до сотни. Папка была закрыта. В руках Майзель держал сложенный в несколько раз лист бумаги с заметками.

— Можете курить!

Как по команде вспыхнули спички и зажигалки. Сам Иоганнес Майзель на службе не курил и запрещал это делать своим сотрудникам во время обследования места происшествия. Не только потому, что это производило плохое впечатление. Это было важно по профессиональным мотивам: криминалист должен буквально обнюхать место преступления, уловить запахи, оставленные участниками событий.

— Сегодня, примерно через тридцать четыре часа после смерти Эрики Гроллер и ровно через двадцать семь часов после звонка в полицию, мы подведем первые итоги расследования этого происшествия. Прежде чем попытаться связать между собой разрозненные факты, выдвинуть версию развития событий и определить мотивы преступления, позвольте мне подытожить первые результаты нашей работы. Из моего сообщения вам станут очевидны нелогичность, противоречивость и неясность сути и проблем преступления. По моему мнению, в данном случае целесообразно отойти от принятой в нашей практике формы доклада. Это объясняется тем, что некоторые детали дела не укладываются в привычные рамки.

Начну с жертвы: поскольку с момента проникновения яда в организм и до наступления смерти могло пройти максимально двадцать минут, то нам необходимо прежде всего восстановить события последних часов жизни Эрики Гроллер. Мы располагаем следующими фактами: вечером семнадцатого мая фрау Гроллер договорилась о встрече с экономистом Клаусом Герике. От фрау Мёлленхаузен, секретарши врача, мы узнали, что Эрика Гроллер довольно неохотно на это согласилась. Причина: на другой день, рано утром, она собиралась лететь в Париж и накануне хотела хорошенько выспаться. Мы установили, что фрау Гроллер забронировала билет на самолет, вылетающий из Тегеля[4] восемнадцатого мая в пять тридцать утра. Несмотря на это, Эрика Гроллер все-таки согласилась встретиться с Герике. Фрау Мёлленхаузен назвала также ресторан, где они должны были увидеться, — «У четырех дубов», что севернее Шлахтензе. Мы показали фотографии Гроллер и Герике официанту, работавшему в тот вечер, и он опознал обоих. Парочка вошла в ресторан в двадцать тридцать. Заняли отдельный столик. Герике заказал бутылку белого вина, кроме того, выпил сам три или четыре рюмки коньяка. Из еды ничего не заказывали. Вначале они вели между собой серьезный разговор, позднее Герике развеселился. Они не были похожи на любовников. Ушли из ресторана в начале двенадцатого. К своим показаниям кельнер добавил одну очень ценную подробность: в течение вечера женщина что-то писала на картонной подставке под бокал. Нам удалось найти и изъять эту картонку. Скупыми, но точными штрихами Эрика Гроллер нарисовала на ней нечто вроде плана подвальных помещений своего дома.

Герике имеет «фольксваген». Пользовался ли он им в тот вечер, мы не знаем. Он до сих пор не найден. Автомобиль врача-окулиста марки «nаунус» стоит в гараже на ее участке, и на нем нет никаких следов грязи. Можно предположить, что на встречу с Герике она ездила не на своей машине.

Вопрос о машине представляется мне очень важным. Мы точно знаем, что в двадцать три часа тридцать четыре минуты фрау Гроллер была уже у себя дома. В это время она позвонила на телефонную станцию со своего аппарата и сделала заказ, чтобы ее разбудили в четыре пятнадцать утра. Вам известно, что в подобных случаях телефонная станция сразу по получении заказа делает контрольный звонок, чтобы избежать впоследствии недоразумений. Таким образом, если Эрика Гроллер вышла из ресторана «У четырех дубов» в начале двенадцатого, а уже в двадцать три часа тридцать четыре минуты звонила по своему домашнему телефону, то она должна была воспользоваться машиной, поскольку в это время городским транспортом добраться оттуда не очень просто. Однако опросы таксистов не дали положительных результатов — никто из них не опознал парочку. Поэтому можно предположить, что Герике подвез фрау Гроллер до ее дома на своем «фольксвагене». След Клауса Герике окончательно потерялся после того, как он покинул ресторан.

От ресторана до виллы врача — добрых пятнадцать минут езды на машине. Допустим, что фрау Гроллер вошла в свой дом в двадцать три часа двадцать пять минут. Через десять минут она позвонила на телефонную станцию и сделала заказ, чтобы ее разбудили. Чем еще она занималась? Набросала доверенность, ту самую, которую мы нашли на ее письменном столе. Напомню, что там было написано:

«Господину… доверяется…

Господин… правомочен на…»

Первая фраза дважды перечеркнута.

Эксперты-графологи однозначно установили следующее: во-первых, доверенность написана Эрикой Гроллер. Во-вторых — ее авторучкой, которую мы позднее нашли в ее сумочке. В-третьих, доверенность писалась в спокойном состоянии — об этом свидетельствует твердый почерк. В-четвертых, по заключению экспертов, доверенность была написана самое большее за двенадцать часов до того, как мы передали ее на исследование. Таким образом, мы можем констатировать: Эрика Гроллер по возвращении домой из ресторана «У четырех дубов», где она встречалась с Герике, спокойно села за свой письменный стол, достала лист бумаги, авторучку, задумалась, написала фразу, перечеркнула написанное, вновь задумалась, написала другую фразу и на этом прервала свое занятие.

Из отдела судебной медицины мы получили заключение, что смерть наступила между двадцатью четырьмя часами и десятью минутами первого. Действие яда проявилось через пятнадцать — двадцать минут после его приема. Итак, Эрика Гроллер приняла яд не раньше двадцати трех сорока и не позднее двадцати трех пятидесяти пяти.

В связи с этим возникают два вопроса. Первый: каким образом яд попал в ее организм? Мышьяковистый ангидрид растворяется в воде и, кроме того, не имеет вкуса. В желудке покойной обнаружены только алкоголь и остатки септомагеля. Поскольку доля мышьяковистого ангидрида в таблетках чрезвычайно мала, то яд предположительно проник в организм вместе с алкоголем. Пила ли дома Эрика Гроллер что-нибудь спиртное? Мы вынуждены ответить на этот вопрос утвердительно, хотя в ее доме нам не удалось обнаружить ни малейших следов выпивки.

Второй вопрос: куда исчез Клаус Герике? Мы предположили, что он подвез врача до ее виллы на своей машине. Но вошел ли он вместе с ней в дом? Этого мы не знаем. Во всем доме не было найдено ни одного отпечатка его пальцев. Правда, в саду, наряду со множеством других следов обуви, обнаружены отпечатки ботинок, которые могут принадлежать Герике. Я особо подчеркиваю слово «могут», так как они не очень отчетливы. Мы нашли их возле гравийной дорожки, справа от веранды, и они ведут в сторону улицы. Итак, можно предположить, что Герике проводил врача до входной двери ее дома, а потом вернулся к своей машине.

Бросается в глаза тот факт, что Герике был инициатором двух встреч: с Эрикой Гроллер вечером семнадцатого мая и доктором Кайльбэром девятнадцатого. И Гроллер и Кайльбэр сперва отказывались, но в конце концов уступили под давлением Герике.

Теперь еще несколько слов о последующих событиях той ночи, как мы их себе представляем. У нас есть показания соседа доктора Гроллер. Он вернулся домой в начале первого; более точно назвать время свидетель не может. Перед домом Эрики Гроллер, на другой стороне улицы, он заметил стоящий автомобиль. Подфарники и габаритные огни у него были погашены. Свидетель уверяет, что это не был «фольксваген». Он не обратил внимания на то, находились ли в машине люди.

В четыре пятнадцать утра последовал звонок с телефонной станции. Поскольку ни в это время, ни пять минут спустя трубку никто не поднял, заказ был аннулирован.

Около шести часов в дом через кухонное окно проник доктор Лупинус и вскоре обнаружил свою жену мертвой. От гамбургских коллег мы получили подтверждение его алиби на ту ночь. В момент отравления и смерти жены он не мог находиться в Берлине. Правда, в его показаниях имеются два слабых места. Первое: в Гамбурге установили, что Лупинус вовсе не поручал своей секретарше уведомить Эрику Гроллер о его приезде. Нам же, как известно, он говорил, будто не уверен, выполнила ли секретарша его поручение. Второе: между прилетом самолета и приездом на виллу Эрики Гроллер у доктора нет алиби почти на час. Лупинус заявил, что прогуливался. Свидетелей этой прогулки у него нет. Но как бы то ни было, он вернулся в аэропорт, ведь такси доктор нанял именно там.

Майзель сделал небольшую паузу и несколько раз приложил носовой платок к уголкам рта. Стефан Кройцц просиял. Его восхищало — уже в который раз! — умение шефа построить доклад. Майзель вовсе не заглядывал в дело! У него была феноменальная память на детали.

Иоганнес Майзель спрятал носовой платок в карман, поправил галстук, элегантным движением пригладил волосы и продолжил свой обзорный доклад.

— Перейдем теперь ко второму блоку вопросов — к событиям, происшедшим на веранде. Перечислю некоторые уже известные факты.

Первое: не обнаружено никаких более или менее пригодных для идентификации следов обуви.

Второе: были найдены три различных отпечатка пальцев и ладони. Отпечатки несомненно принадлежат доктору Лупинусу, они находятся на стуле, который валялся на полу перевернутым, и на ручке двери, ведущей в сад. Кому принадлежат остальные отпечатки — пока неизвестно.

Третье: отпечатки пальцев, как на матерчатом ремешке, встречаются в двух местах — на маленьком столике, где стояла цветочная ваза, и на балконной двери верхнего этажа. Мы обнаружили, что дверь на балкон заперта, а ключ валялся в комнате примерно в двух метрах от двери.

Четвертое: кроме стирательной резинки со следами помады мы нашли еще пуговицу от воротничка мужской рубашки. Она лежала на лестнице, ведущей к веранде.

Пятое: мы нашли различные следы крови — в виде цельных и разбитых капель, а также брызг. Последние, как вам известно, образуются в тех случаях, когда кровь капает из раны на теле, находящемся в движении. Лужиц крови или кровяных дорожек нет. Вся кровь относится к нулевой группе. В одной из капель обнаружены частицы мозгового вещества и жировой ткани, в другой — волосы, по заключению экспертов — крашеные, с головы. На осколках вазы, на полу и на кромках ножек стула найдены частицы кожи. По предварительным данным, они относятся к кожному покрову носа, лба и скуловой дуги.

Что касается следов обуви, найденных в саду, то можно подумать, что семнадцатого и восемнадцатого мая на участке Гроллер было настоящее столпотворение. Мы сняли отпечатки с обуви покойной, ее супруга и Герике. Выводы экспертов: среди найденных есть также следы, которые явно не принадлежат трем этим лицам. О них можно сказать следующее.

Один след, довольно отчетливый и большой, по всей вероятности, оставлен мужчиной. Расстояние между левыми и правыми отпечатками составляет примерно полтора метра. Это говорит о том, что человек быстро бежал. Следы ведут от веранды за дом и далее — через сад к забору соседнего участка. Затем они теряются.

Другой отпечаток найден за пределами участка, на улице, у самого забора. Человек, вероятно тоже мужчина, стоял здесь долгое время. На это указывает глубина следа.

Третий след — еще одного стоявшего человека — находился возле центральной дорожки, точнее — за живой изгородью из самшита. Здесь также кто-то долгое время стоял в ожидании.

И последний отпечаток мужской обуви обнаружен в самом саду, приблизительно в пятидесяти сантиметрах от калитки. Он направлен перпендикулярно к садовой дорожке. Следы левого и правого ботинка находятся рядом друг с другом.

Нами не обнаружено ни одного четкого отпечатка дамской обуви. Однако не следует забывать, что женщины могут ходить и в мужской обуви.

Сравним теперь следы на веранде со следами вне ее. За исключением уже известных нам лиц — Гроллер, Лупинуса и Герике, — мы располагаем следами двух неизвестных людей на веранде и трех, а может, даже четырех — в саду. Это обстоятельство кажется мне чрезвычайно важным: вероятно, в преступлении участвовал не один человек.

И наконец, последнее. К чему мы пришли?

До сих пор нам ничего не известно о мотивах этого преступления.

Фрейлейн Мёлленхаузен — секретарь врача-окулиста, квартирная хозяйка Герике фрау Миттельцвайг, а также приходящая прислуга Эрики Гроллер не могут рассматриваться как сообщники убийцы или исполнители преступления. Вне подозрения остаются доктор Лупинус, его приятельница Ирэна Бинц и адвокат доктор Кайльбэр, имеющие доказательства того, что в момент совершения преступления их не было в Берлине. Кроме того, к этой группе лиц следует отнести владельцев соседних вилл, представивших безупречное алиби. Главный подозреваемый — Герике, который своим бегством изобличил себя. Объявлен его розыск. Обыск квартиры Герике даст нам, вероятно, дополнительный материал для следствия.

Мою просьбу произвести дознание в отношении доктора Лупинуса и адвоката Кайльбэра господин прокурор отклонил. Поскольку уже доказано, что оба они не могут быть убийцами Эрики Гроллер, а другие подозрения в отношении их отсутствуют, то нет оснований для вмешательства в их личную и деловую жизнь. Сожалею об этом, но вынужден подчиниться.

Имущественная сторона в деле Эрики Гроллер не вызывает никаких вопросов. Она застраховала свою жизнь на имя пасынка Фолькера Лупинуса, который находится сейчас в США и тоже не может подозреваться в убийстве. После нее остались кое-какие драгоценности и даже акции. Поскольку завещания она не оставила, то все имущество унаследует ее муж.

Фрау Гроллер любили и уважали все — как пациенты, так и коллеги по работе. Выдающимся врачом она, видимо, не была, однако располагала большим практическим опытом. Все, кого бы мы ни расспрашивали, отзывались о ней как о приветливом, уравновешенном, добросовестном, доверчивом человеке, натуре мечтательной и склонной к романтизму.

В заключение скажу, что дом Эрики Гроллер по-прежнему находится под нашим наблюдением. По моей просьбе господин прокурор наложил запрет на выдачу трупа для погребения. Правда, всего на несколько дней. Как бы то ни было, но доктору Лупинусу будет отказано в кремировании тела его жены. Мы должны иметь возможность для эксгумации.

Итак, дамы и господа, на этом мой обзорный доклад закончен. Передохните немного. Сделаем пятиминутный перерыв, а затем приступим к обсуждению.

Прокурора, который курировал дело Эрики Гроллер, звали Баух[5], доктор Ганс Баух. Его фамилия точно подходила к его внешности: маленький, кругленький, добродушный. От него веяло покоем и уютом, что, в общем-то, не отвечало его существу. Даже когда он настаивал на максимальном сроке тюремного заключения, его обвинительные речи перед судом казались веселыми и миролюбивыми. Никто, пожалуй, не страдал от этого больше, чем он сам. С малых лет его звали Гансик, и для своих сотрудников и коллег он остался тем же Гансиком, которого величали академическим званием, по-видимому, только из вежливости. Более того, некоторые работники прокуратуры и полиции даже не знали его настоящей фамилии.

Доктор Гансик был молод, очень молод для своей должности. Уже одно это свидетельствовало о его высокой квалификации и говорило о том, что покой и уют, которые он излучал, были иллюзорными. Доктор Баух отличался умом и честолюбием, был настойчив и добросовестен в делах.

Главному комиссару Майзелю нравилось с ним работать. Он воспринимал Бауха как приятное дополнение к себе. Оба любили пунктуальность, письменную форму изложения, точные формулировки. Огромный профессиональный опыт Майзеля стоил не меньше, чем обширные связи Гансика. И изящные аристократические манеры главного комиссара составляли желанный для обоих контраст с неряшливой, небрежной манерой доктора Бауха держаться и одеваться.

Прокурор доктор Баух знал, что Майзель приходил чуть ли не в бешенство, если ему мешали во время важных допросов или совещаний. Знал он и о том, что сейчас в бюро комиссии по расследованию убийств проходило очень важное совещание. Тем не менее он снял телефонную трубку и связался с главным комиссаром.

— Сожалею, господин Майзель, что вынужден вас побеспокоить. Не подумайте, будто я звоню вам от нечего делать. Речь идет о наследстве убитой Эрики Гроллер. Мое начальство срочно требует — подчеркиваю, срочно — прислать опись всех ценных вещей, оставшихся после умершей.

— Не понимаю.

— А что тут понимать? Берете в руки лист бумаги и авторучку и методично переписываете все то, что находите ценным. Впрочем, вы этим уже занимаетесь.

— Вот именно! Все делаем по порядку, как предписано. Этим занимаются двое моих людей, кроме того, в качестве понятого приглашен адвокат. Мы не отступаем ни на шаг от инструкции, господин прокурор.

— А супруг и наследник?

— Лупинус снова у себя дома, в Гамбурге. По-моему, его нецелесообразно привлекать к делу.

— Ну, хорошо. Итак, не тяните канитель. Немедленно принимайтесь за ценные вещи и пришлите мне их опись. Включите в нее все, что имеет цену ну, скажем, более пятисот марок. Украшения, меха и прочую ерунду.

— Но почему только это? Господин доктор Баух, введите меня наконец в курс дела, если на этот счет существуют определенные подозрения!

— Ах, дорогой господин Майзель, не горячитесь. Мы с вами тертые калачи. Я знаю столько же, сколько и вы…

— Это официальное распоряжение?

— Да, разумеется, официальное.

— И я получу его в письменной форме?

— Получите. Господи, похоже, вы сердитесь на меня! Напрасно. Когда я получу от вас опись и перешлю ее дальше по инстанции, то надеюсь услышать от гоcподина старшего прокурора подробности. После этого сразу же позвоню вам. Итак, господин Майзель, прошу вас, отнеситесь серьезно к этому поручению. Вряд ли доктор была так уж богата. Привет, мой дорогой!

Баух положил трубку, то же самое сделал Майзель„И в то время как главный комиссар, прервав совещание, давал необходимые указания, доктор Гансик еще некоторое время сидел за своим письменным столом. Его левая рука продолжала лежать на телефонной трубке, словно он ожидал срочного разговора, а в голове пульсировала одна мысль — тут затевается какая-то пакость!

Иоганнес Майзель, откинувшись на спинку кресла, думал о том же. Но в конце концов пришел к выводу: а вдруг именно здесь удастся найти зацепку, которая поможет отыскать мотив преступления?

Глава 10

Доктор Лупинус велел накрыть стол в своем кабинете: он решил устроить небольшой завтрак по случаю приезда сына. Фолькер прилетел в Гамбург рано утром. Телеграмма с известием о смерти Эрики настигла его в Калифорнии, деньги на обратную дорогу прислал ему отец. Самолет компании «Пан-Американ» доставил Фолькера беспосадочным рейсом в Париж. Он мог бы сразу пересесть на другой самолет и вылететь в Гамбург, но решил на несколько часов задержаться в Париже. Так он рассказал отцу при встрече.

Горничной было велено разбудить Фолькера в одиннадцать часов и к тому же времени пригласить вниз Ирэну Бинц. Лупинус некоторое время колебался, прежде чем отдать распоряжение поставить на стол три прибора. Но так, пожалуй, было лучше: все должно быть ясно с самого начала. Ирэна жила в его доме, была близка ему, и не было причин не приглашать ее к завтраку.

Кроме того, предстоящий разговор с Фолькером вызывал у доктора Лупинуса тревогу и неуверенность. Виной тому были и натянутые отношения между ними, и смерть Эрики, и, наконец, его собственные проблемы, о которых Фолькер не знал, да и не мог ничего знать.

Доктор Лупинус чувствовал себя скованным по рукам и ногам, да к тому же еще посаженным в клетку, И тем не менее он должен был выглядеть так, словно никаких оков на нем нет. В этом заключался его шанс.

Минуло тридцать пять часов. Тридцать пять часов Эрика Гроллер была мертва, и он должен был играть роль вдовца — с траурной повязкой на рукаве и черным галстуком на шее. Все прочее осталось по-прежнему. Осталась Ирэна, осталась его врачебная практика, остались пациенты и налоговое управление — ничего не изменилось.

Уголовная полиция отпустила доктора Лупинуса. Ему пришлось дать обещание временно не менять своего места жительства и никуда не выезжать из города. Потом явились гамбургские полицейские, чтобы проверить его алиби. Вот и все.

Дом Эрики Гроллер оставался для него пока недоступным, так же как и ее наследство. Не было назначено и время похорон.

У него никто ничего больше не просил. Ни полиция, ни двое иностранцев, которые еще недавно, угрожая неприятностями, настойчиво требовали медальон.

Лупинус не знал, что делать дальше. В томительном ожиданий чего-то монотонно текли час за часом, день за днем. Он пугался, когда кто-нибудь звонил по телефону, и испытывал точно такой же страх, когда пустела улица перед его домом. Не с кем было обсудить проблемы, не у кого было попросить совета, некому было рассказать о своих подозрениях. С кем? У кого? Кому?.. А Ирэна? После своего возвращения из Берлина доктор Лупинус почти не говорил с ней.

— Эрика умерла, ее убили! — коротко бросил он.

Его любовница дважды пронзительно вскрикнула, а спустя мгновение, будто вспомнив, как следует вести себя в подобных случаях, вскрикнула в третий раз — как актриса, которая при дублировании фильма синхронно передает душевное состояние героини. Эти возгласы до сих пор звучали в его ушах. Лупинус не упрекал Ирэну за это. Возможно, она надеялась занять место рядом с ним на законных основаниях. А почему бы, собственно говоря, ему и не жениться на ней, если все закончится благополучно?

Если все закончится благополучно!

А пока все шло далеко не благополучно. А может, наоборот, все складывалось как нельзя лучше? Это с какой точки зрения посмотреть. Ирэна спросила его тогда, нашли ли убийцу. Он пожал плечами.

— Это ты ее убил? — спросила она, и он ответил:

— Нет.

Некоторое время она тупо смотрела в пол, два-три раза делала попытку начать разговор, пока наконец не решилась на вопрос:

— Медальон у тебя?

— Нет, — хмуро буркнул он.

Она хотела спросить его еще кое о чем, но Лупинус махнул рукой и прекратил разговор на эту тему.

Однако известие о смерти Эрики подействовало на Ирэну сильнее, нежели он предполагал. В тот день она выглядела бледной, утомленной. И сейчас, когда вошла в комнату, тоже была бледна. Темное платье и черные волосы подчеркивали белизну лица. Ирэна проявила такт и вкус. Она не оделась в траур, это показалось бы наигранным, но лишила свой туалет ярких красок и не надела украшения.

Он подошел к ней и поцеловал руку.

— Как ты себя чувствуешь, дорогая?

— Спасибо. Ты уже говорил с сыном?

— Обменялись парой слов. Сейчас он отдыхает. Устал после перелета. Наверное, скоро появится.

Фолькер Лупинус не заставил себя ждать. Он вошел с дымящейся сигаретой в руках, и его пальцы дрожали, когда он тушил ее, чтобы поздороваться с Ирэной Бинц. Он ограничился лишь рукопожатием, затем повернулся к отцу.

— Это было убийство с целью ограбления? Что-нибудь украли? — без обиняков начал он.

Доктор Лупинус подвел его к столу.

— Позднее, Фолькер, поешь сначала.

Горничная принесла холодное жаркое, они выпили легкого вина, а затем на столе появились кофе и печенье. Врач повел разговор издалека. Он спрашивал об учебе, о жизни в Париже, обо всем и ни о чем. Фолькер отвечал лаконично, его интересовала только одна тема: Эрика убита! Почему? Этот вопрос сверлил его мозг больше, чем вопрос о том, кто это сделал.

Он задал его отцу после еды. Неожиданно повышенным тоном. Доктор Лупинус беспомощно развел руками.

— Если бы это было известно, то, возможно, убийцу уже нашли бы, — ответил он.

— У нее были враги?

Разговор пошел по замкнутому кругу. Вопросы, вопросы — и никаких ответов. Фолькер устал обращаться в пустоту. Он видел утомление на лицах своих собеседников и поэтому стал говорить о себе. Сообщил и о своей остановке в Париже.

— Я хотел известить о случившемся Аннет и…

— Аннет? Это твоя приятельница, которой ты тогда восторгался?

— Да, ее зовут Аннет Блумэ. Она уехала на каникулы к своим родителям в Экс-ан-Прованс — ее отец работает там врачом. Я трижды звонил ей туда, но никто не ответил. Тогда я послал телеграмму и указал здешний адрес. Возможно, она приедет.

Фолькер был в отчаянии и искал спасения в болтовне. Он рассказывал о вечернем Париже, о том, как шел по его улицам, направляясь на рю Вивьен. Он изобразил сцену, как стучал в дверь лавки ростовщика Гюстава Лекюра, как старик шаркал ногами и нещадно ругался, а увидев его, окаменел, словно египетская мумия.

— Но эта мумия говорила. Она, правда, зациклилась на одном слове: «Вы? Вы? Вы?» Ну, тогда я просто отодвинул старикашку в сторону и пробрался в его разбойничье логово, уставленное всякой рухлядью. Лекюр плелся за мной, трясясь и причитая: «Ах, месье, вы пришли в неподходящее время. Сегодня его у меня нет, именно сегодня; один клиент пожелал осмотреть его, клиент надежный, можете не беспокоиться…» — и так далее. Я пришел в бешенство, схватил его за шиворот, ведь он мне был нужен…

Лупинус, улыбаясь, перебил сына:

— Но что именно? Ты даже не сказал, о чем идет речь.

— О чем речь? Ну, конечно же, о медальоне!

— О медальоне? — в один голос произнесли Лупинус и Бинц.

Широко раскрытыми глазами доктор уставился на сына, и его пальцы начали нервно теребить скатерть.

— Какой медальон, Фолькер?

— Один из тех, что ты подарил Эрике. Она дала его мне как талисман, когда я уезжал на учебу в Париж. Но у меня возникли…

И он рассказал о своих временных денежных затруднениях, о сделке с ростовщиком Лекюром и уже было собирался поведать о разочаровании, постигшем его после того, как он узнал, что медальон фальшивый.

— Откуда у тебя, собственно, эти медальоны, отец?

— Они принадлежали твоей матери, Фолькер. — Лупинус был рад, что нашел хоть один вопрос, на который он мог ответить сыну. Поэтому он с готовностью остановился на нем и подробнее, чем раньше, рассказал Фолькеру о своем первом браке.

— …Затем у нас начались частые ссоры. Ютта была человек неугомонный, задыхалась в той спокойной, идиллической обстановке, которой я ее окружил. В конце концов, она решила идти своим путем. Не хочу перетряхивать старое белье и ради твоей же пользы умолчу, чем она занималась во время войны. Короче говоря, в сорок восьмом году она подала на развод. С тех пор я ее больше не видел. Тринадцать лет спустя я получил из Америки пакет, точнее — маленький чемоданчик. Какой-то неизвестный господин сообщил мне, что хозяйка этого чемоданчика погибла в США в тысяча девятьсот шестьдесят первом году во время авиационной катастрофы. Чемоданчик уцелел чудом и позднее попал в его руки. Внутри чемоданчика этот человек обнаружил письмо, адресованное мне. В письме Ютта сообщала, что в скором времени она приедет в Гамбург и будет рада повидаться со мной и со своим сыном. Письмо было не окончено. Но из него можно было понять, что прежде мы были женаты, и этот господин посчитал своим долгом передать мне пакет. Я поблагодарил его и попросил рассказать о подробностях катастрофы. Обратился даже в авиакомпанию, которой принадлежал рухнувший самолет. Из Нью-Йорка, где находилась ее штаб-квартира, мне пришло официальное подтверждение о смерти Ютты. В чемоданчике лежали туалетные принадлежности, кое-что из белья и эти два медальона. Что там было еще, я уже не помню. Эти-то медальоны я и подарил Эрике к свадьбе.

— Отец, ты знаешь, что один из них был фальшивый?

— Один? Мне кажется, оба медальона — имитации.

— Нет, иначе американка не была бы так шокирована.

— Какая американка?

Фолькер ответил не сразу.

— Не смотри на меня так… А в чем дело? Разве ты не знаком с приятельницей Эрики, миссис Диксон? Недавно она заходила ко мне и хотела купить медальон. А потом обнаружила подделку. Она была очень удив* лена, поскольку видела накануне медальон Эрики, и он — подлинный.

— Откуда тебе это известно? От американки?

— Косвенно. Но я понял это по письму Эрики, которое она мне…

Лупинус вскочил.

— Эрика писала тебе о медальоне?

Фолькер положил на тарелку вилку и нож и отодвинул ее от себя.

— Что с этими медальонами, отец? — спросил он, и голос его прозвучал резко. — Тут что-то нечисто. Разумеется, Эрика упомянула о медальонах. Почему она не должна была этого делать?

— Но когда она тебе написала об этом, Фолькер, когда?

— Я уже не помню когда. Да и письмо, пожалуй, не сохранилось. Помню, она интересовалась, у меня ли еще медальон, и надавала разных полезных советов, как его получше сберечь. Она сама, по ее словам, депонировала свой медальон в банке, так будто бы вернее. Ну и скажи мне на милость: кто будет хранить фальшивку в стальном сейфе?

Лупинус и Бинц молчали. Врач все еще стоял у обеденного стола, затем рухнул на стул, его лицо побледнело.

— В чем дело с медальонами, отец? — повторил свой вопрос Фолькер. — С ними как-то связана смерть Эрики? Ну скажи что-нибудь!

Доктор Лупинус посмотрел на сына. На какую-то секунду взгляды их встретились, и Фолькер испугался. Глаза отца были мертвые. Безжизненно скользнули они по лицу Фолькера. Это походило на поиски душевного покоя или защиты.

Под этим взглядом по телу Фолькера пробежал озноб. Доктор, как загипнотизированный, наклонился вперед и бортом расстегнутого пиджака задел бокал с вином. Фолькер быстро схватил его и отставил в сторону.

— Ты что-то знаешь? — воскликнул он. — Эрику убили из-за медальона?

Мягкий голос Ирэны вывел врача из оцепенения.

— Вы не должны так думать, господин Лупинус, — сказала она, обращаясь к Фолькеру. — Разумеется, все возможно, однако никто из нас не знает ничего определенного. Если фрау Гроллер депонировала свой медальон в банковском сейфе, то убивать ее ради этого украшения уже не было смысла.

— Может, преступник хотел завладеть ключом от сейфа, а может… Мы должны сообщить об этом в полицию!

Эберхард Лупинус покачал головой. Он вдруг почувствовал, как его ладони и лоб покрываются потом. Трясущимися руками достал из пачки сигарету и закурил, делая быстрые неглубокие затяжки. «Я не выдержу этого, — подумал он, — не справлюсь. Мои нервы…» Но он должен был дать ответ. Не формальный, а откровенный. И дать немедленно.

Лупинус взял себя в руки. Он бросил на Ирэну настороженный взгляд, однако ничего не сумел прочесть в ее глазах.

— Знаешь, Фолькер, — нерешительно начал врач, — это было бы преждевременно. У Эрики были… потому, что Эрика… конечно… Дело в том, что Эрика уже распорядилась этим медальоном…

— В завещании? Она передала его кому-то по завещанию?

— Нет, почему же? — Лупинус замолчал. Он увидел спасательный круг и уцепился за него. Вспомнил о последнем разговоре с двумя иностранцами. Они назвали ему имя посредника, доктора Кайльбэра, которому он должен передать медальон. Теперь он спрятался за это имя, как за ширму. — Не в завещании, — протянул Лупинус. — Эрика сообщила мне это на словах, более того, я, так сказать, был посредником этой сделки. Это была последняя услуга, которую я смог оказать ей, — отсюда и мое волнение, Фолькер. Да, здесь, в Гамбурге, она завещала его адвокату, доктору Кайльбэру. Предполагаю, что медальона нет больше ни в ее доме, ни в банковском сейфе, и если… Подождем, Фолькер, что мы обнаружим в наследстве Эрики.

— А если мы не найдем медальон и если его нет и у этого доктора Кайльбэра?

Лупинус пожал плечами.

— Подождем, — повторил он. — Давай подождем!

Фолькер ничего не ответил.

Ирэна попросила сигарету, доктор Лупинус протянул ей пачку, а Фолькер дал прикурить.

— Что же теперь будет с вашим медальоном? — спросила Бинц Фолькера. — Вы сказали, что ростовщик…

Фолькер махнул рукой.

— Вернет, куда он денется. Я всучил старику Лекюру деньги и получил от него расписку. Он либо пришлет медальон сюда, либо передаст Аннет. Я попросил ее об этом в письме и вложил в него доверенность. И все-таки странно… Старикан так испугался, когда увидел меня… Потом — этот визит американки накануне. Ты действительно незнаком с ней, отец? Эрика ни разу не упоминала о ней? Если ты был посредником в сделке с медальоном, значит, часто виделся с Эрикой…

Лупинус обхватил голову руками и сделал вид, будто задумался над вопросами сына.

— Что-то не припомню. Как ее зовут? Диксон? Расскажи-ка о ней поподробнее. Как все это произошло?

Фолькер рассказал о Каролине Диксон. Его собеседники внимали с любопытством. Задавали вопросы, и он с готовностью давал пояснения. Интерес слушателей с каждой минутой нарастал.

Позднее, когда Лупинус и его сын спустились в сад, Бинц прошла в свою комнату. Спрятавшись за занавесями, немного понаблюдала за обоими. Затем сняла телефонную трубку и набрала номер.

— Можно попросить господина Лёкеля?

Ждать ей пришлось долго, и сердце Ирэн взволнованно билось.

— Морис, медальон, кажется, настоящий. Теперь мне понятно, почему те двое не скупились. Покажи его толковому оценщику, прежде чем узнают, что он исчез… Да, знаю… Хорошо, сегодня вечером. Как всегда.

Ирэна положила трубку. Подошла к окну и, осторожно отодвинув занавеску, посмотрела в сад. Так она стояла до тех пор, пока отец и сын Лупинусы не возвратились в дом. Затем открыла ящик своего письменного стола. Вынула маленькую записную книжку и раскрыла ее на букву «К». Там было написано: «Доктор Кайльбэр, абонентный ящик 400».

Глава 11

— Мы изучили ваш доклад, Каролина. Кое-что нам уже было известно, а кое-что — нет. Я убежден, что вы ничего не утаили.

Майор Риффорд говорил медленно и тихо. Он не возвысил голос, произнося последнюю фразу; вероятно, это был не вопрос, а констатация факта. Однако Каролина Диксон знала своего шефа, знала тон, принятый в этом заведении. Здесь никогда ни на кого не кричали. Петлю затягивали с добрыми, ласковыми словами и очаровательной улыбкой. Обещания красивой жизни, душевного комфорта, жестокой расправы облекали в оболочку вежливых и любезных пустых фраз. И она умела противостоять этому, как другие умеют противостоять приступам гнева у вспыльчивого человека.

Диксон смотрела на Риффорда широко открытыми глазами. Не прищуриваясь. Хотя ей очень хотелось это сделать. Она выдерживала пронизывающий взгляд шефа и выжидала. Агент номер двадцать девять знал, как это важно — уметь ждать. Но и майор знал это. Оба молчали. С приветливыми улыбками на лицах наблюдали друг за другом.

Офис майора находился на Клай-Аллее в западной части Берлина и больше походил на частный салон. Толстые ковры, задрапированные материей стены и покрытые мягкой обивкой двери поглощали все внешние шумы. Помещение было просторным, с высоким потолком. Широкая двустворчатая дверь вела на балкон. Плотные портьеры предохраняли комнату от солнечных лучей.

Майор протянул своей гостье сигареты. Потом, изобразив на лице удивление, сказал:

— Простите, но у меня нет спичек…

— Пожалуйста! — Каролина достала из сумочки зажигалку. Закурила сама и поднесла огонь к сигарете шефа. Рука ее не дрожала. «Примитивная проверка», — подумала она.

Риффорд курил неторопливо. Глубоко затянувшись, плотно сжимал губы, раздувал щеки, затем медленно выпускал дым из себя. На какое-то мгновение его лицо скрывалось за голубовато-сизой завесой.

— Послушайте, — начал он наконец, — я не понимаю, почему генерал так скептически отнесся к вашему докладу. Вам удалось напасть на чрезвычайно важный след. Конечно, нужно было бы доложить об этом раньше. Но ведь вы в нашем деле не новичок и сами можете решить, что и когда необходимо. Кроме того, генерал вас знает и всегда вас ценил. Однако он считает, что в ваших данных не хватает главного.

Каролина приподняла голову. Она уловила, что глагол «ценить» майор употребил в прошедшем времени. Информация шефа не удивила ее, но она прикинулась, будто изумлена. Таковы были правила игры. Она видела майора насквозь, однако виду не показывала.

— Чего же не хватает в моем докладе, сэр?

Риффорд улыбнулся:

— Генерал просто преувеличивает. Вы же его знаете. По-моему, его не устраивают какие-то мелочи. Между прочим, мы подключили к этому делу Ричарда Дэвиса в Париже. Как вы к этому относитесь?

— Чудесно! Я уже обращалась к нему.

— Разве?

— Да. Правда, конфиденциально. Я просила его сохранять все в тайне, пока сама не доложу вам обо всем.

— Естественно. Я хорошо вас понимаю, Каролина.

«Да, майор, сегодня вы не в форме, — подумала Диксон. — Игра в кошки-мышки превращается в детский хоровод. У кошки нет когтей». Она глубоко затянулась сигаретой, затушила окурок и молча ждала.

Риффорд поднялся. Он достал из папки какой-то документ. Бегло просмотрел его и положил обратно. Скрестив руки на груди, остановился перед Каролиной.

— Немецкая полиция подозревает в убийстве Гроллер некоего Герике. Вы его знали?

— Только в лицо.

— Он исчез. Мы можем помочь немцам какой-нибудь информацией?

— У меня таковой нет, майор!

— Жаль… хотя как сказать. Можег, это и к лучшему — пускай они поищут его еще. Правда…

Риффорд умолк на полуслове. Он уселся на край письменного стола. На его лице все еще играла улыбка, но движения рук стали неуверенными, беспокойными. Он вертел в них серебряный портсигар.

— …Правда, — повторил он, но и на этот раз не довел фразу до конца. — Не сегодня завтра Блумэ найдут. После этого надо вырвать дело из рук немцев. А пока пусть копаются в нем. Разумеется, было бы лучше запрячь их в нашу телегу, но серьезно рассчитывать на это нельзя. Шеф комиссии по расследованию убийств слишком ревностный служака, а прокурор слишком честолюбив.

Казалось, Риффорд разговаривает сам с собой, его голос становился все тише и тише, наконец совсем умолк, но Каролина чувствовала, что мысли майора продолжали течь в том же направлении. И дорого бы она дала за то, чтобы узнать, о чем он говорил в том безмолвном монологе. Она не прерывала молчания. Поудобнее устроилась в глубоком кресле, закинула ногу на ногу и, как молоденькая девчонка, обрадовалась, когда перехватила взгляд Риффорда, устремленный на ее голые колени.

— А в период вашего знакомства с врачом-окулистом вы не видели ее мужа, этого доктора Лупинуса? — Майор с трудом оторвал взгляд от коленей Каролины и посмотрел ей в лицо.

— При мне Лупинус ни разу не бывал у нее.

— И вы не ездили в Гамбург?

— Никогда.

— Вы готовы обработать его?

Каролину охватил испуг. Но ни один мускул не дрогнул на ее лице. Она заставила себя взять новую сигарету и с видимым спокойствием закурила. Да, она испугалась, и ее сердце на какие-то секунды лишилось спокойного, равномерного ритма. Она выпустила в потолок струю дыма и проследила взглядом за тем, как она дробится на части и расплывается под абажуром. Каролина избегала встречаться взглядом с майором. Глаза же Риффорда вдруг стали колючими, холодными. Она ответила не сразу.

— Вы знаете, майор, что это рискованно.

— Мы всю жизнь рискуем.

— Но не следует риск провоцировать.

— И тем не менее вам придется поехать!

— Пожалуйста.

Миссис Диксон поднялась. Потушила сигарету и взяла свою сумочку.

— Когда прикажете выезжать? Будут особые инструкции?

Она почувствовала уверенность, независимость, даже превосходство над Риффордом.

Майор схватил ее за руку и осторожно усадил обратно в кресло.

— Пожалуйста, сидите и не вставайте, Каролина. Виски? — Он подошел к бару. Через плечо спросил: — С содовой? — И поставил на столик два стакана. — Я позабочусь, чтобы дали наконец разрешение на погребение и наследники могли вступить в права пользования имуществом покойной. Мы выяснили, что медальон находится в сейфе, как вы и предполагали. Итак, его получит доктор Лупинус. Вам ясна задача, двадцать девятый?

— Французская группа пойдет на сближение с Лупинусом и попытается сделать то, чего ей не удалось сделать у Эрики Гроллер.

— Наверное, они будут искать контакт, если уже не установили его, и тем самым неумышленно приведут пас, точнее вас, к исходному пункту.

— О’кей. Хотя… собственно говоря, нам вовсе не нужен этот окольный путь. Вы узнали какие-нибудь подробности относительно Аннет Блумэ, сэр?

Майор Риффорд промолчал. Вопрос был продуман очень тщательно, и это его беспокоило. Если Диксон была союзницей, то можно было бы рискнуть на решение неразрешимо» задачи, а если — противником, то это внушало неуверенность. А Диксон стала противником. Противником, который все еще находился в их рядах, человек в высоких чинах, но уже противник. Она решила действовать без ведома начальства и сообщила об этом резиденту только тогда, когда ее самовольные действия потерпели крах и ей потребовалась срочная помощь. Это было даже хуже, чем открытое предательство.

И все же вопрос ее был справедливым, и Риффорд ответил на него самому себе. Ответил четко и лаконично, как требовал этого от других: нет, его коллеги из парижского отделения ЦРУ еще ничего не сообщили о Блумэ. Риффорд по-прежнему пребывал в неведении. Два-три тощих факта: Аннет Блумэ приехала в Берлин с заданием французов, пока еще неизвестных, чтобы сблизиться с Эрикой Гроллер и заполучить ее медальон. Миссия Блумэ оказалась безуспешной, поскольку медальон врача оказался в банковском сейфе. Но в ближайшие дни он сменит своего владельца: доктор Лупинус вступит в права наследника покойной и место действия перенесется из Берлина в Гамбург. А так как Блумэ не сможет больше участвовать в этом деле, то в игру вступят новые лица. Поэтому Каролина Диксон — она еще годилась для этого — должна выехать в Гамбург, чтобы выследить этих новых лиц. Итак, ситуация ясна, направление, в котором нужно было действовать, тоже, значит, все о’кей.

— Поезжайте, не дожидаясь, чем здесь все кончится. Присмотритесь к людям, окружающим доктора Лупинуса. Некоторую информацию о нем я пришлю вам еще сегодня: его привычки, знакомства и так далее. Кстати, если это вас интересует, могу сообщить, что он содержит на правах любовницы молоденькую студентку, а та в свою очередь поддерживает необычный контакт с одним французом, неким господином Лёкелем. Может быть, вы начнете с него?

— Мне дадут в помощь людей?

— Несомненно. Пару-другую опытных парней. Будут и женщины. Но никого из них не посвящайте в тайну дела. Все остальное написано в вашем докладе. Выпьем за ваш успех, Каролина!

— За успех! — откликнулась миссис Диксон. Она допила бокал и попрощалась.

Подходя к двери, она не смогла сдержать улыбки. «Кошка-то без когтей», — снова подумала она о Риффорде. Но так думает мышка, пока когти не выпущены. Холодный пот выступил у нее на лбу, когда она вдруг услышала голос Риффорда, крикнувшего ей вслед:

— Достопочтенный сын со вчерашнего дня также в Гамбурге. Авось вам не придется принимать против него крутые меры! Я имею в виду Фолькера Лупинуса.

Стрелка спидометра «фиата» подрагивала напротив цифры сто десять. Жан Конданссо держал рулевое колесо левой рукой. Правой поглаживал себе колено. Широкая лента асфальта стрелой убегала на юг. Его нога в напряжении застыла на педали газа. Колени затекли от неподвижности и ныли.

Восточный край неба слабо окрасился в серый цвет. Конданссо пытался наверстать упущенное время и прибыть на место еще до рассвета. Нужно было использовать сумерки. Человек, лежащий в багажнике, оглушенный и связанный, придет в себя часов около шести. Оставалось сто двадцать минут, а до леса под Амбруа было еще далеко.

Жан Конданссо считал эту дальнюю поездку излишней. Не было бы ничего страшного, если бы Ричарда Дэвиса нашли где-нибудь в парижском предместье с синяками на лице, в разорванной одежде, без бумажника, часов и кольца, которые у него забрали. Все должно было походить на обычное нападение с целью грабежа.

Корсиканец сомневался в успехе, но приказ есть приказ. Возможно, французская полиция и клюнет на эту наживку, но ЦРУ — никогда. Старик жутко рассвирепел, когда к нему доставили в бессознательном состоянии ночного преследователя.

— Не хватало еще, чтобы вы натравили на нас американцев! — рявкнул он.

«И поделом нам досталось», — вынужден был признаться в душе Жан Конданссо. Но кто бы мог подумать, что за этой ищейкой скрывается агент секретной службы США! Теперь, как говорится, спасай то, что еще можно спасти!

Конданссо проехал несколько деревушек. За путепроводом под полотном железной дороги он свернул с главной магистрали. Неровная булыжная дорога с выбоинами заставила его снизить скорость. Он взглянул на часы, затем на розово-желтые блики на горизонте и снова проклял парижское дорожное управление. Ему пришлось дважды объезжать закрытые участки дороги, и на этом он потерял целый час.

Впереди показался Амбруа. Он не решился ехать прямо в городок: слишком уж оживленным стало движение на его улицах. По тряскому песчаному проселку он объехал местечко и остановил машину на лесной просеке. Лес встретил его птичьим концертом. Щебетанье птиц заглушало все остальные звуки и действовало ему на нервы. Жан Конданссо выждал десять минут, прислушиваясь, затем открыл багажник. Там лежал Ричард Дэвис с кислородной маской на лице, запакованный в одеяло, как тюк.

Конданссо развязал веревки и снял с Дэвиса маску. Потом оттащил тело в кусты. На листьях деревьев серебрилась утренняя роса. Когда Конданссо развернул свой «фиат», над лесом уже играли первые бледные лучи солнца.

Париж пробуждался, как пробуждаются все другие города. Какие-то серые люди с бледными, заспанными лицами бочком выползали на улицы из таких же серых домов. Фабричные гудки подгоняли их. Жан Конданссо ехал вдоль шпалер ожидающих на остановках автобусов или толпящихся у входа в метро людей. Перед одним из домов на улице Дальбер он остановил машину. Несмотря на свою тучность, поднялся на четвертый этаж быстрыми шагами и, слегка задыхаясь, рывком открыл входную дверь квартиры.

Помещение, в котором он очутился, походило на старомодное бюро. Полки, канцелярские шкафы с дверцами в виде жалюзи, два письменных стола. Над ними висели неоновые лампы. Их резкий, пронзительно белый свет отражался от потолка и голых стен, покрытых известью. У окна стоял Бенуа Конданссо.

— Все в порядке? — спросил он брата.

— В порядке. — Жан выключил верхний свет и плюхнулся на стул, пружины которого заскрипели под его тяжестью. Бенуа уселся напротив него. Потянулся к пепельнице, где тлела большая черная сигара.

— Ты говорил со стариком? — спросил Жан.

— У него жалкий вид, чертовски жалкий, просто кошмар. Сверху поступила команда к отступлению. Операция «Медальон» была, как считают, его единственной неудачей. А теперь еще эта история с гангстером из ЦРУ. Не хотел бы я быть в шкуре старика.

— Это его проблемы. Есть новые распоряжения?

— Нет. Ждать — это сейчас главное. Ждать, что предпримет противник.

— Противник? Думаю, что никто из нас не знает его.

— Наверху встревожены появлением ЦРУ. Пойми это, Жан. Они не верят в случайность. Видимо, это как-то связано с убийством той берлинской врачихи. Л с Аннет…

— Нашлась девчонка?

— Никаких следов. По словам старика, возможны три варианта: либо она обвела нас вокруг пальца и проворачивает дельце в одиночку, — но я не верю в это. К тому же она слаба головкой для таких вещей. Помнишь…

— Либо?

— Либо она мертва. Я считаю это также невероятным. Ведь при выполнении задания она ни на шаг не отступила от инструкции. Кто…

— А третий вариант?

— Либо она попала в руки ЦРУ и запела. Вот тебе и объяснение, почему нас выслеживал этот тип. Мне кажется, это предположение ближе всего к истине, Жан.

— Гм. Зачем ломать себе над этим голову?! Мне за это не платят. Что еще новенького?

— Да, молодой Лупинус вернулся из Штатов. Он был у Лекюра и требовал вернуть медальон.

— Черт побери, ну и дела! Что намерен делать этот старый хрыч?

— Время покажет. Лекюр будет кормить его «завтраками», искать отговорки и так далее.

— Ну, хорошо. — Жан Конданссо поднялся. — Я устал. У меня здесь нет больше никаких дел, поэтому я сматываю удочки. Идешь со мной, малыш?

— Мне еще нужно кое-что сделать. Увидимся вечером у Грегори. Как обычно.

— Тогда будь здоров!

— Пока, Жан. Ах ты, черт, чуть не забыл: старик с несколькими парнями улетает завтра в Америку. Им стало кое-что известно. По-видимому, это связано с одной немкой, некоей Юттой Лупинус.

Вечером того же дня главный комиссар Майзель отправился на квартиру доктора Бауха. Он взял с собой папку с делом Эрики Гроллер. К тому времени она уже включала в себя сто пятьдесят девять страниц, однако Майзелю, словно завзятому канцеляристу, для полного счастья, как всегда, недоставало одной страницы.

Холостяк Гансик Баух назвал свою трехкомнатную квартирку жилищем. Ну что ж, Майзель не возражал. Правила светского тона обязывали его назвать милой и уютной даже собачью конуру, если того требовала учтивость. Жилище доктора Гансика никоим образом не отвечало аристократическим представлениям Майзеля об уюте: везде, где только позволяло место, были полки, уставленные книгами, журналами, папками. Ими были заставлены не только комнаты, но и куцый коридорчик. С кухонных стен, где у обычных людей висели полотенца и разные поварские принадлежности, на кастрюли скалились отвратительные рожи преступников, а под ними — все те же полки с сотнями дешевых бульварных приключенческих романов популярной серии — от Тома Шарка до дармштадтского «Эрдбаль-ферлаг».

— Это мои песочные часы, — пояснил доктор Баух. — За время, пока яйцо сварится вкрутую, прочитываю поперек семнадцать страниц!

Они уселись в комнатке, сильно напоминавшей келью церковного архива. Хозяин дома предложил Майзелю единственное кресло, а сам примостился на шатком рояльном стульчике. Главный комиссар открыл портфель и достал папку с делом Эрики Гроллер. Он сделал это больше по привычке, нежели для того, чтобы воспользоваться ею сейчас.

— Господин доктор Баух, — официальным тоном начал он. — Я хочу попросить вас уделить более серьезное внимание личности гамбургского адвоката доктора Кайльбэра. В результате обыска комнаты Клауса Герике мы обнаружили интересные материалы, касающиеся этого человека. Из них явствует, что Герике и Кайльбэр задумали не совсем честную сделку. Речь идет о купле и продаже какого-то предмета, и при этом называются довольно внушительные суммы. Я захватил с собой копии из их переписки. Разрешите начать дознание?

— Хорошо, господин Майзель. Если вы находите это нужным, то я не возражаю. Хотите сами поехать в Гамбург или подключить к этому делу тамошних коллег?

— Я не хотел бы сейчас отсюда уезжать. Возможно, пошлю Кройцца.

— Вам удалось разузнать что-нибудь новое о Герике?

— Ничего. Обыск дома лишь подтвердил наши подозрения, что его бегство не было подготовлено. Я подумываю о том, не пора ли подключить к делу Интерпол. Маловероятно, что он скрывается на территории Германии.

— Господи! По одному подозрению? Вот если б вы представили доказательства его преступления! А при том множестве различных следов, которые вы нашли на участке убитой… И ни одного, который можно было бы наверняка инкриминировать Герике! Ни в спальне, ни в других комнатах. Если они с Гроллер еще что-нибудь выпили — а яд попал в организм убитой предположительно с алкоголем, — то не в перчатках же он это делал! И он ни к чему не прикасался? Ни к дверной ручке, ни к стулу? И вы не нашли ни бутылки из-под спиртного, ни грязных бокалов…

— У нас есть иные объяснения, доктор Баух. Мы пришли к ним благодаря Кройццу. Возможно, Герике предложил доктору Гроллер выпить что-нибудь в машине, а может быть, возле входной двери в дом. Некоторые молодые люди находят, что такая манера поведения импонирует слабому полу. Они вдруг вынимают из кармана два стаканчика, достают невесть откуда бутылку — фокус хоть куда! Этот трюк вполне подходит к характеристике Герике.

— Ну а если и так?.. Что тогда? Как развивались дальнейшие события?

— Получив яд, Эрика Гроллер вошла в свой дом. Сделала заказ на телефонной станции, набросала черновик расписки и так далее, затем отправилась спать, и тут мышьяк наконец подействовал.

— А Герике?

— Герике поджидал на улице, потом прокрался в дом. С какой целью он это сделал, мы пока не знаем. Во всяком случае, ему необходимо было для этого сначала убить женщину. Возможно, ему нужна была расписка…

— Или сумочка! Не забывайте о сумочке, дорогой друг, вспомните об оторванном ремешке.

Главный комиссар молчал. Он задумчиво покачал головой, поправил стрелки на своих брюках и взглянул на помятые штаны прокурора.

— На этот счет у нас есть еще одна версия, — произнес он наконец. — Мы теперь знаем об этой схватке на веранде несколько больше. Очевидно, боролись два человека. Один из них упал, ударившись головой и лицом о пол. Обнаруженные частички мышечной ткани, крови и тому подобное не позволяют пока сделать окончательное заключение о размере ран. Но важнее, пожалуй, другое — волосы с головы. Они окрашены и принадлежат женщине. Однако не Эрике Гроллер, господин прокурор!

— Так что же? В игре участвует еще одна женщина?

— Да, еще одна женщина, которой и могла принадлежать сумочка! Ведь у доктора ничего не пропало. Женщина, ежедневно приходящая убирать в доме Гроллер, поклялась в этом. Теперь представим, что Клаус Герике неожиданно столкнулся нос к носу с этой незнакомкой. Нам неизвестно, как и почему она появилась в доме. Произошла драка, причем сумка, ремешок от которой мы нашли, играла в ней определенную роль.

— Ого! Это же какая-то сумасшедшая теория. А другие следы, куча отпечатков обуви в саду, среди которых нет ни одного женского, что делать с этим?

— Нами абсолютно точно доказано, что за кустами самшита возле центральной дорожки стоял мужчина, стоял по меньшей мере час, возможно и дольше. Этот мужчина прошел, а вернее, незаметно прокрался к веранде. Зачем, когда, насколько близко — нам неизвестно. Позднее он очень быстро бежал через сад позади дома, можно предположить — спасался бегством. Мы располагаем даже приблизительным описанием внешности этого мужчины.

— Как это вам удалось?

— Мужчина бежал через сад. У забора на границе с соседним участком след теряется. Очевидно, он перелез через ограду. Затем его следы появляются вновь на автобусной остановке, находящейся на параллельной улице. Кондуктор, правда, не помнит, во время какого рейса мужчина сел в его автобус — в ноль семнадцать, ноль тридцать семь или ноль пятьдесят семь. Но он обратил внимание на этого человека, поскольку тот был единственным пассажиром на тех рейсах. Кондуктор смог более или менее сносно описать его внешность.

— Это был Герике?

— Судя по расплывчатым показаниям кондуктора, это мог быть и Герике: высокий, стройный, молодой. Но, во-первых, одежда на нем отличалась от той, которую описала нам его квартирная хозяйка, а во-вторых, отпечатки обуви безусловно принадлежат не Герике.

Гансик Баух покрутился на рояльном стульчике вокруг собственной оси и задумчиво потер нос. Неожиданно он замер на месте.

— Итак, нам уже кое-что известно о незнакомке и незнакомце. Ну а если доктора Гроллер убил один из них, а вовсе не Герике?

— Но как? Нет никаких улик, указывающих на то, что кто-то выпивал с фрау Гроллер в ее доме.

— Хм. Верно. Несмотря на другие следы. Остановимся на этой женщине. Что мы о ней знаем?

— О ней? Кроме того, что у нее крашеные волосы, — ничего. Нам, правда, известно о женщине, которая в последнее время довольно часто бывала в обществе доктора Гроллер. Мы располагаем показаниями о ней приходящей прислуги фрау Гроллер и фрейлейн Мёлленхаузен, секретарши врача-окулиста. Похоже, это какая-то американка. Имя нам неизвестно, но у нас есть весьма подробное описание ее внешности.

— О! — Прокурор доктор Баух свистнул сквозь зубы. — Ох-хо-хо! — протянул он. — Это напоминает мне Млечный Путь. Одинаково светло и одинаково туманно. Дорогой Майзель, дело сулит неприятности, много неприятностей. Послушайте: из разговоров с господином старшим прокурором косвенным путем — прямо, естественно, он мне этого не сказал — я выяснил, что делом Эрики Гроллер интересуется одно наше государство-протектор. От него, человека, известного своими проамериканскими взглядами, поступила просьба — просьба! — как вам это нравится? — заполучить экземпляр описи ценностей убитой. Вас это не удивляет?

Иоганнес Майзель только кивнул. Нечто подобное он и подозревал. Не впервые разведывательные службы союзников пытались вмешаться в его работу. Разумеется, действовали они на расстоянии. Ну если бы это были хотя бы англичане! Тогда он мог бы общаться с ними как джентльмен. А тут, извольте видеть, жующие резинку американцы!

— Н-да, н-да, н-да, н-да! — задумчиво произнес Гансик Баух и хлопнул себя по бедру. — Черт побери и сундук мертвецов, опять пойдет потеха! Впрочем, — его голос стал тише и серьезнее, — господин старший прокурор проявил сегодня днем гуманность, разрешив мне наконец снять запрет на погребение трупа Гроллер. Не удивлюсь, если и за этим актом скрывается Дядя Сэм. У вас есть обоснованные возражения?

— Что значит обоснованные?! Только ни в коем случае нельзя разрешать кремацию.

— Договорились. Однако доктор Лупинус хочет похоронить жену в Гамбурге. Против этого мы, видимо, не можем возражать.

— В Гамбурге? Ну, тогда я все же поеду туда. Мне хотелось бы своими глазами увидеть церемонию похорон.

— Согласен. Тогда возьмите сразу в оборот доктора Кайльбэра. Знаете, я ничего не имею против Кройцца, но тут нужно действовать очень деликатно, а этот…

Могучий трезвон, как в пожарном депо во время тревоги, раздавшийся со всех концов квартиры, прервал прокурора. Майзель вздрогнул и зажал уши руками.

— Это мой телефон, — пояснил доктор Гансик. — Я велел установить повсюду дополнительные звонки и подключить все имеющиеся в доме будильники. Из-за ночных звонков. Уж если я сплю, то я сплю.

Он снял трубку и представился. Затем передал трубку главному комиссару:

— Легок на помине! Ваш подопечный!

— Да, Кройцц, Майзель слушает… Да… Как? Я не ослышался? Задержите его! Через пятнадцать минут я буду! — Он положил трубку и обратился к доктору Бауху: — Не хотите поехать со мной? Кройцц задержал Клауса Герике!

Глава 12

Доктор Йозеф Кайльбэр вернулся домой в девятнадцать часов. Полдня он провел на конференции, проходившей в центре города, и жалел о напрасно потерянном времени. Он тепло поздоровался с домашними, поужинал в семейном кругу и немного побеседовал с дочерьми. Старшая рассказала о том, что произошло в институте, младшая, шестнадцатилетняя, — в школе. Кайльбэр знал, что они не до конца откровенны с ним, но внимательно слушал их, задавал вопросы и что-то советовал.

Кайльбэр семью чтил. В будние дни посвящал жене и детям не менее часа, а в выходные и праздничные — вдвое больше. Все остальное время он приносил в жертву зарабатыванию денег. Конференция, состоявшаяся во второй половине дня, денег не принесла, поэтому он и вспоминал о ней с негодованием. Кайльбэр надеялся завязать там новые связи, но эти надежды не оправдались, и он пребывал в плохом настроении.

Адвокат перебрался в свой кабинет. На письменном столе лежала свежая почта и заказанная стопка берлинских газет за последние дни. Письма Кайльбэр отложил в сторону, придвинул настольную лампу н погрузился в изучение прессы.

Он прочел все, что касалось убийства Эрики Гроллер. Прочел обстоятельно, не торопясь. Натренированный глаз быстро отыскивал наиболее важную информацию, а цепкая память тут же ее фиксировала. Иногда он что-то подчеркивал, делал кое-какие заметки, многие газеты отложил отдельно.

Почти два часа потратил на все это гамбургский адвокат. Затем он поднялся — взволнованный, с несколько осунувшимся серым лицом. Скрестил на груди руки и быстрыми шагами прошелся по кабинету. Его дыхание было прерывистым, свистящим; бронхи реагировали не только на запахи бытовой химии, но и на душевные волнения.

Его имя пока не упоминалось ни в одной из газет. Уголовная полиция умалчивала о нем. Тактика? А может, он действительно был исключен из круга подозреваемых? Большинство статей представляли собой журналистские расследования. Одни отдавали дешевой сенсацией, другие содержали серьезный анализ. Но и в тех и в других неизменно присутствовали два имени — доктора Лупинуса и Герике. И к обоим он, Кайльбэр, имел отношение. Тайное, анонимное — к врачу-гинекологу, явное — к Герике. Тайные отношения были опаснее. Знала ли о них полиция?

А что вообще знала полиция? Когда угадываешь намерения противника, ему легче противостоять. Это как в шахматной игре. Там, правда, любой ход соперника на виду. Глядя на доску, можно замышлять хитроумные комбинации, но теперь Кайльбэр не видел ходов соперника. Он видел лишь то, что происходило вокруг него и что писалось в газетах. Поэтому он вынужден был играть вслепую.

Доктор Кайльбэр ненавидел игру в жмурки. И он боялся, так как было совершено преступление. Жуткое преступление. Может быть, включить аварийный тормоз и сойти с поезда? Но это означало бы остановку на перегоне, остановку на полном ходу! А что представлял собой перегон, на котором он находился?

Во время допроса в Берлине Кайльбэр действительно не знал, что Эрика Гроллер была женой доктора Лупинуса. Сегодня он, естественно, уже понимал смысл вопросов главного комиссара относительно изготовления очков, фармацевтики и всего прочего: ведь убитая была врачом-окулистом. Но не из одной из газет Кайльбэр так и не смог ничего узнать о причинах, по которым женщина была убита. Именно эта неизвестность пугала адвоката.

Кайльбэр намеревался заключить с Герике сделку, которая вряд ли давала хоть какой-нибудь повод для убийства Гроллер. Тем не менее Герике бежал, и полиция разыскивала его.

Кайльбэр договорился с двумя французами, братьями Конданссо, что будет посредником при продаже Лупинусом одного украшения. Но сам Лупинус не дал о себе знать, а его жена была убита.

Итак, что же получается? Герике был замешан в убийстве, Лупинус — тоже. Как Герике, так и Лупинус были связаны с Кайльбэром. И поэтому Кайльбэра могли также, пусть косвенно, заподозрить в преступлении.

Разве этого мало?

Йозеф Кайльбэр взвесил свои шансы и решил отступать. Он отступал до тех пор, пока не вскрыл первое письмо: уведомление об остатке на его счету в банке. Он устало опустился за письменный стол, обхватил голову руками. И дышать ему стало еще труднее.

Сделка с Герике лопнула. Сделку с французами и Лупинусом требовалось оживить. Требовалось! «Я должен выстоять. — Эта мысль неотступно преследовала его. — Боже праведный, как сделать, чтобы все устроилось?» Йозеф Кайльбэр молитвенно сложил ладони и уставился на люстру, словно оттуда должен был поступить ответ Господа.

Он не поступал. Кайльбэр вперился взглядом в настольную лампу — ответ опять-таки не поступал. Не поступил он и тогда, когда взор адвоката застыл на крышке письменного стола. Доктор Кайльбэр получил ответ лишь после того, как продолжил просмотр корреспонденции. Выход содержался в письме без обратного адреса, напечатанном на пишущей машинке:

«Глубокоуважаемый господин доктор!

Мне известно, что Вы интересуетесь одним ценным украшением. Я могу Вам его предложить. Приходите в четверг в двадцать, один час в ресторан «У голубого якоря». Приходите один. Подробности узнаете при встрече».

Йозеф Кайльбэр потер глаза. Не мерещится ли ему? Лупинус предлагает свои услуги. Он снова и снова перечитывал строчки письма, вслух и про себя. Выучил их наизусть. Затем рассмеялся. Свободно и непринужденно. И в том же ритме из его легких со свистом вырывался воздух. Адвокат решительно придвинул к себе телефонный аппарат.

— Срочный разговор с Парижем, — крикнул он в трубку.

Поезд метро с грохотом мчался к центру. «Maison Blanche», «Porte d’Italie», «Place d’Italie» — станции следовали одна за другой, скучные, одинаково серые. Аннет Блумэ нервно теребила сумочку, которую держала на коленях, и время от времени доставала из нее носовой платок. Комкала его в руках, легкими движениями касалась им носа или уголков рта и снова прятала в сумочке.

Аннет Блумэ волновалась. Она испытывала жуткий страх, но не хотела себе в этом признаться. «Это все от нервов, — уговаривала она себя, — а может, от предчувствия опасности». Ей стоило большого труда заставить себя пойти в этот час к ростовщику Гюставу Лекюру. Будет полночь, когда она доберется до его лавки. Не лучшее время для визитов молодой девушки…

Улица Вивьен была ей знакома. Она бывала здесь днем и старалась не появляться в темное время. Но сегодня Аннет была вынуждена сделать исключение. Она только что вернулась в Париж, и в четыре утра ее поезд отправится дальше. Багаж Блумэ был перевезен с вокзала Сен-Назэр на Северный. Утром рано она сядет там в экспресс, который доставит ее в Германию.

Аннет Блумэ было девятнадцать лет. Она выглядела как истинная парижанка: высокая и стройная, лицо овальное, немного косметики, глаза пытливые и слегка задумчивые, рот узкий и строгий. На ней были плащ цвета липы, в тон ему туфли-лодочки и кожаные перчатки. Из-под пестрого платка выглядывали завитки черных волос.

Она вышла у Оперы. Отсюда до улицы Вивьен было рукой подать, но Аннет в растерянности остановилась у выхода из метро. Она машинально открывала и закрывала сумочку, не зная, как ей поступить, пока вдруг не увидела двух таксистов, которые покупали в киоске сигареты. Аннет просияла. Она велела таксисту отвезти ее к дому Лекюра.

Начался дождь. Потоки воды обрушились на город. Пушечные раскаты грома сотрясали воздух. Яркие вспышки молний рассекали ночное небо на юго-западе.

В машине было тепло. Аннет чувствовала себя в безопасности. Толстая короткая шея водителя, его спокойные толстые руки, крепко сжимавшие руль, внушали ей уверенность. Поездка продолжалась менее десяти минут, и то лишь потому, что пришлось совершить объезд по соседней улице, поскольку в начале рю Вивьен велись ремонтные работы. Аннет попросила шофера подождать.

— Не задерживайтесь, — хмуро пробурчал водитель. — Плохая погода несет нам хороший заработок!

Звонок в лавке Лекюра донесся на улицу. Не прошло и минуты, как в прихожей загорелся свет. Входная дверь чуть-чуть приоткрылась, и в узкой щели показалась сгорбленная фигура ростовщика в поношенной домашней куртке и куцей кепчонке на голове.

— Что вам нужно? — проворчал он, но без злобы и раздражения. Гюстав Лекюр привык к ночным визитам.

— Месье Лупинус попросил меня забрать у вас свой медальон. Вот его доверенность. — Она протянула ему листок бумаги. Старик даже не взглянул на него. Он немного расширил щель между косяком и дверью, и девушка с трудом протиснулась внутрь. Не проронив ни слова, Лекюр запер дверь и, шаркая ногами, повел гостью в заднюю комнату лавки.

По-видимому, это было его бюро. Древняя лампа тускло светила над обшарпанной, усеянной чернильными кляксами конторкой. Стулья были завалены какими-то разорванными пакетами. На полу повсюду валялись обрывки гофрированной бумаги и стружка. Прилавок, казалось, вот-вот рухнет под тяжестью каких-то инструментов, приборов и разного старья. В полутемном углу виднелись неясные очертания софы. Оттуда навстречу Аннет сверкали два зеленых глаза.

Девушке вдруг стало жутко. Она остановилась у двери. Старик проковылял через комнату и уселся за конторку. Не торопясь поменял одни очки на другие.

— Давайте сюда! — приказал Лекюр.

Аннет Блумэ вопросительно взглянула на него.

— Расписку! — бросил он.

Она не решалась отдать листок. Лекюр ухмыльнулся.

— Не бойтесь, не украду. — Получив расписку, он начал читать ее вслух по слогам: — «Доверяю мадемуазель Аннет Блумэ получить мой медальон, находящийся у месье Гюстава Лекюра в закладе. Залоговая сумма мною возвращена. Фолькер Лупинус».

Старик снова поменял очки. Затем поднялся, вышел из-за конторки и оглядел девушку с ног до головы.

— Вы и есть мадемуазель Блумэ? Можете удостоверить свою личность?

Аннет кивнула. Она нашла его требование справедливым и протянула ему свой паспорт. Игра с очками повторилась.

— Хм, — задумчиво произнес Лекюр и еще раз хмыкнул. Затем, шаркая ногами, пересек комнату. В дверях повернулся кругом. — Вам придется дать мне расписку. Вон там бумага и чернила. Вы пишете расписку, я отдаю медальон.

Девушка облегченно вздохнула. Она набросала текст расписки, но подписи не поставила. Вначале она должна была получить украшение, по крайней мере увидеть его. Ей пришлось подождать, пока ростовщик не вернулся из лавки. В руке он держал квадратную картонную коробочку.

— Великолепная вещь, не правда ли? — спросил он и открыл крышку.

Аннет склонилась над коробочкой. На желтоватом ватном тампоне в тусклом отсвете древней лампы что-то блестело. Она присмотрелась и оторопела — там лежал не медальон, а простенькая брошка. От ваты исходил тяжелый лекарственный запах.

Девушка хотела отпрянуть назад, но силы покинули ее. На душе стало как-то легко и спокойно, она пошатнулась, открыла рот, чтобы сказать что-то, и потеряла сознание.

Лекюр подхватил ее на руки и оттащил на софу. Кошка, выгнув спину и злобно шипя, приблизилась к ним, но старик прогнал ее прочь. Его глаза хищно сверкнули, когда он взглянул на распростертую девушку.

— Желанная моя, — прошептал он. — Желанная.

Лекюр заковылял на улицу и оплатил такси. Шофер подозрительно взглянул на старика. Он высказал свое удивление по поводу того, куда подевалась девушка, но щедрые чаевые быстро его успокоили, к тому же дождливая погода обещала много клиентов. Гюстав Лекюр проводил машину взглядом.

Возвратившись в контору, он подошел к софе и о минуту постоял недвижно. Дыхание Аннет было спокойным и ровным. Лекюр распахнул на ней плащ. Затем медленно начал расстегивать блузку. Дрожащими старческими руками погладил ее упругое тело.

— Желанная, — снова прошептал он, но тут вдруг опомнился.

Телефон находился в соседней комнате. Лекюр набрал номер. На другом конце провода долго не брали трубку.

— Алло, месье Конданссо. Блумэ здесь! Да, Аннет Блумэ. Хорошо, когда? Через тридцать минут. Хорошо!

Тридцать минут. Лекюр потер руки. Он вернулся в контору и сел рядом с девушкой. Жадным взглядом впился он в ее стройное молодое тело.

— Я не притронусь к тебе, желанная. Буду смотреть на тебя, только смотреть! — Лекюр стал раздевать девушку дальше.

Одна из последних реплик главного комиссара Майзеля в квартире доктора Бауха не совсем соответствовала действительности. Ассистент Кройцц не «задержал» Клауса Герике. Во всяком случае, он не гонялся за ним.

Под конец рабочего дня в бюро комиссии по расследованию убийств появился элегантно одетый господин, источавший въедливый запах алкоголя, туалетной воды, духов и пота. Анри Маршан, как он себя назвал, пожелал дать показания комиссару, возглавлявшему расследование дела об убийстве Эрики Гроллер. Фрау Зюссенгут, секретарша Майзеля, позвонила на квартиру главного комиссара, но к телефону никто не подошел. В поисках начальника она обзвонила в управлении всех, кого могла, однако отыскать смогла лишь Стефана Кройцца, сидевшего в столовой. Не доев свой томатный суп, он отменил заказ на жареный окорок косули и взбежал вверх по лестнице на шестьдесят шесть ступеней. Во французе он узнал разыскиваемого берлинского экономиста. Визитер, правда, и не скрывал, что его зовут Клаус Герике. Но он отказался давать показания кому-либо, кроме главного комиссара, поскольку был экономистом и не собирался рассказывать все лишний раз.

Дерзкое поведение предполагаемого убийцы разозлило Стефана Кройцца. Однако мысль, что он имеет какое-то отношение к поимке столь важной птицы, успокоила его, и ассистент принялся разыскивать своего шефа.

Довольно скоро это ему удалось, и вот сейчас он сидел, гордый своей удачей, с доктором Баухом и Майзелем в кабинете шефа и с любопытством разглядывал Клауса Герике, который курил сигарету за сигаретой. Задержанный попросил кофе.

Его просьба была выполнена.

Герике похвалил кофе, затем огляделся вокруг, стряхнул с сигареты пепел и сказал:

— Ну что же, начнем! Итак, находясь в Париже, я прочел в немецких газетах, что Эрика Гроллер убита, а меня повсюду разыскивают как подозреваемого в совершении этого преступления. Чтобы сразу внести в дело ясность, скажу — я скорее пожертвовал бы собственной жизнью, нежели посягнул на жизнь Эрики! Но я знаю, что мои слова для вас пустой звук, вам нужны факты. Итак, давайте говорить фактами. Я мог бы облегчить себе жизнь и спокойно наблюдать, как вы будете мучиться со мной. Ведь, в конце концов, вы должны доказывать мою вину, а не я — свою невиновность. Вы, кажется, удивлены? Да, несколько семестров я изучал также юриспруденцию. Но я не хочу бесполезно тратить ни ваше, ни свое время. Поэтому подробно расскажу, что знаю о той ночи, когда убили Эрику.

Вечер накануне убийства Эрики мы провели вместе. Посидели в ресторане, и в двадцать три часа я отвез ее на машине домой. Мы попрощались, она вошла в дом, а я поехал обратно в город. У меня пересохло в горле, поэтому я зашел в ближайшую пивную. Не помню ее названия, но могу точно описать, где она находится. Хозяин наверняка запомнил меня. Мы составили с ним компанию — пивная пустовала, и он скучал. Я оставался там до полицейского часа и покинул заведение в начале первого. Если доктор Гроллер была убита в полночь, как пишут газеты, то определенно не мной. Но в это время она была еще жива! Эрика была убита не в полночь, поскольку я видел ее еще в половине первого.

— Как вы сказали? — Майзель подался вперед, а Гансик Баух потер от волнения нос.

— Что вас так удивило? Да. Видел ее еще раз в ноль тридцать. В это время я опять проезжал мимо ее дома и видел там Эрику.

— Постойте! — Эта реплика Майзеля была излишней.

Герике закончил свой рассказ. Он склонил голову на грудь и закрыл глаза, будто хотел спать.

— Постойте! — повторил главный комиссар. — Господин Герике, расскажите, пожалуйста, об этом подробнее.

Но Клаус Герике молчал. Он с трудом поднял голову, его глаза лихорадочно блестели. Неожиданно он обмяк и повалился вперед, невольно ища руками опору.

Кройцц вскочил с места и подхватил его. Герике бессильно откинулся на спинку кресла, его лицо покрылось испариной.

— Герике! Возьмите себя в руки!

Мало-помалу Клаус Герике пришел в сознание. Туманным взглядом осмотрелся вокруг. Вытер рукавом пот со лба и щек.

— Спасибо, спасибо, — поблагодарил он Кройцца. — Спасибо, небольшой приступ слабости, извините. Я немного выпил. Для храбрости. Поймите меня правильно: чтобы явиться в полицию, даже невиновному нужно мужество. А я невиновен, и вы это знаете. — Он снова сел прямо, затушил сигарету и отодвинул в сторону чашку с кофе. — Вы не могли бы дать мне стакан воды?

Майзель кивнул своей секретарше. Затем пристально взглянул на доктора Бауха. Прокурор выразил на своем лице согласие. Сейчас надо было засыпать Герике вопросами, в противном случае допрос грозил закончиться впустую. Майзель, Баух и Кройцц стали поочередно спрашивать экономиста.

— Где вы видели Эрику Гроллер?

— Она стояла на балконе.

— Ночью в половине первого?

— Она стояла на балконе, я ехал медленно, совсем медленно, и видел…

— Кого вы еще видели?

— Никого. Только Эрику.

— В доме был свет?

— Да, одно окно светилось.

— Где?

— Наверху. На верхнем этаже.

— Что Эрика Гроллер делала на балконе?

— Стояла у двери.

— Точнее — как она стояла?

— Как люди обычно стоят.

— Во что она была одета?

— Кажется, в плащ.

— Где вы оставили свою машину?

— В… Вовсе я ее нигде не оставлял. Проехал мимо дома…

— Почему вы бежали в Париж?

— Я не бежал. Просто отправился в путешествие.

— Без багажа? Без документов?

— Все необходимое у меня было с собой.

— Куда вы подевали дамскую сумочку?

— Выб… Какую сумочку?

— Вы пили в доме Эрики Гроллер коньяк или вино?

— Я не был в ее доме.

— Почему вы назвали себя Маршаном?

— Хотел явиться к вам добровольно. Иначе меня задержали бы на границе.

— Что было в дамской сумочке?

— Не знаю я ни о какой сумочке.

— Доктор Кайльбэр знал о вашем намерении убить Эрику Гроллер?

— Я не убивал Эрику!

— Почему вы так настойчиво приглашали доктора Кайльбэра в Берлин на девятнадцатое мая, то есть через день после убийства?

— Я не знаю никакого доктора Кайльбэра.

— Входная дверь в дом фрау Гроллер была открыта или закрыта?

— Я этого не знаю. Я не был в ее доме. Поверьте мне, я…

— Вы пили с Эрикой Гроллер спиртное в машине?

— Нет.

— Что вы делали до отлета самолета?

— Сидел в зале ожидания.

— Почему вы не поехали домой и не собрали чемодан?

— У меня не было для этого времени.

— Вы могли бы улететь другим рейсом!

— Но я хотел лететь этим рейсом.

— Тогда вы могли бы, по крайней мере, позвонить доктору Кайльбэру и отменить назначенную встречу.

— У меня не было номера его телефона.

— Послушайте, Герике! Недавно вы сказали, что не знаете никакого доктора Кайльбэра.

Ответа Майзель не получил.

— Герике, почему вы убили Эрику Гроллер?

Клаус Герике плотно сжал губы.

— Герике, зачем вы заставили Эрику Гроллер нарисовать на картонной подставке план подвального этажа ее дома? Отвечайте!

— Господин Герике! Вы видите, мы многое знаем.

Нам известно почти все. Дружище, признайтесь же наконец!

Герике поднялся. Он засунул руки в карманы брюк, затем кивнул, как и в начале допроса, каждому из присутствующих. Майзель, Баух и Кройцц тоже встали.

— Я требую адвоката. До тех пор я отказываюсь давать какие-либо показания!

— Хорошо, это ваше право! Герике, вы арестованы по подозрению в преднамеренном убийстве восемнадцатого мая врача-окулиста Эрики Гроллер. Уведите его, Кройцц!

Размеренными шагами Герике направился к выходу из кабинета. У двери он обернулся:

— Если б вы знали, господа, как сильно заблуждаетесь!

Майзель рухнул в свое кресло. Доктор Гансик расстегнул ворот своей рубашки.

— Жалкий тип, черт побери, растленный преступник… Как вы считаете, Майзель?

— Я считаю, что Герике не убивал Эрику Гроллер.

Глава 13

— Дерьмо! — процедил сквозь зубы Морис Лёкель. Он медленно ехал вдоль длинного ряда припаркованных машин. Потом повернул обратно и повторил осмотр. Ни одна машина с места не сдвинулась. В «Голубом якоре» заседал Союз рыболовов.

«Почему Ирэна пригласила доктора Кайльбэра именно в этот кабак?» — подумал Лёкель. Адвокат приехал десять минут назад, и ему удалось втиснуть свой автомобиль в свободный коридорчик между двумя «опелями». Таким образом, стоянка была забита битком, и Лёкель не знал, где припарковать свою машину.

Кайльбэр приехал один. Но это вовсе не означало, что он не вызвал на эту встречу своих людей. Они могли давно сидеть в ресторане, уже несколько часов, чтобы не навлечь на себя подозрение. Лёкель знал о таком приеме. Поэтому план Ирэны был великолепен. Пусть адвокат полчасика подождет. Затем Ирэна позвонит ему по телёфому в ресторан и пригласит на другой конец города, к Шарлотте, в маленький бар у Миллернтор.

План был продуман до мелочей. Задача Лёкеля заключалась в том, чтобы проследить за отъездом Кайльбэра из «Голубого якоря». Выяснить: пришел он на встречу один или с ним были его люди? И вообще, была ли у него команда прикрытия? Но чтобы узнать это, Лёкель должен был припарковаться поблизости от машины адвоката.

Естественно, Кайльбэр мог оказаться хитрее, предвидеть такой маневр и послать своих людей в новое место. Но и этот вариант был принят в расчет. Они не найдут своего босса в баре. У Шарлотты было огромное хозяйство, и в нем имелось немало укромных уголков.

Морис Лёкель затормозил. В его распоряжении было тридцать минут. Он сердито погудел, но припаркованные машины стояли безмолвно и недвижно. Недолго думая Лёкель дал газ. Он свернул на боковую улицу и, поворачивая все время налево, вскоре опять оказался перед рестораном «У голубого якоря». Поездка по периметру заняла шесть минут, таким образом он мог еще сделать четыре круга.

В прокатной конторе Морис выбрал «таунус». Арендная плата была высокой, но это его не волновало. В последние дни все его расходы оплачивала Ирэна. Ирэна? Деньги давал Лупинус. Если бы он знал на что!

Лёкель любил водить машину. Ему всегда нравилось это занятие, а сегодня особенно. Монотонный рокот мотора и однообразные переключения передач наводили на размышления, например об Ирэне.

После того как несколько дней назад она позвонила ему по телефону, он отнес медальон на оценку специалисту. Это было рискованное предприятие, но в этом деле его подогревало предположение Ирэны, что украшение, кажется, подлинное. Однако медальон оказался фальшивым. Имитация. Правда, мастерски выполненная, но не имевшая особой ценности. Ирэна, не присутствовавшая при этом, не поверила Лёкелю. Тогда они вместе зашли к другому ювелиру, и она поверила и растерялась.

— Столько денег за какую-то имитацию!

— А сколько? — спросил он.

— Не твое дело, — раздраженно ответила она.

— Возьми себя в руки!

Он-то держал себя в руках. Продолжал жить в курятнике вдовы Купфергольд, поскольку хозяйка не настаивала на регистрации в полиции. Он съехал со своей прежней квартиры, объяснив это владельцу дома тем, что испытывает денежные затруднения. Он держал себя в руках и ждал. Ирэну, полицию, что угодно. Ирэна появлялась иногда, полиция — нет. Ни в одной из газет не упоминалось его имя, ни разу не упоминался и медальон. Постепенно Лёкель почувствовал себя увереннее, но спокойнее при этом не стал. Иногда у Мориса возникало желание, чтобы полиция пришла и арестовала его. Но только иногда. Надежда на крупный гешефт с медальоном поддерживала в нем жизненную энергию. Ирэна тоже поговаривала о крупном гешефте. В своих разговорах она постоянно упоминала об одном заинтересованном лице, пока наконец однажды не назвала его. Богатого купца звали Йозеф Кайльбэр, гамбургский адвокат.

Морис Лёкель проехал второй круг. Небрежно держа руль, он покуривал сигарету, в машине было тепло и уютно. На этот раз его мысли остановились на докторе Кайльбэре.

Ирэна не знала, что Лёкель некоторое время работал на Кайльбэра. Не знала она и того, что он ненавидел адвоката, и это было даже к лучшему. Ирэна хотела сама вести переговоры с Кайльбэром, и Лёкель не возражал. Он преследовал свои цели, вынашивал свои планы. К Кайльбэру, его заклятому врагу Кайльбэру, поставившему на нем клеймо трехгрошового мальчика и повинному в том, что свершилось это ужасное, чудовищное преступление в Берлине, к этому Кайльбэру он не испытывал ни малейшего сострадания! Пришло время расплаты. Оно обязательно приходило когда-то, нужно было только уловить этот момент и начать действовать. Морис был намерен действовать. Правда, он только не знал как.

Пошел последний круг. Здесь, на пятачке вокруг «Голубого якоря», и в его борьбе с Кайльбэром и Ирэной. Лёкель чувствовал себя в хорошей боевой форме. Он стремился к победе нокаутом. Никакие благородные чувства, никакие спортивные правила не остановят его на этом пути. Если надо, он ударит своего противника ниже пояса. Своего противника? Да, Ирэна тоже была им. «Все зависит от инициативы, — говорил он себе. — Если первым не ударю я, ударит она. Эта девчонка спокойно отделается от меня. После того, что произошло…»

Лёкель не знал, что замышляла Ирэна. Как вышла на Кайльбэра? Она ничего не рассказывала ему. И вообще помыкала им, как гостиничный администратор младшим рассыльным, который таскает чемоданы да распахивает двери перед клиентами. Но он получит свой гонорар. И немалый.

Улицы опустели. Над крышами домов величаво плыли сизые облака. В лунном свете их контуры походили на зубцы громадной короны. Установленные полчаса истекли. Сейчас в «Голубом якоре» Кайльбэр, должно быть, выслушивает сообщение о новом месте встречи. Его машина стояла на прежнем месте.

Морис Лёкель ждал у перекрестка. Через открытое окно в салон «таунуса» проникал холодный воздух. Тихо гудел мотор. По правилам машина могла стоять здесь не более пяти минут, затем Лёкелю придется переехать на другую сторону.

Показался Кайльбэр. Его пальто было распахнуто, в руках он держал шляпу. Адвокат степенно пересек площадь перед отелем. Никто за ним не следовал. Лёкель увидел, как он сел в машину, включил габаритные огни и выехал на дорогу. Лёкель выбросил сигарету из окна и тронул с места свой «таунус».

Но тут его охватили сомнения. Как поступить? До Миллернтор путь был неблизкий. По дороге Кайльбэр мог взять кого-нибудь в машину, с кем договорился по телефону в ресторане. Значит, Лёкелю нельзя было упускать его из виду. Однако не менее важно было еще несколько минут понаблюдать за входом в «Голубой якорь».

Лёкель ехал вперед на самой маленькой скорости. Задние габаритные огни машины Кайльбэра светились уже у Ломбардийского моста. За мостом транспортный поток усиливался, и дальше до Миллернтор можно было добраться несколькими путями. Медлить было опасно. Лёкель нажал на педаль газа. На Нойен Юнгфернштиг он догнал Кайльбэра. Подъехал вплотную и прочитал номер его машины, затем снова увеличил дистанцию. Улица была залита ярким светом фонарей и реклам. Огромные буквы на здании фирмы «Эссо» и на крышах домов далее за Оперой стреляли в темное небо разноцветными огнями. На Бинненальстер у причальной стенки покачивался на волнах старинный клипер. Его контуры очерчивала вереница синих, красных и желтых лампочек.

Кайльбэр ехал медленно, строго соблюдая правила уличного движения, повороты делал нерезко, по большой дуге. Он свернул на Гроссе Бляйхен, затем — на Постштрассе. Между ратушей и биржей адвокат остановился, а Лёкель заметил это слишком поздно. Чтобы не вызвать подозрений, он проехал мимо и затормозил у Адольфсбрюкке. В зеркало заднего вида Морис наблюдал, как Кайльбэр вошел в телефонную будку. Разговор длился менее минуты. Неужели Кайльбэр сообщил кому-то о перемене места встречи? Значит, опасность!

Морис не мог ничего поделать. Кайльбэр неожиданно заспешил. На высокой скорости помчался он в направлении Рёдингсмаркт, затем вдоль широкой Оствестштрассе, мимо Михеля к Миллернтор.

Рядом с баром Шарлотты находилась небольшая стояночная площадка, Бефельплатц, неохраняемая и плохо освещенная. Поскольку Лёкель хорошо знал эти места, то опередил адвоката. Он занял удобную позицию для наблюдения и видел, как Йозеф Кайльбэр подъехал, вышел из машины, закрыл дверцу на ключ и застегнул пальто. Адвокат внимательно осмотрелся вокруг и по грязному галечнику пошел в сторону улицы. Там он с минуту постоял, будто любуясь окрестностями. Улица была почти пустынной. Это было то время, когда вечерняя жизнь города прошла, а ночная еще не началась.

Доктор Кайльбэр взглянул на ручные часы, потом засунул руки в карманы пальто и решительно зашагал к входу в бар.

Лёкель незаметно последовал за ним.

Бар у Миллернтор был незнаком доктору Кайльбэру. Он спустился с тротуара на три ступеньки вниз и неуверенной походкой, щурясь от яркого света, прошел к гардеробу. Швейцар бросился ему навстречу. Помедлив, Кайльбэр снял шляпу и пальто.

Раздвинулись портьеры, и вперед вышла молодая женщина в светло-голубом платье без рукавов.

— Позвольте вас проводить, господин доктор! — Она повернулась и указала на дверь, которую услужливо распахнул швейцар.

— Спасибо, после вас, — сказал Кайльбэр.

Они пошли по длинному извилистому коридору, в котором стоял густой запах жареной рыбы. Под потолком тускло светились лампочки. Впереди проход был заставлен разной тарой. Кайльбэр оглянулся. Швейцар по-прежнему следовал за ними.

— Осторожно, не наткнитесь на бочки! — предупредила женщина.

Коридор заканчивался дверью с надписью: «Выход». Двор, в котором они очутились, напоминал ствол угольной шахты. На стенках дома кое-где виднелись желтоватые горошины лампочек, но в основном двор освещался светом, падавшим из окон. Откуда-то сверху доносились приглушенные звуки музыки.

Женщина открыла железную дверь, зажгла свет, и Кайльбэр увидел, что они находятся в складском помещении. Между ящиками, коробками и тюками стоял «мерседес». Кайльбэр хотел прочесть номерной знак, но он был завешен тряпкой.

— Откуда, собственно говоря, вы меня знаете? — спросил адвокат. Женщина промолчала. Лишь некоторое время спустя она коротко бросила:

— Итак, мы уже у дели!

Кайльбэр спиной чувствовал присутствие швейцара, но не оглянулся. Они вскарабкались вверх по узкой винтовой металлической лестнице, и, когда добрались до верхней площадки, Кайльбэр тяжело перевел дух. Он достал из кармана пиджака капсулу и принял таблетку. Затем осмотрелся и удивленно вытаращил глаза. Он ожидал увидеть перед собой чердак, заваленный всякой рухлядью и увешанный бельевыми веревками. А вместо этого увидел длинный коридор с вереницей дверей по обеим его сторонам.

— Вход там, господин доктор! — Женщина указала на дверь в конце коридора. Она улыбалась ему, швейцар тоже улыбался. Оба выжидательно смотрели на него. Кайльбэр почувствовал, как пот проступает на его лбу. В горле запершило. Он громко откашлялся.

— Простите! — сказал он.

Кайльбэр медленно пошел вперед неуверенными шагами, словно двигался в темноте. Его колени стали ватными. Он вдруг резко обернулся. Швейцар следовал за ним. Женщина продолжала стоять на прежнем месте.

— Не бойтесь, господин доктор, идите! — с улыбкой подбодрила она его.

Кайльбэр снова сунул руку в карман. Тот самый, где лежала трубочка с таблетками. И пистолет. Он снял его с предохранителя, развернулся и открыл дверь.

Комната была практически пустой. У передней стены стояла напольная лампа, свет от которой был направлен на кресло. Остальную часть комнаты скрывала темнота. Доктор Кайльбэр достал из брючного кармана фонарик. Осветил стены. Дешевые обои, пара аляповатых картин, ковер на полу. Ни мебели, ни окон. Слева от входа висел занавес. Адвокат подошел к нему.

— Стойте! — приказал женский голос. Он исходил из-за занавеса и потому звучал грубо и приглушенно, — Господин доктор, сядьте, пожалуйста, в кресло!

Кайльбэр не шелохнулся.

— Не надо пугаться. Садитесь, пожалуйста, в кресло!

— Выйдите оттуда! — крикнул Кайльбэр. Он ожидал встретить доктора Лупинуса, но никак не женщину. — Я отказываюсь вести переговоры с тем, кто от меня прячется!

— Тогда прощайте!

— Чего вы боитесь? Я ведь от вас не прячусь.

— В этом как раз и состоит мое преимущество. Итак, сядьте, пожалуйста. У меня мало времени.

Кайльбэр подчинился. Он плюхнулся в кресло. Ноги поставил так, чтобы в любой момент можно было вскочить. Рука в кармане сжимала рукоятку пистолета.

— Ну вот и хорошо! Теперь выньте руку из кармана. Пистолет может выстрелить, а это нежелательно.

— Письмо написали вы?

— Вам это так важно знать? Во всяком случае, у меня есть то, что вы ищете.

— И что же я ищу?

— Вот, взгляните!

Женщина высунула руку из-за занавеса и разжала кулак. На ладони лежал медальон с длинной цепочкой.

— Вы не это ищете?

Адвокат встал.

— С такого расстояния я не могу его узнать, мне…

— Нет! Вы можете его узнать. Оставайтесь на месте!

— Послушайте, я отказываюсь вести переговоры в такой форме, сударыня. Я не наивный мальчишка!

— Ну, тогда прощайте. Я уже это говорила.

Рука с медальоном исчезла, Кайльбэр услышал шорох за своей спиной. В дверях стоял швейцар.

— Проводите господина доктора! — приказала женщина, прятавшаяся за занавесом.

Кайльбэр отрицательно покачал головой.

— Одну минутку, пожалуйста! — Он подождал, пока за швейцаром не закрылась дверь. — Допустим, у меня действительно есть определенный интерес к такому украшению. Скажите, мне придется заключить сделку с анонимным лицом?

За занавесом раздался смех.

— А что вам еще остается делать? К чему эти громкие слова? Неужели вы, господин доктор, выспрашиваете у всякого уличного торговца сигаретами его биографию, прежде чем купить что-то? Я предлагаю вам хороший товар, даже очень хороший. А вы платите за него, Обычная сделка, как и любая другая.

— Назовите цену.

— Для чего? Или у вас при себе есть сто тысяч марок наличными?

— Сто тысяч?

— Ну, к примеру.

— Вы с ума сошли.

— Спасибо за откровенность. Тогда сколько вы могли бы сразу выложить на стол?

— Здесь нет стола.

— Браво. Вижу, большая цифра не лишила вас юмора. Итак, на сколько вы готовы раскошелиться?

— Предлагаю вам сорок пять тысяч.

— Смех, да и только! Однако я пойду вам навстречу. Мне не нравятся шестизначные цифры, поэтому остановимся на восьмидесяти тысячах.

— Я также пойду вам навстречу, сударыня. Жаль времени! Я привык заключать сделки с деловыми людьми, а не с рвачами. До свидания!

— До встречи, почтенный, по телефону. Bon soir, monsieur[6].

Сейчас решалось все. Война нервов. Проверка на прочность. Кайльбэр встал, поклонился занавесу и развернулся кругом. Медленно подошел к выходу и взялся за ручку. Дверь была закрыта. «Выиграл!» — пронеслось в голове. Он небрежно оперся на косяк.

— Хотите запереть меня здесь? Бессмысленно, в моем бумажнике лежит только семьдесят марок. А мои друзья забеспокоятся, заметив мое отсутствие.

— Никто не собирается вас здесь запирать. И ваши гроши интересуют меня не больше, чем собачье дерьмо! — Голос женщины зазвучал вдруг раздраженно. Кайльбэр злорадствовал. — Я хочу вам помочь, доктор. Может так случиться, что позднее вы пожалеете о результатах сегодняшних переговоров. Поэтому мы даем вам еще один шанс, так сказать для исправления ошибки. Если завтра в девять часов вечера вы появитесь в «Голубом якоре», то вам передадут письмо, в котором будут указаны процедуры оплаты и передачи медальона. Используйте этот шанс, месье, пока не поздно. Ведь ваше предложение относительно сорока пяти тысяч — блеф. А то, что у нас есть другой покупатель, не блеф. Зарубите себе это на носу!

Швейцар проводил доктора Кайльбэра до выхода из бара. Однако Морис Лёкель опередил обоих. Он сидел в соседней комнате и подслушивал разговор.

— Спасибо, Шарлотта! — крикнул он женщине в светло-голубом платье без рукавов, пробегая мимо стойки бара. Когда Кайльбэр подошел к своей машине, Лёкель уже сидел за рулем «таунуса». Слежка за адвокатом продолжилась.

Майор Риффорд прилетел в Париж и сразу из аэропорта отправился в офис французского отделения ЦРУ. Чрезвычайные полномочия, которые он получил в резиденции американской секретной службы по Европе во время промежуточной посадки во Франкфурте, открыли ему все двери. И, несмотря на то что полночь уже миновала, все те люди, с которыми Риффорд намеревался поговорить, были в сборе.

Первым делом он решил побеседовать с шефом отделения. Это был пожилой седовласый господин, вытиравший лицо платком после каждой второй фразы, но пот тут же проступал у него на лбу, хотя в Париже было довольно прохладно: температура воздуха не превышала восемнадцати градусов.

Майор Риффорд рассматривал своего собеседника высокомерным оценивающим взглядом. Жеманство и суетливость этого человека, его страх в другое время могли бы позабавить майора, но обстоятельства дела были слишком серьезными, и веселье здесь было неуместным.

И Риффорд со всей определенностью сказал об этом.

— Сейчас речь идет не о том, была ли допущена та или иная ошибка. И не о том, была нами получена та либо другая информация или нет. Скорее всего, следует говорить о политическом деле чрезвычайной важности, последствия которого вы даже не можете себе представить. Короче говоря, на карту поставлена судьба Атлантического союза.

— Бог мой, — пробормотал седовласый господин и, молитвенно сложив руки, прижал их к груди. — По нашей вине?

— И по вашей вине тоже.

— Я в полной растерянности, господин майор. Мистер Дэвис наш старый сотрудник, у него большой опыт работы, отличный послужной список!

— Ну и что из того? — возразил Риффорд и подумал о Каролине Диксон, у которой до сих пор также был отличный послужной список. — Не забывайте, что вы его шеф и несете за него ответственность.

— Разумеется. Но кому дано заглянуть во внутренний мир другого человека? Тайные струны души каждого отдельного…

— Бросьте ныть! Ваша лавочка — свора не способных к делу людей! У вас здесь настоящее болото! Жизнь в Париже развратила вас. Вы заметили, что Дэвис вел двойную игру? У вас каждый может позволить себе делать все, что захочет.

Риффорд испытывал огромное удовольствие от того, что имел возможность отчитать кого-то теми же словами, которые сам молча сносил от своего начальства. Он понимал, что его обвинения преувеличены. И хотя аппарат ЦРУ был огромным и технически совершенным, и хотя сотрудников строго контролировали, угрожали им суровыми карами, во все времена делались попытки измены. Правда, удавались они редко — из густой сети тайной организации не так-то легко было выскользнуть.

Но у Каролины Диксон в Берлине и у Ричарда Дэвиса в Париже все обстояло иначе. Риффорд сознавал это. Доброе имя обоих, прежние заслуги и отличная репутация служили, так сказать, щитом, которым они прикрывали свои собственные цели. Попустительство и халатность со стороны начальства как в том, так и в другом случае облегчали их действия.

И если бы Диксон, его агент Каролина Диксон, номер двадцать девять в номенклатуре ЦРУ, в ночь на 18 мая не потеряла голову — как знать, возможно, ей удалось бы реализовать и более крупные замыслы. Но она этого уже никогда не сделает. На ней поставлен крест.

Какую роль в ее планах играл Ричард Дэвис? Был сообщником или простым исполнителем?

— Скажите, — продолжил разговор Риффорд, на этот раз более приветливым тоном, поскольку запуганный собеседник был не способен думать вместе с ним, — как это произошло? Итак, во время наблюдения за братьями Конданссо — о чем мы вас просили — мистер Дэвис был оглушен ударом по голове. Он очнулся в лесу возле Амбруа, ограбленный и со следами насилия на лице. Он обратился к местному префекту полиции, позвонил вам сюда, и вы его забрали. Властям Амбруа вы заявили о разбойном нападении, и они вам поверили, будто вы и Дэвис служащие американского агентства по продаже картин. Ваши дальнейшие действия?

— Двоякие, господин майор, двоякие. Естественно, первым делом мы сразу информировали вас в Берлине. В конце концов, поручение относительно Конданссо поступило от вас, мы, в известной мере, оказывали вам помощь по службе…

— К тому времени Дэвис уже рассказал вам, что оба брата и все, кто с ними связан — ростовщик Лекюр, пекарь Паули и другие, — были ему знакомы и что он однажды проделал такую работу для миссис Диксон?

— Нет, ничего такого он не рассказывал.

— Что вы сделали во-вторых?

— Мы продолжили слежку за братьями Конданссо и занимались поисками информации об этой Аннет Блумэ. Вы ведь тоже просили нас об этом. По вполне понятным причинам мы отстранили Дэвиса от этого дела, им занимаются уже другие люди.

— И каковы результаты?

— Несколько часов назад братья Конданссо вылетели в Гамбург.

— В Гамбург?

«Похоже, Гамбург будет ареной сражений», — поду* мал Риффорд. Все собрались в одну кучу: Лупинус, его сын, Каролина Диксон, француз по имени Лёкель и теперь еще эти двое, Жан и Бенуа Конданссо. Все шло так, как и ожидалось. Ведь через два дня Лупинус будет официально объявлен наследником Эрики Гроллер и заберет медальон из сейфа.

Если подозрения Риффорда оправдаются, то через два дня операция вступит в решающую фазу: Лупинус передаст спрятанный в сейфе медальон французам! И что дальше? Вырисовываются два варианта: либо братья Конданссо сразу заметят, что медальон — пустышка, либо обнаружат обман только в Париже. Второй вариант был бы предпочтительнее. Братья возвращаются обратно в город на Сене и с гордостью вручают свою добычу хозяину. Эта акция даст ЦРУ возможность узнать, на какую организацию братья работали. Итак, братьев Конданссо нельзя было ни на секунду выпускать из виду, ни в Гамбурге, ни во время их возвращения в Париж. Итак, для успешной реализации второго варианта необходимо, чтобы братья не обследовали медальон еще в Гамбурге, или…

Неожиданно Риффорду пришла блестящая идея. Он прервал беседу и заказал срочный разговор с Берлином. Через несколько минут он услышал заспанный голос своего заместителя.

— Послушайте, — сказал майор, — подготовьте ложный материал по медальону Гроллер и устройте все так, чтобы при поверхностном осмотре украшения французы ничего не заметили. Вам понятно?.. Как? Ну, воспользуйтесь компетентными органами; в конце концов, старший прокурор — наш человек. Разумеется, в данном случае придется открыть сейф… Господи, в вашем распоряжении целых два дня, не прикидывайтесь простачком!

Майор Риффорд был доволен. Он телеграфировал Каролине Диксон в Гамбург дополнительные сведения о братьях Конданссо и сообщил о своем приезде. После этого он продолжил беседу с седовласым шефом французского филиала.

— Что было дальше? — спросил майор. — Что сделали Конданссо кроме этого?

— Произошло нечто странное, сэр. Вчера в час ночи один из братьев — это был Жан — неожиданно покинул свою квартиру и поехал к ростовщику Лекюру. Через полчаса оба вышли из лавки, держа под руки какую-то девушку. Втроем они уехали в направлении Северного вокзала. К сожалению, в транспортной толчее наш человек потерял их из виду.

— Кто была эта девушка?

— Понятия не имею, господин майор.

— Хм, и что вы нашли в этом деле странного? Все выглядит довольно прозаично.

— Против этого говорят два обстоятельства. Во-первых, необычное время, во-вторых, тот факт, что Лекюр поехал вместе с ними. Старик редко покидает свою конуру. Клиенты приходят к нему домой, с хозяйством ему помогают управляться чудаковатая кухарка да один мошенник по имени Люсьен.

Риффорд снова хмыкнул. Действительно, в этом эпизоде было что-то необычное. Однако он не показал виду, еще раз хмыкнул и сказал:

— Давайте вернемся к вашим поискам информации об Аннет Блумэ. Вам удалось разыскать что-нибудь интересное?

— Не совсем. Поначалу мы вышли на один след, но он оказался ложным. В Париже имеется некая Аннет Блумэ, возможно, их даже несколько; во всяком случае, одну мы уже установили, но она не похожа на ту даму, которая изображена на присланном вами снимке.

— Кто она?

— Студентка медицинского факультета Сорбонны. Подружка или любовница одного немецкого студента, Фолькера Лупинуса, с которым она…

— Фолькера Лупинуса? — Риффорд свистнул сквозь зубы. Это уже было интересно. — А эта девушка сейчас здесь, в Париже?

— Нет, сэр, на время каникул она уехала к своим родителям в Экс-ан-Прованс.

— В Экс-ан-Прованс? Она что, живет в южной Франции? Дайте-ка мне ее адрес!

Изящными, витиеватыми буквами Риффорд записал его в свою записную книжку.

— Что стало с Дэвисом?

— Пока мы не узнали о ваших подозрениях о его двойной игре, он занимался другими делами. Потом мы допросили его и временно отстранили от работы.

— Надеюсь, с полным пенсионом. Что он ответил на обвинения?

— О самовольных действиях Каролины Диксон он якобы ничего не знал. Он будто бы предполагал, что речь идет об обычной операции, которая проводилась с ведома и одобрения парижского филиала. Вы можете расспросить его самого, он ожидает в соседней комнате.

Ввели Ричарда Дэвиса. Ссутулившийся и несколько взволнованный, остановился он в трех шагах от начальства. Внимательно выслушивал вопросы и не торопясь на них отвечал. Казалось, его ответы были заранее обдуманы. По словам Дэвиса, миссис Диксон, очевидно, обманула его. Он не раз спрашивал, следует ли ему доложить обо всем своему шефу. Однако коллега постоянно отговаривала его от этого намерения. Речь якобы шла о чрезвычайно деликатном задании, о котором было информировано только высшее руководство в Париже и Берлине. Разумеется, он, Дэвис, поступил легкомысленно. Но поскольку такие таинственные поручения не были редкостью, то за этот проступок его не следовало строго судить. К тому же он знал о больших заслугах миссис Диксон, и у него не было никаких оснований не доверять ей!

По окончании своей исповеди Ричард Дэвис выглядел бледным и изможденным. Его руки дрожали, слова давались уже с трудом. Однако он выстоял, выстоял до конца. Не дрогнул и сейчас, под пристальными, испытующими взглядами начальства, а когда его отпустили, он, выходя за дверь, пошатнулся и вспомнил недавний сон, в котором ему явился патер Грэм и прошептал евангельский стих: «И задумался Петр над словами Иисуса, ибо Он сказал ему: «Душу свою за Меня положишь? Истинно, истинно говорю тебе: не пропоет петух, как отречешься от Меня трижды». И вышел Петр, и начал плакать, и плакал горько».

Когда Ричард Дэвис предал свою приятельницу Каролину Диксон, петух не прокукарекал, но он, как и Петр, горько плакал.

Фолькер Лупинус не мог заснуть. Он лежал на спине, неподвижным взглядом уставившись в потолок; дом окутывала звенящая тишина.

Он уже трижды побывал на вокзале. И трижды напрасно. Поезда из Парижа приходили точно по расписанию, с радостными лицами на платформу из вагонов высыпали люди, однако Аннет среди них не было.

Он хотел послать телеграмму в Экс-ан-Прованс, но передумал, решил не беспокоить родителей Аннет. Он хотел заказать разговор с квартирной хозяйкой в Париже, однако и от этой затеи отказался. Фолькер сразу представил себе ее крысиное лицо, перекошенное язвительной гримасой, — она ведь явно подумает, будто он звонит из ревности.

Ему не оставалось ничего иного, как ждать и тешить себя разными доводами. Он придумывал десятки естественных причин, по которым Аннет могла задержаться, и в то же время подозревал, что они были куда более серьезными. Он корил себя за то, что попросил ее забрать у Лекюра медальон.

Фолькер лежал на спине и, уставившись в потолок, прислушивался к звукам, раздававшимся в ночи. Вскакивал, когда с улицы доносился шум мотора или шаги прохожих. Потом снова укладывался в постель и считал минуты. Часы пробили полночь, затем час. Больше он уже ничего не слышал: снились ему какие-то сумбурные, тяжелые сны.

Неожиданно он вздрогнул. У входной двери пронзительно прозвенел звонок. Фолькер выпрыгнул из постели и подбежал к окну. У садовой калитки стояла девушка. Аннет!

Прямо в пижаме он сбежал вниз и на ходу крикнул служанке:

— Я открою! — И помчался по гравиевой дорожке. Подбежав к калитке, рванул ручку на себя, но безуспешно. Впопыхах он забыл ключ.

Легко, как гимнаст, Фолькер перемахнул через ограду и крепко обнял девушку.

— Аннет, — шептал он, — Аннет. — Фолькер порывисто целовал ее рот, ее щеки, по которым струились слезы.

Глава 14

Главный комиссар Майзель отправился в Гамбург. Он решил воспользоваться железной дорогой, поскольку хотел поработать во время поездки с материалами дела Эрики Гроллер, а столик в вагоне-ресторане, как ему казалось, подходил для этой цели больше, чем кресло в самолете. Он уехал, оставив после себя кучу незаконченных дел, и теперь чувствовал себя неловко. Он не мог назначить официального заместителя: Борнеман продолжал копаться с расследованием разбойного убийства в Груневальде, а Кройцц, Гебхард и Эдриан — ну, эти еще не доросли до такого поста. И все-таки Майзель пребывал в хорошем настроении. «Если ты работал хорошо, — думал он, — то аппарат не развалится и без тебя».

Стефан Кройцц влетел в приемную начальника и пропел:

— Шефа нет здесь, да, да, да! — И, не зная, о чем петь дальше, воскликнул: — И ура, ура, ура!

Фрау Зюссенгут, секретарша Майзеля, весело вторила ему, но при слове «ура» покраснела, так как оно прозвучало не совсем уважительно по отношению к отсутствующему шефу. И нараспев добавила:

— Но не забыл оставить вам письмо!

— Письмо? Для меня?

Стефан Кройцц шмыгнул носом. Естественно, этого следовало ожидать: Майзель имел обыкновение давать письменные задания, как в школе — уроки на дом. Он развалился на двух стульях и, разорвав конверт, прочел:

«Дорогой Кройцц! Дабы вы преждевременно не зажирели, вот вам несколько упражнений.

Во-первых, свяжитесь с доктором Хангерштайном. Покрепче нажмите на нашего эскулапа и выясните — могла ли с медицинской точки зрения Эрика Гроллер умереть все же позднее нуля часов десяти минут? Доведите до его сведения соответствующие показания Герике.

Во-вторых, испросите у прокурора доктора Бауха разрешение на расследование обстоятельств пребывания Клауса Герике в Париже. В случае его согласия — приступайте к делу. Не забудьте — Герике называл себя Лири Маршаном или кем-то в этом роде.

В-третьих, опросите с пристрастием всех ваших девяносто девять невест и возлюбленных, а также наш женский персонал и выясните, как может губная помада попасть на стирательную резинку. Не забывайте при этом, что вы находитесь на службе!

В-четвертых, сходите за меня в воскресенье на матч между «Терта ВСК» и «Боруссия — Дортмунд». После моего возвращения ожидаю от вас подробный отчет. В противном случае мне придется читать газеты, а это для меня, как вы знаете, хуже горькой редьки».

Молодой человек взъерошил копну своих светло-рыжих волос и захихикал.

— Наш старикан — мальчишка, ну настоящий мальчишка! — воскликнул он. Затем сложил письмо и спрятал в карман. Особенно ему понравилось задание номер три. — Сварите, пожалуйста, кофе на двоих, Сладенькая[7]. За счет муниципалитета. Я должен провести с вами деловую беседу.

Герда Зюссенгут достала из шкафа электрокипятильник и кастрюльку, налила воду.

— Вам не следует так меня называть! — сказала она и покраснела. Она говорила это всегда, зная, что говорит напрасно. Для всего отдела она была Сладенькая, даже скупой на слова Борнеман называл ее так. Только главному комиссару Майзелю, по-видимому, ничего не было известно об этом прозвище.

— Приму к сведению, — заверил Стефан Кройцц. — Итак, теперь присядьте. Вода не вскипит быстрее от того, что вы будете стоять рядом с кастрюлькой. Даже несмотря на ваш пламенный взгляд. Подарите его лучше мне, Сладенькая!

— Господин Кройцц!

Фрау Зюссенгут села на свое место. Она отодвинула в сторону пишущую машинку, стаканчик с карандашами и настольный календарь, затем достала из письменного стола кофейник, чашки, ложки, сахар и сливки.

— У вас прекрасная косметика, — начал Кройцц, — глядеть одно удовольствие…

— Господин Кройцц, прошу вас! Вы хотели поговорить со мной по делу!

— Что я и делаю. Неужели вы этого не замечаете? Где вы храните свою губную помаду?

— Здесь, в бюро? Ну, в сумочке.

— У вас нет там заодно и стирательной резинки?

— Нет. Но тут, на столе, она есть!

— Жаль. Вы могли бы себе все-таки представить, что носите с собой стирательную резинку?

— Уже представила. Я догадываюсь, к чему вы клоните, господин Кройцц.

. — Тогда не буду тратить время на лишние вопросы. Вы знаете ответ?

— Я уже думала над этим, когда писала протокол. Знаете, такое употребление резинки возможно, если, например, футляр губной помады не закрывается или его верхняя крышка отсутствует. Тогда вершина стержня помады может соприкоснуться с ластиком-пробкой. Но у меня была одна знакомая, которая всегда лизала кончик стирательной резинки, прежде чем ее использовать по назначению. А поскольку губы у нее были густо накрашены, ластик постоянно пачкался. Возможно, не ей одной свойственна такая привычка!

— Хм! — исторг из себя Стефан Кройцц. Фрау Зюссенгут встала. Вода бурлила и шипела, и вскоре ассистент блажённо потянул носом воздух, издал «ах» и «ох» и восторженно потер руки.

В дверь постучали. Вошел судебный медик доктор Хангерштайн.

— Дорогой доктор! — радостно воскликнул Кройцц. В присутствии Майзеля он вряд ли позволил бы себе такой тон. — Дорогой наш эскулап, какая добрая фея привела вас в нашу нору?

— Насчет того, что добрая, это еще вопрос. Мне нужен господин Майзель, фрау Зюссенгут.

— Господина главного комиссара нет в Берлине, господин доктор. Позвольте предложить вам чашечку кофе?

— Спасибо, не надо. Тогда я могу поговорить с господином Борнеманом?

— И этого вам не удастся сделать, — раздраженно ответил за секретаршу Стефан Кройцц. Он наконец смог высказать доктору давно сдерживаемую неприязнь. — Вам придется удовольствоваться моей персоной.

— Да, конечно, я только хотел соблюсти субординацию. Могу я попросить вас, господин Кройцц, уделить мне немного времени?

— Разумеется. Мне также необходимо обсудить с вами кое-что. Поручение шефа. Давайте пройдем в соседнюю комнату.

Они вошли в кабинет Майзеля. Кройцц уселся в кресло главного комиссара за письменным столом, а доктор устроился в потертом кресле для посетителей. Герда Зюссенгут поставила перед ними по чашечке кофе, за что снискала добрые благодарные взгляды обоих. Она густо покраснела и, пробормотав:

— О, не стоит благодарности! — покинула кабинет.

— Разрешите начать мне со своего вопроса, господин доктор. — Кройцц положил перед собой чистый лист бумаги, обстоятельно выбрал самый острый карандаш на столе Майзеля и, не зная пока ничего другого, с серьезным видом написал в правом углу листа дату. Затем рассказал доктору о появлении Герике, о его противоречивых показаниях и остановился на его утверждении, будто Эрика Гроллер была еще жива примерно в половине первого ночи. — Даже если не позже, господин доктор! — заключил он.

— Исключено! — произнес судебный медик решительным голосом, не допускавшим никаких возражений и никаких сомнений в сказанном. — Я твердо убежден в результатах своих исследований. Так и передайте главному комиссару.

— И дополнительная проверка…

— Во-первых, она не нужна, а во-вторых, невозможна. Труп уже находится в Гамбурге. Сегодня или завтра состоится погребение.

Кройцц с шумом отхлебнул горячий кофе. Сделал это не спеша, со смаком, поскольку хотел выиграть время. По инструкции, оставленной Майзелем, доктора надо было выжать, как лимон, чтобы получить максимум информации. Но как это сделать, если к Хангерштайну было не подступиться? Кройццу горько было чувствовать, что делу мешало его более низкое служебное положение по отношению к доктору. Он выпустил из рук карандаш, сунул в папку так и оставшийся чистым лист бумаги и откинулся на спинку кресла.

— Ну, хорошо, — буркнул он. — А что вас привело сюда?

Доктор Хангерштайн откашлялся, смял очки и тщательно протер их кончиком галстука.

— Видите ли, господин Кройцц, все это так странно… Я имею в виду отравление Эрики Гроллер. Отравление было несомненно мышьяковистым ангидридом. Мы, и особенно господин Майзель, задавались вопросом: как мышьяковистый ангидрид попал в ее организм? С таблетками септомагеля или с алкоголем? Это единственное, что было обнаружено в желудке убитой. Если исключить таблетки, то в качестве носителя яда остается алкоголь. Мне неизвестно, как далеко вы продвинулись в своих расследованиях, но я хотел бы знать — вам удалось точно установить обстоятельства приема яда?

— Только на уровне догадок, господин доктор.

— Ну, тогда я добавлю к ним свои. Септомагель не имеет вкуса. Мышьяковистый ангидрид также безвкусен. В септомагеле содержится пятнадцать десятитысячных грамма мышьяковистого ангидрида. Для летального исхода этого явно недостаточно. А что, если Эрике Гроллер дали схожую с септомагелем таблетку, в которой содержалось не пятнадцать десятитысячных грамма мышьяковистого ангидрида, а, скажем, пятнадцать сотых грамма?

— Черт побери! Вот это здорово! И как, по-вашему, это могло произойти?

— Собственно говоря, очень просто. Эту фальшивую, отравленную таблетку подложили в капсулу рядом с другими…

— Но ведь это мог сделать только тот, кому была известна привычка Эрики Гроллер принимать септомагель на ночь?

— И не только это, господин Кройцц. Этот человек должен был иметь возможность изготовить такой препарат. Простому смертному это не под силу.

— А кто, по вашему мнению…

— Аптекари, врачи, возможно, также химики или больничные провизоры, студенты-медики.

— Доктор Лупинус, супруг убитой — врач.

— Знаю, но в данном случае ничем не могу помочь, это уже ваша проблема.

— Разумеется, господин доктор. У меня к вам есть еще один вопрос: не сместятся ли в таком случае установленные вами временные границы…

— Времени смерти это не касается. Оно установлено абсолютно точно.

— Я придерживаюсь того же мнения. По до сих пор мы исходили из следующих предпосылок: яд попал в организм убитой максимум за двадцать и минимум за пять минут до полуночи и был принят с алкоголем. Итак, мы пытались установить, где и с кем в это время Эрика Гроллер принимала спиртное. Однако теперь все выглядит по-иному. Правда, время приема яда остается прежним, но ведь убийца мог подложить отравленную таблетку когда угодно!

— Естественно. Здесь имеются две версии. Во-первых, убийца мог просто смешать ее с другими таблетками. Если это так, то либо ему было совершенно безразлично, в какой момент наступит смерть, — когда-то ведь фрау Гроллер натолкнется на отравленную таблетку, — либо он не знал точно, когда и как часто она принимала лекарство. Во-вторых, убийца мог положить эту таблетку сверху. Тогда время смерти было заранее рассчитано. Но это означает также, что в день убийства преступник был в ее доме. Ведь Эрика Гроллер регулярно принимала это лекарство перед сном.

— Ясно! Господин доктор, вы сообщили сведения чрезвычайной важности, жаль, что здесь нет главного комиссара Майзеля. Он до сих пор не известил нас о своем гамбургском адресе. Но я незамедлительно подготовлю для него телетайп. Давайте еще раз подробно…

— К сожалению, вынужден попрощаться. Сегодня вечером я выезжаю в Штутгарт, на конгресс. Поэтому заглянул к вам на минуточку. Я изложу свои соображения письменно и пришлю их вам. Прощайте, господин Кройцц!

Доктор Хангерштайн откланялся. В приемной он еще немного поболтал с фрау Зюссенгут. «Бьюсь об заклад, сейчас она снова покраснела, — подумал Кройцц. И затем: — Вот Майзель удивится!»

Главный комиссар Майзель уже удивлялся, хотя и не имел еще никакого представления об отчете своего ассистента. Майзель удивлялся элегантной, одетой в черное женщине, которая все время находилась чуть поодаль от траурной процессии и, казалось, с большим интересом следила за погребальной церемонией.

В переполненной капелле она сидела в заднем ряду. Ее лицо скрывала густая вуаль. Майзель несколько раз незаметно поворачивал голову, чтобы посмотреть назад, и всякий раз у него было чувство, что она тоже глядит на него.

Пастор, огромный как толкатель ядра, говорил певучим теплым голосом, который никак не вязался с его комплекцией. На церемонию собралось много народу. На передних скамьях, тесно прижавшись друг к другу, сидели дамы и господа из высшего общества. Очень немногие из них знали Эрику Гроллер. Большинство пришло потому, что умершая была супругой известного гинеколога доктора Лупинуса, хотя жила с ним и носила его фамилию очень короткое время.

О причинах раздельной жизни с супругой Лупинус рассказал главному комиссару с очень большой неохотой. Основными из них были, по-видимому, различные взгляды мужа и жены на все — и в мировосприятии, и в обыденных делах. Майзель не любил копаться в чьем-то грязном белье, поэтому задавал вопросы деликатно. Ему важно было убедиться, что между супругами не существовало никакой вражды или ненависти, дабы исключить подозрения в ревности или экономической зависимости.

Письма доктора Лупинуса, найденные позднее у Эрики Гроллер, подтвердили эти сведения. Они были написаны в дружеском, вежливом тоне и большей частью касались незначительных совместных дел. Их переписку нельзя было назвать оживленной, а в последнее время она вообще прекратилась.

Иоганнес Майзель взглянул налево, на скамейку, расположенную рядом с духовником. Там находился доктор Лупинус, около него сидел молодой человек, очевидно сын. Лицо врача было серьезным, очень серьезным, в точности таким, как предписывалось правилами хорошего тона. Время от времени он проводил элегантным движением руки по глазам или прикрывал их и упирался подбородком в галстук.

Фолькер Лупинус также выглядел серьезным. Но за этим скрывались глубокая скорбь и печаль. Слева от него сидела молоденькая девушка. Черный костюм и черные как смоль волосы подчеркивали белизну ее лица. Она держала в руке платок и постоянно прикладывала его к губам.

Главный комиссар Майзель не знал девушку. Впрочем, он не знал никого из присутствующих на траурной церемонии, кроме Лупинуса. Не знал также и даму под вуалью в заднем ряду.

Никогда прежде Майзель ее не видел. Однако чувствовал, что она не была ему так же незнакома, как другие здесь, в капелле. В ней было что-то такое, что относилось и к нему, что-то…

Фисгармония заиграла «Все люди должны умереть непременно, и всякая плоть истлевает во прах, как и сено», двери растворились, и вместе с четырьмя похоронными носильщиками в капеллу проникли солнце и ветер. Гости поднялись и, когда служители вынесли покойную, образовали траурную процессию. За гробом торжественно шествовал рослый пастор, справа от него степенно и размеренно вышагивал доктор Лупинус, по другую сторону — его сын. Молоденькая девушка шла за ними, в другом ряду.

Майзель ждал. Ждал незнакомку под вуалью и надеялся, что сможет пристроиться неподалеку от нее. Но ждал напрасно. Дама под вуалью не присоединилась к траурной процессии, не осталась она и в храме Божьем. Майзель больше не видел ее. Медленно и задумчиво последовал он за остальными.

У раскрытой могилы пастор еще раз прочел молитву. Отброшенная на сторону коричневая земля выглядела неэстетично среди пышных венков и букетов цветов. Гроб осторожно опустили на веревках в могилу. Раздались тихие рыдания, всхлипывания, покашливание. Лицо врача выразило новую степень серьезности. Губы его были плотно сжаты, взгляд устремлен вдаль. Неколебимо, как крепостная башня под натиском бури, стоял Лупинус у земляного холмика.

Началась церемония последнего прощания. Брали землю с лопаты, которую держал могильщик, и бросали горсть на гроб. Затем подходили к вдовцу и его сыну — рукопожатие, пара тихих слов.

Майзель был одним из последних. Он исподволь наблюдал, как присутствующие выражали соболезнование, и слышал ответы Лупинуса.

— Спасибо, спасибо. На то была воля Божья, — монотонно бубнил он одно и то же.

Когда подошла очередь Майзеля, врач, узнав его, слегка оторопел.

— Благодарю, господин главный комиссар, благодарю. На то была… Благодарю, большое спасибо. — Лупинус не стал говорить Майзелю о воле Божьей.

Рукопожатие Фолькера было вялым. Майзель представился.

— Главный комиссар Майзель. Примите мои искренние соболезнования, господин Лупинус. Я веду расследование этого преступления.

Молодой человек поднял большие вопрошающие глаза. Его пальцы вцепились в руку Майзеля. На какое-то мгновение главный комиссар задержался: ему показалось, будто губы Фолькера разомкнулись. Но с них не слетело ни слова, ни звука. Молодой Лупинус разжал пальцы, и его рука снова вяло повисла, пока ее не схватил следующий участник церемонии.

Майзель не спеша побрел к выходу. Он рассматривал надгробья по обе стороны от дорожки, читал имена и фамилии, даты рождения и смерти, читал повсюду одно и то же скучное и бесцветное: «Спи спокойно!» — с восклицательным знаком, придававшим фразе звучание приказа: ты будешь спать спокойно!

Стоял дивный солнечный день. Старые развесистые буки отбрасывали на дорожку узорчатые тени, серебристым блеском отливали листья берез. То здесь, то там с лопатками и лейками у могил сидели на корточках люди.

У ворот Майзель остановился. Он натянул перчатки и надел шляпу. Группами и поодиночке люди покидали кладбище. Многие спешили к автостоянке, где плотными рядами стояли машины. Майзель поискал глазами таинственную незнакомку, но и тут ее не было видно.

Появилось семейство Лупинусов. Рядом с Фолькером шла молоденькая девушка с лицом бледным как мел. Доктор Лупинус заметил стоящего в стороне Майзеля. Взаимные кивки, сдержанно и официально. Майзель, кроме того, приподнял шляпу. Доктор Лупинус по-отечески ласково положил руку на плечо своему сыну, что, видимо, должно было означать: «Ну, теперь мы одни, мой мальчик», и сделал это так, чтобы как можно больше людей увидели сей возвышенный жест.

Но Иоганнес Майзель заметил также, что Фолькер Лупинус не поддержал эту лицемерную игру, рассчитанную на дешевый эффект. Он порывисто отступил на шаг назад и, взяв девушку под руку, оставил отца в одиночестве.

Пройдя несколько шагов, Фолькер неожиданно остановился и после непродолжительной оживленной беседы со своей спутницей направился к Майзелю.

— Когда я могу поговорить с вами, господин главный комиссар? — решительно спросил он.

— В любое время! — отозвался Майзель и дал молодому человеку свой гамбургский адрес.

Пол сотрясался под тяжестью передвигавшейся по нему четверти тонны двух великанов. На дешевой безвкусной люстре жалобно бренчали подвески, им вторили бокалы и тарелки в горке. Когда братья Конданссо одновременно ступали по рабочему кабинету доктора Кайльбэра, все движимое имущество в комнате скрипело и дрожало.

Французы разбудили адвоката в пять часов утра, но Кайльбэр на это не рассердился. Если речь шла о возможности заработать деньги, он был готов отправиться пешком хоть на Килиманджаро. А визит Конданссо сулил немалые деньги.

— Я видел медальон, — пробормотал он и рассказал о встрече с женщиной, прятавшейся за занавесом, в баре у Миллернтор. С мрачными лицами братья продолжали мерить комнату увесистыми шагами.

Кайльбэр подумал, что причиной угрюмого настроения французов была высокая цена сделки, однако вскоре понял — их занимала совсем другая проблема.

— Это была наша Аннет, — сквозь зубы процедил Бенуа и, затянувшись сигарой, выпустил сизое облако дыма.

— Аннет не говорит бегло по-немецки, — возразил Жан.

— Но женщина, скрывавшаяся за занавесом, говорила без малейшего акцента, — уже в который раз повторил Йозеф Кайльбэр. Его удивляло упорство, с которым оба француза пытались найти у «женщины-невидимки» черты какой-то Аннет.

Он не знал никакой Аннет, и никакая Аннет его не интересовала. Его интересовала сделка и ее цена, которую он, естественно, завысил на несколько тысяч по отношению к той, которую запросила женщина. Адвокат призвал французов — уже в третий раз — прийти наконец к какому-то решению. Он сам якобы ни секунды не сомневался в том, что речь шла об интересующем их медальоне. И не все ли равно, кто его предлагает — Аннет, Аманда или Анжела. К тому же «невидимка», как можно предположить, была всего лишь посредницей — настоящие хозяева остались в тени.

— Или у вас это иначе? Разве вы действуете не по чьему-то поручению? Кто в наше время делает бизнес в одиночку? Все пользуются услугами посредников, чтобы избавить себя от лишних хлопот. И это правильно, В конце концов посредники кормятся от такого разделения труда.

Судя по невнятному бурчанию визитеров, его доводы их не убедили. Бенуа Конданссо пожал плечами. Возможно, он не все понял или не желал говорить о коммерции, а его брат сердито вытаращился на Кайльбэра и с тихой угрозой в голосе протянул:

— Пускай вас не печалит наша работа, иначе вы разбудите во мне зверя!

Крупного зверя он в себе не разбудил, а вот змея, шипящая и изворотливая, в нем проснулась, когда все трое перешли к обсуждению денежного вопроса. Однако вначале братья Конданссо, переглянувшись, завели между собой разговор на каком-то тарабарском языке — смеси итальянского и французского, настоянной к тому же на жутком корсиканском диалекте. Как ни старался Кайльбэр, но из их темпераментного диалога, кроме имени Аннет и своего собственного, не разобрал ни слова, хотя довольно прилично знал французский.

Свой разговор на тарабарском языке они начали с полемики о девушке по имени Аннет.

— Послушай, Жан, тот ночной вызов Лекюра, этого старого стервятника, был явной промашкой, которая может привести к крупным неприятностям, — сказал курящий Конданссо. — Он усыпляет совершенно постороннюю девицу, будит тебя среди ночи, да еще надеется после этого на вознаграждение.

— Такой уж совершенно посторонней она не была: девушка предъявила паспорт на имя Аннет Блумэ. Ты несправедливо упрекаешь Гюстава. Кроме того, у нее была доверенность от молодого Лупинуса.

— Но если бы у этого старого отравителя было немножко больше каши в башке, то именно это и показалось бы ему подозрительным. Скажи на милость, как наша Аннет заполучила бы доверенность от Фолькера Лупинуса? И зачем? Ведь его медальон уже в наших руках. Задача Аннет заключалась в том, чтобы добыть другой медальон, принадлежавший врачихе. Нет, Гюстав просто опять хотел отвести свою извращенную душу, это уж точно. Он еще нашлет на наши головы полицию нравов, если крошка заявит обо всем легавым!

— Если бы дело ограничивалось только этим… Но я опасаюсь худшего и не виню в этом Лекюра. В полиции малышка наверняка запоет. Расколется и о медальоне, и о Фолькере Лупинусе. И ты думаешь, легавые не знают или не пронюхают, что его мачеха была убита? Чик-чирик — и связь установлена, лавина покатилась. Скажу больше: когда старик вернется из Америки, он устроит нам не только грозу, а настоящий горный обвал. Но я совсем не хочу падать вниз, Бенуа, совсем не хочу, уж слишком большим трудом дался подъем…

— Может, у нас есть шанс загладить вину? Скажем, отыскать Аннет, нашу Аннет? Дам голову на отсечение, если она не стоит за той таинственной дамой. Иначе откуда у нее медальон, если не от Аннет?

— Я уже советовал тебе однажды быть осторожнее и не ручаться всуе серьезными вещами. Ты говорил мне о трех вариантах, которые, по мнению старика, возможны в случае Аннет. Давай рассмотрим их в сложившейся сейчас ситуации. Вариант первый: Аннет мертва. Если это так, то медальоном владеет тот, кто ее убил или у кого она умерла. Следовательно, в этом случае мы не находим Аннет. Вариант второй: Аннет добровольно или по принуждению перешла на сторону противника. Противник, как нам стало известно благодаря Ричарду Дэвису, — ЦРУ. Ты полагаешь, мы вдвоем осилим этого монстра? И не забывай, что старик категорически запретил нам связываться с ЦРУ. Следовательно, и в этом случае мы не находим Аннет. Вариант третий: Аннет решила стать независимой и переменила тактику. Тогда она действительно владеет медальоном. Но в этом случае она не была бы здесь! Малыш, пошевели мозгами: каким образом она могла выйти на нашего адвоката? Ведь девчонка абсолютно ничего о нем не знает. Точно так же, как и мы ничего не знаем о других. Так уж у нас заведено. Каждый получает четкое задание, которое обязан выполнить, остальное его не должно касаться. Мы ведь мало кого знаем в организации. Я видел малышку только один раз, и мне было сказано, что ее зовут Аннет Блумэ и она работает на нас. Она совершенно ничего не знает о Лупинусе, точно так же, как и о Кайльбэре. Скажу тебе одно: мне кажется, в этом деле что-то нечисто, и было бы самоубийством действовать самовольно. К сожалению, мы не можем посоветоваться со стариком, ведь он сейчас в Соединенных Штатах.

— А медальон? Ты хочешь его упустить?

— Что ты мелешь? Разве примчались бы мы сюда сразу после звонка Кайльбэра? Завтра адвокат должен использовать шанс и добыть медальон. Мы ни во что не вмешиваемся и исчезаем, как только сделка завершится.

— Ну хорошо, если ты так считаешь! Скажи ему об этом, Жан!

Жан Конданссо повернулся к адвокату.

— Послушайте, доктор! — Он снова перешел на немецкий. — В принципе мы согласны на сделку, но ставим два условия: вы должны передать нам медальон завтра и снизить цену. Мы не должны попасться в ловушку, поэтому вам нельзя отправляться на завтрашнюю встречу в одиночку с большой суммой наличных, Мы обязаны изыскать способы и средства, чтобы избежать любой засады. И об этом нам следует подумать сейчас, доктор Кайльбэр.

Позвякивание и побрякивание посуды в горке возобновилось. Братья Конданссо принялись кружить вокруг, и Кайльбэр, поддавшись общему волнению, присоединился к ним. Мужчины ходили по периметру комнаты, круг за кругом, переговаривались между собой возбужденно и громко, но затем их голоса притихли. Братья уже не возражали друг другу, а дополняли один другого…

Глава 15

Каролина Диксон снова восхищалась безукоризненностью взаимодействия различных звеньев Центрального разведывательного управления. Это была целая отрасль, услугами которой она могла воспользоваться. ЦРУ поддерживалось громадным аппаратом, не испытывавшим недостатка ни в технике, ни в специалистах, ни в финансах.

Группа поддержки, которую ей выделили в Гамбурге, была немногочисленной. Но за каждым ее членом стояли десятки и даже сотни людей самых разных профессий, готовых выполнить все, что от них требовалось.

А миссис Диксон требовала много. Она работала без устали, не щадя ни себя, ни других, так как знала, что поставлено на карту.

Она утратила доверие начальства. Ее попытка провести операцию на свой страх и риск провалилась. Она не копалась в причинах своей неудачи: случайность или собственная ошибка — не все ли равно. Надо было смотреть в будущее, а не в прошлое.

До той ночи 18 мая она верила, что находится у цели. В считанные минуты глубочайшее отчаяние сменилось надеждой. Номер Аннет Блумэ в отеле «Принц Альбрехт» оказался свободным — портье сказал, что француженка уехала. В полной растерянности Диксон опустилась в кресло в вестибюле отеля. Затем позвонил Стэнли, и на бешеной скорости они помчались в Далем. Результат? Нулевой. Они опоздали на полчаса, может быть даже меньше.

Все зависело от тридцати минут? Миссис Диксон отвечала себе на этот вопрос положительно. Она исповедалась шефу на следующее утро, но умолчала о самовольных действиях и сослалась на интересы ЦРУ. Однако семена ее лжи упали на каменистую почву. Потому что это признание следовало сделать не в мае 1965 года и даже не в апреле или в марте, а гораздо раньше. Своими корнями ложь Каролины Диксон уходила в далекое прошлое. Она не питала никаких иллюзий: ее уже не могли защитить ни прежние заслуги, ни дружеские улыбки Риффорда. Ей были хорошо известны обычаи и порядки, заведенные в ЦРУ, и она учитывала это в своих расчетах.

Доверие она потеряла. Если и есть спасение от возмездия за измену, то оно было только в полном успехе нынешней операции. Поскольку она это знала и поскольку очень любила жизнь, то действовала соответственно.

Ее два номера в «Ганзейском дворе», отеле, расположенном неподалеку от виллы Лупинуса, превратились в своеобразный командный пункт. Каролина записалась в гостевую книгу как руководительница отдела общественных связей известного дома мод, и поэтому никого особенно не удивляли ни бесконечные хождения разных визитеров, ни беспрестанные телефонные звонки и работа до глубокой ночи.

Она раскинула свои щупальца, как морская медуза, и обвила ими свои жертвы: Эберхарда Лупинуса, Ирэну Бинц, Мориса Лёкеля. Не упускала из виду и других — молодого Фолькера и его девушку, адвоката по имени Кайльбэр и владелицу бара Шарлотту.

Полчище шпиков следовало по пятам за этими людьми — тайком фотографировало, считало поцелуи, которыми Фолькер осыпал свою Аннет, и купюры, которые Лёкель получал от своей любовницы.

Номера одиннадцатый и двенадцатый в «Ганзейском дворе», где поселилась «руководительница отдела общественных связей», наполнялись каталожными ящиками и скоросшивателями. Информационным фондом заправлял дипломированный специалист по организации конторской и архивной деятельности. В соответствии с принятой в мировой практике универсальной десятичной системой производилась систематизация и каталогизация поступающей информации: какую одежду носил Фолькер Лупинус до обеда и какие газеты покупала Ирэна Бинц после обеда; какие сигареты предпочитал курить Морис Лёкель и каких дам врачевал гинеколог.

Каталожные ящики переполнились карточками с информацией общего характера, круг интересов наблюдателей сузился, методы работы стали тоньше. Теперь основное внимание уделялось конфиденциальным беседам с владельцами различных заведений, которым агенты совали под нос какое-нибудь удостоверение или в руку несколько купюр, и те с готовностью отвечали: «Извольте, господин! Всегда к вашим услугам!»

После этого в нужных местах устанавливались миниатюрные микрофоны с высокой чувствительностью и давались определенные команды обслуживающему персоналу.

Каролина Диксон редко покидала свой командный пункт. Она читала отчеты агентов, изучала фотографии, давала новые указания. Прослушивала записи разговоров, звонила по телефону, готовила шифрованные сообщения в центр. Одна или вместе с несколькими доверенными лицами разрабатывала и корректировала планы операции. Каролина повсюду расставила силки, затянула и завязала двойным, даже тройным узлом петли. Она не хотела рисковать.

Миссис Диксон поставила на магнитофон катушку, которая стала теперь крупным козырем в ее игре. На магнитофонной ленте был записан разговор между Ирэной Бинц и Морисом Лёкелем. Он состоялся во второй половине дня в ресторане с садом, где оба частенько встречались.

Любовники поприветствовали друг друга и немного поболтали о погоде. Точнее, о погоде говорила Ирэна, так как Лёкель лишь время от времени бубнил «да» или «пожалуй». Затем послышался звон посуды и женщина спросила: «Молоко?», а мужчина ответил: «Да, спасибо».

После небольшой паузы, занятой, как догадалась Каролина по звукам, едой, женщина закурила, а мужчина начал разговор. Он говорил медленно, очень медленно и тихо. Из характера его речи можно было заключить, что она была заранее продумана.

«— Я хотел бы тебя предостеречь, Ирэна! Серьезно и настойчиво. Не перегибай палку! Я хочу знать, что ты затеяла. Я не позволю тебе обращаться с собой, как с марионеткой! Не думай, что ты держишь меня в руках. То, что произошло у Эрики Гроллер, касается нас обоих. Только вместе мы можем…

— Но, Морис! Ты бледен, как привидение. Я ничего такого не замыслила и ничего такого не делаю.

— Лжешь! Ты хочешь обмануть меня, а может быть, даже избавиться!

— Ты в своем уме? В конце концов, я могла бы сделать это уже давно.

— Ты нуждалась во мне. И нуждаешься еще сегодня. Но, возможно, завтра я тебе уже не понадоблюсь.

— Ты действительно спятил, Морис. Выкинь это сейчас же из головы!

— Не выкину! Во всяком случае — сегодня! Какую сумму ты назвала Кайльбэру?

— Тебе же это известно. Сорок пять тысяч.

— Ты лжешь!

— Нет, я не лгу! Морис, пойми, мы не можем с ним долго торговаться. Нам нужно побыстрее избавиться от… от этой вещи. Этот полицейский уже здесь. Лупинус встретил его на похоронах.

— Это правда?

— Зачем мне тебя обманывать? Поэтому мы не можем больше терять время…

— Что ему здесь надо? Он говорил с тобой, допрашивал?

— Ах, ерунда! В любом случае вещь желательно сбыть побыстрее.

— Почему я должен получить двадцать тысяч, а ты — остальное? Я добыл медальон, я… Ты знаешь, что я имею в виду!

— Ах, ты хочешь получить больше! Я должна была это предвидеть. Слушай, мне противен этот дешевый торг. Изволь, забирай двадцать пять тысяч, а я возьму двадцать.

— Я имею в виду остальные деньги, Ирэна, а не двадцать пять тысяч марок!

— Сорок пять минус двадцать равняется двадцати пяти!

— А восемьдесят минус двадцать пять? Почему ты отводишь глаза?

— Ты подслушивал у Шарлотты! Но ты глупый. Называя сумму, я блефовала, да и весь тот разговор был сплошной блеф. Кайльбэр никогда не заплатит восемьдесят тысяч, никогда!

— Все равно платит не Кайльбэр! Он всегда работает по чьему-то поручению. Я знаю Йозефа Кайльбэра…

— Ты?

— Да, я. Даже очень хорошо. И уже давно. А тебе не кажется, что он охотнее пошел бы на сделку со мной, нежели с… каким-то анонимным лицом!

— Смех, да и только! Что ты ему можешь предложить? Криминальную историю о ночи восемнадцатого мая? Я владею медальоном, мой дорогой. Ты сам, трус, отдал его мне, по твоим же словам, «из соображений безопасности».

— Пока еще ты владеешь им, Ирэна…

— Ты собираешься его отобрать? Ну, давай! Но я вот что тебе скажу: по-видимому, глупость — твое ремесло. Стоит мне сообщить господину Кайльбэру, что руки, из которых он надумает принять медальон, обагрены кровью, и почтенный адвокат десять раз подумает, прежде чем заключить с тобой сделку…

— Ты… ты… ты чудовище, ты бестия…

— Да, дорогой, я такая. Но до сих пор ты был очень доволен своей бестией. Когда она тешила тебя в постели, оплачивала твои долги и… хранила молчание, не так ли?

— Мы оба должны хранить молчание. И ты и я!

— Естественно. Только… мне грозит за все, вероятно, пара месяцев тюрьмы, а тебе, Морис… Сколько тебе лет? Немного, и уже — «Прощай, прекрасный мир!». И не смотри на меня так свирепо! Ведь кто, если не я, оплатит твою квартиру, накормит тебя? И вообще — у тебя все-таки нет медальона! А без него все твои планы — дым. Предлагаю тебе другое: полагайся и впредь на свою Ирэну. Какой из тебя бизнесмен? Мы вместе провернем сделку и скроемся отсюда, все это уже…дцать раз обсуждалось. Оставим и Лупинуса, и Кайльбэра, и медальон. Только не встревай пока в дело, до которого ты еще не дорос. До свидания, Морис. Вот тебе пять марок за кофе и пирожное. Не забудь, встречаемся сегодня вечером!»

Каролина Диксон услышала шум отодвигаемого стула и звуки удаляющихся женских шагов, затем щелчок зажигалки. Морис Лёкель остался сидеть за столиком. Но он не разговаривал сам с собой вслух, а мысли магнитофон не записывал.

«Хорошенькое дело», — подумала Диксон, остановив запись. Ведь многое было непонятно.

Ирэна Бинц владела медальоном. Она получила его от Мориса Лёкеля. А где он его добыл? Майор Риффорд сказал, будто медальон по-прежнему лежит в сейфе Берлинского торгового банка. Диксон перемотала магнитофонную ленту обратно и еще раз прослушала одно место:

«— Почему я должен получить двадцать тысяч, а ты — остальное? Я добыл медальон, я… Ты знаешь, что я имею в виду!»

Что имел в виду Лёкель?

Неожиданно Каролина это поняла. Она вскочила с места и возбужденно зашагала по комнате. Агенты, сидевшие за импровизированными письменными столами, удивленно уставились на нее, боясь заговорить. Как полоски жалюзи, поворачиваясь вокруг оси, открывают путь лучам солнечного света, так и в ее мозгу исчезла таинственная преграда, открыв иной путь воспоминаниям о той ночи 18 мая. Со вздохом облегчения она улыбнулась, упала в кресло и закрыла глаза. Как в кино, увидела она перед собой триллер[8] со всеми присущими ему атрибутами: крадущаяся в ночи фигура, цепкие пальцы, сдавившие горло жертвы, шум борьбы, затем глухой звук падающего тела, протяжный стон, топот шагов убегающего человека. И она увидела медальон. Тот медальон? Она снова улыбнулась. Не тот, другой.

Солнце съежилось до небольшого красного шара и повисло теперь прямо над верхушками сосен. Оно выглядело как ореол над головой древнего Мафусаила. Это сравнение неожиданно пришло на ум комиссару уголовной полиции Борнеману, de jure[9] заместителю Иоганнеса Майзеля, de facto[10] полицейскому, все еще занятому поисками последней улики в деле о разбойном убийстве в Груневальде. Он сидел на бревне у кромки воды Шлахтензе и, глядя на верхушки сосен и красный солнечный диск, размышлял о библейском пророке.

Над берегом слышались голоса людей и собачий лай. Сейчас поисковая группа полиции прочесывала территорию, прилегающую к озеру. Борнеман запросил помощь, поскольку чувствовал, что в лесу площадью три тысячи гектаров ему придется искать бритвенное лезвие до скончания века.

Это бритвенное лезвие представляло собой corpus delicti[11], в буквальном переводе с латинского — «тело преступления». «Прекрасного преступления, — подумал Эвальд Борнеман. — Это ж надо: перерезать глотку жертве, заставить ее истекать кровью и выбросить орудие преступления с отпечатками пальцев где-то между Груневальдом и Халензе. Прокурор требовал представить ему это вещественное доказательство. Недостаточно улик. Значит, иди, Борнеман, иди ищи!» И комиссар уголовной полиции Борнеман искал. С утра и до вечера, один и с командой, повинуясь законам логики или полагаясь на волю случая. Он не думал о пище и отдыхе, не замечал ветра и дождя, а по ночам ему грезилось проклятое бритвенное лезвие и бесконечный лес. Он находил все, что угодно: старые башмаки, ржавую велосипедную раму, помятые консервные банки, — но только не бритвенное лезвие. Он начал яриться. Вначале на преступника, затем на прокурора и, наконец, на бескрайний лес.

Эвальд Борнеман медленно вышагивал вверх по крутому склону. Поисковая группа находилась в нескольких сотнях метров от него. «Они галдят, словно дети на школьной прогулке, — подумал Борнеман. — Что и говорить, для них это настоящая экскурсия на природу. Ни черта они не найдут!»

Комиссар ошибся — кое-что они нашли. Минут через десять он заметил двух полицейских, бегущих ему навстречу. Они мотали головами и яростно размахивали руками, словно вспугнутые дикие утки.

— Господин комиссар! Скорее сюда!

— И чего разорались? — недовольно пробурчал Борнеман. Однако он ускорил шаги: чем черт не шутит, может, дело было действительно неотложным.

Полицейские, находившиеся вдалеке от него, были чем-то возбуждены. Они что-то кричали, но что, Эвальд Борнеман разобрать не мог. Он согнул руки в локтях и пустился бежать с предельной для своего возраста и комплекции скоростью. Правда, со стороны это больше походило на бег трусцой. Он пыхтел и отдувался, как древний локомотив. «Если они нашли не бритвенное лезвие, а что-то другое, — думал он на ходу, — будь это даже сокровище нибелунгов, то получат от меня на орехи».

Комиссар Борнеман никому не выдал на орехи, хотя подбежавшие к нему полицейские и не смогли показать ему бритвенное лезвие. Они подвели его к кусту шиповника и отбросили в сторону обрывки кровельного картона. На земле лежал труп.

В своей жизни Эвальд Борнеман повидал немало покойников. Как солдат на полях сражений в Италии и России и как криминалист. Застреленные, разорванные на куски, замерзшие, задушенные, заколотые, отравленные. Трупы людей, выброшенных из окон домов и обгоревших в огне, садистски разрубленных на куски и ставших жертвами сексуальных маньяков.

Борнеман не был слишком чувствительным человеком, но и ему не были чужды эмоции. И то, что он сейчас спокойно, с непроницаемым лицом стоял возле обезображенного трупа, было вызвано внешними обстоятельствами. Надо было подать молодым полицейским пример выдержки и хладнокровия.

Это был труп женщины. Плащ, юбка и блузка, а также туфли и чулки запачканы грязью, частично повреждены. Длинные, иссиня-черные волосы с несколькими светлыми прядями прилипли к щекам. Лоб и щеки были сплошным месивом, покрытым коркой запекшейся крови.

«Насильственная смерть, наступившая в результате ударов тупым предметом и, возможно, холодным оружием», — отметил про себя Борнеман. Но он не был врачом и воздерживался высказывать свои заключения вслух.

Он приказал прекратить операцию по прочесыванию и широким кругом окружить место находки. Необходимо было обеспечить сохранность следов.

Майзель был в Гамбурге, доктор Хангерштайн участвовал в каком-то конгрессе в Штутгарте, а Стефан Кройцц, как сообщила по телефону фрау Зюссенгут, интервьюировал свою девяносто девятую невесту. Борнеман запросил поддержку от других отделов, и, когда он вошел в свое бюро, рабочий день уже давно кончился. Он умылся, сбросил ботинки и начал писать отчет.

Тут он услышал, как хлопнула дверь соседнего кабинета.

— Эй, Кройцц! — крикнул он.

— Ау, мастер! Иду! — отозвался молодой человек.

Они вместе выпили чаю, съели свои дежурные бутерброды и покурили. За все это время коллеги ни словом не обмолвились о делах. Стефан Кройцц рассказал о моторной лодке, которую собирался скоро приобрести. Борнеман вполуха внимал ему, изредка прерывая речь ассистента словами: «Да? Подумать только! Ну, конечно!» Наконец их сигареты догорели, в чашках не осталось ни капли чая, и оба аккуратно сложили бумажки из-под своих бутербродов.

— Вам не нужен для дела Гроллер еще один труп? — спросил Эвальд Борнеман ассистента, вставляя в пишущую машинку формуляр.

— Нет, и так сыты по горло. А что? У вас есть лишний?

— Кажется, да. Сегодня отыскали в Груневальде. В мемуары моего головореза с бритвенным лезвием он не вписывается.

— И кто это?

— Какая-то женщина. Судя по одежде, молодая…

— Отравлена?

— Убита, по-видимому, тупым предметом. Лицо невозможно идентифицировать. Документов при ней не найдено.

Кройцц задержался в дверях.

— Убита? Действительно убита? Может, она погибла вследствие падения?

— Не понял.

— Ну, на веранде виллы Эрики Гроллер были похожие следы. К тому же найденные волосы с головы указывают на женщину. Борнеман, старина, признайтесь, вы подшутили надо мной?

— Не радуйтесь! Частицы мозгового вещества и кусочки кожи, обнаруженные на веранде… Но в моем случае голова у трупа представляет сплошное месиво. Кроме того, на теле, похоже, имеются колотые раны.

— И все же что-то в этом есть! Скажите, вы подключитесь к делу Гроллер?

— Вероятно, нет. Ведь я должен отыскать бритвенное лезвие. Но вы можете…

— Понял, господин Борнеман. Вы дадите мне копию?

— Нет проблем.

— Если бы здесь был Майзель! Это дело выше моего разума. Один Хангерштайн со своим открытием… Ну да ладно, доброй ночи, мастер. Я делаю небольшой антракт.

— Счастливчик. А мне надо еще писать отчет. Но уж после, мой дорогой, усну так, что не разбудишь и пушками.

Комиссар Борнеман пришел домой ровно в двадцать один час. Тридцать минут спустя он натянул на голову одеяло и взмолился: «Не дай, Господи, присниться этому бритвенному лезвию!» Его мольба была услышана. Он заснул и спал глубоко и безмятежно до семнадцати минут второго. Затем зазвонил телефон. Секретарь уголовной полиции Адольф Эндриан, несший ночное дежурство по отделу, представился и в свойственной ему тягуче-плавной манере сообщил:

— Извините, господин Борнеман, что беспокою вас. Но я нигде не мог отыскать Кройцца. Мне кажется, дело не терпит отлагательства. Пришел телекс из Гамбурга, в котором сказано, что убийца Эрики Гроллер схвачен!

Глава 16

Настало воскресенье. Пять дней назад, во вторник 18 мая, была убита Эрика Гроллер. Главный комиссар Майзель находился в Гамбурге с пятницы. Ему удалось разузнать кое-что новое и подтвердить свои прежние подозрения. Однако это не столько укрепило его уверенность, сколько выдвинуло перед ним очередные проблемы. Дело, как ему казалось, расширялось, вместо того чтобы идти к развязке.

Иоганнес Майзель пребывал не в лучшем настроении. А в последние часы оно у него просто испортилось.

Все началось с того, что он пригласил Фолькера Лупинуса и его бледнолицую девушку не в гамбургское полицейское управление или, по крайней мере, в свой гостиничный номер, а в уютный ресторанчик на берегу Альстера, полагая, что такая обстановка больше располагает к доверительной беседе.

Ведь это не был в обычном смысле допрос. Студент попросил о встрече, и Майзель согласился.

Теперь он сердился на себя за поспешность, с которой согласился на эту встречу. Главный комиссар чувствовал себя разбитым после бессонной ночи: ведь в течение последних тридцати шести часов он ни разу не сомкнул глаз.

Фолькер Лупинус без обиняков перешел к делу:

— Речь идет о двух медальонах, господин главный комиссар. Я решил обратиться к вам с этим, не будучи уверен, что эти украшения как-то связаны со смертью Эрики. Однако события последних дней и возня, затеянная вокруг медальонов, представляются нам, Аннет и мне, не менее загадочными, чем это таинственное убийство.

Майзель по привычке кивнул, хотя ни в малейшей степени не понял смысла сказанного. Фолькер воспринял кивок главного комиссара как знак одобрения и продолжил.

— Это началось с появления американки, которую как теперь вдруг оказалось, никто толком не знает, и дошло до крайности после того, что случилось с моей подругой в Париже. Лекюр все еще не прислал мне мой медальон, а другой, по словам моего отца, принадлежит теперь доктору Кайльбэру. Что вы думаете по этому поводу?

Вопрос Лупинуса показался Майзелю некорректным. Он не имел абсолютно никакого понятия ни об одном, ни о другом медальоне, не знал и о том, что произошло с бледнолицей девушкой в Париже, а имя Лекюра слышал сегодня впервые. Единственной отправной точкой было упоминание о докторе Кайльбэре и некоей американке. В своем последнем разговоре с Гансиком Баухом Майзель тоже коснулся некоей американки.

Иоганнес Майзель заказал себе двойной коньяк. Он поднес бокал ко рту, но затем, даже не пригубив золотисто-коричневую жидкость, снова поставил его на стол. Он вдруг вспомнил странное задание прокуратуры составить опись всех ценностей покойной Эрики Гроллер. «Среди них мог быть и медальон», — подумал Майзель. Но он не мог это проверить сейчас, здесь, поскольку опись находилась в его папке, а папка лежала в сейфе отеля далеко отсюда. Иоганнес Майзель корил себя за сентиментальность, которую проявил, предложив встречу в ресторане.

Мысленно обозвав себя идиотом, главный комиссар выпил коньяк.

Он совершенно не понимал, о чем идет речь, но не хотел в этом признаться. Поэтому молча кивал головой, однако эта уловка не помогла ему выйти из трудного положения. Главный комиссар поднялся, прошел в буфет и купил сигару за восемьдесят пфеннигов. Вернувшись на место и церемонно закурив гаванскую сигару, Майзель, тщательно взвешивая слова, сказал:

— В этих совпадениях, как мне кажется, очень много загадочного. Необходимо установить причинно-следственные связи и проанализировать их. Расскажите по порядку все, что вам известно, господин Лупинус! — Говоря это, Майзель чувствовал, что сегодня он был не в форме и допрос, пускай неофициальный, ему не удается. И это побудило его заказать еще одну порцию коньяка.

Речь Фолькера Лупинуса была несколько высокопарной и витиеватой, будто он читал заранее написанный реферат. Он обстоятельно подбирал слова и формулировал предложения. Несущественные моменты опускал или заключал в скобки, показывая это короткими жестами. Он то возвышал голос, то переходил на шепот, время от времени вставлял в свою речь французские словечки, предназначенные его приятельнице, которая недостаточно хорошо владела немецким языком.

То, что услышал главный комиссар, заставило его во второй раз пожалеть о поспешном выборе места встречи. Огромный поток информации просто невозможно было целиком удержать в голове, а магнитофона или стенографиста у него под рукой не было.

Итак, по словам Фолькера, его отец вторично женился через два года после смерти первой жены и преподнес к свадьбе своей новой спутнице жизни, врачу-окулисту Эрике Гроллер, два медальона, унаследованные им от покойной супруги. Один из них фрау Гроллер подарила своему пасынку Фолькеру, когда тот отправлялся на учебу в Париж, другой оставила у себя. Студент Лупинус, испытывая денежные затруднения, заложил украшение у парижского ростовщика по имени Гюстав Лекюр. Тот осмотрел медальон и признал его фальшивым. Но сумма, которую ростовщик выдал студенту под залог вещи, была довольно большой. Однажды у Фолькера появилась одна американка, некая миссис Диксон, приятельница его мачехи; она заявила, что страстно желает приобрести медальон. Фолькер, надеясь заключить сделку, забрал назад у ростовщика малоценное украшение и вручил его американке. Но она установила, что медальон фальшивый, и отказалась от приобретения. Фолькер и его гостья договорились сохранить свою встречу в тайне. После этого студент вновь отнес медальон в заклад ростовщику Лекюру.

Наступили студенческие каникулы. Подружка Фолькера, Аннет Блумэ, студентка медицинского факультета Сорбонны, поехала отдыхать к своим родителям в южную Францию. Фолькер Лупинус отправился с группой студентов в путешествие по Соединенным Штатам. Там его застало известие о смерти Эрики Гроллер. Он тотчас вернулся на родину, сделав в Париже короткую промежуточную остановку, чтобы забрать у Лекюра свой медальон. Ростовщик, сославшись на то, что временно отдал украшение напрокат, попросил Фолькера подождать. Но он обещал незамедлительно прислать медальон и взял у Фолькера под расписку залоговую сумму. Однако молодой Лупинус, не очень-то полагаясь на заверения торговца, написал своей подружке в Экс-ан-Прованс письмо, в котором сообщил о смерти Эрики Гроллер, пригласил девушку в Гамбург и попросил ее по приезде в Париж разыскать ростовщика и получить у него по доверенности свой медальон.

В Гамбурге от своего отца Фолькер узнал, что второй медальон, медальон Эрики Гроллер, поменял тем временем владельца. Произошло ли это согласно устной или письменной договоренности, гинеколог определенно не сказал. Во всяком случае, второй медальон принадлежал теперь уже некоему доктору Кайльбэру.

Фолькер рассказал о двух обстоятельствах, которые встревожили его во время разговора с отцом. Первое: доктор Лупинус был якобы убежден, что оба медальона фальшивые. Фолькер же придерживался другого мнения. В доказательство своей правоты он упомянул о реакции американки во время ее визита к нему в Париж и советы Эрики Гроллер относительно сохранности украшений, которые она давала ему в письмах; свой медальон Эрика положила в банковский сейф. Кроме того, о подлинности медальона покойной Гроллер говорит тот факт, что адвокат Кайльбэр купил его и несомненно сделал это после обстоятельной экспертизы. По всему этому следовало, что берлинский медальон был настоящим, по крайней мере он имел определенную ценность. Второе обстоятельство, насторожившее Фолькера, касалось американки, миссис Диксон. Никто из его близких ее не знал. Однако и отец, и фрейлейн Бинц проявили исключительный интерес к приятельнице покойной и подробно, с нескрываемым волнением выспрашивали у него об американке.

— Естественно, это меня очень удивило, — продолжал Фолькер. — Наша семья владела этими двумя медальонами, но вдруг сейчас, после смерти Эрики, мы лишились обоих. Однако я заподозрил неладное несколько позднее, когда Аннет прибыла наконец сюда и рассказала мне об ужасном происшествии, случившемся с нею у старика Лекюра. Я хочу сообщить вам о нем, господин главный комиссар.

Взору Майзеля открылся ночной Париж, но не тот, парадный и блестящий, залитый яркими огнями фонарей и реклам, а другой — грязный, мрачный и опасный. Он ярко представил себе картину: сгорбленный беззубый ростовщик в старой засаленной одежде, заваленная рухлядью контора, горящие в темноте зеленые глаза кошки и бледная от страха девушка, застывшая у порога. Вот она наклоняется вперед, рассматривает коробочку в руках старика и бессильно оседает на пол.

— На другое утро, когда на улице было еще темно, — рассказывал Фолькер, — она очнулась. Увидела, что сидит на скамейке напротив Северного вокзала. У нее ничего не было украдено; сумочка, паспорт, деньги, билет — все было на месте. Голова кружилась, руки и ноги плохо слушались. Постепенно она вспомнила, что с ней произошло. И тут ее охватил жуткий страх. Ей не хватило мужества обратиться в полицию. Она бросилась на вокзал: к счастью, экспресс на Гамбург отправлялся через пятнадцать минут. По прибытии сюда она сразу приехала ко мне. Ее багаж пришел раньше, другим поездом. Мы забрали его, и в нем тоже ничего не пропало.

На несколько секунд Фолькер Лупинус умолк, бросил на свою спутницу беспокойный взгляд, потом, запинаясь, тихим голосом произнес:

— Мы просчитали все варианты… Отец сразу обследовал ее… Слава Богу, ничего… Вы понимаете, что я имею в виду… — Он подался вперед и возбужденно выпалил: — По-видимому, нападение связано с медальоном, а медальон — со смертью Эрики. Разве не так?

Две пары вопросительных глаз уставились на Майзеля. Он не знал, насколько француженка поняла рассуждения Фолькера. Возможно, она просто подражала мимике своего приятеля. Возможно, так смотрела на Майзеля уже давно. Главный комиссар этого не заметил, он невнимательно следил за молодыми людьми, так как чувствовал себя сегодня не в форме.

Майзель заставил себя сосредоточиться. Это давалось ему с трудом, из-за усталости и отсутствия главного — папки с протокольными записями. Майзель, в отличие от Борнемана, плохо воспринимал информацию на слух.

Его мозг работал. Но порождал какие-то обрывочные мысли, которые никак не могли выстроиться в единую логическую цепочку. Он искал ту основу, которая позволила бы ему связать между собой все услышанное.

Майзель перебрал в уме всех действующих лиц, известных ему: доктора Лупинуса, Клауса Герике, доктора Йозефа Кайльбэра, миссис Диксон, Фолькера Лупинус са, Аннет Блумэ. Потом присоединил к ним Bрэну Бинц и Гюстава Лекюра. Затем всех этих людей оттеснили на задний план улики: капсула с септомагелем, ремешок от дамской сумочки, осколки вазы и пятна крови, отпечатки пальцев, следы обуви. И наконец, Майзель попытался представить себе медальоны.

Его молчание продолжалось секунд сорок. Малый, слишком малый отрезок времени для того, чтобы упорядочить этот хаос. И слишком большой, чтобы под вопрошающими взглядами собеседников лишь пожать плечами и коротко бросить: «Ничего не понимаю!»

Главный комиссар выразил это в другой форме, но смысл остался тем же.

— Благодарю вас за информацию, которой вы искренне поделились со мной, господин Лупинус. Я должен просить вас зайти в полицейское управление, чтобы мы могли составить протокол. Я пришлю вам повестку. А теперь еще один вопрос: вы видели еще раз ту американку?

— Нет, не видел. И она ни устно, ни письменно не выразила нам соболезнование.

— Вы могли бы ее опознать?

— Разумеется.

— Как она выглядит?

Слушая, Майзель согласно кивал головой. Все верно. Точно такое же описание дали несколько дней назад фрейлейн Мёлленхаузен и приходящая прислуга Эрики Гроллер: чуть больше сорока, модно и элегантно одетая, очки без оправы, при ходьбе слегка приволакивает ногу, по-немецки говорит бегло, почти без акцента.

— Вы знаете ее берлинский адрес?

Разумеется, Фолькер не знал.

Майзель попрощался. Он спешил. Но Фолькер Лупинус ненадолго задержал его:

— Пожалуйста, не присылайте мне повестки. Мой отец не должен знать, что я встречался с вами. Он запретил мне это.

Майзель взял такси и доехал до ближайшего полицейского участка.

— Главный комиссар Майзель, — представился он дежурному. — Мне нужно срочно поговорить с Берлином вот по этому номеру. — Майзель протянул полицейскому карточку.

Дежурный бросился исполнять поручение лишь после того, как внимательно изучил удостоверение главного комиссара. Ждать пришлось несколько минут. Майзеля лихорадило. Его руки были влажными. «Простуда, — подумал он, — может быть, даже грипп». Со вчерашнего дня он был на ногах. Случай помог ему встретить в одном из ресторанов женщину, которую он видел па кладбище под густой черной вуалыо, и проследить за ней до отеля, в котором она жила.

— Какая-то знаменитая фея моды, — пояснил главному комиссару портье.

Майзель спрятался за газетой и терпеливо ждал. К «фее моды» потоком шли визитеры, один за другим поступали телефонные звонки. Сама же она больше не покидала своего номера, по крайней мере во время дежурства Майзеля.

Затем такая вахта ему наскучила, и он проследил за женщиной, которая вышла от «феи моды». Это немного развлекло его: будто бы он вернулся во времена своей молодости, когда служил ассистентом уголовной полиции. Женщина направилась к близлежащему зданию университетского факультета. Она остановилась напротив входа и стала ждать. Майзель углубился в изучение книжной витрины и стал ждать вместе с нею. Вскоре он увидел доктора Лупинуса, выходящего из здания факультета. Он пошел пешком, держа под мышкой папку. Женщина последовала за ним, Майзель замкнул шествие. Лупинус жил недалеко от университетского комплекса. Не оборачиваясь, он вошел в свою виллу. Женщина, тоже не оборачиваясь, прошла мимо до автобусной остановки. Майзель заметил, как она коротко кивнула стоявшему там мужчине и тот неспешной походкой направился к вилле доктора Лупинуса. Майзель не спускал с женщины глаз. Она пересекла сквер и, несколько раз изменив маршрут, снова очутилась перед отелем, где жила «фея мод».

Главный комиссар опять спрятался за газетой. Минут через десять от «феи мод» вышел мужчина. Игра повторилась. На этот раз объектом слежки оказался не гинеколог, а его возлюбленная. Сделав покупки, она тоже вернулась на виллу под тайным наблюдением.

Ситуация была ясной. Майзель забыл про голод и жажду, он весь отдался охоте, неотступно следя за людьми «феи мод». Не всех, за кем он гонялся, интересовали близкие Лупинуса. Одних Майзель терял из виду, другие исчезали в каких-то квартирах и уже не появлялись оттуда. Но вечером из отеля вышли двое мужчин, в которых главный комиссар с первого взгляда распознал сыщиков. «Если это не тайные агенты…» — подумал он. Разумеется, таким дилетантам не нашлось бы места в отделе Майзеля: они даже не заметили, что за ними ведется почти открытая слежка. Оба мужчины заняли пост вблизи виллы Лупинуса, Майзель устроился неподалеку. Шло время, он ждал, мерз и уже проклинал нежданно вернувшуюся пору ассистентства, снова ждал, надеясь узнать нечто важное. Но ничего не произошло. Ночь миновала, оставив на память о себе грипп. И куда подевался весь англосаксонский аристократический лоск Майзеля — брюки помяты, ботинки перепачканы, манжеты и воротник рубашки покрыты грязно-серым налетом, на лице проступила щетина.

Перед встречей с Фолькером и Аннет главный комиссар успел немного привести себя в порядок, и вот теперь он сидел в каком-то маленьком шумном полицейском участке, находившемся невесть где в Гамбурге.

Иоганнес Майзель старался не вспоминать о прошедшей ночи. Его больше занимал разговор с Фолькером Лупинусом. Мысли главного комиссара кружились вокруг медальона, лавки ростовщика и бледнолицей девушки.

Дежурный полицейский протянул ему телефонную трубку:

— Ваш абонент на связи, господин главный комиссар!

— Говорит Майзель, вы меня слышите, господин Баух? Я вас оторвал от дела?.. Да, жду. — Главный комиссар принялся выстукивать пальцами на крышке хлипкого стола лихую мелодию кавалерийской атаки из одноименного вальса Штрауса. Наконец прокурор снова взял трубку.

— Господи, Майзель, где вы находитесь?

— Там, где хорошо!

— Мы уже стали беспокоиться о вас. Что вы скажете по поводу…

— У меня мало времени. Я знаю, кто та женщина.

— Убитая?

— Как убитая? Американка…

— Что, еще одна американка? Бог мой, они все решили приехать в наш город? Кто она?

— Некая миссис Диксон, элегантная, лет сорока…

— Постойте, господин Майзель. Может, не сорока, а двадцати? Несмотря на разбитое лицо, она выглядит…

— Простите, о ком, собственно, вы говорите?

— О трупе в Груневальде. Трупе, найденном Борнеманом.

— Одну секунду.

Майзель положил трубку и вытер со лба пот. Затем подчеркнуто медленно произнес:

— Господин прокурор, мне неизвестно ни о каком трупе в Груневальде. Но я знаю имя и приметы той американки, о которой мы с вами недавно говорили. В ночь убийства она могла находиться в доме доктора Гроллер, и ее также можно подозревать в преступлении. Эту миссис Диксон необходимо срочно разыскать и допросить, понимаете?

— Ну, скажите на милость, отчего бы мне этого не понять! Дайте мне на нее данные.

Майзель продиктовал. Баух повторил записанное.

— Итак! — Майзель дважды чихнул и высморкался. — И что же с трупом Борнемана?

— Бросьте эти казарменные шутки! Борнеман, слава Богу, жив и здоров и по-прежнему ищет бритвенное лезвие. При этом он случайно натолкнулся на женский труп. Но Кройцц подробно телеграфировал вам об этом.

— Доктор Баух, я уже почти двое суток не был ни в своем отеле, ни в полицейском управлении.

— Ага, значит, вам ничего не известно и об открытии Хангерштайна?

— Я же вам сказал… А в чем дело?

— Нет, мой дорогой, я не могу рассказывать вам об этом. Господин старший прокурор меня ждет. Мы едем сейчас в Торговый банк, где Эрика Гроллер абонировала сейф. В нашей свите — а может, мы в его — высокий американский чин, не знаю, правда, зачем. И это в воскресенье…

— Нет! — вскричал Майзель. — Баух, прошу вас, умоляю, в сейфе наверняка находится медальон, не подпускайте к нему никого, во всяком случае — американца! Вспомните о миссис Диксон, в настоящее время она одна из важнейших фигур в деле Гроллер. Миссис Диксон — американка. Это вам ни о чем не говорит? Баух, нельзя допустить вмешательства!

— Бог мой, да что с вами? Надеюсь, вы уже взяли в оборот убийцу Эрики Гроллер?

— Я что, фокусник?

— Теперь уже я ничего не понимаю! Срочно поговорите с Кройццем. Ваш помощник информировал меня, правда коротко, о том, что в Гамбурге схватили убийцу Эрики Гроллер. И я думал, что это вы снискали лавры.

— Знать не знаю и ведать не ведаю. Я только от вас об этом узнал. Однако давайте вернемся еще раз к разговору о банковском сейфе: помешайте американцу обстряпать свои делишки. Схвачен убийца или нет, но содержимое сейфа должно остаться нетронутым, это имеет для нас огромное значение. Ведь ясно как Божий день, что убийство в деле Гроллер не главное.

— Пресвятая дева Мария! Как вы себе это представляете? Я маленький человечек…

— Не имеет значения! Порежьте автопокрышки лимузина, подожгите банк, дайте служителям снотворное — делайте что угодно, но сберегите в неприкосновенности сейф!

В трубке послышался стон. Затем доктор Гансик Баух жалобным голосом произнес:

— Постараюсь сделать все от меня зависящее. Да хранит вас Бог. Счастливо, Майзель!

Главный комиссар Майзель нашел в управлении гамбургской уголовной полиции груду телеграмм, но никак не коллег, приданных ему в помощь. И все же господину главному комиссару повезло: один из них находился на воскресном дежурстве и обещал вскоре явиться.

Майзель снял шляпу и пальто, скинул ботинки. Он даже ослабил узел галстука. Ему действительно нездоровилось. Его болезненный вид встревожил секретаршу, и она предложила приготовить чай или кофе. Майзель попросил аспирин или что-нибудь в этом роде. Он получил две таблетки чего-то в этом роде, запил их водой и произнес: «Бр-р». Секретарша участливо улыбнулась.

Главный комиссар Майзель занялся чтением сообщений. о том, что произошло за время его отсутствия в покинутом им отделе. Он познакомился с теорией доктора Хангерштайна и комментариями Кройцца к ним; он узнал о трупе, найденном в Груневальде, и о мнении фрау Зюссенгут относительно пятен губной помады на стирательной резинке.

Мысли в голове Майзеля кружились подобно хлопьям снега во время метели. Он провел рукой по лбу, потеребил мочку уха, потер нос, однако пурга не прекратилась.

— Вообще ничего не понимаю, — пробормотал он и, отложив в сторону бумаги, скрестил руки на груди. «Это лучший способ успокоить нервную систему», — подумал про себя Майзель.

Он сполз на краешек кресла, далеко вытянул ноги и положил голову на спинку. Немного полегчало.

Майзель почувствовал, что его мозг начал работать продуктивнее. Может, подействовало лекарство, может, спокойная обстановка, может, его железная воля.

Он закрыл глаза. Мысленно представил узловую станцию железной дороги с главным, вспомогательным и запасным путями. С сортировочной горки съезжали вагоны, снабженные различными табличками. На первой стояло — «Стирательная резинка». Майзель перевел этот вагон на запасной путь. «Труп в Груневальде» — значилось на следующей. Майзель находился в неведении, поэтому приказал: на вспомогательный путь! Он прочитал имя «Клаус Герике». В этом можно не сомневаться — на главный путь. Затем подкатил вагон с надписью: «Миссис Диксон». Иоганнес Майзель нажал на тормоз, и вагон остановился перед выпускной стрелкой. Он поставил бы этот вагон временно на вспомогательный путь. Но что-то противилось в нем этому решению, и он оставил на светофоре красный свет. Миссис Диксон, элегантная, около сорока, очки без оправы… Стоп! Очки без оправы? Майзель вздрогнул: «фея мод», дама под вуалью на кладбище. Осознав свою ошибку, Майзель покраснел. Встревоженная секретарша приготовила еще одну таблетку. Подумать только! Здесь, прямо у него под носом, Диксон занималась своим ремеслом — и каким! — а он, Майзель, мобилизовывал своих людей в Берлине. «Крупный промах, старик, — сказал он себе, — очень крупный…» И тут его пронзила мысль: миссис Диксон приказала следить за Лупинусом и его близкими. У нее, американки, находились в распоряжении люди; другой американец вел в Берлине осаду банковского сейфа. В сейфе лежал медальон. У Фолькера также был медальон. Диксон приезжала к нему в Париж, чтобы купить украшение. В последний момент она, правда, отказалась от своего решения. Тайком присутствовала на погребении. Не выразила соболезнования родственникам покойной…

Разве такая женщина не заслуживала внимания?

Майзель бросил свои мысленные игры с железной дорогой, открыл глаза и неподвижным взглядом уставился перед собой. Затем привел свой галстук в порядок и пришел в хорошее настроение. Майзель с удовольствием засвистел бы, но это было неаристократично. И он попросил у секретарши чашечку чая.

Миссис Диксон убила Эрику Гроллер? Какой у нее был для этого мотив? Из-за медальона? Но чтобы украсть медальон, не обязательно убивать человека. И как объяснить следы борьбы на веранде?

Хорошее настроение внезапно оставило Майзеля. Дело казалось настолько запутанным, что он не знал, с какого бока к нему подступиться. Он задумался над версией Хангерштайна. Люди каких профессий могли, по его мнению, изготовить препарат? Аптекари, врачи, возможно, химики, больничные провизоры или студенты-медики.

Естественно, Кройцц был прав — новое, тяжелое подозрение ложилось на доктора Эберхарда Лупинуса. Он был врач, и его алиби на ночь убийства теряло силу, если принять в расчет, что ядовитая таблетка, закамуфлированная под септомагель, могла быть подложена к настоящим в какой угодно момент времени. Стоп! Это неверно. В капсулу входит двадцать таблеток. Доктор Гроллер принимала каждый вечер по одной, следовательно, верхний временной предел составляет двадцать дней. Необходимо проверить, был ли Лупинус у своей жены в течение трех недель, предшествовавших 18 мая.

Фолькер рассказал, будто его отец по просьбе Эрики Гроллер посредничал в ее сделке с доктором Кайльбэром. Чего добивался Кайльбэр? Первый вопрос. Очевидно, Эрика Гроллер противилась этой сделке, поскольку положила все же медальон в сейф. Почему? Второй вопрос. Лупинус в ответ на это убил свою жену. Почему? Снова вопрос? Нет, Иоганнес Майзель знал на него ответ. Словно пелена разом упала у него с глаз: Лупинус — наследник и после смерти своей жены официально входил во владение медальоном!

Чудесно. Майзель широко улыбнулся, секретарша, глядя на него, тоже улыбнулась.

Дальше. Фолькер Лупинус владел вторым медальоном. Американка миссис Диксон собиралась купить этот экземпляр, а после передумала. Причина? Потому что он был фальшивый. Но медальон Эрики Гроллер, по словам Фолькера Лупинуса, был настоящим. Итак, американка так же, как и доктор Лупинус, попыталась завладеть подлинником. В ночь на 18 мая она проникла в дом врача-окулиста. Волей случая это оказался именно тот день, когда Эрика Гроллер приняла отравленную таблетку. Миссис Диксон увидела женщину в постели мертвой и сбежала. На веранде она натолкнулась на Лупинуса, далее — борьба, сумочка и тому подобное. Все ясно!

Майзель выскочил из кресла. Прямо в носках заша* гал по приемной. Секретарша улыбнулась, но на этот раз насмешливо. Майзель устыдился и надел ботинки.

«Однако при чем во всем этом деле высокий американский чин? — размышлял он, завязывая шнурки, — Только для того, чтобы защитить свою соотечественницу? Смешно. От начала и до конца».

В его версии остались неясными и многие другие вещи: большое число отпечатков обуви и, главное, исчезнувший в Париже второй медальон.

Майзель попросил у секретарши бумагу и карандаш. Он писал так быстро, насколько это было возможно, не тратя время на обдумывание и формулировку фраз, отрешился от всего, не видел и не слышал ничего вокруг и, только когда чья-то тяжелая рука легла ему на плечо, взглянул вверх.

— Строчите прошение об отставке, поскольку не вы, а мы поймали убийцу Эрики Гроллер?

Басовитый голос гамбургского коллеги приветливо звучал над ухом Майзеля. Они поздоровались и прошли в соседний кабинет.

— Я весь внимание, — сказал главный комиссар, усаживаясь в кресло.

— Да, мы дорого заплатили за поимку: один из наших агентов тяжело ранен, — начал гамбуржец.

— И кто убийца Эрики Гроллер?

— Ах, Майзель, доставьте мне такое удовольствие и позвольте подольше подержать вас в неведении. Я подробно расскажу вам всю историю с самого начала. У нас все равно есть время, врачи пока не разрешают допрашивать убийцу. Итак, все началось с того, что…

Двое агентов в штатском из полицейского участка на Ломбардсбрюке патрулировали накануне вечером свой район. Им было поручено незаметно следить за порядком. Они беспечно фланировали по улицам, глазели на ярко освещенные витрины, иногда заглядывали в бары, кафе или пивные.

В это время суток на улицах района было очень мало прохожих. Изредка навстречу агентам попадалась какая-нибудь парочка влюбленных или усталый рабочий, сиротливо тащившийся с фабрики; компании гуляк, праздновавших что-то, расходились по домам. На углу в ожидании клиентов стояли таксисты. Они курили, обсуждали свои дела, подшучивали друг над другом.

Ночь была ясная. В бескрайнем небе ярко сверкали звезды и серебрилась полная луна. С Центрального вокзала доносился отдаленный грохот и лязг маневрирующих поездов.

Полицейские агенты свернули в переулок. Они шли молча, так как все темы для разговоров были исчерпаны. Через каждые пять минут поглядывали на часы и ждали какого-нибудь события, которое хоть немного развлечет их, — до конца смены было еще далеко.

Переулок упирался в небольшую круглую площадь, в центре которой стоял какой-то памятник. В этом месте было круговое движение транспорта. Полицейские в нерешительности остановились и уставились на чугунное чучело. Неожиданно слева от них завизжали тормоза. На площадь, продолжая движение по инерции, вылетел «опель». Чтобы не врезаться в ограждение, водитель выкрутил руль и нажал на газ. В этот момент открылась правая дверца «опеля» и на мостовую выпало нечто темное, похожее на тюк.

Раздался крик. Полицейские агенты увидели, как этот «тюк» приподнялся, сделал несколько шагов и рухнул на асфальт. В этот момент прозвучали первые выстрелы. Раздался звон разбитого стекла, затем новые выстрелы. Теперь машина двигалась со скоростью пешехода. Темная фигура человека проползла по мостовой еще несколько метров и замерла на месте.

Полицейские тоже открыли огонь, целясь в машину, которая уже почти объехала площадь по кругу. «Опель» занесло, и он выехал на газон.

Один из полицейских подскочил к раненому и оттащил его на тротуар. Стрельба продолжалась. Водитель «опеля» пытался запустить мотор. Второй агент, пригнувшись, перебежал через проезжую часть и укрылся за памятником. Коллега прикрыл его огнем. Издалека послышался звук сирены патрульной машины.

Несколько теней отделились от «опеля» и, петляя, исчезли в боковой улочке. Воцарилась тишина. Агент, скрывавшийся за памятником, бросился вслед за беглецами.

— Стоять! Бросить оружие! — крикнул он на ходу. Один из преследуемых остановился и, резко развернувшись, выстрелил. Полицейский вскинул руки и рухнул на асфальт.

Когда появилась патрульная машина, пассажиры «опеля» уже скрылись…

— И что же произошло дальше? — нетерпеливо спросил Майзель, когда его коллега сделал паузу.

— «Опель» принадлежит прокатной фирме. Он был арендован в конце дня господином Якобсоном, но очевидно, фамилия выдуманная. Пассажиры не оставили в машине никаких следов.

— А человек, которого выбросили из «опеля»?

— Насчет того, что выбросили, говорить пока рано. Этот факт еще не установлен. Пострадавший был отправлен нашими людьми в больницу в бессознательном состоянии, так что мы ничего не смогли узнать толком. Но когда его укладывали на носилки, он успел сказать: «Я убил Эрику Гроллер. Сообщите об этом в криминальную полицию. Я тот, кого она ищет!»

— У вас есть его документы?

— Только водительские права. Похоже, это француз, его зовут Морис Лёкель. Вы его знаете?

Майзель покачал головой и сокрушенно подумал: «Еще одно новое имя!»

Глава 17

— Этого никто не мог предвидеть, майор! — В голосе Каролины Диксон звучала ярость. Лицо было свирепым. В глазах застыли гнев и отчаяние. Она отбросила всякую театральность и даже не пыталась скрывать своих чувств.

Майор Риффорд прибыл в Гамбург. Из Парижа, мельком заметил он. Каролина не выказала по этому поводу никакого удивления, да и о каком удивлении вообще могла идти речь, если она все это учла в своих расчетах.

Риффорд был человек пунктуальный. На следующий день, то есть в понедельник, должен быть снят официальный запрет на пользование имуществом Гроллер. Доктор Лупинус вступит в права наследника, получит в банке медальон и передаст его братьям Конданссо, из рук в руки или через посредников. И тогда начнется генеральное сражение. Здесь, в Гамбурге, или в Париже.

Несколько часов назад майор связался по телефону с Берлином. Фальшивый материал уже лежал в медальоне Гроллер, хранившемся в банковском сейфе, — его люди работали четко. Произошла, правда, небольшая заминка по вине одного немецкого прокурора, который начал тянуть канитель, но дело, естественно, уладили.

Итак, все было готово к решающему бою.

И вот теперь неожиданное событие, происшедшее здесь, в Гамбурге, грозило разрушить великолепно задуманный план.

Миссис Диксон пересказала майору то, что, по сути, было уже написано ею в отчете.

— Из записи подслушанного разговора я поняла, что этот Морис Лёкель украл в Берлине медальон. Вначале я, естественно, подумала: не вскрыл ли он банковский сейф? Но затем догадалась, в чем тут дело. У Ирэны Бинц находился не наш медальон, не тот, что Эрика Гроллер по моему совету депонировала в Берлинском торговом банке, а другой, парижский. Как это произошло, меня интересовало во вторую очередь. Вначале я хотела на всякий случай помешать братьям Конданссо завладеть этим медальоном и попыталась это сделать. У меня все было под контролем. Я знала о каждом шаге французов. Мой план был настолько выверен, что даже мышь не ускользнула бы от меня.

— А каких размеров эти мыши, вам известно? Ведь братья Конданссо весят вместе более двух центнеров!

— Оставьте ваши шутки! Повторяю и буду повторять — ни одна мышь не ускользнула бы от меня, если бы Кайльбэр…

— Я так и знал, двадцать девятый. Во всем виноват этот скверный адвокат. И оба француза исчезли? Растворились, да?

— Их план был мне известен до мельчайших подробностей. И я все устроила так, чтобы они встретились с Лупинусом. Но тут вдруг появилась Бинц…

— Вы приказали следить за Кайльбэром?

— Естественно!

— А за Бинц?

— Тоже. Но оба ни разу не были замечены вместе. Уму непостижимо, как они договорились!

— А Лёкель так же исчез, как и эти Конданссо?

— Не знаю, что обо всем этом и думать. Произошла какая-то неполадка в нашем аппарате.

— В ваше распоряжение были предоставлены лучшие люди, деньги, всё. Неполадка в вас самой!

Диксон встала. Она закрыла глаза, губы ее дрожали.

— Майор Риффорд, я много лет проработала у вас. Вы меня хорошо знаете. Я выполнила немало заданий, перед которыми другие пасовали. Мне кажется, я всегда выполняла их отлично. Вы сами не раз хвалили меня. Но это были индивидуальные задания, которые соответствовали моему уровню подготовки и способностям. Я не руководитель, не организатор, у меня отсутствуют необходимые для этого знания и опыт. Я должна была потерпеть неудачу!

Майор подошел к окну. Он скрестил на груди руки и, слегка откинув голову назад, стал методично приподниматься на носках. Его лицо было спокойным и бесстрастным. Он почти не слушал Каролину. Его мысли кружились вокруг разговора с шефом парижского отделения, и он уже мысленно формулировал первые фразы своего доклада генералу.

Майору предстояло решить трудную задачу. В этом деле было много минусов и мало плюсов, и главный вопрос заключался в том, чтобы поровну распределить неудачу между собой и двадцать девятым. Он хорошо относился к Каролине Диксон, но к себе — лучше. И это было существенно.

Диксон не смогла помешать тому, чтобы Ирэна Бинц передала фальшивый медальон братьям Конданссо. В результате этого рушился не только его хитроумный план, окончательно и бесповоротно решив судьбу Каролины, но и вся операция. Теперь другие, более высокие инстанции предъявят ему счет.

Майор надолго задумался.

Каролина беспокойно сидела в кресле и курила сигарету за сигаретой. Наконец она не выдержала и, вскочив с места, возбужденно прошлась по гостиничному номеру. Через минуту остановилась перед Риффордом, сплела пальцы, размяла их и спросила:

— Что будет со мной?

Она понимала, что в сложившейся ситуации не было вопроса глупее, чем этот, но ничего не могла с собой поделать. Страх сковал ее волю. Страх подтолкнул ее к этому вопросу.

— А что должно быть, Каролина?

Ответ прозвучал приветливо, слишком приветливо, как будто он мог умерить страх женщины.

— Сворачиваем здесь дела?

Это была слабая попытка косвенным образом узнать о своем будущем. Возможно, отчаянный протест, предложение своих услуг.

— Не сегодня. Я сам возглавлю руководство группой, она, должен признаться, в общем и целом работает хорошо. Вам поручается другое задание. Вы должны немедленно установить связь с Кайльбэром. Выдадите себя за француженку, скажем Симону Ален. Чего вы испугались? Вам не нравится это имя? Попытайтесь разузнать, на кого работают Конданссо в деле с медальоном — на французскую разведку или на ОАС? Поскольку вы прекрасно ориентируетесь в деталях этого дела, вам не составит труда добиться успеха. И я очень советую вам, двадцать девятый, добиться этого успеха!

Каролина Диксон преданно взглянула на шефа.

— Слушаюсь, — выдохнула она.

Стены были белыми, белой была кровать, одеяло и голова Мориса Лёкеля также были белыми. В переплетении бинтов, скрывавших почти все лицо француза, виднелись три щели, из нижней выглядывали бледные губы. Однотонность белизны нарушали смуглость носа и темный зрачок правого глаза, неподвижно смотревшего сейчас на главного комиссара Майзеля.

— Я хочу признаться во всем, — с трудом прошептал Лёкель. — Я убил Эрику Гроллер. Я умираю и хочу признаться.

Майзель подтащил стул поближе к изголовью кровати. Он старался не смотреть на единственный глаз француза, не хотел лгать. Врач сказал ему, что жизнь пациента находится вне опасности.

— Господин Лёкель, расскажите мне все, с самого начала.

— С начала? Не знаю, когда и с чего все это началось. Возможно, когда я познакомился с Ирэной Бинц. Да, конечно, это началось уже тогда… Или еще раньше. Кайльбэр… Может, все началось с Кайльбэра?

Запинаясь, Лёкель рассказывал о своей жизни. Майзель терпеливо слушал. Он почти не прерывал Мориса, прощая любые повторы и отступления. В этой исповеди Майзель отметил для себя главное: молодой человек, смышленый, образованный, честолюбивый, прельстился красивой жизнью и в погоне за легкими деньгами попал в зависимость к Кайльбэру, сделался мелким пособником кучки грязных вымогателей и, наконец, вступил в любовную связь с Ирэной Бинц.

— Этот медальон, господин главный комиссар, сдвинул все с мертвой точки, явился своеобразной искрой. С тех пор как те двое… К Лупинусу регулярно приходили двое мужчин и требовали медальон — за деньги, конечно. Они предлагали много денег, а Лупинус нуждался в них, но его жена, эта врачиха, никак не хотела возвращать свой медальон. Я не все знаю из того, что обсуждали между собой Ирэна и Лупинус… Однажды она назвала мне дату — восемнадцатое мая… Лупинус собирался поехать в Берлин, чтобы любой ценой добыть медальон. Я должен был проследить за ним, выждать момент и отобрать у него медальон… Лупинус не знает меня в лицо… После этого Ирэна рассчитывала связаться с теми двумя, что приходили к доктору… В этой сделке она полагалась на меня. Я согласился…

Затем Морис Лёкель поведал о своих намерениях.

— Я согласился, но не принял все это дело всерьез, поверьте мне. Я отправился в Берлин в тот же день, что и Лупинус, однако вовсе не собирался похищать медальон и тем более убивать… Мне хотелось узнать наконец больше, чем знали другие. Я собирался последить. Как знать… может быть, думал я, то, что мне удастся там увидеть или услышать, как-то пригодится…

— Для шантажа?

— Может быть, и для шантажа. Лупинуса или Ирэны. Но я мог бы продать свою информацию Кайльбэру, показать ему, что и я кое на что способен. Не знаю… У меня не было определенного плана, однако я поехал туда…

Голос Лёкеля становился все тише. Майзель вынужден был низко склониться над ним. Некоторые слова он скорее разбирал по губам, нежели слышал их. Единственный глаз Лёкеля закрылся, дыхание давалось ему с трудом. Майзель уже хотел позвать врача, но тут Лёкель снова заговорил.

— Я спрятался в саду врачихи. Долгое время простоял за самшитовой изгородью. Дом был погружен в темноту. Около половины двенадцатого подъехала машина. Фрау Гроллер прошла мимо меня по дорожке. Ирэна показывала мне ее фотографию, поэтому я и узнал ее. Я продолжал ждать. За окнами зажегся свет. Послышался телефонный звонок. Это Лупинус, подумал я. Когда полночь уже миновала, я вдруг увидел на балконе фрау Гроллер. Я испугался, что она меня заметит, но ее взгляд был устремлен куда-то вдаль. Улица была пустынной, лишь однажды мимо виллы медленно проехала машина. Я еще, помню, посмотрел ей вслед. Когда я снова взглянул на балкон, там уже никого не было. Нигде не горел свет. Лупинус так и не пришел. Я потерял терпение. И тут неожиданно увидел тень на веранде. Это была Эрика Гроллер…

— Что вы сказали?

— Это была Эрика Гроллер, — громче повторил Лёкель, так как подумал, что главный комиссар не разобрал имени. — На какое-то время она задержалась, как бы прислушиваясь к чему-то, затем подошла к двери, осторожно открыла ее, и тут… тут я увидел медальон…

— Где?

— У нее на шее. Он тускло блестел в отсвете луны, я очень отчетливо видел его. В этот момент я потерял над собой контроль, бросился вперед, втолкнул ее обратно на веранду, сорвал украшение… Ее сумочка оказалась у меня в руках, и тут…

Майзель затаил дыхание.

— И тут? — нетерпеливо повторил он.

Лёкель сглотнул слюну.

— Тут она неожиданно пошатнулась… Видимо, я толкнул ее, на пол грохнулась ваза, за ней полетел стул… Она коротко простонала… Я склонился над ней, ощутил кровь на ее лице, она не дышала. — Лёкель вдруг весь напрягся. — Я не хотел этого, я не убийца, это был несчастный случай, господин комиссар, несчастный случай… несчастный случай… несчастный случай…

Лёкель приподнялся в постели, упал, сделал новую попытку подняться и замер. Майзель вызвал врача.

— Необходимо прервать допрос, господин главный комиссар!

— Надолго?

— По крайней мере минут на десять.

Майзель вышел в коридор, встал у окна. Степенным шагом прогуливались больные, деловито сновали медицинские сестры, разнося по палатам лекарства. Пахло карболкой и эфиром.

Комиссар оперся на подоконник и выглянул в сад. Пациенты сидели на скамейках, подставив лица солнечным лучам. У бокового входа санитары разгружали молочные бидоны. Откуда-то доносились гудки тепловоза.

В ушах Майзеля стоял крик Лёкеля: «Я не убийца!»

Морис и не был убийцей Эрики Гроллер. Не мог им быть. Бесспорное доказательство тому — отсутствие на теле покойной каких-либо следов насилия. Тогда кого же убил Лёкель? И кто в доме Эрики Гроллер мог носить ее медальон? Ее медальон? Майзель уже ознакомился с описью ценных вещей фрау Гроллер: в банковском сейфе вместе с другими украшениями лежал и медальон. Итак, Лёкель, видимо, ошибался. Или? Майзелю пришла необычная, почти дерзкая мысль.

Кивком головы врач пригласил полицейского пройти в палату. Главный комиссар занял место у постели раненого.

Лёкель дышал ровно и спокойно. Теперь его глаз неподвижно уставился на потолок.

— Мои родители жили в Марселе, — начал он. — Очень порядочные люди, а я… Они не могли вырастить убийцу, я не убийца… Я прожил жизнь бесполезно, и хорошо, что она подходит к концу… Но мои родители…

Майзель кивнул.

— Давайте вернемся к событиям на веранде. Что произошло после того, как вы завладели медальоном?

— После того? — Лёкель задумался. — После того? Я бежал. Промчался через сад, перемахнул через забор, автобусом добрался до вокзала, оттуда вернулся в Гамбург.

— А медальон?

— Медальон был у меня с собой.

— И сумочка тоже?

— Сумочка? Да, что было с сумочкой? Мне кажется, я выбросил ее, еще в саду.

— Ну а дальше?

Морис Лёкель рассказал о том, как сменил квартиру и перебрался к вдове Купфергольд в чулан, боялся устроиться на работу и жил на содержании у Ирэны Бинц.

— Я отдал медальон ей. Боялся хранить его у себя. Но, как ни странно, все было спокойно. Гамбургские газеты мало писали об этом убийстве. Ни слова не упоминалось ни обо мне, ни о медальоне. Однако я узнал, что врач была отравлена. Это меня ободрило. Может быть, подумал я, мое нападение совпало с моментом действия яда, который она приняла? Я начал надеяться…

— Что стало с медальоном?

Иоганнес Майзель узнал о замыслах Ирэны Бинц. Лёкель рассказал о первых переговорах между его любовницей и доктором Кайльбэром в ночном баре у Миллернтор. Майзель узнал о споре, происшедшем между Бинц и Лёкелем, и о том, как молодой француз собирался отомстить своей подружке и адвокату.

— Я выяснил, когда и где Ирэна договорилась передать ему медальон. Сделка состоялась в субботу ночью, то есть вчера. Кайльбэр уплатил шестьдесят тысяч марок — ему удалось сбить первоначальную цену на четверть — и получил украшение. Я следил за ними. Когда Ирэна уехала, я хотел напасть на Кайльбэра и отнять у него медальон. Но тут появились два толстяка, и адвокат сразу же передал им украшение из рук в руки. Дальше произошло нечто странное. Пока один из них возился с медальоном, другой отвлекал Кайльбэра. Неожиданно первый толстяк страшно выругался по-французски и бросил медальон иа пол. Оба начали кричать друг на друга и дико жестикулировать. Они потеряли над собой всякий контроль, так были возбуждены.

— Вы что-нибудь поняли из их перебранки, господин Лёкель?

— Только пару имен. Они упомянули о Тиксье-Виньянкуре и несколько раз произнесли имя Аннет Блумэ…

— Аннет Блумэ? А вы не ослышались?

— Думаю, что нет.

— Вам известно это имя?

— Ирэна рассказывала мне, что так зовут приятельницу Фолькера Лупинуса.

Майзель ''встал и прошелся вокруг кровати, на которой лежал раненый Лёкель. Эту информацию следовало отметить особо. Аннет Блумэ. Француженка. Студентка-медик. Майзель вспомнил версию доктора Хангерштайна. Странно, весьма странно…

— Не знаете, господин Лёкель, почему французы так взбесились?

— И да и нет. Я уже рассказывал вам, что к Лупинусу несколько раз приходили двое мужчин и требовали от него медальон жены. Врач открылся Ирэне, что это украшение фальшивое. Такое мнение Лупинуса показалось нам с Ирэной подозрительным, ведь те двое предлагали огромную сумму денег — за безделку-то! Мы подумали, что за этой побрякушкой скрывается какая-то тайна. Когда Фолькер Лупинус возвратился из Америки, он вдруг заявил, будто медальон Эрики на самом деле был подлинным. Ирэна, естественно, сразу забеспокоилась. Мы показали украшение специалистам, и те сказали, что медальон — хорошая имитация. Следовательно, Фолькер ошибался. И вот я думаю, что толстяки рассчитывали заполучить подлинный медальон, а поняв, что их обвели вокруг пальца, пришли в бешенство.

Иоганнес Майзель задумчиво пожевал нижнюю губу. Что за женщина, на которую Морис Лёкель напал на веранде врача-окулиста и ограбил? Откуда у нее медальон, который Морис сорвал с ее шеи? Это была убийца Эрики Гроллер? Может, она прикончила врача, а потом сама была ограблена и убита Лёкелем? Жуткое преступление!

Главный комиссар передернул плечами. Вопросы, вопросы, и ни одного ответа. Несколько часов назад он подозревал, что соперниками в схватке на веранде были доктор Лупинус и американка. Теперь получалось, что поединок вели не господин Лупинус против миссис Диксон, а Морис Лёкель против Аннет Блумэ, имя которой французы упомянули вроде бы во время перепалки. Анкет Блумэ и Тиксье-Виньянкур. Тот оасовец из Парижа? Неужели здесь сцепились французы и американцы?

Майзель припомнил недавнюю фразу Лёкеля: «Мы подумали, что за этой побрякушкой скрывается какая-то тайна». Главный комиссар снова уселся на стул.

— Рассказывайте дальше, — приказал он. — Итак, два толстяка ругались…

— Да, они ругались, как извозчики, на очень потешном французском. Кайльбэр стоял рядом, как побитая собака, а медальон лежал на полу. Я воспользовался благоприятным моментом, выскочил из своего укрытия и схватил украшение. Но толстяки оказались удивительно проворными, они поймали меня и скрутили.

— Итак, с вашим планом было покончено?

— И со мной практически тоже. Вы же видите. Эти громилы отвели на мне душу и силой втащили в машину. Кайльбэр вел «опель», один толстяк сидел рядом с ним, а другой — со мной на заднем сиденье. Кайльбэр рассказал им обо мне. Из их разговора я понял, что они не знали свою партнершу по сделке с медальоном. Это меня особенно взбесило. Ирэна опять осталась в тени, а я — в дураках. У меня не было никаких шансов. Но тут вдруг машину на повороте занесло, и Кайльбэр сбросил газ. Я действовал не раздумывая, почти машинально: распахнул дверцу и выскочил. Остальное вам известно. Я ударился лицом об асфальт, с трудом поднялся, сделал несколько шагов, пули засвистели над моей головой, затем… затем очнулся ненадолго в санитарной машине, и вот теперь я здесь. — Лёкель медленно повернул голову. — Я чем-нибудь помог вам, господин главный комиссар?

Майзель кивнул.

— Вы нам очень помогли, господин Лёкель. Ответьте, пожалуйста, еще на два вопроса: вы знаете некоего Клауса Герике?

Больной осторожно покачал головой.

— А американку по имени Диксон?

— Похоже, Фолькер Лупинус знает ее. Ирэна что-то рассказывала об этом.

Но это Майзелю уже было известно.

Глава 18

Доктор Йозеф Кайльбэр лежал на кушетке в своем домашнем кабинете. Ноги он укутал пледом. Левая рука висела па перевязи — пуля задела только мягкие ткани. Врач, живший по соседству и кое-чем обязанный Кайльбэру, обработал и перевязал рану, не задавая вопросов.

Итак, адвокат лежал на кушетке, принимал таблетки против астмы и ждал прихода полиции. Он подумывал о бегстве, искал отговорки и варианты алиби, но потом все отверг. Отговорки были нужны не для полиции, а для семьи. Профессионалов в его случае не проведешь. Хладнокровно взвешивал он в уме преимущества и недостатки различных вариантов. Вывод был один: ждать и, если это произойдет, признаться. Ложь заводила в тупик.

Адвокат подвел итоги — счет вины был не слишком высоким. Он посредничал в сделках с Герике, двумя французами и неизвестной дамой. В сделках, которые, надо признаться, не всегда соответствовали принятым правовым нормам. Но если он признает свою вину и изобразит раскаяние… Кто нынче без греха! Единственное, что его сейчас серьезно волновало: следовало ли ему явиться в полицию с повинной? Все же при последней сделке произошла перестрелка. Он, правда, не знал — с кем? Не знал и о судьбе Лёкеля. Стрелял не он, Кайльбэр, а братья Конданссо, которые уже давно были в Париже. Однако, несмотря на…

У входной двери зазвонил колокольчик, и доктор Кайльбэр вздрогнул. «Вот и всё!» — подумал он.

— Какой-то господин Лупинус хочет поговорить с тобой, — доложила фрау Кайльбэр.

Вошел неизвестный адвокату человек.

— Я сын доктора Лупинуса. Эрика Гроллер — моя мачеха!

Кайльбэр кивнул и указал здоровой рукой на кресло. Затем взглянул на темный костюм и траурную повязку на рукаве у молодого человека.

— Позвольте выразить вам мои искренние соболезнования, господин Лупинус. Прошу извинить меня за то, что я не встаю. Моя рука… Доктор прописал строгий постельный режим.

— Сочувствую. Надеюсь, ничего серьезного? Я пришел по поводу медальона. Хочу его выкупить!

Йозеф Кайльбэр болезненно скривил лицо и со стоном поправил раненую руку.

— Извините, — пробормотал он.

— Сколько вы хотите за него получить?

— Вас, должно быть, ввели в заблуждение. Я не торговец ювелирными изделиями, а юрист.

— Вы приобрели медальон моей… медальон Эрики Гроллер или только договорились о его приобретении?

«Смотри какой прыткий! — подумал Кайльбэр. — Похоже, этот молодой человек кое-что знает, но что?» Адвокат вновь пустил в ход тактику молчания и стонов. Фолькер потерял терпение.

— Отец рассказал мне о ваших переговорах с фрау Гроллер, — выпалил он. — Поскольку моя мачеха так неожиданно умерла, то мы не знаем, чем завершилась ваша сделка. Если фрау Гроллер не успела передать вам украшение, то мы просим вас отказаться от него. Но если этот медальон уже находится у вас, то я хотел бы его выкупить.

На самом деле Фолькер думал о другом. Он хотел выяснить судьбу обоих медальонов. Встреча с главным комиссаром разочаровала его — Фолькер считал, что дело попало в ненадежные руки. Теперь он больше полагался на себя, потому и пришел к адвокату.

Кайльбэр улегся поудобнее. «Тут бояться нечего, — отметил он про себя. — Надо все спокойно обдумать! Итак, ему ничего не известно о сделке с «дамой-невидимкой». Это ясно. Однако мальчишка знал, что он, Кайльбэр, придавал большое значение медальону Гроллер. Откуда ему это известно? От его отца. Следовательно, Лупинус-старший также ничего не знал о шестидесятитысячной сделке. Или?..»

— Я не понимаю вас. — Адвокат приветливо улыбнулся. — Вы говорите как-то неопределенно. Вам все же должно быть известно, находится ли медальон у фрау Гроллер. Вы ее наследники!

— Полиция ведет расследование убийства, поэтому еще не снят запрет на пользование имуществом фрау Гроллер.

О! Кайльбэр прикрыл глаза. В деле появился совершенно новый аспект, который следовало учесть. В данных обстоятельствах разумнее всего выдвинуть вначале встречное предложение.

— Могу вас успокоить. Я еще не получил медальон. И соглашение отнюдь не исключает возможности отказа от предмета сделки. Естественно, после этого трагического происшествия вы хотели бы сохранить память о покойной, я понимаю вас, господин Лупинус.

Фолькер был ошарашен. Он не рассчитывал на быстрое согласие. Любезность адвоката сбила его с толку. Он приготовился к упорной борьбе, и елейный тон Кайльбэра насторожил его.

— Однако я не хотел бы ставить вас в неудобное положение, господин доктор.

— Неудобное положение? Помилуйте! Я, правда, собираю необычные предметы искусства, это мое хобби, но не фанатичное…

— Вы находите этот медальон необычным?

— Это незаурядное украшение, поверьте, далеко не заурядное. Великолепная вещица! Но у вас, конечно, на него больше прав, нежели у меня. В отношении маленького задатка, который я уже внес, мы при случае разберемся, это не к спеху…

— Какова же, однако, цена?

— От ваших вопросов у меня голова идет кругом. Я должен посмотреть счета. Но давайте не будем торопиться. У вас сейчас полно других забот, и я сказал вам уже…

В комнату вошла жена Кайльбэра.

— Извините, — пробормотала она и, склонившись над мужем, что-то возбужденно прошептала ему на ухо.

Адвокат удивленно взглянул на нее.

— Искренне жаль, господин Лупинус, но ко мне пришел важный гость. Было очень приятно с вами познакомиться. И будьте спокойны — мы обо всем договоримся. Моя жена проводит вас.

Фолькер откланялся. Недовольный собой, он последовал за хозяйкой дома. Поспешный визит к доктору Кайльбэру показался ему напрасным. Судьбу медальонов ему вряд ли теперь удастся выяснить.

Несколько секунд спустя Фолькер Лупинус понял, что его приход к адвокату не был напрасным. В прихожей он повстречался с гостем Кайльбэра. Визитер стоял перед зеркалом, в сером костюме и очках без оправы. Молодой человек замер на месте. Он развел руками и удивленно произнес:

— Вы?

Женщина, стоявшая перед зеркалом, обернулась. На ее лице мелькнул испуг, короткий, едва уловимый, глаза слегка прищурились. Затем она поправила рукава пиджака и молча прошла мимо Фолькера.

— Сюда, пожалуйста, господин! — Жена Кайльбэра открыла молодому человеку входную дверь.

Только одна мысль преследовала Лупинуса, когда он покинул квартиру адвоката: «Немедленно информировать обо всем главного комиссара!»

Клаус Герике попросил, чтобы к нему вызвали адвоката доктора Бодо фон Гнайзелое, и Майзель постарался как можно скорее известить об этом юриста. Прежде чем отправиться в командировку, Майзель хотел узнать результаты первой беседы между арестованным и его защитником. Однако надежды главного комиссара не оправдались: адвокат несколько раз откладывал встречу со своим доверителем. И только в понедельник после обеда, когда Майзель уже давно был в Гамбурге, Бодо фон Гнайзелое вошел в камеру, где сидел Герике.

Защитник остановился возле железной двери, всмотрелся в лицо мужчины, поднявшегося ему навстречу с тюремной койки, и скорбно изрек:

— Дружище Герике!

Они учились в одном классе. Вместе сдавали экзамены на аттестат зрелости, жили в одной комнате университетского общежития и были друзьями.

И вот теперь они стояли по разные стороны закона. Друзья. Адвокат и его клиент. Они смотрели друг на друга пристально, оценивающе и чувствовали, как между ними растет стена отчуждения. Но они улыбнулись друг другу, и Бодо фон Гнайзелое повторил:

— Дружище Герике!

Они молча сели за стол.

Адвокат смущенно теребил пальцами замки своего портфеля. Герике сложил руки на коленях и уставился в крышку стола.

— Как твое здоровье? — участливо спросил Гнайзелое.

— Спасибо, хорошо. А твое?

— Спасибо, тоже не жалуюсь. Жена вот мается от простуды. Гнусная погода.

— А дети здоровы?

— Спасибо, в порядке. Старшая растет не по дням, а по часам. Ты бы видел… — Он осекся. Это звучало неуместно. Адвокат продолжал теребить пальцами замки портфеля. Наконец он решительно отодвинул его в сторону. Гнайзелое нервничал, и Герике это заметил.

— Думаешь, это я убил Эрику Гроллер? — спросил он. — Ты веришь этому, Бодо? Действительно веришь? — Его большие серо-белые глаза, как пули, впились в адвоката, рот был слегка приоткрыт, ноздри дрожали. Герике смотрел на своего друга, ища в его лице ответ, но тот молча отвернулся. — Бодо! Я не убийца!

Адвокат фон Гнайзелое встал.

— Ты хочешь, чтобы я был твоим защитником. Но почему именно я? По старой дружбе? Или ты надеешься на мои связи? Я должен отыскать для тебя лазейки в законе или какие-то недостатки в следствии?

— Мне этого не нужно! Я не убийца! Я хотел, чтобы ты защитил меня по дружбе и потому…

— И почему еще?

— Потому, что я не могу тебе заплатить, Бодо!

— Деньги — дело важное. Но для меня важнее твоя порядочность. Ставлю два условия. Первое: твое преступление совершено не по политическим мотивам. В противном случае я сразу отказываюсь от защиты. Второе: ты говоришь мне полную правду. Я должен знать больше, чем правосудие. Неприятные сюрпризы во время судебного процесса гибельны для моей репутации. Если нечто подобное произойдет, то я сразу складываю с себя полномочия. Клаус, скажи честно и откровенно, ты можешь выполнить эти условия?

— Да, Бодо.

— Ладно! Я возьму твое дело. У нас есть еще двадцать пять минут для разговора. Изложи мне кратко суть происшествия. И прежде всего расскажи, зачем ты встречался с Эрикой Гроллер в тот майский день. Что тебе было нужно от нее?

— Мне был нужен ее дом.

— Ее дом? Для чего?

— Для приема Кайльбэра. Он хотел встретиться со мной. Не мог же я привести его в свою конуру! Мне надо было пустить ему пыль в глаза, показать, что и я не лыком шит.

— Кто такой Кайльбэр? И почему ты должен был перед ним изворачиваться?

Герике вкратце рассказал о Йозефе Кайльбэре.

— Я собирался провернуть с ним одно дело, на котором мог неплохо заработать. Я был на грани финансового краха, Бодо, полного финансового краха. Долги, кругом одни долги. Все мои надежды были связаны с Кайльбэром. Но для этого я должен был прихвастнуть, распустить перед ним перья. Иначе все рушилось.

— О какой сделке идет речь?

— Незаконной. Она связана с финансовой махинацией.

— Ты можешь объяснить ее суть в двух словах? Если нет, то расскажешь мне о ней в другой раз. Она имеет какое-нибудь отношение к Эрике Гроллер?

— Нет, абсолютно никакого. Речь идет о земельных участках. Трюк заключался в том, что я покупаю здесь дом, скажем за семьдесят тысяч марок, и, заручившись официальным свидетельством эксперта о его более высокой рыночной стоимости, закладываю в другом месте страны. Основной навар получается на разнице между оценочной стоимостью земельного участка при закладе дома за пределами Берлина и реальной стоимостью здешней земли. На такой операции можно заработать тридцать — пятьдесят тысяч марок.

— И как часто ты проделывал такую аферу?

— Только один раз. Тоже с Кайльбэром.

— Ну хорошо. Хотя я и не все понял, пойдем дальше: при чем тут Эрика Гроллер?

— Я уже говорил. К этому она не имеет никакого отношения. Когда мне стало известно, что восемнадцатого и девятнадцатого мая Эрика будет находиться в Париже, я решил воспользоваться ее домом для приема Кайльбэра и выдать его за свой собственный. Я попросил Эрику об этой услуге, и она, немного поколебавшись, согласилась. Мне доводилось уже несколько раз бывать у нее в гостях, поэтому я довольно хорошо знал планировку дома, за исключением погреба и мансарды. Накануне своего отъезда она набросала эскизы и пояснила устройство этих частей дома — надо было избежать всяких неожиданностей. Естественно, я попросил также Эрику написать мне доверенность на право пользования ее жилищем в течение двух дней. В конце зечера я подвез ее к дому, и мы тепло попрощались. А дальше произошло странное: примерно через час, то есть около половины первого, я еще раз проехал мимо дома Эрики…

— Почему? Что тебе было там нужно?

— Ничего. Расставшись с Эрикой, я немного посидел в пивной и на обратном пути решил проехать через Далем, еще раз взглянуть на дом, который в течение двух дней будет моим. Тебе этого не понять. Когда всю жизнь скитаешься по чужим углам, и вдруг — дом! В душе происходит…

— Стоп, стоп! Время — деньги. Что было дальше?

— Я увидел па балконе Эрику в половине первого…

— Но согласно экспертному заключению она умерла в полночь.

— Вот именно. Полиция ошибается. Эрика в это время была жива. Она стояла на балконе, еще в плаще, а в спальне на верхнем этаже горел свет.

— Ты уверен?

— Безусловно. Правда, меня это удивило. Я подумал не о том, кто там был — она или не она? — а зачем Эрика там стояла? Ее поведение тоже показалось мне странным. Несколько сгорбившись, она стояла у двери и словно высматривала что-то вдали или прислушивалась к чему-то. Тогда я не придал этому большого значения. Однако мысли все время кружились вокруг этого странного видения, какое-то беспокойство одолевало меня, и в Штеглице я уже не удержался и повернул назад.

— Ну и что?

— Я возвратился в Далем и оставил свою машину метрах в ста от ее виллы. Ты опять спросишь меня почему. Ответа я не знаю. Когда я подошел поближе, то света в доме не увидел. На улице было совершенно тихо, не было слышно ни звука. Мне стало даже как-то тревожно. Я остановился у садовой калитки и машинально нажал на ручку. Калитка была закрыта. Значит, все в порядке, подумал я. Хотел уже было уйти, но тут… тут…

— И что же тут?

— Дальше все произошло как во сне. Я увидел на садовой дорожке какой-то предмет, похожий на пакет. Подумал: наверное, Эрика что-то обронила. Одним прыжком я перемахнул через забор, прошел по дорожке и подобрал предмет. Это оказалось дамской сумочкой!

— С ума сойти! Дамская сумочка? Без ремешка? Тебе осталось только сказать, что в ней лежали драгоценности или сотня тысяч долларов….

— Франков. Не долларов, а франков, французских франков. К сожалению, не сотня тысяч, а поменьше, но сумма была приличная.

— Что ты сделал с сумочкой?

— Я бросился к своей машине. Кроме денег в сумочке находились тюбик губной помады без колпачка, зеркальце, карандаш для ресниц и два зажима для волос.

— И ты, простофиля, забрал франки и бежал в Париж! Верно?

— Я потерял голову, Бодо! Такая куча денег! Я подумал: плевать мне теперь на всяких Кайльбэров, и отправился в Тегель. По дороге сумочку выбросил. Затем сел в самолет и — прощай, Германия! Да, идиотский поступок.

— Наверное, сумочка принадлежала доктору Гроллер. Ведь она собиралась в Париж…

— Нет! Эрика не меняла марки на франки в Берлине. Она сама мне рассказала об этом. Я, помню, с ней согласился, поскольку наши деньги выгоднее обменять во Франции.

— Да, но кому же в таком случае принадлежала сумочка?

— А я знаю? Мне нечего добавить к сказанному. В Париже я нанял маленькую квартирку, сменил имя…

— Зачем? Тебе же ничего не было известно об убийстве. Почему ты решил, что тебя будут преследовать или разыскивать?

— Это вовсе не было связано с убийством! Я думал о своих кредиторах, многочисленных кредиторах…

— Ты мог бы рассчитаться с ними деньгами, которые нашел. По крайней мере, для защиты это был бы убедительный довод. А ты еще и промотал эти деньги.

— Ничего подобного. Я жил очень экономно. Собирался эмигрировать в Южную Африку, мечтал начать все сначала. Потом прочел в газетах об Эрике и о себе… Отказался от своей мечты и решил разыграть возвращение блудного сына. Но господа полицейские постановили иначе, и вот теперь я сижу здесь.

— Да, ты сидишь здесь, а я должен вызволять тебя отсюда. Дружище! И когда только ты образумишься? Что обо всем этом говорит Майзель?

— Ах, этот! Он начал приписывать убийство мне. После этого я отказался давать какие-либо показания. Ну, так как ты смотришь на это дело, Бодо?

Адвокат взглянул на часы. Он поднялся, взял портфель и сказал:

— Головой не поплатишься, если все произошло так, как ты мне рассказал. Жаль, что ты явился в полицию не сразу, а лишь после того, как был объявлен твой розыск. И все же постараемся обставить твое возвращение с большей помпой.

Ирэна Бинц закрылась в комнате на ключ. Ока зашторила окна от яркого солнца, и все вокруг погрузилось в золотистый полумрак.

Ее плащ, шарфик и сумочка в беспорядке валялись на кровати, дверцы шкафа были распахнуты, на полу громоздились чемоданы.

Скорчившись, Ирэна села в кресло и вытянула ноги. Большим пальцем левой руки она массажировала десны; эту привычку она приобрела со школьных лет, когда долго просиживала над трудными домашними заданиями. Ирэна терла и терла пальцем во рту, словно пыталась избавиться от притаившихся мрачных мыслей.

Шестьдесят тысяч марок уже отправились по условленному адресу за границу. Бинц холодно планировала и холодно действовала. Осталось только упаковать чемоданы и поехать на вокзал. Однако Ирэна боялась ехать, и ей нужно было подавить эту тревогу.

Она все рассчитала заранее, и все шло так, как было задумано. Только неожиданно на нее напал страх, когда она вынимала свои вещи из платяного шкафа.

Страх перед Лупинусом? Врач беспокойно бродил по дому. Из-за того, что завтра он улетал в Берлин и рассчитывал получить медальон? Бинц не боялась врача. Если она кого-то и боялась, то не его. Да и не могло быть иначе! Еще ни разу в жизни она не встречала более спокойного, выдержанного и покладистого человека, чем Лупинус.

Тревожил и Лёкель. Он появится завтра утром, как договорились. Когда-нибудь его схватит полиция, в этом не было никаких сомнений. Лёкель был не из тех, к кому закон относился благосклонно. Назовет он тогда полиции ее имя?

Если она обманет его и уедет, то наверняка. А если останется с ним… Ирэна улыбнулась. Затем она вздрогнула, и мысли ее вернулись на круги своя.

Вскоре они потекли в другом направлении: Лупинус не обнаружит завтра в Берлине медальон. Как он поступит? Что предпримет его сын?

— Нет, я должна уехать! Я должна уехать! — тихо прошептала она. Но подняться не смогла, продолжала сидеть скорчившись, словно ее тело налилось свинцом.

Раздался стук.

— Ирэна, — позвал из-за двери Лупинус.

Она не шелохнулась.

— Ирэна, ты спишь?

— В чем дело? — Ее голос звучал раздраженно и укоризненно.

— Открой, пожалуйста! Я так одинок… Ирэна!

— И поэтому ты будишь меня?

Она осталась на месте. Лупинус пробормотал что-то невнятное и подергал ручку. Затем послышались его медленно удаляющиеся шаги.

«И с ним уже все кончено! — пронеслось в ее голове. Но тут же из глубины сознания донесся приказ, спокойный и сухой: — Думай о Лёкеле! Морис… Он меня предаст. Он угрожал мне. Может быть, он следит за мной. Он убьет меня… убьет…»

Бинц вскочила. Она порывисто схватила телефонную трубку и набрала номер.

— Позовите господина Лёкеля! — Тон, которым она произнесла эти слова, показался ей слишком официальным, поэтому более мягким голосом добавила: — Будьте так любезны.

Ирэна ждала. Ждала дольше обычного и начала беспокоиться. Она хотела услышать голос Мориса, узнать, как он себя чувствует, о чем думает. Хотела сказать ему нежные слова, как-то подбодрить. А в конечном счете избавиться от страха перед своим бегством.

Незнакомый мужской голос произнес:

— Алло, кто говорит?

Ирэна не ответила.

— Алло, — повторил тот же голос, — кто говорит? Я знакомый господина Лёкеля.

Ирэна поняла: «Полиция!» Рука бессильно опустилась вниз, трубка выскользнула из нее и закачалась на проводе, как маятник стенных часов.

Она не стала рассуждать. Действовала быстро, точно и уверенно. Схватила с кровати плащ, взяла сумочку, сунула в нее пистолет и помчалась вниз по лестнице. В холле навстречу ей вышел Лупинус, с бледным лицом, в распахнутом халате, в домашних тапках.

— Ты собираешься уйти?

Ирэна принужденно улыбнулась:

— Выскочу только на минутку. Возьму такси. — Она пробежала мимо доктора.

— Ирэна! — крикнул он ей вслед. — Ирэна! — Лупинус вдруг догадался о ее намерениях. Он понял это, возможно, по напористой походке или по неестественно простодушному тону ее речи, а может быть, по нервной улыбке, и понял, что речь идет не о минутке, не о часе, а о расставании навсегда. — Ты хочешь бросить меня! — воскликнул он, и его лицо налилось кровью.

Бинц не ответила. Достигнув веранды, она остановилась у входной двери и дрожащими руками поискала в сумочке ключи. Ирэну била нервная дрожь, и она, чувствуя слабость, прислонилась к косяку. Неожиданно сильные руки схватили ее сзади и оттащили от двери.

— Ты никуда не пойдешь! — Голос Лупинуса звучал резко. Своим корпусом он закрыл проход к двери. — Ты собираешься на меня донести, не так ли? Тебя-то, конечно, это устроило бы!

Женщина попыталась изобразить на лице улыбку:

— Что ты себе вообразил? Просто моя портниха…

— Иди в комнату! Я должен с тобой поговорить.

— О чем ты хочешь со мной поговорить?

— Иди в комнату, я сказал. Иначе…

— Что иначе?

Они застыли друг против друга. Оба были бледные, в глазах обоих застыл страх.

— Ты так изменился, — тихо произнесла Ирэна.

Лупинус молчал. Он смотрел на нее неподвижным и несколько печальным взглядом.

Бинц опустилась в плетеное кресло, стоявшее позади нее. Она расправила плащ и незаметно для доктора переложила пистолет из сумочки в карман.

Эберхард Лупинус нажал на кнопку вызова прислуги. Появилась служанка и сделала реверанс.

— Позвоните портнихе госпожи и скажите, что она, к сожалению, сегодня прийти не сможет. — Врач говорил безучастным, деловым тоном, но, когда служанка ушла, его губы слегка дрогнули в насмешливой улыбке, и Ирэна почувствовала, как новая волна страха подступила к ее горлу.

— Что с тобой происходит? — спросила она, улыбаясь своей чарующей улыбкой. Ее голос был теплым, проникновенным, а взгляд кротким и ласковым. Эта тысячекратно проверенная уловка в этот раз не возымела действия. Доктор Лупинус стоял у двери неприступный, как утес, он медленно поднял руку, элегантным движением провел по волосам и апатично опустил ее вниз.

— Мое терпение иссякло, — сказал он монотонным, бесцветным голосом, — я не могу больше жить во лжи. Когда я увидел веранду в доме Эрики, то понял, что ее убили. Я поспешил со звонком в полицию, а следовало бы вызвать врача. Не знаю, кто убил Эрику, но подозреваю, за что с ней расправились. Они решили, что после ее смерти я наследую медальон и они легко получат его, поскольку держат меня в руках. Так они и сделали. В моем деле очень жесткая конкуренция, я не могу допустить скандала и дать повод для пересудов прошлого Ютты. К тому же моя жизнь с Эрикой не была образцом, ты… Если захотят, то грязи найдут достаточно. Кроме того, я попал в затруднительное финансовое положение, в последнее время мы жили далеко не по моим средствам, Ирэна; я постоянно искал новые источники дохода и не только обманывал налоговое управление… У гинеколога есть определенные возможности добыть деньги незаконным путем… Всем этим могут воспользоваться мои конкуренты и недоброжелатели, чтобы доконать меня. Поэтому я и поехал к Эрике, мне надо было заполучить ее медальон, в обмен на который два ну, скажем, господина обещали свое молчание. Но я появился у нее слишком поздно. «Господа» уже сделали свое грязное дело, они больше не верили тому, что мне удастся уговорить Эрику. Наверняка эти двое замешаны в убийстве. Правда, я не знаю, сделали ли они это своими руками. А завтра я получу этот медальон законным путем, по наследству, свяжусь с этими «господами» или Кайльбэром, их посредником. Как договорились, мне заплатят за него сорок пять тысяч марок и отстанут от меня. Я спасен, я свободен, я смогу жениться на тебе. Естественно, по окончании траура и…

Вернулась служанка и, сделав реверанс, доложила:

— Милостивая госпожа ошиблась. Примерка назначена через неделю, то есть на следующий понедельник.

Лупинус кивнул. В уголках его рта затаилась та же насмешливая и слегка грустная ухмылка. Не глядя на свою любовницу, он повторил:

— Милостивая госпожа ошиблась. — Затем вплотную подошел к Ирэне и взглянул на нее сверху вниз: — Я хотел тебя пощадить, — выкрикнул он внезапно, — я хотел, чтобы ты ничего не знала об этом. Если бы ты была на моей стороне, но теперь…

— Ты что задумал? — заорала она на него. — Теперь, когда ты у самой цели! Ты хочешь сдаться?

Эберхард Лупинус оставил без внимания ее вопрос.

— Я пощадил бы тебя, — повторил он, — но теперь ты уже не моя, Ирэна. Нет, не потому, что я ревную тебя к кому-то. Я никогда не шпионил за тобой, ты могла бы завести себе любовника, лишь бы это не делало меня посмешищем. Ты уже не моя, Ирэна, потому что ведешь свою собственную жизнь, в стороне от меня, хотя мы живем под одной крышей.

Лупинус замолчал, на его лице отразились боль и разочарование. Затем, с трудом сдерживая гнев, он спросил:

— Куда ты собралась? Скажи правду, куда ты собралась?

Ирэна бросила взгляд на часы. Она почувствовала, что опасность, исходившая от Лупинуса, миновала. Оставалась другая, значительно большая, связанная с Лёкелем. Неужели его схватили? Здесь было только два варианта: либо Лёкель вернулся с повинной, либо его арестовали. Как бы то ни было, вывод тут очевиден — она должна покинуть Гамбург, покинуть Германию, и сделать это как можно скорее.

Ирэна медленно поднялась.

— Ты же слышал, — сказала она подчеркнуто скучающим и усталым голосом. — Я ошиблась в дате ровно на неделю. Пойдем.

Ирэна шла не оглядываясь, но знала, что Лупинус следовал за ней. Они сели в его кабинете. Девушка не сняла плащ, в кармане которого лежал пистолет. Лупинус схватился за сигарету, торопливо закурил и после нескольких коротких затяжек оставил ее в пепельнице.

— Я расскажу комиссару всю правду, — начал доктор. При этом он вопросительно посмотрел на Ирэну, видимо полагая, что она будет перечить или уговаривать его. Но та не перечила и не уговаривала. Она молча пожала плечами.

— Завтра, когда я прилечу в Берлин, дам ему показания. Расскажу все, что знаю.

— А что ты знаешь?

Доктор опустил голову.

— Ты права, — заметил он. — Что я знаю! То, что за медальоном охотятся, что за эту поделку хотят заплатить сорок пять тысяч марок, что Эрику…

Он умолк и снова взглянул на нее.

— А может, ничего не говорить? Молчать дальше? Посоветуй, Ирэна! Мне надо молчать?

Это был уже прежний Лупинус: слабовольный, нерешительный, беспомощный. У Ирэны было огромное желание расхохотаться или плюнуть. Ей не терпелось сказать ему какую-нибудь гадость, оскорбить его, причинить ему страдание и боль. Но она плотно сжала губы. Ей надо было поднять у него настроение, поскольку она непременно должна уйти.

Несмотря на это, Ирэна не видела никакой возможности покинуть этот дом по-хорошему. Ведь доктора Лупинуса понесло, он вспоминал о давних и стародавних временах, распространялся о своей жизни чуть не с самого рождения, говорил с пятого на десятое, сбивчиво, торопливо, будто у него осталось совсем мало времени.

Бинц не слушала его. Ее мысли витали далеко отсюда, за пределами Гамбурга. И чем больше Лупинус болтал, тем больше в ней росло раздражение. Наконёц она не выдержала.

— Да прекрати же ты! — выкрикнула Ирэна и направилась к двери. — Разве можно так распускать слюни!

— Ну, тогда посоветуй что-нибудь, — умолял Эберхард Лупинус и, шаркая ногами, поплелся за ней.

— Посоветовать что-нибудь? — Она махнула рукой. Теперь ей было все равно, пора кончать эту комедию. — Я дам тебе добрый совет. Уймись и забейся поглубже в какую-нибудь нору, трус несчастный. Хочешь — жди медальон, хочешь — не жди, но веди себя спокойно! И оставь в покое меня! Что я думаю о твоем дерьмовом деле? Оно вызывает у меня отвращение. Мне тошно смотреть на то, как ты боишься за свой паршивый престиж! Как лжешь и причитаешь, вопишь и суетишься, и тем не менее топчешься на месте! Делай что хочешь и как знаешь, но только оставь меня в покое. Твой медальон интересует меня как дерьмо, твоя репутация для меня — дерьмо, и сам ты… ты сам опротивел мне!

Она стряхнула руку, которую доктор положил ей на плечо, распахнула дверь кабинета и выбежала в холл. «В сущности, как просто устраиваются дела! — подумала она. — Просто, когда бросаешь их». Бинц отыскала в сумочке ключи, ее пальцы уже не дрожали, когда она открывала дверь на веранде, ее лишь позабавил Лупинус, который тащился вслед за ней и причитал:

— Ты все еще думаешь, что я делал это только ради себя? Я знаю, ты честный, искренний человек, и сам хочу стать таким же искренним и честным, хочу во всем признаться, почему же ты осуждаешь меня… Ведь я делал это только ради тебя, Ирэна!

— Ради меня! Я как-нибудь сама о себе позабочусь. Лучше, чем ты можешь себе представить. Но одно я скажу тебе: если мое имя будет упомянуто в твоих так называемых признаниях, то я не останусь в долгу! Тогда ты действительно потеряешь репутацию, это я тебе гарантирую. И тогда откровения этих «господ» покажутся тебе Святым писанием. Я выплюну всю мерзость, которую мне пришлось проглотить, живя с тобой, ты смешон, ты…

Впервые в жизни Эберхард Лупинус ударил женщину. Ударил открытой ладонью, сначала справа, потом слева и опять справа и слева. Бил наотмашь, уже не видя, куда бьет. Он непроизвольно сжал руки в кулаки и обрушил их на женщину, уже неподвижно распростертую на полу. Лупинус очнулся лишь тогда, когда на веранде появился его сын со своей парижской подружкой.

Глава 19

Главный комиссар Майзель сидел в обеденном зале ресторана и неторопливо черпал ложкой компот. Он искоса поглядывал на газеты, лежавшие на полке, и боролся с искушением. Его мучило любопытство — как сыграла «Герта ВСК»? Для этого стоило только раскрыть спортивную страничку и бросить короткий взгляд на таблицу ну и, может быть, еще на комментарий и результаты других игр.

Любопытство боролось против принципов.

Поединок закончился со счетом один-ноль в пользу любопытства. Официант был очень любезен и принес сразу все газеты. Майзель налил себе кофе, отодвинул в сторону чашку с компотом и погрузился в изучение прессы. Газета дрожала в его руках, поскольку «Герта ВСК» сыграла вничью. «Большего от нее и не следовало ожидать», — прокомментировал этот результат Майзель. И ХСВ выиграла, и «Кайзерслаутерн» тоже, и португальцы разгромили турок, и…

— Отказываюсь верить своим глазам! Господин главный комиссар читает газету!

От неожиданности Майзель вздрогнул.

— Старина Кройцц, какими судьбами вы здесь?

— Фельдъегерем от доктора Гансика. Секретная миссия!

— Ну, выкладывайте. Садитесь. — Майзель подозвал официанта.

Стефан Кройцц мысленно оценил роскошный завтрак главного комиссара и заказал ровно на одно блюдо меньше, дабы и в приеме пищи сохранить дистанцию. С набитым ртом он хвалил телятину и картофель фри и порицал внешний вид Майзеля:

— Позволю себе заметить, господин главный комиссар, вы очень неважно выглядите.

— Тем лучше выглядите вы, Кройцц.

— Хотелось бы этому верить! В Афинах-на-Шпрее[12] полный штиль. Ничего интересного. Ах нет! В городе стало одним счастливчиком больше: Борнеман нашел-таки бритвенное лезвие! Поначалу он плакал от радости, а затем принялся угощать. Но счастье было недолгим, как всегда, — Баух опять озаботил его делом. Убили какого-то пенсионера!

Майзель набычился:

— С каких это пор Баух распоряжается моими людьми? Хорошенькое дельце! Он и дальше собирается нас опекать?

Кройцц пожал плечами:

— Понятия не имею. По-моему, у доктора Гансика вообще уже нет времени на наше дело. У меня с собой его письмо.

— Давайте сюда!

Это были лишь несколько строк. «Дорогой господин Майзель! Я не смог ничего сделать. Вы знаете, что я имею в виду. Я не могу Вам также написать о том, что нужно было в банке тому высокопоставленному «иностранцу». Скажу лишь: кое-что произошло! Не совершайте опрометчивых поступков. Ваш Баух». Внизу от руки было приписано: «Майзель, письмо уничтожьте!»

Иоганнес Майзель сложил бумагу и сунул ее в карман. Естественно, он уважит просьбу Бауха, но не на глазах же своего ассистента.

— Вы прибыли только с этим посланием, Кройцц?

— Не только. Прокурор доктор Баух считает, что я могу понадобиться вам здесь. Я вам нужен? Каковы шансы на успех в деле Гроллер?

— Знаете, что в этом деле самое странное? Обычно с самого начала устанавливается круг подозреваемых, которых последовательно проверяют. А тут подозреваемые сами отпадают один за другим. Естественно, информация прирастает, но конечная цель ближе не становится. Здесь просто слишком много действующих лиц, Кройцц. Это как в роме[13] — все время прикупаешь карты. Нам следовало бы окончательно вычеркнуть кого-то из своего списка, но с этим дело обстоит неважно. Как там с Герике?

— Вычеркните первым! Мы можем отпустить его на все четыре стороны. Мы — я имею в виду нашего прокурора! За свое мошенничество и те глупости, которые он наделал, Герике, конечно, должен ответить. — И Стефан Кройцц рассказал о том, что удалось выжать адвокату фон Гнайзелое из заключенного и сообщить прокурору. — Мы проверили эти данные. Все прозрачно, как стекло. Мы нашли и кабачок, и трактирщика, с которым он играл в кости, и сумочку, и его машину и узнали о пребывании Герике в Париже, разумеется под именем Маршан. Бегство и деньги — ну, это уже не по нашей части. Правда, мы не выяснили его связь с доктором Кайльбэром, полагая, что вы здесь все-таки… Вы могли бы допросить этого адвоката?

Главный комиссар кивнул головой и пожал плечами одновременно. Кройцц ухмыльнулся.

В последние дни Майзель работал без отдыха и, собственно говоря, был доволен результатами. Он еще никого не схватил, назавтра ожидалась передача наследства Гроллер, но сети были расставлены. Гамбургские коллеги обещали главному комиссару всяческую поддержку.

Отец и сын Лупинусы, а также доктор Кайльбэр находились под наблюдением. За американкой тоже следили, как и за фрейлейн Бинц. Не оставили без внимания и мадемуазель Блумэ. Телеграмма в Экс-ан-Прованс была отправлена, и ответ ожидался с часу на час. Трудности возникли с двумя французами, имен которых Лёкель не знал.

Стефан Кройцц покончил с завтраком и схватился за пачку сигарет.

— Вы позволите? — Он втянул в себя дым, как золотарь вдыхает первый глоток свежего воздуха, вылезая из канализационной трубы. Довольный, сытый и умиротворенный, он играл зажигалкой. Переворачивал ее с грани на грань, с боку на бок — стук, стук, бряк, бряк.

Какое-то время Майзель спокойно взирал на это действо, затем хмуро заметил:

— Вы нервируете меня! И не пускайте дым в мою сторону!

Кройцц разогнал руками дым.

— Конечно, господин главный комиссар, при обилии следов на веранде и в саду виллы Гроллер вы не удовлетворены тем, что поймали только убийцу…

— Убийцу? Вы имеете в виду Лёкеля?

— Его.

— Лёкель не убивал доктора Гроллер!

— Кто же тогда?..

— Вам следует спросить не «кто тогда», а «кого тогда».

— Ага, итак, он убил…

— Он вообразил себе это.

Майзель сообщил о разговоре с Фолькером Лупинусом, о ночной перестрелке и о призвании Мориса Лёкеля.

— Вот видите, — воскликнул Кройцц, — Лёкель уже второй, кто видел Эрику Гроллер на балконе в половине первого ночи. Значит, Герике прав, а доктор Хангерштайн ошибается в заключении о времени наступления смерти. Иначе как все это можно объяснить, а?

— И когда вы только прекратите самоуверенно нести всякую чепуху! Ответственно заявляю, что если доктор Хангерштайн действительно ошибся, то он уйдет на пенсию уже сегодня. Нет, женщина, которая стояла на балконе и подверглась нападению на веранде, была не Гроллер. Вы ведь знаете, что на коже убитой не было никаких повреждений. Но тогда кто же это был?

— Убийца Эрики Гроллер.

— Ах, мой дорогой, здесь в короткой беседе мы не в силах вычислить возможного убийцу. Нам нужно подойти к делу с другой стороны. Вспомните о медальоне, который был на женщине. Она украла его?

— Когда что-то крадут, то его прячут, а не выставляют на всеобщее обозрение.

— В общем и целом, да. Но какой медальон она вообще могла бы украсть? Экземпляр Эрики Гроллер по-прежнему находится в банковском сейфе. А дубликат Фолькера?

— Вот именно. Могли, скажем, оказаться у доктора Гроллер сразу оба?

— Тогда это требует объяснения: каким образом медальон от ростовщика Лекюра попал на виллу в Далеме? Его нет!

— Но оно должно быть. В конце концов, на женщине был медальон. Лёкель похитил его, отдал Бинц, а та — Кайльбэру и тем двум французам. Этот медальон существовал, так сказать, осязаемо. Ради него, наконец, Лёкель убил эту женщину на веранде.

— Это он так думает. Но этого, по-видимому, не было. Здесь отсутствует небольшая мелочь, а именно — труп!

— А Борнеман? Груневальдский труп?

— Я ожидал этого. Но веранда Эрики Гроллер находится в Далеме, в добрых полутора десятках километров от Груневальда.

— Кто-то труп перевез. Вспомните о множестве следов обуви, о показаниях соседа, который видел стоящую напротив виллы машину!

— Хорошо, Кройцц, хорошо. И кто же этот «кто-то»?

— Тот, кто был в этом заинтересован.

— Хитрец. Скажите, как вообще вам пришла в голову идея связать находку Борнемана с нашим делом?

— На эту мысль меня навели волосы, господин главный комиссар. У груневальдского трупа были крашеные волосы, на веранде мы также обнаружили крашеные женские волосы, в обоих случаях светлые перекрашивались в черные. И потом — при трупе, найденном Борнеманом, не было сумочки, а какая женщина отправится в Груневальд без такой вещи? Мы нашли на веранде ремешок от сумочки, Герике — саму сумочку, к тому же… Мне известно очень немного, но все же!..

— Все же, вы не Шерлок Холмс. — Майзель дружески улыбнулся. — Убитую не удалось опознать?

— Пока нет. Мы опубликовали объявление о розыске пропавшей, но безрезультатно. Мы не смогли приложить фотографию — лицо сильно изуродовано. Одежда нам также ни о чем не говорит. Единственная зацепка — на нижнем белье имеются этикетки французских фирм. Но, с другой стороны, роскошное парижское белье рекламирует каждый иллюстрированный журнал, как вам…

«Как вам известно», — хотел сказать Кройцц, но это значило бы наступить на больную мозоль шефа — ненависть к прессе. Поэтому ассистент не закончил своих рассуждений.

Майзель опять улыбнулся, вытянул, как индюк, тонкую шею и свысока заметил:

— Все это не логическое объяснение, Кройцц, а бесплодная заумь. Однако мы не должны полностью отбрасывать и сумасшедшие идеи. Имейте это в виду. Но решение таится в каком-то другом месте.

— А вы случайно не знаете в каком?

Это был наглый и язвительный вопрос. Майзель ответил на него своим знаменитым аристократическим взглядом, означавшим «цыц!». Кройцц, как верный пес, тут же покорился. Он выпустил густое облако дыма и скрылся за сизой завесой.

— У меня действительно есть объяснение всей этой истории, однако несколько иное: Лёкель хотя и толкнул и ограбил женщину, но не он убил ее!

— Гипотеза, господин главный комиссар, или уверенность? — спросил Кройцц, подчеркнуто робко и подчеркнуто подобострастно.

Майзель хихикнул:

— Держитесь крепче! Я бы сказал — почти убеждение. Убийца — американка.

— Миссис Диксон?

— Миссис Диксон. К сожалению, я не видел Эрику Гроллер при жизни, чтобы судить о том, было ли между обеими женщинами физическое сходство. В росте, я думаю, оно могло быть. И вспомните о темноте. Герике видел женщину из движущейся машины, Лёкель знал доктора Гроллер только по фотографии, кроме того, он был очень возбужден…

— Но как вам пришла в голову мысль об американке?

Майзель подумал о разговоре с Гансиком Баухом, о высокопоставленном американце, разузнавшем о банковском сейфе, о письме, лежавшем в его кармане, но ничего этого не сказал.

— Потому что у меня есть на то причины. И вы же знаете: cui bono[14] — известная молитва стражей порядка. В Париже миссис Диксон установила, что медальон Фолькера Лупинуса фальшивый. Но она на этом не успокоилась. Здесь возможны две версии: молодой человек солгал мне, что не продал медальон американке, и сейчас стыдится признаться в своем обмане. Возможно другое: миссис Диксон купила медальон у ростовщика, не подозревая, что это экземпляр Фолькера. Во всяком случае, она возвратилась с этим — фальшивым — украшением в Берлин, к Эрике Гроллер. С какой целью, Кройцц?

— Не знаю.

— Чтобы обменять его. Фальшивый — на подлинный. Ведь внешне они выглядят совершенно одинаково. В ту ночь восемнадцатого мая она попыталась это сделать, но не обнаружила другой экземпляр. Мы знаем почему — он лежал в банковском сейфе. Когда миссис Диксон ни с чем покидала дом Эрики Гроллер — медальон Фолькера висел у нее на шее, так как у американки не было причин прятать его, — на нее напал Лёкель. Он похитил фальшивое украшение и отдал его, полагая, что имеет дело с подлинником, Ирэне Бинц. От нее фальшивка перекочевала к Кайльбэру и далее попала к французам. Последние оказались, правда, не столь доверчивыми, обследовали медальон на месте и установили… Что они установили, Кройцц?

— Ну, что он фальшивый! — с готовностью отозвался ассистент, а про себя подумал: «Старик иногда выражается как ребенок».

— Прекрасно, господин ассистент. Отсюда и бешенство двух мошенников, о котором говорил Лёкель.

— Да, но я не понимаю одного. Французы говорили еще о какой-то Аннет Блумэ. Что делать с этой дамой, господин главный комиссар?

Иоганнес Майзель молчал. Он даже не кивнул головой. Смотрел сквозь оконное стекло на улицу. Но его, казалось, ничего не интересовало там, кроме какой-то неясной точки, на которой и застыл его рассеянный взор.

Кройцц поддержал молчание шефа. Когда же он понял, что Майзель вовсе не собирается отвечать на его вопрос, решился потревожить начальника:

— Вы говорите, американка находится сейчас здесь, в Гамбурге. Для чего?

— Она ждет, что доктор Лупинус получит подлинный медальон.

— Завтра? Когда он вступит в права наследника?

— Наверное.

— Но в таком случае она должна знать, что украшение находится в банковском сейфе.

— И она это знает, — сказал Майзель, опять вспомнив о письме Гансика Бауха. — Ирэна Бинц, которая еще не подозревает, что медальон Гроллер лежит в сейфе, тоже узнает это. Она сойдет с ума! От радости, что всучила французам фальшивку, или от страха. Вот будет отличная потеха! Жаль только, что я не смогу присутствовать на этом ристалище.

— Что будем делать дальше? — поинтересовался Кройцц.

— Сегодня вечером полетим обратно в Берлин.

— Я так и думал! Опять не удастся оставить здесь командировочные.

— Утешьтесь мыслью об экономии.

— Но, господин главный комиссар, ведь живем один раз!

Майзель махнул рукой и нетерпеливо взглянул на часы.

— Кройцц, пожалуй, мы вылетим немедленно. Да, немедленно, ближайшим рейсом. Еще раз расспросите Мёлленхаузен и других, кто знает американку, было ли между ней и фрау Гроллер сходство. Зайдите к Герике. Он бывал в гостях у доктора Эрики и, может быть, встречался там с Диксон. У меня есть кое-какие фотографии, которые я вам отдам. Пошли!

Майзель подозвал официанта, попросил записать стоимость обоих завтраков на его гостиничный счет и направился за ключом от номера к стойке администратора. Стефан Кройцц, надувшись, вышагивал вслед за ним.

Главный комиссар был уже на лестнице, когда вдруг выкрикнули его имя. Подбежавший рассыльный сообщил:

— Господин Майзель, вас срочно просят подойти к телефону, это там, вторая кабина.

Кройцц уселся в кресло в холле. Через минуту главный комиссар подошел к нему.

— Итак, диспозиция следующая: вы летите обратно в Берлин, а я отправляюсь в Харвестехуде. У доктора Лупинуса произошла драка.

— А фотографии, которые вы хотели передать мне? — крикнул Кройцц.

Но Иоганнес Майзель уже скрылся.

Глава 20

Борнеман и Кройцц встречали главного комиссара в зале ожидания аэропорта «Тегель».

— Хэлло! — хором выкрикнули они, приветствуя шефа.

Особенно крепко Майзель пожал руку Эвальду Борнеману:

— Поздравляю вас с находкой бритвенного лезвия!

Машина, которую вел секретарь уголовной полиции Эндриан, выехала на шоссе, ведущее к городу.

— Доктор Гансик ждет нас, — напомнил Стефан Кройцц.

Майзель покачал головой:

— Давайте все по порядку. Мои поручения выполнены, Кройцц?

— А как же! Мне пришлось стоять от начала и до конца, не было ни одного свободного места. Сразу после начала игры наша команда классно разыграла мяч…

Все, кроме ассистента, рассмеялись.

— Замечательно, Кройцц, — добродушно сказал главный комиссар. — Об этом расскажете как-нибудь в другой раз. Я имел в виду задание еще раз опросить фрейлейн Мёлленхаузен, Герике и других.

— Но вы забыли передать мне фотографии той американки…

— Не забыл. Шеф никогда и ничего не забывает. Просто какие-то обстоятельства не позволяют ему что-то сделать.

Главный комиссар пребывал в благодушном настроении. Накануне вечером ему, правда, казалось, что рухнули все надежды на успех. Его грандиозный план, в котором он сыграл ва-банк, провалился. Лупинус до полусмерти избил свою любовницу. И это за день до вступления доктора в права наследника Эрики Гроллер. Сеть, тонко сплетенная Майзелем, была разорвана, скрытое наблюдение за подозреваемыми пошло насмарку.

Но старый, опытный мастер сумел все же ловко залатать бреши и теперь снова чувствовал себя крепко в седле.

— Итак, Кройцц, выкладывайте!

— Мёлленхаузен ничем не помогла нам, зато наш горе-финансист расстарался за двоих. Первое: некую миссис Диксон Герике не знает. Слыхом не слыхивал, видом не видывал. Говорит, что не настолько близко дружил с фрау Гроллер, чтобы знать всех ее приятельниц. Второе: когда я несколько раз произнес слово «сходство», он рассказал мне удивительную историю о том, как однажды прекрасным майским днем…

— Кройцц, хватит валять дурака!

— Прошу прощения, я и сам это чувствую. Итак, за четыре или пять дней до смерти Эрики Гроллер он видел, как в ее дом входила какая-то женщина, которую он принял за Гроллер. Лишь в последнюю минуту, увидев незнакомку с более близкого расстояния, Герике понял свою ошибку. Она была много моложе фрау Гроллер, однако фигуры у них оказались поразительно сходными. И Герике добавил, что эта женщина вполне могла стоять на балконе в ночь на восемнадцатое мая.

— Он никогда больше не видел ее?

— Эрика Гроллер представила ее Герике в тот же день. А теперь держитесь крепче. Она сказала: «Это фрейлейн Блумэ из Парижа, приятельница Фолькера. Она приехала познакомиться с Берлином и иногда меня навещает».

Иоганнес Майзель не упал — он сидел надежно, однако на несколько секунд онемел. По привычке кивнув и рассеянно посмотрев перед собой, Майзель неожиданно спросил:

— Найдется у кого-нибудь сигарета?

Подчиненные полезли в карманы. Кройцц оказался проворнее остальных. Борнеман взял реванш, дав старшему комиссару прикурить, однако оба они одинаково растерянно глядели на шефа.

Майзель механически взял предложенную сигарету, поблагодарил, закурил. Выпустив струю дыма, что-то пробурчал себе под нос. «Флик[15], — пронеслось в его голове. Затем: — А, плевать!» Слабый ручеек мыслей завершило крепкое ругательство.

Главный комиссар приказал Эндриану изменить маршрут. После этого он спросил ассистента:

— Кройцц, какие три группы мотивов преступления вам известны?

— Страсть, интерес, мировоззрение, — выпалил его рыжеволосый помощник.

— Браво! — Майзель удивленно взглянул на ассистента. — Похоже, это ваша молитва на ночь? Да. Итак — страсть… Считаете ли вы страсть подходящим мотивом для данного преступления?

— Ревность, ненависть, любовь, неверность… Нет, в общем, не подходит.

И Эвальд Борнеман также пробормотал:

— Не подходит!

— Мировоззрение, Кройцц?

— Религия, партийные распри, идеология…

— Верно, — подтвердил Майзель. — И таким образом, мы совершенно случайно и непреднамеренно подошли к третьей группе мотивов — интересу. Считаете ли вы, Кройцц, этот мотив подходящим к нашему случаю?

— Господин Майзель, вы опять ставите меня в жутко тяжелое положение. Если из трех истин две отбрасываются, то оставшаяся наверняка должна подойти.

— Приведите мне несколько примеров «интереса»!

— Корыстолюбие, жадность, алчность… ну и тому подобное.

Машина остановилась перед стеклянным дворцом Берлинского торгового банка.

— Поищите пока еще примеры, Кройцц, — бросил Майзель и вышел. Его подчиненные остались ждать в машине. Главный комиссар пересек улицу, поднялся по лестнице, через широкую вращающуюся дверь вошел в кассовый зал и, миновав несколько коридоров, очутился в необычайно просторной приемной. Преодолев первый барьер — секретаршу — с помощью своего служебного удостоверения, Майзель предстал перед расфранченным господином, светлые волосы которого посередине головы разделял идеальный пробор.

Главный комиссар протянул руку, разряженный господин схватил ее и поклонился под прямым углом, словно карманный ножик при складывании.

— Я хотел бы осмотреть содержимое сейфа фрау Гроллер, господин директор.

— Пожалуйста, господин Майзель, предъявите мне официальное разрешение.

— Какое еще разрешение?

— Означенный сейф дозволяется открывать только по прямому распоряжению господина старшего прокурора!

— Ах так! Ну хорошо, я позвоню доктору Бауху…

— Простите! Я сказал — господина старшего прокурора. Точнее: лично. Только лично. Письменно лично!

Губы Майзеля судорожно дернулись:

— Письменно лично? Может, лично письменно? Я должен знать это точно, для протокола.

Расфуфыренный господин глуповато хихикнул. А может, хихикнул глуповато. Майзель этого не знал. Он лишь коротко бросил:

— До свидания!

Директор проводил главного комиссара до двери, Майзель скорчил какую-то гримасу. «Карманный ножик» вновь сложился под прямым углом:

— Встреча с вами была для меня большой честью!

Иоганнес Майзель произнес про себя длинное неаристократическое слово и покинул кабинет.

В машине он не проронил ни слова, и, когда Эндриан спросил: «Куда ехать?», главный комиссар лишь неопределенно кивнул головой. Кройцц пояснил скупой жест шефа:

— В бюро доктора Бауха. — Он выжидательно посмотрел на своего патрона, но тот откинулся на спинку сиденья и уставился в окно.

После некоторой паузы Майзель сказал:

— Так на чем мы остановились? Да, на «интересе». Кройцц, вы назвали корыстолюбие и алчность. А можете представить себе нематериальные интересы? Властолюбие, например, конкурентная борьба и так далее. Что вы сказали, господин Борнеман?

Эвальд Борнеман что-то невнятно бормотал себе под нос. Он потряс головой и как бы между прочим заметил:

— Собственно говоря, ничего существенного. Только мне кажется, что в основе властолюбия и конкурентной борьбы чаше всего лежат экономические, следовательно, материальные интересы.

— Вы опять упрощаете. Я имел в виду другое, Борнеман. Лежат ли в основе поступков всех лиц, участвующих в деле Гроллер, чисто материальные интересы или, я бы сказал, более символические?

— Господин Майзель, это можно относительно легко установить. Если мы выясним, что оба медальона не являются подлинными и не представляют собой значительной реальной ценности, тогда остается ваше последнее толкование мотива преступления. Одно плохо: до сих пор мы не держали в руках ни одного медальона.

— Вот именно, господин Борнеман.

— Но один мы наверняка осмотрим, тот, в сейфе…

— Борнеман, не произносите больше в моем присутствии слово «сейф».

После этого каждый из них забился в свой угол, и в полном молчании Эндриан привел машину к резиденции их прокурора.

Гансик Баух выскочил из-за своего стола и, переваливаясь с боку на бок, заковылял навстречу криминалистам.

— Майзель, слава Богу! Садитесь и рассказывайте. Пожалуйста, господа, рассаживайтесь. Не угодно ли кофе?

Кофе было не угодно. Майзель отрицательно покачал головой. Кройцц, увидев это, также покачал головой, правда менее энергично, а Борнеман вообще не пошевелился. Адольф Эндриан остался в машине, поэтому не мог выказать своего отношения к предложению прокурора.

Иоганнес Майзель не стал затягивать увертюру.

— Начну первым, — сказал он, — но и вы, господин прокурор, в свою очередь должны будете кое-что сообщить, не так ли?

Серьезно, почти грозно смотрел Майзель в сторону письменного стола. Гансик улыбнулся несколько задумчиво и несколько печально, потупив взор.

— Итак, начинайте! Каких результатов вы добились в Гамбурге?

Главный комиссар принял свою официальную позу: спина прямая, как портновский аршин, тонкая шея вытянута, голубые глаза устремлены на собеседников, преимущественно на доктора Бауха.

— Предваряя главное, скажу: мы по-прежнему не знаем, кто убил Эрику Гроллер. Однако у нас имеются отправные точки для определения мотива. Они, правда, допускают несколько вариантов. Кроме того, мы выявили побочные линии, которые в значительной степени сумели прояснить.

У меня нет оснований для пессимизма. Если мы логично выстроим нашу главную линию, а факторов, свидетельствующих против этого, нет, — последовал грозный взгляд на доктора Бауха, — то мы близки к раскрытию дела. Особенно много я ожидаю от завтрашнего дня.

Майзель сделал паузу и достал из кармана пиджака сложенный вчетверо лист бумаги.

— Как я уже сообщал вам по телефону, вчера в Гамбурге мы получили дополнительный материал. Мы располагаем обширными показаниями, из которых можно составить почти непрерывную причинно-следственную цепочку поступков. Признания Мориса Лёкеля, доктора Кайльбэра, доктора Лупинуса, Ирэны Бинц, а также заявления Фолькера Лупинуса и Аннет Блумэ не противоречат, а дополняют друг друга. Естественно, не все они давали показания свободно и были до конца откровенны — пришлось надавить кое на кого, особенно на фрейлейн Бинц, но, как мне кажется, главное они сказали. Если к этому прибавить информацию о Клаусе Герике и его собственные признания, то мы можем довольно точно реконструировать предысторию и события той ночи восемнадцатого мая.

Несмотря на это, я все же повторю то, с чего начал: нам неизвестно… Простите! Мы не можем пока доказать, кто убил Эрику Гроллер.

Чтобы не наскучить вам длинными речами, я последовательно перечислю известные нам факты, некоторые прокомментирую или сделаю по ним замечания. Итак, вы позволите приступить к изложению?

Майзель выждал несколько секунд, но никаких возражений не последовало. Слушатели выжидательно смотрели на главного комиссара, и Гансик Баух подбодрил его кивком.

— Итак, первое: Эрика Гроллер была убита из-за медальона, которым она владела со времени свадьбы и который незадолго до смерти она депонировала в сейфе Берлинского торгового банка. За медальоном скрывается какая-то тайна. Возможно, позднее господин прокурор даст нам по этому поводу некоторые пояснения.

Второе: интерес к медальону Эрики Гроллер проявляют два француза по имени Конданссо. Они шантажировали доктора Лупинуса, чтобы он забрал этот медальон у своей жены. По чьему поручению действуют французы — неизвестно.

Третье: хотя французы и держали Лупинуса в руках, но не смогли заполучить медальон. На его письменные просьбы жена отвечала отказом. Поэтому в ночь на восемнадцатое мая он сам поехал к ней, тайком проник в дом через кухонное окно, чтобы разыскать украшение прежде, чем состоится встреча с женой. Лупинус не нашел его, он просто не смог бы его найти, поскольку медальон находился в банковском сейфе. Обнаружив, что Эрика мертва, доктор забрал все компрометирующие его письма. Поэтому мы не нашли в переписке фрау Гроллер никаких намеков на украшение.

Четвертое: тот факт, что… — Майзель прервался, пристально взглянул на доктора Бауха и, немного поколебавшись, спросил: — Господин прокурор, медальон Эрики Гроллер все еще лежит в банковском сейфе?

— Я думаю, да. Когда мы там были позавчера, он еще лежал.

— Позавчера он еще там лежал. Хорошо. Очень хорошо. Итак, тот факт, что Эрика Гроллер была убита из-за медальона, а французы или убийца по-прежнему не владеют им, позволяет серьезно заподозрить доктора Лупинуса: в случае смерти жены он наследует медальон и передаст его французам через их посредника доктора Кайльбэра.

Пятое: разговор между Лупинусом и братьями Конданссо был подслушан любовницей врача Ирэной Бинц. Она сумела вытащить из доктора остальные сведения и решила самостоятельно провернуть сделку. Ирэна Бинц послала своего приятеля Мориса Лёкеля в Берлин с заданием похитить медальон у Лупинуса, как только тот заберет его у жены. Лёкель, правда, утверждает, что никогда не имел такого намерения, однако доказать этого не может, ведь дело все равно не было сделано. Ибо вместо доктора Лупинуса на веранде дома появилась какая-то женщина. У нее на шее висел медальон. В темноте Лёкель принял ее за Эрику Гроллер. Далее последовали известные вам события: Лёкель сбил женщину с ног, сорвал с нее медальон и бежал обратно в Гамбург, где и спрятался у вдовы Купфергольд.

Шестое: известное вам происшествие в Гамбурге. Лёкель передал похищенное украшение Ирэне Бинц, та связалась с Кайльбэром (естественно, втайне от своего любовника), и адвокат вызвал французов в Германию. Произошел обмен медальона на шестьдесят тысяч марок. Лёкель, заранее узнавший об этой сделке, решил действовать в одиночку. Безуспешно. Он лежит в клинике, а двое французов скрылись с медальоном. Но когда по завершении сделки они обследовали украшение, то пришли в бешенство. Тут мы подошли к узловой точке этой загадочной истории. У вас есть вопросы или я могу продолжать?

Гансик Баух нервно потер нос.

— Естественно, у нас есть вопросы, — буркнул он, — но они, вероятно, касаются того, что вы назвали узловой точкой. Разрубите узел, Майзель, и вы прославитесь.

— Ударом меча здесь, пожалуй, дела не решишь. Нам следует пустить в ход пальцы и кропотливо распутывать узел. Между пунктом четыре, с одной стороны, и пунктами пять и шесть, с другой, наблюдается некое противоречие: медальон Эрики Гроллер находится в банковском сейфе и в то же самое время Ирэна Бинц передает его через доктора Кайльбэра французам. Однако еще Аристотель учил: «а» не может быть равно «б», что должно означать: либо медальон уже не находится в банковском сейфе, либо его нет у Конданссо. Первый вариант, согласно утверждению господина прокурора, является невероятным. Остается второй: Морис Лёкель похитил, а Ирэна Бинц продала какой-то другой медальон. Французы заметили это, но слишком поздно, и пришли в бешенство.

Давайте теперь вернемся к началу, но пойдем другим путем. Какой там у нас следующий номер, Кройцц?

— Седьмой, господин главный комиссар.

— Итак, седьмое: как известно, доктор Лупинус подарил Эрике Гроллер к свадьбе два медальона, ранее принадлежавшие его первой жене, которая ушла из жизни при довольно трагических обстоятельствах. Один медальон Эрика Гроллер отдала своему пасынку Фолькеру, когда тот отправлялся на учебу в Париж. Во время полного штиля в бумажнике Фолькер заложил его у одного ростовщика. Он забрал его назад, когда к нему заявилась американка, некая миссис Диксон, и, представившись подругой его мачехи, пожелала купить украшение. Но сделка не состоялась, и Фолькер отнес свой медальон обратно к ростовщику. С тех пор этот экземпляр исчез — ни Лупинус-младший, ни его приятельница Аннет Блумэ не смогли вернуть медальон.

Восьмое: прежде чем перейти к событиям в Париже, мне хотелось бы сделать небольшое отступление. Из факта, что я впервые упомянул миссис Диксон только в пункте семь, вам не следует делать вывод, будто эта дама — какая-то незначительная фигура в деле Гроллер. Я мог бы назвать ее имя еще в пункте пять, когда говорил о Гамбурге, поскольку она останавливалась и находится сейчас там вовсе не как праздная туристка, а ради чрезвычайно напряженной работы. Я упомянул миссис Диксон только теперь, так как здесь появляется одно очень интересное сравнение. Вам ясна связь, господа?

Стефан Кройцц с трудом сдержался. Опять это типичное для старика неуважительное отношение к людям. Он всегда задавал этот вопрос в неподходящем месте, поскольку никому не было ясно, какую связь, собственно говоря, Майзель имел в виду. Кройцц не решился кивнуть, он искоса взглянул на доктора Бауха — не кивнет ли тот, но прокурор с вызывающей основательностью ковырял в носу. Борнеман также не кивнул — сегодня он уже достаточно напрягся.

Иоганнес Майзель улыбнулся, сам кивнул каждому в отдельности и сказал:

— И мне, господа, эта связь также ясна, а именно: существует не только группа Конданссо, которая интересуется медальонами Лупинуса — Гроллер, но и группа Диксон. Я подчеркиваю — «группа», и вы без колебаний согласились бы со мной, что об отдельной личности здесь не может быть и речи, если бы, как я, увидели в Гамбурге аппарат Диксон в действии. И заметьте, вокруг медальонов вьются исключительно не наши соотечественники — французы и американцы. Французы, живущие в Париже, искали медальон в Берлине, американка, живущая здесь, отправилась за медальоном в Париж. Эберхард Лупинус, Ирэна Бинц, Йозеф Кайльбэр — не в счет, поскольку они просто вовлечены в водоворот событий.

В данный момент я не могу логично объяснить сказанное, поэтому хотел бы оставить этот пункт без комментариев.

Девятое: вернемся к медальону Фолькера. Этот экземпляр после несостоявшейся сделки с миссис Диксон снова попал в руки ростовщика Лекюра. Когда молодой человек потребовал от него вернуть медальон, то не получил его. Почему? Потому что у Лекюра его уже не было. А у кого он был? У той женщины, на которую Морис Лёкель — любовник Ирэны Бинц — напал в доме Г роллер.

Теперь попытаемся объяснить, кто была та женщина. Из известных нам дам подходят только две — Каролина Диксон и Аннет Блумэ. Третья — Ирэна Бинц исключается. В день убийства Гроллер она, как подтверждают свидетели, находилась в Гамбурге. Итак, вопрос — Диксон или Блумэ? Наибольшее подозрение падает на француженку. Имя Аннет Блумэ несколько раз прозвучало во время перепалки между братьями Конданссо. Можно предположить, что эта особа получила медальон от ростовщика Лекюра или от тех же Конданссо и с ним появилась у Эрики Гроллер. Как подружка ее пасынка, она сразу получила доступ в дом врача-окулиста. Показания Герике подтверждают это. Аннет Блумэ была частой гостьей фрау доктора и поэтому в ночь на восемнадцатое мая могла находиться в доме Гроллер. Не она ли убийца Эрики Гроллер?

Этот вопрос я хочу отнести к десятому пункту.

Благодаря теории уважаемого доктора Хангерштайна в нашем деле появляются два новых аспекта. Во-первых, отравленная таблетка могла быть подложена в капсулу септомагеля не позднее чем за двадцать дней до убийства. Во-вторых, этот ядовитый препарат в состоянии приготовить только определенный круг лиц. Из наших знакомых по профессиональному признаку подходят Эберхард Лупинус, врач, и Аннет Блумэ, студентка-медик. Нам не удалось найти доказательства того, что в период с первого по семнадцатое мая Лупинус бывал у своей жены. О визитах Аннет Блумэ мы знаем от Герике. То есть и с этой позиции подозрение падает на Аннет Блумэ. Это предположение приводит, правда, к…

Главный комиссар Майзель резко прервал свои рассуждения. Он еще больше вытянул шею и пронизывающим взглядом окинул своих собеседников. Затем неожиданно заговорил на совершенно иную тему.

Майзель поведал, в какой роскоши жил гамбургский гинеколог доктор Лупинус. Начал расхваливать фешенебельный район Харвестехуде, шикарную центральную улицу на западном берегу Альстера, где в свое время крупные судовладельцы и толстосумы выстроили себе великолепные поместья. Затем описал сад, широкую, залитую солнцем террасу, салон и холл, потрясающий по дизайну холл… Майзель рассказывал, рассказывал, рассказывал.

Поначалу собеседники слушали его внимательно и напряженно, ждали какого-то сюрприза, но сюрприза не было. Майзель остановился теперь па описании рабочего кабинета хозяина дома, скульптур, картин, ковров…

Поросячьи глазки доктора Бауха округлялись все больше и больше, они уже готовы были вылезти из орбит. Доктор Гансик почувствовал, видимо, грозящую ему опасность и ударом ладони по крышке стола прервал вдохновенную рекламную речь главного комиссара.

— Майзель, я бы вас попросил! Нас вовсе не интересует, как обставил свою нору господин гинеколог. Переходите к делу!

— Я уже закончил, — спокойно сказал Иоганнес Майзель.

— Что закончили?

— Обдумывать. Я размышлял и одновременно занимал вас разговором… Извините. Кройцц, наша машина еще не уехала?

— Нет, конечно.

— Тогда позвольте мне на минутку отлучиться. Я скоро вернусь.

Майзель встал, тщательно застегнул пиджак, поправил галстук и покинул кабинет.

Главный комиссар Майзель действительно сдержал свое слово. Через несколько минут он возвратился и, как пи в чем не бывало усевшись на свое место, продолжил прерванную ранее речь:

— Это предположение приводит, правда, к тому, что история, происшедшая с Аннет Блумэ у ростовщика Лекюра, была всего-навсего детской сказкой. Но зачем она угостила нас этой байкой? Почему она просто не сказала своему приятелю: Лекюр, мол, не вернул мне медальон, так как отдал его напрокат? Не сказала Лупинусу-младшему то же самое, что Фолькер уже слышал от ростовщика. Я не нахожу этому разумного объяснения.

Майзель говорил очень медленно. Делал длинные паузы, часто повторял слова, оттачивал второстепенные формулировки и, похоже, тянул время.

— Следовательно, французы продвигались к цели двумя путями. Один из них шел к фрау доктору через Кайльбэра и Лупинуса, другой — через ту француженку…

Дверь распахнулась. Майзель облегченно вздохнул. Секретарь уголовной полиции Адольф Эндриан неуклюже поклонился, несмелым взглядом обвел присутствующих и со смущенной улыбкой обратился к Майзелю:

— Никоим образом, господин главный комиссар. Он готов поклясться. Разве что прическа и…

— Хорошо, Эндриан, спасибо.

Секретарь уголовной полиции поклонился и вышел из кабинета прокурора.

— Давайте продолжим, — бодрым голосом сказал Майзель, когда за Эндрианом закрылась дверь. — Вначале Конданссо попытались подобраться к медальону Эрики Гроллер через Лупинуса-старшего. Поняв, что шансы на успех мизерны, они ввели в игру новую фигуру — женшину, точнее, молодую девушку…

— Блумэ, — подхватил прокурор, — вы ведь это уже говорили. Что сегодня с вами, господин Майзель? Вы все время повторяетесь.

— Они ввели в игру молоденькую девушку, — спокойно продолжил Майзель, — а именно некую Аннет Блумэ, но не ту Блумэ, господин прокурор. Наша Аннет Блумэ, подружка Лупинуса-младшего, в то время действительно находилась на Средиземном море. Вчера вечером я получил подробную телеграмму из Экс-ан-Прованса. Французская полиция сработала безупречно. Алиби Блумэ надежно. Когда вы, Кройцц, рассказали мне в машине о показаниях Герике, я поначалу оторопел. Естественно, моей первой реакцией было сомнение в данных французской полиции. Но тут выяснилось еще кое-что. На допросе Аннет Блумэ сказала мне, будто никогда лично не встречалась с фрау Гроллер. Мы не нашли также в доме доктора Эрики фотографии девушки.

И вот во время моего доклада вам в голову мне пришла другая мысль. Я дал Эндриану фотографию Аннет Блумэ и послал его к Герике. В конце концов, он видел ту Блумэ в доме Гроллер и даже разговаривал с ней. Только что вы узнали от Эндриана результат: наша Аннет Блумэ — не та Аннет Блумэ, которую встречал Герике. Итак, дело кажется ясным: поскольку ни Фолькера Лупинуса, ни Аннет Блумэ не было в Париже, французы, воспользовавшись их отсутствием, подослали к Эрике Гроллер под именем Блумэ другую девушку. Эта мнимая Блумэ оказалась той женщиной, на которую напал Лёкель. Только вот где она теперь?

— В анатомическом театре, — сухо ответил Эвальд Борнеман. Дело казалось ему ясным.

— Вы имеете в виду ваш труп, Борнеман, — ах, простите, труп из Груневальда? — темпераментно воскликнул доктор Баух.

Комиссар кивнул.

— Да, но кто доставил его туда? Кто так жутко обезобразил ее лицо? Ведь Лёкель этого не мог, был всего-навсего толчок…

— Господин прокурор, — снова вступил в разговор Майзель, — мы еще не знаем, прав ли комиссар Борнеман в своей догадке. Естественно, мы проверим эту версию. Но сейчас мне хотелось бы сказать похвальное слово. — Майзель обернулся к своему ассистенту: — Должен сказать, что вы очень быстро и разумно реагировали, когда Борнеман рассказал вам о находке трупа в Груневальде. Быть может, из вас получится толковый криминалист.

Это была одна из редких похвал главного комиссара. Кройцц сидел красный как рак. Он подтянул галстук, поправил складки брюк, покрутил головку наручных часов, скрестил на груди руки и через секунду снова положил их на колени.

— Итак, — продолжил Майзель, — мы проверим эту версию, которую лично я считаю весьма вероятной. Но пока что остается еще один персонаж: миссис Диксон, американка. Чьи интересы представляет эта дама в очках без оправы? Я видел миссис Диксон в Гамбурге. И не просто так, а наблюдал ее в действии. Очень интересно, господин прокурор, чрезвычайно интересно…

— Скажите, Майзель, нам нужны еще ваши коллеги? Я имею в виду, если у вас, господа, есть какие-то неотложные дела…

— Как же так? — удивился Майзель, и в его глазах блеснул вызов Бауху.

— Господин Майзель, прошу вас, успокойтесь. Мне надо поговорить с вами конфиденциально. Господа! Вы свободны. Прощайте!

Глава 21

Стену украшали чучела уток. Они висели на голубом бархате гузками вверх, а головами вниз. Под раззолоченным балдахином вокруг жаровен колдовали высококлассные повара, готовившие особое блюдо — утят в кровяном соусе, блюдо, которое сделало парижскую «Серебряную башню» одним из самых знаменитых в мире ресторанов для гурманов.

Утиный стаффаж[16] был новейшим убранством этого экстравагантного ресторана, расположившегося напротив собора Парижской богоматери. Тот, у кого в Париже водились деньги, хотя бы раз в жизни заглядывал в «Серебряную башню».

Жан и Бенуа Конданссо сидели здесь впервые. Они никогда не упускали случая угоститься на дармовщинку, а после серии неудач, связанных с погоней за медальонами, такая возможность отодвинулась, казалось, в туманную даль. Они находились в «Серебряной башне» по делам службы, охраняли двух господ, вернее, двух высокопоставленных особ, сидевших прямо перед ними за соседним столом.

Жан и Бенуа Конданссо несли службу серьезно — не спускали глаз со своих подопечных. Пока Жан неуклюже ковырялся в кровяном соусе, Бенуа пристально следил за каждым движением доверителей. Когда Бенуа склонялся над своей тарелкой, за обстановкой наблюдал его брат.

— Я-то думал, что Тиксье придет сам, — сказал Бенуа с полным ртом, поскольку спешил закурить сигару, уже лежавшую наготове рядом с тарелкой.

— Этого следовало ожидать. Но и полковник шишка не маленькая, он — правая рука Тиксье.

— И далеко не изнеженная. Не хотел бы я попасть под нее. Особенно после провала. Бедный наш старик! Мне его искренне жаль.

— Ну, это его проблемы. Тебе нравится блюдо?

— Превосходно, Жан, просто превосходно!

Их шеф, «бедный старик», коренастый мужчина с жидкими волосами, отвислыми щеками и носом а ля де Голль, говорил в это время своему собеседнику примерно то же самое.

— Действительно превосходное блюдо, господин полковник. После четырех дней американского экспресс-питания я истосковался по изысканной французской кухне.

Полковник, бывший офицер французских воздушно-десантных войск и ветеран алжирской войны, а ныне владелец фирмы с расхожим названием «Недвижимость. Покупка и продажа», слыл гурманом. Тайные совещания с ним всегда сопровождались лукулловым пиром, что для его подчиненных служило в известной степени утешением, поскольку в обычной обстановке господин полковник обращался с ними сурово и бесцеремонно.

Отставной офицер в третий раз наполнил свой бокал. Он заказал белое вино двух сортов и пил то или иное в зависимости от того, что подцеплял на вилку.

— Говорите, я слушаю вас! — пробормотал он.

— Простите, месье, мне не хотелось бы мешать вам наслаждаться…

— Я буду есть до конца нашей встречи. Так мы никогда не доберемся до сути.

«Нос де Голля» изобразил на лице служебную улыбку, подпрыгнул на месте, и его дряблые щеки колыхнулись.

— Разумеется, господин полковник, но я хотел бы начать с самого начала…

— Надеюсь, не со времен основания Пятой республики, как это сейчас принято. Господин Тиксье просил меня уделить вашему делу немного внимания. Сам он очень занят. Все свое время отдает предвыборной борьбе, Итак, приступайте! Я практически ничего не знаю. Но с вашей помощью рассчитываю все узнать. Не тяните, дорогой друг!

«Дорогой друг» печально улыбнулся:

— Сожалею, но я вынужден слегка углубиться в историю. Вспомните, господин полковник: тысяча девятьсот шестьдесят первый год, наш звездный час, отборные армейские части готовы к государственному перевороту. Естественно, при планировании операции мы застраховали себя со всех сторон; особенно нас интересовала позиция США. Наши лидеры беспрестанно находились в челночных поездках за океан. Я позволю себе привести известные вам факты: двенадцатого апреля тысяча девятьсот шестидесятого года генерал Салан встретился в Мадриде с крупнейшими американскими политиками. Некоторое время спустя наш друг Сустель провел в Нью-Йорке совещание с мистером Бёрселом, заместителем директора ЦРУ. О нашей акции, которую сегодня называют путчем, генерал Шарль в общих чертах информировал даже главнокомандующего силами НАТО Норстада.

Короче говоря, результаты этих и других переговоров сводились к следующему: американские военные поддерживали нас! Но не только они одни: были также заключены вполне конкретные политические соглашения.

Такая же подготовка была проведена и внутри страны. Многие французские политики подписали с нами договоры.

Так вот, несмотря на тщательную подготовку, наши планы рухнули. Де Голль предал своих самых верных боевых соратников и вынудил их покинуть Францию…

Полковник прервал собеседника. До сих пор он не услышал ничего нового и умирал от скуки. Правда, это не отразилось на его аппетите, и он заказал сыр и фрукты.

После того как десерт появился на столе, полковник почувствовал себя в состоянии слушать дальше.

— Ладно, продолжайте.

— Итак, де Голль одержал победу и сохранил за собой власть. В его руках оказались все документы, касавшиеся подготовки к государственному перевороту. Это был тяжелый удар для нас, но еще больший — для США и других участников заговора. Однако секретные документы были использованы исключительно для того, чтобы осудить наших лидеров и уволить с государственной службы наших сторонников.

Излишне говорить, что этот материал серьезно компрометировал многих государственных и политических деятелей США, ЦРУ и НАТО. Однако косвенным образом документы порочат и самого Шарля де Голля. Они свидетельствуют о том, что его ненависть к США и НАТО вызвана личной неприязнью, желанием отомстить бывшим союзникам за измену. В этом свете его обвинения против нашей организации как банды убийц и насильников представляются попыткой свести счеты с соперником на выборах. Можно сказать, что президент просто боится наших лидеров.

— Я уже понял, к чему вы клоните. Ваши домыслы можно было бы преувеличить и использовать в предвыборной борьбе с де Голлем, если бы… да, если бы мы располагали этими документами и Тиксье мог цитировать их. Насколько я понимаю, речь идет об этих материалах. Вы нашли их или знаете, где они… Ну, выкладывайте!

«Нос де Голля» подался вперед:

— Все началось с того, господин полковник, что некоторое время назад в наши руки попал один медальон. Дешевая безделушка, имитация. В нем старый ростовщик и ремесленник-любитель обнаружил очень хитроумно сделанный тайник, в котором лежала микропленка с шифрованными текстами. Мы сделали отпечатки и передали нашим дешифровальщикам. Безрезультатно. Содержание текстов по-прежнему оставалось от нас скрытым. Пока наконец один из наших друзей — он уже много лет работает в Министерстве иностранных дел — не нашел кодовый ключ. Открылось нечто совершенно ошеломляющее…

— Секретные документы!

— Не совсем, господин полковник, не совсем. Хотя расшифрованный текст недвусмысленно указывает на это, однако в такой форме, которая оставалась для нас какое-то время загадочной. Микрофильм изготовлен так, что в нем нет существенных частей документа. Дополнение отсутствует. А без него наш материал ничего не стоит, точно так же, как и дополнению без нашего экземпляра — грош цена.

— И где находится дополнение?

— Мы без труда узнали, что такой же медальон находится у одной берлинской женщины — врача-окулиста, точнее, находился…

— Как так? Она убита?

— К сожалению, господин полковник, иначе было нельзя.

— И каким образом?

— Яд. Наша агентка…

— Достаточно. Я ничего не хочу об этом слышать. Скажите только, мы располагаем этим медальоном?

— К сожалению, пока его у нас нет. После того как мы поняли, что документ искусно располовинен, наши поиски пошли в двух направлениях. Во-первых, мы занялись отысканием дополнительного материала, который, по нашему мнению, спрятан в другом, эквивалентном медальоне. Во-вторых, занялись выяснением вопроса: как могла копия этого сверхсекретного документа оказаться в медальоне, который нам передал старый ростовщик? Само собой разумеется, вначале мы сосредоточились преимущественно на решении первой задачи. Не буду докучать вам подробностями. Скажу лишь, мы довольно успешно продвигались к цели и достигли бы ее, если б не возникли две проблемы, поставившие операцию на грань срыва: бесследно исчезла наша агентка и невесть откуда появился агент ЦРУ Ричард Дэвис. Я распорядился о приостановке акции.

— Из-за человека ЦРУ?

— Да. Ведь вы, господин полковник, прекрасно знаете, что нынешнее ЦРУ далеко уже не то ЦРУ, с которым тогда вел переговоры в Нью-Йорке Сустель. Мы не можем больше считать ЦРУ нашим союзником. Даже американское Министерство иностранных дел выразило де Голлю поддержку после провала нашей акции.

Но не только эти причины побудили меня к осторожности. Решающим здесь стало другое, намного более серьезное обстоятельство, которое и заставило меня отправиться за океан.

Мы привлекли к своей работе одного агента французской секретной службы. Когда тот узнал о наших проблемах, то рассказал нам о таком случае из своей практики: в тысяча девятьсот шестьдесят первом году ЦРУ и Си-ай-си, армейская разведка США, серьезно враждовали между собой. Агентам Си-ай-си удалось выкрасть из Парижа упомянутый секретный материал и доставить его в Нью-Йорк Цель была очевидна: армейская разведка намеревалась использовать этот документ против своего конкурента — ЦРУ, которое компрометировало себя участием в подготовке государственного переворота в иностранном государстве. Но одновременно наносился удар и по французскому правительству. Итак, в ЦРУ и в Париже был объявлен аврал. В действие была немедленно введена суперагентка французской секретной службы Симона Ален, находившаяся в это время в Нью-Йорке. Операция удалась. Она отбила добычу у Си-ай-си. Дабы не испытывать судьбу во второй раз, Симона Ален получила приказ срочно уничтожить оригинал деликатного документа. Она сообщила о выполнении этой директивы и о возвращении во Францию. Правда, ее самолет сразу же после взлета потерпел аварию, и Ален погибла.

«Нос де Голля» сделал паузу. Потягивая коньяк, он пытливо всматривался в лицо своего собеседника. Уже несколько минут полковник держал в руках меню и никак не мог сделать выбор. Наконец он небрежно отбросил карту в сторону, оперся локтями на стол и приказал:

— Рассказывайте дальше!

— После этого я выехал с несколькими своими людьми в Соединенные Штаты. Мы навестили там своих добрых друзей, и те помогли нам найти подтверждение событий тысяча девятьсот шестьдесят первого года.

— Ну и что? Ради этого вы объехали полмира?! Да это разузнал бы любой мой парень!

— Простите, господин полковник, я отправился в эту поездку еще и ради второго следа. Надо было выяснить, кто владел вторым медальоном с дополнительным материалом.

— Разве это не очевидно? Вы же говорили о враче-окулисте.

— Совершенно верно. Для того чтобы найти к ней подход, мы связались с ее супругом, неким Лупинусом, которого держали в руках. Он также врач и живет в Гамбурге. Доктор Лупинус рассказал нам о том, как медальоны оказались у него.

— Медальоны? Неужели у него были оба? И он ничего не знал о тайниках?

— Так оно и было. Оба медальона достались ему в наследство после смерти первой жены, Ютты Лупинус. И вы знаете, как она умерла? Погибла во время катастрофы того же самолета, в котором находилась и суперагентка Симона Ален, упомянутая мною ранее. Буду краток — под этими именами скрывалась одна и та же женщина. Следовательно, мы можем уверенно сказать, что в медальоне, который принадлежал берлинской фрау доктору, действительно лежит вторая часть секретного материала. Итак, Симона Ален, она же Ютта Лупинус, прежде чем предать бумаги огню, видимо, сфотографировала оригинал документа. С какой целью? Этого мы не знаем. Она спрятала микрофильмы в два медальона и положила их в свой чемодан, который случайно уцелел после авиационной катастрофы.

— Прекрасно, — пробурчал полковник, — ваше сообщение чрезвычайно интересно, но ни на шаг не продвигает нас к цели. Мы владеем вторым медальоном? Вы говорили — нет. Так что у нас есть?

— Господин полковник, позвольте вам напомнить: в самом начале я сказал о двух неудачах, которые нас постигли. Это было появление человека из ЦРУ и исчезновение нашей агентки в Берлине…

Полковник подал знак официанту. Он снова взял в руки меню, бегло просмотрел его и толстым пальцем ткнул в строчки:

— Этот паштет и этот. Затем подадите кофе. — После того как официант ушел, полковник снова приказал своему собеседнику: — Дальше!

— Когда упомянутая мною агентка еще работала на нас…

— А что, собственно говоря, с ней произошло? Вы, кажется, говорили, будто она исчезла. Мы не позволяем своим людям просто так исчезать…

— Мы пока не узнали, что с ней произошло. Во всяком случае, она успела сообщить, что вокруг фрау доктора в Берлине вьется ЦРУ. Очевидно, с той же целью — заполучить медальон. По-видимому, они напали на наш след, о чем свидетельствует появление этого Ричарда Дэвиса. Дело вышло за рамки моей компетенции. Если мы продолжим погоню за медальоном, то неизбежно столкнемся с ЦРУ! Похоже, оно также проявляет огромный интерес к этому секретному материалу. Но конечная цель у ЦРУ, видимо, иная. Ведь мы собираемся использовать этот материал против де Голля. Правда, он ударит не только по де Голлю, но и по американскому правительству. Этому-то и хочет помешать ЦРУ.

— Тут вы правы. Я хотел сказать, вы, черт побери, можете оказаться правы…

— И так как де Голль находится в ссоре с Вашингтоном, мы не можем проводить ту же политику…

— Оставьте это в покое. Высокая политика — не ваше дело, мой дорогой. Я поговорю с Тиксье. Вероятно, придется вступить в контакт с соперником, то есть с ЦРУ. Необходимо с ним договориться, чтобы нам предоставили материал, а мы со своей стороны воздержимся от каких бы то ни было публикаций, наносящих американцам ущерб. В принципе такое возможно. Мы используем только то, что поможет нам в борьбе с де Голлем. Очень хорошо, что вы обратились к нам, ведь теперь и дипломатам будет задана работа.

— А как мне вести себя дальше? Прекратить охоту или продолжить наблюдение за дичью?

— Итак, медальон по-прежнему находится в имуществе умершей фрау Гроллер. У нас есть возможность его заполучить?

— Затруднительно. Он депонирован в банковском сейфе. Но ее наследник, этот Лупинус, находится в наших руках. Он, естественно, получит медальон и…

— Ага, понимаю. Поэтому и…

— Совершенно верно. Другой возможности мы не видели.

— Гм. — Полковник задумался. Затем бросил на «старика» гневный взгляд и фыркнул: — Вы что, разыгрываете меня? Ведь на днях ваши люди приобрели в Гамбурге какой-то медальон! Вы думаете, я совсем спятил?

«Нос де Голля» затрясся всем телом. В глазах у него потемнело.

— Это была ловушка, господин полковник, ловушка, устроенная нашей агенткой, этой предательницей…

— Как это так? Медальон был пуст?

— Тайник медальона действительно был пуст. Иначе и быть не могло, ведь это был наш собственный медальон, от ростовщика. Мы его дали нашей агентке для маскировки.

— Я хотел бы услышать об этом поподробнее, дорогой друг.

— Когда мы поняли, что с помощью этого доктора, Лупинуса, нам ничего не удастся добиться, мы послали нашу агентку прямо в Берлин. Она выдала себя за Аннет Блумэ — это подружка пасынка той самой фрау врача-окулиста, который учится в Париже. Первоначально ей было поручено просто заменить медальон фрау на наш, из которого мы уже изъяли секретный материал. Поэтому мы и дали ей наш экземпляр. Кроме того, он должен был послужить, естественно, своеобразным пропуском, опознавательным знаком для фрау доктора. Однако агентка сообщила нам, что фрау Гроллер депонировала свой медальон в банковском сейфе. Таким образом, мы были вынуждены пойти на крайнюю меру: по нашему заданию агентка убила Эрику Гроллер, чтобы ее муж мог наследовать медальон. Супруг, как я уже говорил, находился в наших руках. Однако с той ночи все следы нашей агентки потерялись. Нам неизвестно, какие события разыгрались в Берлине после убийства Эрики Гроллер.

Кроме того, пока я находился в Америке, произошло следующее: двое моих людей получили из Гамбурга сообщение о том, что какая-то женщина предложила тамошнему адвокату — также нашему человеку — медальон. Они тотчас выехали туда и приобрели украшение. Это оказался, как я уже говорил вам, наш собственный экземпляр. Поначалу они подумали, будто попались на удочку агентки, пропавшей без вести в Берлине, а потом поняли, что здесь действовала не наша, подставная Аннет Блумэ.

— А разве ваши люди не могли схватить эту незнакомку и выпытать, откуда у нее медальон Аннет Блумэ — будем ее так называть?

— Конданссо открыли тайник в медальоне только после того, как незнакомка ушла.

— Полный идиотизм! Мы потеряли деньги, устроили уличное сражение, подняли на ноги немецкую полицию — и все это только ради того, чтобы получить собственный медальон?!

«Старик» лишь понуро кивнул головой.

Майор Е.-Л. Риффорд праздновал свой пятьдесят шестой день рождения. Вернее говоря, ему исполнилось столько лет. Ведь ни о каком празднестве не могло быть и речи. Его никто не поздравил, но он не принял это близко к сердцу. Поздравления смущали его, он не знал, чем ему гордиться.

Если бы он сидел сейчас в своем берлинском кабинете на Клей-аллее, то сотрудники поставили бы на его письменный стол вазу с цветами и хором пропели бы: «Поздравляем с днем рождения и желаем долгих лет». У всех на губах играла бы улыбка, а вечером они открыли бы дома у Риффорда бутылочку-другую шампанского.

Майор пил виски в одиночку. Он сидел в здании бывшего химического концерна «ИГ-Фарбен» во Франкфурте-на-Майне, где ныне размещалась резиденция Центрального разведывательного управления по Европе. Майор пил виски в одиночку, пил его без особой радости.

Перед ним лежал отчет о деле «Медальон» — одиннадцать страниц убористого текста. Он устно доложил его содержание узкому кругу высших офицеров Министерства сухопутных сил. Они засыпали его вопросами, потребовали пояснений и не поскупились на упреки. Несмотря на это, в общем и целом все обошлось сравнительно благополучно. Благополучнее, чем он ожидал. Чин и должность ему были сохранены. В качестве виновников срыва операции он назвал троих: своего двадцать девятого, Ричарда Дэвиса из Парижа и придурковатого шефа французского отделения, который и без того стоял в черном списке и в общем-то уже созрел для бухгалтерского поста.

«Собственно говоря, это неплохая причина для веселья», — подумал майор. Но он вспомнил о Каролине Диксон, и это его опечалило. «Видит Бог, я этого не хотел», — сказал себе Риффорд, и он действительно этого не хотел.

Е.-Л. Риффорд корпел над одиннадцатью страницами отчета и початой бутылкой виски. Он наполнил свой стакан, подмешал содовой, выпил и снова налил. Майор сложил исписанные листки стопкой, положил их направо, а затем передвинул налево от себя.

Ему предстояло переработать отчет. Значит, надо напрягаться. Ему предстояло самому зашифровать отчет, и тут тоже надо было напрягаться. Но прежде он должен был восполнить пробелы в информации и для этого ждал одного человека, которого срочно вызвал к себе во Франкфурт-на-Майне.

Майор Риффорд закурил сигарету, выпил, прошелся по комнате, выпил еще раз, затем остановился у письменного стола и вслух произнес:

— Делать нечего, вперед — за славой!

Он отвинтил колпачок серебряной авторучки и взял в руки первый лист.

«19 мая 1965 года, в 14.05 по среднеевропейскому времени, после предварительного телефонного звонка в моем бюро появилась агентка двадцать девять — Каролина Диксон. В ходе беседы выяснилось следующее: Каролина Диксон познакомилась с берлинским врачом-окулистом Эрикой Гроллер, которая была замужем за гамбургским врачом Лупинусом и жила отдельно от него под своей девичьей фамилией. С 1945 по 1948 год Каролина Диксон состояла в браке с упомянутым гамбургским доктором, причем бывший муж и сын Фолькер с 1961 года считали ее погибшей. По личным причинам у Каролины Диксон возникло желание поближе познакомиться с этой женщиной. Во время одного из своих частых визитов она увидела на фрау Гроллер медальон, который вместе с еще одним, аналогичным, некогда принадлежал Каролине Диксон. В то время она состояла на службе во французской разведке под именем Симоны Ален. Незадолго до перевербовки Каролина Диксон поместила в тайники обоих медальонов микрофильмы важного секретного документа (смотри дело 111—К/1/2002 А). До того момента как Каролина Диксон увидела на Эрике Гроллер свой медальон, она была твердо убеждена в том, что оба украшения пропали при катастрофе самолета, в которой, по официальной версии, погибла Симона Ален (смотри дело III — К/12/31/005/х-1).

Каролине Диксон удалось незаметно осмотреть медальон фрау Гроллер. Секретный материал все еще лежал внутри. Втайне от доктора Гроллер она изъяла микрофильм.

Теперь Каролина Диксон решила обследовать второй медальон, который находился у Фолькера Лупинуса, пасынка Гроллер, живущего в Париже.

Каролина Диксон навестила молодого человека, то есть собственного сына. Под каким-то предлогом она осталась в комнате одна и осмотрела медальон, однако тайник оказался пустым.

Далее Каролина Диксон рассуждала следующим образом: если содержимое второго медальона было случайно обнаружено каким-либо человеком, который не мог оценить его значимости, тогда практически не было никакой надежды получить когда-нибудь материал назад. Но если пленка очутилась в руках того, кто знал ей цену, то он, так же как и Каролина Диксон, попытается найти другой экземпляр.

Итак, этот кто-то должен был пройти путь от Фолькера Лупинуса до берлинской фрау доктора.

Каролина Диксон установила наблюдение за Эрикой Гроллер в Берлине и за Фолькером Лупинусом и ростовщиком Лекюром в Париже. Для большей гарантии она уговорила фрау доктора депонировать свой медальон в банковский сейф. Тем самым Каролина Диксон хотела воспрепятствовать тому, чтобы посторонние лица узнали об исчезновении из тайника медальона Гроллер секретного материала.

(По моему распоряжению в тайник этого медальона недавно был заложен сфальсифицированный материал. В результате этого сохраняется возможность продолжения игры с противоборствующей стороной после вступления родственников в права наследников Эрики Гроллер.)

Расчеты Каролины Диксон оправдались. Вначале супруг Эрики Гроллер доктор Лупинус попытался уговорить ее вернуть медальон. Каролина Диксон справедливо решила, что противоборствующая сторона вступила в игру. Каролина Диксон, имевшая к тому времени значительное влияние на доктора Гроллер, помешала попыткам Лупинуса заполучить медальон, подаренный им жене.

Вскоре после этого противоборствующая сторона поменяла тактику. У фрау доктора появилась француженка, которая выдала себя за Аннет Блумэ, подружку Фолькера Лупинуса. Чтобы втереться в доверие хозяйки дома, Блумэ надела медальон, который Каролина Диксон видела у Фолькера Лупинуса. Каролина Диксон предположила, что Блумэ получила задание обменять медальоны.

Эрика Гроллер, человек очень доверчивый, ничего не заподозрила: она радушно приняла у себя француженку. Правда, Блумэ поселилась в отеле и навещала фрау доктора лишь время от времени.

Влияние Каролины Диксон оказалось сильнее. Эрика Гроллер так и не забрала свой медальон из банковского сейфа. Каролина Диксон продолжала ждать развития событий, наблюдая не только за домом Гроллер, но и за Блумэ. А в Париже за интересующими ее людьми следил Ричард Дэвис, штатный сотрудник нашего французского отделения.

Наступил вечер 17 мая 1965 года.

В 22 часа Аннет Блумэ, как обычно, покинула свой отель. Однако, вопреки обыкновению, она не пошла на переговорный пункт на центральном почтамте, а поехала в Далем и вошла в дом фрау Гроллер, от входной двери которого у нее, видимо, имелся ключ. Агент Каролины Диксон наблюдал за домом. Двадцать девятый лично осмотрела гостиничный номер Аннет Блумэ, по ничего важного не обнаружила. Каролина Диксон тоже отправилась в Далем, но, когда она прибыла туда, Блумэ уже лежала мертвой на веранде.

На другой день Каролина Диксон узнала из газет, что Эрика Гроллер также была мертва.

После этого она пришла ко мне и сделала вышеупомянутое заявление».

Да, в этом месте зиял пробел. И начальство указало Риффорду на это. Поэтому майор ожидал появления человека, с помощью которого надеялся ликвидировать упущение.

Майор Риффорд перевернул следующие три страницы. Здесь не было никаких замечаний, и делать исправления не требовалось. В этой части отчета содержались объяснения Каролины Диксон по поводу ее долгого молчания и оценка, данная им Риффордом.

Естественно, майору Риффорду не надо было иметь семь пядей во лбу, чтобы понять намерения Каролины. Она никогда не принесла бы это покаяние, если бы в результате двойного убийства в доме Гроллер не сорвались ее собственные планы. Каролина Диксон — и в этом Риффорд ни минуты не сомневался — явно преследовала личные интересы. Если бы этот документ огромной важности попал в ее распоряжение, то она получила бы небывалую возможность навязывать свою волю властям предержащим. Риффорд не знал, кому Каролина предложила бы это дипломатическое сокровище, — возможно, даже она сама еще не представляла себе этого. Но покупателей нашлось бы немало: правительство США, французское правительство, оппозиционные группировки обоих правительств, секретные службы того и другого государства, информационные агентства разных стран и многие другие.

Да, если бы не это происшествие, Каролина непременно осуществила бы задуманное. Но когда она обнаружила труп Блумэ и узнала об убийстве Эрики Гроллер, то вынуждена была отказаться от своих намерений и стала искать защиты.

Риффорд всегда делал вид, будто он верит клятвам Каролины. Делал он это с ведома и одобрения генерала. Все последующие действия предписывались и согласовывались с главным управлением, и вот наконец высшие чины аппарата ЦРУ теперь забирали дело себе. В игру вступали крупные политики и дипломаты. Именно под этим углом зрения Риффорду предстояло переработать отчет.

Он просматривал последние страницы, когда в дверь постучали.

— Войдите, — крикнул майор.

В кабинет вошел кряжистый, широкоплечий мужчина, образец касты американских сержантов.

— Хэлло, мистер Стэнли! Присаживайтесь, пожалуйста. Сигарету, виски?

Стэнли уселся в кресло.

— Вы были самым активным участником всех охот нашей Каролины. Поздравляю, Стэнли, хорошая работа. Я запомню.

— Это мой долг, сэр!

— Ну, не надо скромничать, сержант, свою работу можно выполнять хорошо и очень хорошо. Вы заслуживаете оценки «очень хорошо». Каролина также хвалила вас, и, как я понял из вашего отчета, не зря. — Майор приподнял вверх бумаги, лежавшие перед ним, и Стэнли подивился, сколь обширна информация о его скромной особе.

— Однако в моем отчете, — Риффорд приподнял ту же стопку бумаги, — есть пара пунктов, которые генерал попросил переработать с вашей помощью.

Стэнли кивнул и удивленно взглянул на кипу листков, которые в считанные секунды поменяли свою сущность.

— Итак, что произошло тогда, восемнадцатого мая? Это был тот день…

— Понял, сэр. Такой день не так-то легко забыть, а в нашей профессии… — Стэнли настроился было на легкую беседу, но вовремя заметил служебное лицо офицера и изменил тон. — В ту ночь мне было приказано вести наблюдение за виллой доктора Эрики Гроллер в Далеме.

— В первый раз, Стэнли?

— Нет, дом находился под постоянным наблюдением. Вечером семнадцатого мая пришла моя очередь. Я установил следующее: вначале появилась одна молодая особа, за которой мы уже давно вели наблюдение. Миссис Диксон называла ее Аннет Блумэ. Она вошла в дом. Точное время я сейчас не помню, откуда же мне было знать…

— Хорошо, не ломайте себе голову. Продолжайте!

— Вскоре показался какой-то молодой человек, который перелез через забор и спрятался в саду. Ближе к полуночи возле виллы остановилась машина, из которой вышла доктор Гроллер. Она проследовала в дом, а машина уехала. После этого я — согласно приказу — сразу информировал миссис Диксон.

— Где вы застали Каролину?

— По телефону в отеле «Принц Альбрехт».

— Что она сказала?

— Миссис Диксон приказала мне ни в коем случае не упускать Блумэ и, если это потребуется, задержать ее силой. Она обещала срочно прибыть в Далем. Я вернулся на свой пост. Молодого человека в саду уже не было. Дверь на веранду казалась приоткрытой. Но я не стал предпринимать никаких действий, ждал появления миссис Диксон. — Сержант задумался и после короткой паузы продолжил: — Затем мы вместе с ней проникли в дом. На веранде лежала эта Аннет Блумэ. Согласно приказу мы с шофером отнесли девушку в машину. Сама миссис Диксон закрыла дверь и последовала за нами.

— Вы кого-нибудь заметили?

— Когда мы были па веранде, по улице проехала машина и остановилась у соседней виллы. И больше ничего.

— Что вы сделали с Блумэ?

— Миссис Диксон собиралась доставить ее в клинику, но по дороге девушка скончалась. Миссис Диксон отпустила шофера, и мы вдвоем отвезли умершую в Груневальд, где труп обезличили и спрятали в кустах.

Стэнли прямодушно смотрел на майора и молча ждал дальнейших вопросов.

— Это было все, сержант?

— Да, сэр, все!

— Что вы сделали после этого?

— Сел в трамвай и поехал домой.

— А миссис Диксон?

— Этого я не знаю, сэр.

— У покойной Аннет Блумэ был при себе паспорт?

— Нет. Не было даже сумочки. В ее плаще мы обнаружили только носовой платок, ключ от дома и авиабилет до Парижа.

— Кто взял это себе?

— Миссис Диксон.

— Прекрасно, Стэнли. Так оно и было. Как поживает ваше семейство? Давайте пропустим по стаканчику. Выпейте за мое здоровье, у меня сегодня день рождения.

Таким образом, майор Риффорд все-таки получил поздравление.

Оставшись один, он начал встраивать в свой отчет полученную от сержанта информацию. Майор подолгу ломал голову над каждой фразой, поскольку любил математическую точность и лаконичность изложения. И с тихим ужасом думал о предстоящем ему каторжном труде шифрования, которое он всегда считал самой скучной и бессодержательной работой в живой и разнообразной деятельности секретной службы.

В заключительной части отчета надо было сказать какие-то слова о закрытых соглашениях, достигнутых по дипломатическим каналам.

«Это не для отчета! — ворчал генерал во время их последней встречи и приказал Риффорду: — Постарайтесь обойтись одним-двумя намеками, какими-нибудь общими фразами».

Майор отчаянно искал такие намеки, старался облечь их в пустые, ничего не говорящие фразы. И ему было искренне жаль своих прекрасно отточенных формулировок, превратившихся в жалкий словесный обрубок:

«Тем временем в других сферах были заключены соглашения о проведении соответствующих мероприятий. При обоюдных уступках дело было закрыто и сдано в архив».

«При обоюдных уступках!» Риффорд радовался своей изобретательности. «В этом даже есть доля правды», — похвалил он себя. Майора распирало тщеславие от мысли, что он был участником — пускай незаметным — большой игры на мировой политической арене.

Он представлял себе, как уполномоченный генерала сидит напротив высокопоставленного чиновника французской секретной службы в его бюро или в каком-нибудь кафе на Елисейских полях, как представитель ЦРУ напоминает французу о тех памятных днях весны 1961 года, о тайной политической оси Вашингтон — Алжир — Париж и о том, о чем сегодня лучше не вспоминать. И как тонко намекает на то, что материалы, касающиеся тех событий, попали в недобрые руки. Он говорит о последствиях возможной огласки. Противники осторожно прощупывают друг друга, и после небольшой пикировки открываются карты: одной частью дискредитирующего материала владеет ЦРУ, другой — ОАС. И хотя такое раздельное владение делает документ совершенно неопасным, но… И месье напротив понимает намек. Однако прожженный политик не дает себя запугать и переходит в нападение: если дорогой американский друг свяжется с ОАС, чтобы обнародовать документ целиком, то подобный шаг чреват тяжелыми последствиями для обеих сторон. Победителями в этой игре стали бы Тиксье-Виньянкур и те, кого он представляет. Этого, естественно, не желает никто, и стороны приходят к согласию. Но как быть с третьей стороной? Тиксье-Виньянкур не присутствует за столом переговоров, да это было бы и неуместно. Необходимо сделать так, чтобы он передал свой материал. Нужно предложить Тиксье нечто такое, что принесет ему, как политику, больше пользы, нежели недолгая пропагандистская шумиха вокруг какого-то фрагмента секретного соглашения его конкурентов.

Майор Риффорд не знал в подробностях, на чем именно сошлись договаривающиеся стороны. Однако ему было точно известно, что соглашение все-таки заключено. И неважно, сколько времени на это ухлопано — три часа или несколько дней, проводились ли консультации с высшими чинами или шли заседания правительственных кабинетов. Риффорд не сомневался в одном: Центральное разведывательное управление обязано было заплатить.

Это было немного. Дешево для Вашингтона, но дорого для Парижа. Честная игра. Взаимовыгодная сделка. По-джентльменски.

Телефонный звонок вернул Риффорда к действительности, и он услышал в трубке четкий голос своего заместителя.

— Извините, шеф. Мне необходимо заручиться вашим согласием. Тут один наш человек попал в глупую историю, мы должны послать ему кого-то на помощь. Я думаю направить туда нашу новую сотрудницу. Вы не возражаете?

— Сложное дело?

— В общем-то нет. Оно будет для нее испытанием.

— Ну хорошо, тогда действуйте…

— Какой номер ей присвоить?

Риффорд на секунду задумался.

— Дайте ей двадцать девятый, он свободен.

Глава 22

Главный комиссар Майзель попросил чашечку кофе, но в последний момент передумал.

— Лучше, пожалуй, чай! Да, я охотнее выпил бы чаю.

Секретарша прокурора принесла чай.

Гансик Баух печально взглянул на шефа отдела по расследованию убийств.

— Дорогой Майзель, я прекрасно понимаю, что у вас сейчас творится на душе. Вы меня знаете. Все то, что вы мне сказали в лицо, я говорил и господину старшему прокурору: «Мы стоим буквально на пороге раскрытия преступления, дайте нам хотя бы один день — сегодня родственники убитой вступают в права наследников». Но безуспешно! Итак, подготовьте документы и пришлите мне папку с делом.

— А если я откажусь подчиниться? Если я затяну передачу дела на день? Если бы я приехал не сегодня, а только завтра, доктор Баух?

— Тогда вы получили бы в Гамбурге соответствующую телеграмму. Смиритесь! Сиятельные господа имеют на это право, Майзель.

— Право? Не говорите о праве.

— Но, Бог мой, вы ведь подозреваете американку…

— Не надо путать: одно дело — американка, другое — подозрение в преступлении. Кроме того, я веду расследование, в то время как эти господа… Что они знают…

— Наверное, побольше нас с вами. Миссис Диксон — американская подданная. И тут соблюдается буква закона, — отрезал Баух.

— Согласен, если бы мы доказали, что она преступница. А это пока еще не установлено…

— Но для них это зацепка, чтобы забрать дело себе. Согласно американо-германской конвенции о выдаче преследуемых лиц, заключенной в тысяча девятьсот тридцатом году и действующей поныне, ни одна из сторон не обязана выдавать другой своих граждан.

— Тогда американцы должны продолжить расследование, а мы выступим в качестве свидетелей. Как вы считаете?

— Честно говоря, я в это не верю. По крайней мере, в то, что они прибегнут к нашей помощи. У них свои методы работы, но теперь это не имеет никакого значения. Господин старший прокурор решил передать дело Эрики Гроллер американским властям, и мы тут с вами ничего поделать не можем. Мы можем только ругаться да взывать к Господу Богу. Правда, я не верю, что Он вмешается и поможет делу.

— И этот шаг господина старшего прокурора законен?

— Майзель, не давите на меня. Я же вам сказал, что на каждый чих можно найти свой параграф. Будем откровенны — здесь замешана политика. А это неблагодарная область для таких подневольных чинуш, как мы с вами.

— Вы знаете, мне совершенно безразлично, кто продолжит дело. Главное, чтобы оно было доведено до конца. Точнее, чтобы преступнику воздали должное. Но как раз это… Баух, я убежден, что мы вышли на верный след. Он еще не остыл, он еще дымится, мы совсем рядом с целью.

— Охотно вам верю. И меня это дело интересует не меньше, чем вас. Ну хорошо. Если вы так настаиваете, давайте полчасика пофантазируем. Расскажите мне, как вы себе представляете это дело. Как, по-вашему, все произошло в ночь на восемнадцатое мая?

Иоганнес Майзель принял игру. Он играл серьезно и вдохновенно. Опять достал свои записи, погрузился в них на несколько секунд, а затем, слегка откашлявшись, начал:

— Если мы свяжем воедино все факты, которыми располагаем, то можно с уверенностью сказать, что события той ночи развивались следующим образом.

Лже-Блумэ — будем ее называть так — спряталась в доме Эрики Гроллер. Мы не знаем, когда она это сделала, но, очевидно, до появления Мориса Лёкеля. Тот прибыл в двадцать два часа и укрылся за кустами самшита возле центральной дорожки. Он поджидал Лупинуса. Через полтора часа подъехала доктор и Клаус Герике. Фрау Гроллер вошла в свой дом, а экономист отправился в пивную, где играл в кости с хозяином. Тем временем Эрика Гроллер написала доверенность на имя Герике. Точнее, начала ее писать, но по каким-то причинам не докончила — видимо, сказалась усталость. Она позвонила на телефонную станцию, сделала заказ, чтобы утром ее разбудили, и отправилась спать. Как обычно, фрау Гроллер приняла на ночь септомагель. Через несколько минут подействовал мышьяк, и доктор умерла. Лже-Блумэ знала о покушении на это убийство или сама его осуществила, подложив отравленную таблетку в капсулу с лекарством. Она ждала на верхнем этаже и, когда фрау Гроллер вошла в свою спальню, скрылась на балконе. Там-то ее и увидел Лёкель, а затем и Герике, который как раз проезжал мимо. Оба приняли лже-Блумэ за фрау Гроллер. Герике говорил о напряженной, выжидающей позе женщины, да и мы сами обнаружили на дверной ручке отпечатки пальцев, которые принадлежали ей. Лже-Блумэ вернулась в спальню, убедилась, что Эрика Гроллер мертва, и пошла к выходу. На веранде ее увидел Лёкель и опять принял за доктора Гроллер. На ней был медальон Фолькера Лупинуса, который она получила от своих хозяев — предположим, от ростовщика Лекюра, братьев Конданссо или еще от кого-то. Лёкель набросился на лже-Блумэ, началась борьба, он сорвал с ее шеи медальон. Девушка упала, а Лёкель бросился бежать, полагая, что убил Эрику Гроллер. Оказавшись на улице, он отбросил в сторону сумочку, ремешок от которой остался на веранде, и помчался через сад. На параллельной улице он вскочил в автобус и поехал на вокзал. Вскоре вернулся Клаус Герике. Он нашел на садовой дорожке сумочку лже-Блумэ, набитую французской валютой, и также бежал, но уже в Париж.

Все гладко и доказуемо, за исключением одного: на веранде не было жертвы нападения. Кто-то увез ее. Мы не знаем — почему? Но знаем — кто. Отпечатки обуви в саду указывают на присутствие еще двух или трех человек, которые могли это сделать. Действовала какая-то банда? А может, это был кто-то, располагавший группой поддержки. И если существует этот кто-то, то какая роль отведена ему в нашей игре? Так вот, рассуждая подобным образом, неизбежно приходишь к мысли об американке Каролине Диксон. От соседа фрау Гроллер мы знаем, что после полуночи напротив ее участка стоял неосвещенный автомобиль. Не была ли это машина миссис Диксон, на которой она и ее люди увезли лже-Блумэ? Ответ на этот вопрос мы получим только тогда, когда сможем допросить американку, господин прокурор. Я не верю, что она убийца Эрики Гроллер, но я убежден, что она важная фигура в этом деле.

Доктор Баух молчал, поскольку у него не было никаких возражений. Он взглянул на часы и устало пробормотал:

— Полчасика, отведенные на наши фантазии, истекли. Вернемся к действительности. Мы не в силах ничего изменить, Майзель, и я повторяю…

Главный комиссар поднялся. Он застегнул пиджак, тщательно расправил складки и подтянул галстук.

— Ну хорошо, — сказал он. — Итак, вы получите документы. А как мы застрахуемся?

— Бумагами. Все будет сделано в надлежащем порядке. Вы получите приказ и оформите официальный протокол, оформите его в том же порядке, в каком передаете следственные материалы из одного ведомства в другое.

— В том же порядке! Забавно. Ну и дела! Итак, вы присылаете мне приказ. Будут еще какие-нибудь указания, господин прокурор?

— Майзель, я здесь действительно бессилен что-либо изменить, не судите меня строго. Займитесь лучше делом об ограблении и убийстве пенсионера. Борнеман в курсе дела.

— Пенсионер. Ну, тут-то политика, видимо, не затрагивается. Правда, кто знает? До свидания, доктор Баух.

— Прощайте, мой дорогой. Прощайте!

Каролина Диксон пользовалась своей машиной редко. Когда она садилась за руль, воспоминания начинали сочиться из потаенных уголков памяти и, обжигая, заползали под кожу. На лбу проступал пот, крупными каплями сбегал вниз и затуманивал стекла очков. Уши не воспринимали звуков окружающего мира. Словно их закупоривали пробки. И в мозгу, этом смехотворно малом объеме серо-белого вещества, включался какой-то неведомый механизм, воспроизводивший не уличные шумы, а хлесткие звуки выстрелов, треск ломающегося дерева, скрежет металла, звон разбитого стекла…

Память сохранила это навсегда, хотя минули долгие годы.

Но сегодня она взяла машину. Потому что предпочитала встретить смерть за рулем. На полном ходу, так же, как промчалась вся ее жизнь.

Машина неслась мимо деревень и городов, мимо нарядно одетых людей, направлявшихся под зонтиками в церковь. Машина неслась на запад, все время на запад, туда, где лежал Париж.

Париж — пункт исходный и конечный. Ее цель.

Ее цель?

Майор Риффорд отдал приказ. И Каролина Диксон догадывалась, что ждало ее там. Возможно — пуля из засады, возможно — удавка. Симона Ален, бывшая суперагентка французской секретной службы и предательница великой нации, не могла рассчитывать на помилование.

Но женщина, сидевшая за рулем, вовсе и не думала о помиловании. Не потому, что она осознала свою вину, нет, а потому, что знала правила игры. Она не предавала Францию, как раньше не предавала Германию, а позднее — Америку. Она подчинялась начальнику отдела Мишелю так же, как прежде — обер-штурмфюреру Шнайдеману, а теперь — майору Риффорду. Она им служила. От них, а не от государств, получала приказы, от них, а не от государств, выслушивала похвалы и выговоры.

Каролина Диксон ехала быстро, безумно быстро. Дорога была ей знакома. Двадцать два года назад, девятнадцатилетней девчонкой, она держала тот же путь в сером «фольксвагене». В ее удостоверении стояло имя Ютта Хаккеталь, а над фотографией — жирная надпись: «Тайная государственная полиция». Все обратилось в прах — и удостоверение, и имя, и рейх.

Ей исполнилось двадцать шесть, когда она снова проехала по этой дороге. Теперь ее звали Ютта Лупинус, она была супруга и мать. Неариец Эберхард Лупинус взял ее под защиту, которая в те годы была ей нужна. Она знала тюремные камеры со стороны и вовсе не хотела знакомиться с ними как их обитатель.

Однако со временем эта защита стала ее тяготить, а возможно, она ей больше была не нужна. Нашлось более надежное укрытие: враги стали друзьями, они разыскали Ютту Лупинус, урожденную Хаккеталь, но не для того, чтобы примерно наказать, а для того, чтобы принять на свою службу и извлечь пользу из ее опыта и знаний.

Таким образом, она вновь отправилась в Париж, в «ситроене», под французским именем. Прежнее — Ютта Лупинус — осталось лишь в решении суда о разводе. Новые хозяева из французской секретной службы были довольны ее работой. Она стала Симоной Ален, звездой шпионажа.

Ютта Хаккеталь, Ютта Лупинус, Симона Ален… Однако и это, последнее, имя умерло, зато родилось другое — Каролина Диксон. Всякому новому рождению предшествовала смерть. «Умереть, чтобы родиться!» Весьма легкомысленно было цитировать сейчас Гете. А если и так, то лучше: «Жди только, вскоре…» Ведь нового рождения не будет. Каролина Диксон знала, что теперь с ней покончено навсегда.

Однажды она уже думала, что наступил конец, по это, пожалуй, была генеральная репетиция, своеобразная проба сил.

Она почувствовала себя на вершине славы в 1961 году в Нью-Йорке, когда под именем Симоны Ален выкрала у Си-ай-си секретные документы. И тогда же нарушила важнейшую заповедь агента — не выполнила приказ. Прежде чем предать бумаги огню, она сфотографировала документ, а микрофильмы спрятала в двух медальонах.

Зачем она это сделала?

В последние дни Каролина не раз задавала себе этот вопрос. Она уже не помнила — зачем? Возможно, из озорства, возможно, из желания снискать позднее за это похвалу. А возможно, ею руководила мысль попытаться однажды с его помощью возвыситься над другими, сыграть свою роль во всемирной истории. Она уже не помнила, зачем сделала это тогда.

Но по пути в аэропорт Симону Ален задержали. Си-ай-си не собиралась мириться с провалом. Группа лихих парней бросилась за ней в погоню. Машина Каролины была мощнее, но плотный транспортный поток не позволял оторваться от преследования. Она вырвалась на окраину Нью-Йорка, отчаянно пытаясь сбросить преследователей с хвоста. Но те ловко отрезали ей пути бегства. И тут прогремели выстрелы, раздался треск ломающегося дерева, скрежет металла, звон разбитого стекла…

Симона Ален очнулась в клинике, вокруг все было белым — стены, потолок, одеяло, халаты. Незнакомые люди навещали ее, приносили цветы, интересовались здоровьем. В ответ она только кивала, поскольку не могла говорить.

Когда она впервые взглянула в зеркало, то вскрикнула от ужаса. Она увидела чужое лицо, из чужих глаз текли слезы, чужой рот перекосился от боли. Она уже не походила на ту женщину, за которой гнались бравые молодчики из Си-ай-си.

Ее голос был другим, и тело тоже. Ей пришлось учиться заново ходить. У нее изменилась походка. Все в ней изменилось.

Врачи торжествовали. Благодаря их искусству был создан практически новый человек. Ничто во внешности женщины не напоминало больше Симону Ален, по мужу Ютту Лупинус, урожденную Хаккеталь.

Незнакомые люди назвали ее Каролиной Диксон, внушили ей новые мысли, дали новые эмоциональные установки. Новая женщина стала агентом ЦРУ, ведь именно для этого ее и возродили. Нынешнее создание поинтересовалось судьбой бывшего. Ей рассказали об авиационной катастрофе, происшедшей в нью-йоркском аэропорту. На месте Симоны Ален сидела другая женщина, сотрудница армейской разведки. Си-ай-си продумала все до мелочей: если бы Симона Ален не была задержана группой захвата или при ней не нашли секретного документа, тогда та сотрудница должна была обыскать багаж французской суперагентки на борту самолета. Однако машина рухнула во время взлета, и та женщина погибла вместе со всеми. И тут у американской армейской разведки созрел план полностью обезличить погибшую в авиакатастрофе сотрудницу и выдать ее за Симону. Ален. Под этим именем она взошла на борт самолета, это имя значилось в списке пассажиров, труп был изуродован до неузнаваемости. Ничто не мешало сочинить сообщение о смерти. Таким образом, в Париже стало известно, что Симона Ален погибла в авиакатастрофе, в Гамбурге то же самое узнали о Ютте Лупинус.

Но в одной нью-йоркской клинике постепенно поправлялась женщина по имени Каролина Диксон. Врачи вернули ее к жизни, новые хозяева оплатили счет за это.

Расходы ЦРУ и армейской разведки окупились с лихвой. Каролина Диксон стала хорошим агентом, не звездой, как во французской секретной службе, но умным, смелым и надежным сотрудником.

Надежным?

Да, надежным. В течение четырех лет, во многих странах, в разных ситуациях. До тех пор, пока она не увидела у Эрики Гроллер медальон, который судьба — злая? — уберегла от гибели. Медальон с микрофильмом секретного документа…

Многое она могла бы сделать иначе. Многие «если» прокрались в ее мысли. Она нашла хлипкие звенья в цепи своей жизни, но не нашла им замены. Сорок прожитых лет веригами висели на ногах. Они определяли каждый шаг, и они определяли конец.

Каролина Диксон предугадала ужасные последствия этих мыслей. В ней застыл крик, протест. Не могло быть так, чтобы прошлое, как заданная программа, определяло грядущее. Должна существовать возможность вносить поправки, подводить черту под былым, линию, которая не станет окончательной чертой под жизнью. «Где-то в мире это должно быть», — подумала она.

Ее мир не позволял сделать такой скачок, а другого она не желала. Сожаление? Покой? Может быть, и это. Покой наступит за первым шагом. Ведь вслед за этим все пойдет последовательно, логично. У агентов ее ранга не было пенсионных притязаний. Была служба и смерть. Иного не дано.

Каролина Диксон выбрала свой путь. Она больше ни о чем не думала. Ни о Ричарде Дэвисе с его патером Грэмом, ни об Эберхарде Лупинусе, ни о своем сыне Фолькере. Мертвенным взглядом смотрела она поверх руля в пелену дождя и языком перекатывала во рту капсулу, которую должна раскусить. Сейчас или чуть позже. Может, на том повороте или там, у реки. Раскусить и проглотить — это все, что осталось.

Примечания

1

И так далее (лат). Здесь и далее примеч. переводчика.

2

Художественная галерея и музей в Париже (франц.).

3

Игра слов: фамилия ассистента, написанная с одним «ц», по-немецки означает «крест, бремя, мучение».

4

Один из берлинских аэропортов.

5

Брюшко, чрево, живот (нем.).

6

Прощайте, месье (франц.).

7

Фамилия Зюссенгут дословно означает «сладкий продукт».

8

Кинофильм или роман ужасов.

9

Юридически, с правовой точки зрения (лат.),

10

Фактически, на деле (лат.).

11

Вещественное доказательство, улика (лат.).

12

Поэтическое название Берлина.

13

Французская карточная игра.

14

Кому на пользу? Кто от этого выигрывает? (Лат.)

15

Насмешливое прозвище французских полицейских.

16

Второстепенные элементы живописной композиции.

Content

Абель Манфред Г. и др Немецкий детектив (сборник)

Немецкий детектив

Манфред Г. Абель Ограбление банка в 12.55

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Карл Вебер Тайна двух медальонов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Примечания