Лис Алина

Маг и его кошка. Книга 2

Изнанка свободы

Глава 1. Нежданный гость

Элвин

Я проснулся непривычно рано, да еще и с легким похмельем, чего не происходило уже лет десять. Снова заснуть так и не получилось, помаявшись с полчаса, плюнул на все и спустился вниз.

— Привет, братец, — Фергус отсалютовал мне фазаньей ногой и впился в птичью плоть зубами.

— Я же велел тебе убираться!

Фергус образно объяснил, где именно он видел мои указания. Я в ответ предложил ему прогуляться до относительно ровного пятачка возле башни и прихватить шпагу.

— Чувствую аромат хорошей драки.

Тьфу ты, аж вздрогнул от голоса над ухом. У Джаниса неприятная привычка подкрадываться сзади. И талант оставаться незамеченным, если ему этого хочется.

— Не дом, а проходной двор, — пожаловался я, сгребая брата в объятиях. — Я рад видеть тебя, Джанис, но ты не мог бы предупреждать в следующий раз, если собираешься в гости?

— Извини. Выгонишь меня?

— Нет, живи. Как раз комнаты освобождаются.

— Отлично! — обрадовался он. — Так по какому поводу дуэль?

— Просто Фергус нарвался. Достал!

Альбинос приосанился:

— Да, я такой! — и снова вгрызся в фазанью ногу.

— Он что — правда этим гордится? — страдальческим шепотом спросил я у Джаниса.

Тот засмеялся:

— Считается, что это довольно сложно сделать.

— Сложно сделать? Да Мэй постоянно достает меня своими глупостями, Мартин — нравоучениями, а Эйприл — благопристойным идиотизмом.

— А я?

Я задумался:

— Ты — нет. Как тебе удалось вырасти нормальным?

Джанис действительно самый нормальный из нас. Не могу припомнить за ним сколько-нибудь значимого порока или недостатка.

Вот кого и правда невозможно «достать» — всегда доброжелателен и спокоен. А еще братом нельзя манипулировать — усовестить, поймать на чувство вины или заставить делать что-то, чего он делать не хочет. И не потому, что он сопротивляется или впадает в агрессию. Джанис просто выскальзывает из рук, как кусок мыла.

Это внушает уважение.

Его нельзя назвать особо аристократичным. Низенький — ниже меня почти на голову — коренастый, с простецким, немного крестьянским лицом. Каштановые, слегка вьющиеся волосы, ранние залысины, щеки слишком округлые, что отчасти маскирует бородка. Полноват — стоит ему бросить тренироваться и наберет фунтов десять. Густые брови «домиком» придают ему слегка удивленный вид. Не красавчик, но лицо ясное, открытое и вызывает симпатию. Пока не покажет зубы.

Он помнит об этой своей особенности и старается улыбаться, не разжимая губ.

— Дай угадаю — ты тоже приехал на Большую игру?

— «Тоже»? Значит, есть еще кто-то?

— Фергус. Ему не терпится проиграть свой недавний выигрыш.

— Вы, два куска дерьма! Кончайте делать вид, будто меня здесь нет! А будешь каркать и отгонять мою удачу, — это уже мне, — кишки вокруг шеи намотаю.

— Попробуй, — с опасной доброжелательностью предложил я.

Джанис встал между нами и замахал руками:

— Туше, девочки! Давайте перенесем драку в грязи на «после обеда».

Фергус заржал от «девочек» — он простой парень, немного надо для счастья. Запустил обглоданной фазаньей ногой в окно и откинулся на стуле, ковыряя в зубах.

— Ну ладно — Фергус, с ним все ясно. Ты-то что забыл на Большой игре?

— Хочу выиграть услугу.

— Какую?

— Да так, — он подмигнул, намекая, что потом, не при Фергусе. Разумно. — Вы будете драться?

Я зевнул. Злость улеглась, чему весьма способствовал вид переметных сум с вещами Фергуса. Брат действительно собирался уехать после завтрака, как обещал.

Не знаю, где он планирует жить до Большой игры. И не могу сказать, что меня волнует этот вопрос.

— Неа. Лень. У меня большие планы на день. Днем обед с Исой, вечером — подвиг.

— Тогда приглашаю разделить со мной завтрак.

— Без проблем. Только помогу Фергусу найти дорогу к выходу.

— Не ной! Уеду я, уеду. Видеть твой клоповник больше не могу.

— И карлика своего не забудь.

* * *

Я всегда гадал, как Фергус сумел пройти Оммаж. За счет чего овладел своей тенью?

Был же в нем какой-то стержень, который помог противостоять Хаосу. Иначе он не стал бы Стражем.

Когда мы все еще делили один дом на Эмайн Аблах, брат был иным. Зашуганный, тощий и слегка чокнутый, он походил на кусок глины в поисках гончара. Понятия не имею, отчего он выбрал на эту роль меня, но я погано справился. Обожающий взгляд снизу вверх сначала льстил, а потом начал невыносимо раздражать.

Позже, когда мы уже подросли, но умней еще не стали, для него пришла пора сжигать то, чему поклонялся. Он как одержимый пытался переиграть меня в чем угодно — от фехтования и магической науки до успеха у женщин.

До сих пор благодарен ему за это. Никогда не стал бы добровольно так усердно учиться, не наступай альбинос мне на пятки. Хороший соперник куда ценней оруженосца.

Даже зауважал его тогда.

Потом все мы, кто раньше, кто позже, нашли выход с Эмайн Аблах в большой мир, и наши пути разошлись. Я видел Фергуса редко, в основном на семейных сборах. С ним продолжало твориться что-то странное, но, боги свидетели — я не собирался лезть в чужую жизнь без приглашения. Я бы и после приглашения еще двадцать раз подумал.

Сейчас в опасном красноглазом маге ничто не напоминало о нервном мальчишке, готовом ловить любое мое слово. Наверное, он ненавидит меня за то, что я помню его иным. Я бы ненавидел на его месте.

Ну, что выросло, то выросло.

Еще пара дней, и я бы все равно вышвырнул его из дома. Признаюсь, еле удержался, чтобы не сделать это тем же вечером, когда обнаружил его рядом с Франческой в библиотеке.

Мы прощались во дворе, и я подумал, что не видел Фергуса почти век, а теперь хорошо бы еще век не видеть, о чем тут же и сказал. Если кто и способен оценить подобную прямоту, так это он.

Альбинос захихикал:

— Ты примерно так же всех всегда бесишь.

— Шутишь, дружок! Искренне надеюсь, что делаю это изящнее.

Он поднял на руки карлика и посадил на рыжего жеребца. Я снова залюбовался. Конем, не карликом, ясное дело. Восхитительная зверюга. Фергус недостоин этой лошади.

— Нравится? — спросил он, поймав мой завистливый взгляд. — Не ври, Элвин, я сразу понял, к чему расспросы. Меняю на твою девку.

— Ты что — полынной настойкой похмелялся? Обменять скакуна фэйри на человеческую девку?

— Ага, — он облизнулся.

Я помедлил. Будь на его месте любой другой, я бы заподозрил шутку или попытку манипуляции. Но Фергус, именно Фергус, легко мог пойти на подобную сделку. Когда ему чего-то хочется, цена не имеет значения.

Огненный конь стоял, изогнув лебединую шею, и прял ушами. По шерсти бежали мелкие золотые искры. Я мог чувствовать его присутствие с закрытыми глазами — столько скрытой мощи, магия в моей крови просто пела в ответ. Представил, как он несется сквозь бурю, именно сквозь бурю, не подвластный стихиям и сам часть стихии…

— Нет.

— Чего?

— Что слышал, братец, — мне не хотелось даже думать о подобной сделке. А еще меньше — копаться в собственных мотивах.

— Тогда сыграем? — Фергус всегда был азартен. — Победитель получает все.

— Соблазнительно, но вынужден отказаться. Вот такое я скучное дерьмо. Видишь — украл твою реплику.

В шахматы он точно не согласится, скорее уж покер на костях. А даже если и шахматы. Я не буду ставить Франческу. Это не обсуждается.

— Ну и дурак, — он растерянно огляделся. — Как на него влезть-то?

— Подсадить? Или пойдешь за лестницей?

Я настроился на потеху. Интересно, как он будет запрыгивать на лошадь, спина которой на уровне его макушки.

— Кстати, у него есть имя?

— Сейчас придумаю. Рыжий. Ах ты, злобная скотина! — конь оскалился и потянулся укусить Фергуса за плечо. Готов поклясться, он понял все, о чем мы тут говорили.

— Отличное имя. Главное — необычное, с фантазией.

— Я отучу тебя кусаться, тварь! — Фергус втянул жеребцу хлыстом. Тот, против моих ожиданий, стерпел.

— Как ты его контролируешь?

Он с явным удовольствием продемонстрировал мне оттопыренный средний палец:

— Видишь кольцо?

— Удобно.

— О! Вот как это делается! — братец слегка повернул на пальце невзрачную полоску красновато-коричневого металла и взлетел на спину рыжику.

— Смотри, высоко будет падать.

Он снова показал мне кольцо.

— Выкуси, Элвин.

Стегнул коня хлыстом по крупу. Жеребец обиженно заржал и рванул вперед. Я завистливо смотрел ему вслед.

Надо бы расспросить Герата леан Ллиерда князя Дунадда о его ставке.

* * *

Завтрак прошел далеко не так приятно, как я ожидал. До Джаниса успели дойти слухи о бойне в Рино и он все утро доставал меня вопросами.

— Прости, но я никак не могу понять зачем ты это сделал, — мягко заметил он, когда я окончательно выдохся и заявил, что не хочу обсуждать эту тему. — Что такого тебе обещал герцог, что стоило подобного безумства?

— Франческу, — буркнул я.

Он в изумлении покачал головой:

— От Фергуса я еще мог ожидать подобного. Убийство тридцати тысяч человек? Ради обладания женщиной?

— Угу.

— Ты всегда влипал в истории из-за юбок. Но это… Совесть по ночам не мучает?

— Нет. Не имею привычки жевать сопли. Ни до того, как что-то сделаю, ни после. И на войне иногда убивают. Те, кто пришел жечь чужие города и насиловать чужих жен, должны помнить об этом.

— А, вот оно что, — протянул он таким всепонимающим тоном, что я мгновенно взбесился.

— Что?

— Ничего.

— Нет, ты говори, раз начал.

— Элвин, всех спасти невозможно. Мы не вмешиваемся в человеческую жизнь и политику.

— Ты это Мартину расскажи.

— Не вмешиваемся, как Стражи. Ты знаешь, почему мы не показываем людям свою силу, — он побарабанил пальцами по столу. — Кстати, о Мартине. Ты ведь гостил в Рино, как Эйстер? Брату будет трудно придумать убедительное объяснение произошедшему.

Я досадливо поморщился. Сглупил, подставил Мартина. Сам знаю.

— Что сделано, то сделано. Хватит об этом! Я слышал, ты изучал фехтование в Эль-Нарабонне?

— Да, около года. Я был не слишком хорошим учеником.

— Не откажешься дать мне пару уроков? Анварский стиль чересчур прямолинеен.

Он кивнул и мы, прихватив шпаги, отправились на тот самый пятачок, куда я предлагал прогуляться Фергусу час назад.

Разминка после завтрака — отличная штука.

— Ты сказал, что хочешь выиграть услугу на Большой игре. Какую? — спросил я, осторожно проведя атаку.

Он легко уклонился:

— Зачем спрашиваешь?

Главным образом затем, чтобы он опять не начал свои нравоучения.

— Может, хочу помочь.

— Мне нужна аудиенция у Валы, — я еле успел парировать удар.

— Эффектно. Слушай, а как приспособить эту стойку для левой руки?

— Никак. Это только для правшей.

— Несправедливо.

— Жизнь вообще несправедлива, — Джанис разразился серией молниеносных яростных атак. Я начал медленно отступать.

А братец подрос, подрос, как фехтовальщик. Осознание этого неприятно кольнуло.

Я спокойно принимаю превосходство Твейла или Джулии на поле боя, все равно в магии я сильнее. Но Джанис, наверное, вообще лучший из магов среди ныне здравствующих. Причем, потенциал-то у него средненький. Компенсирует виртуозностью и невероятным кругозором. На протяжении жизни брат, как одержимый, читал, изучал и практиковал все, что хоть каким-то боком относилось к магическому искусству. Его талант гибок, ему подвластны все школы и направления.

А теперь он еще будет гонять меня по площадке?

Мне удалось перехватить инициативу и контратаковать. Мы сошлись в клинче, несколько напряженных секунд стояли, не двигаясь. Я физически сильнее и выше — долго он не выдержал, рука задрожала и пошла вниз.

— Зачем тебе Вала?

— А?

Джанис отвлекся на долю секунды. Этого хватило, чтобы выбить шпагу из его рук и приставить клинок к горлу.

— Шах и мат, — брат улыбнулся, обнажив нечеловеческие, острые зубы с длинными клыками. — Сдаюсь. Это мне стоит у тебя поучиться.

— Не говори ерунды, — я отсалютовал ему и убрал шпагу. — Просто повезло.

— Везения не существует. Мы сами творим свою удачу.

— Это говорит парень, который приехал в Рондомион на Большую игру?

— Именно.

— Так зачем тебе Вала?

Он дернул себя за бороду.

— Это связано с моими нынешними исследованиями. Тебе будет неинтересно.

Насчет «неинтересно» он загнул. Да, я никогда не чувствовал в себе склонности к фундаментальной теоретической магии, но искренне уважал желание брата познать природу бытия. И даже временами с удовольствием слушал его рассуждения. У Джаниса талант рассказывать просто о сложном.

— С чего ты взял? Давай, вещай.

— Я изучал механизмы предопределенности и причинно-следственных связей. И запорол эксперимент. Теперь надо разобраться, как все это сработает.

— И надеешься, Вала тебе поможет? Ты же знаешь — она прорицает загадками.

Брат снова показал свою коллекцию клыков:

— Думаю, я смогу разобраться.

Франческа

Спустившись в каминную залу, я застаю там незнакомца. Увидев меня, он улыбается, не разжимая губ.

— Здравствуйте, — я смотрю на него вопросительно.

Раньше Элвин не принимал гостей.

— О, ты, наверное, та самая Франческа? Наслышан, наслышан.

— Тогда вы в лучшем положении, чем я, сеньор. Потому что я не знаю вашего имени и никогда о вас не слышала.

— Я — Джанис, — представляется он, словно это должно все объяснять. — Поживу у вас до Большой игры. Много места не займу и мешать не стану.

— Очень приятно.

Я говорю это бездумно, из вежливости, но вдруг понимаю, что мне и правда приятно. С Рино не разговаривала ни с кем нормально, по-человечески. Без страха, отвращения или необходимости каждое мгновение давать отпор.

— Мне тоже, ежик, — он снова улыбается. — Извини, что я так фамильярно. Ко мне тоже можно на «ты». Садись, — он кивает на соседнее кресло.

— Ежик?

— Поэт сказал бы «роза», но мне кажется — ты больше похожа на ежика. Вся в иголках.

Сравнение с мохнатым колючим зверем заставляет меня улыбнуться. Обычно любители банальностей и правда говорят, что я похожа на розу — участь, которой не избежала ни одна знатная девушка. Те льстецы, что чуть умнее, вспоминают про рысь на гербе Рино. Придворный поэт в своих виршах называл меня тигровой лилией — редкий, иноземный цветок. У нас в зимнем саду росло всего три куста. Ярко-оранжевая пыльца пачкала одежду и кожу, но я все равно любила украшать волосы цветками. Лилии рдели в прическе языками янтарно-алого огня…

А тут — ежик.

— Простите, сеньор, но с кем я имею честь общаться? — спрашиваю я, опускаясь в кресло.

— Элвин ничего про меня не рассказывал? Как похоже на него. Я — его брат. Хочешь отвара из трав? Или вина?

— Брат? — недоверчиво переспрашиваю я.

Во внешности гостя нет ничего общего ни с Фергусом, ни с моим хозяином. Он скорее походит на анварца. Но не это главное. Манеры Джаниса — спокойные и мягкие, его доброжелательный тон и открытый взгляд одинаково далеки как от аристократичной самоуверенности северянина, так и от жадной, полной обиды злобы альбиноса.

— Возможно, правильнее будет сказать «побратим». Мы все неродные друг другу, Франческа. И очень разные.

Потом мы пьем отвар из трав и говорим. Чувствую, как расслабляюсь, как отпускает злая настороженность, заставлявшая последние недели непрестанно сжиматься в нервный комок. И даже ошейник в присутствии Джаниса перестает давить. Такое счастье снова свободно дышать!

Пытаюсь задавать вопросы, но разговор все время уходит от Элвина и его родни, от Изнанки и странных местных правил ко мне самой — моей истории, моим желаниям и обидам.

Я не очень-то доверчива, совсем не склонна открывать душу первому встречному, но тут сама не замечаю, как выкладываю гостю все. Совсем все.

— Утерянный артефакт, — задумчиво говорит он, рассматривая ошейник. — Знаешь, де Бриен ведь гений. Такие рождаются раз в тысячелетие.

— А Элвин говорил — обычный колдун.

— Элвин самонадеян. И плохо учил историю магии. Де Бриен — великий маг. К сожалению, при этом он безжалостный, паталогически лживый садист и психопат. Но совершенно гениальный! Говоришь, ты можешь превращаться в кошку по собственному желанию? Без приказа хозяина?

— Да.

Поначалу я испугалась, когда это произошло. Все было непривычно — звуки, запахи, тусклые цвета.

И смотреть на мир снизу. Почти от самого пола.

Но уже через час, освоившись со своим новым обликом, я вдруг ощутила восторг, причин которого сама не смогла понять. Разве можно радоваться тому, что ты из человека — венца творения, превращаешься в жалкую бессловесную скотину?

А я радовалась. Возможно потому, что знала: превратиться обратно в человека несложно. Я смогу в любой момент, стоит только захотеть.

Быть кошкой оказалось очень интересно. Я кралась по лестнице — неслышно, бесшумно. Чуткие уши и нос рассказали, что мой тюремщик пьет в своей комнате, а его жуткий брат-альбинос в своих покоях на третьем этаже. Что двое брауни на кухне гремят кастрюлями, еще один моет полы в гостиной, а остальные сидят где-то внизу, в подвале. Я вслушивалась в шорохи, ловила запахи, видела, чувствовала, знала, что происходит впереди, по сторонам и даже за спиной.

Как же бедно ощущает мир человек!

Я не признаюсь в этом ни Элвину, ни его брату, но мне понравилось быть кошкой.

Еще бы как-то справиться с унизительным, позорным желанием приласкаться к хозяину. Должно быть, это действие ошейника, а может кошкам просто нужна ласка, но я скорее умру, чем пойду выпрашивать ее у того, кто похитил меня из дома и превратил в служанку!

— Можно я посмотрю?

— Конечно.

Хочется расцеловать его за один этот вопрос. Джанис первый за очень долгое время, кто спросил разрешения прежде, чем сделать со мной что-то.

Он подвигается ближе, кладет руки на полоску кожи и сопит, прикрыв глаза. Странно, но руки у него совсем не горячие, как у брата. Обычные, человеческие. Я сижу тихо-тихо, почти не дыша, из страха помешать.

— Потрясающе! И так изящно!

— Это можно снять?

— Я мог бы, скорее всего, — задумчиво говорит Джанис. И смотрит на меня теплыми карими глазами. Будто прикидывает что-то про себя. — Нет замка, который невозможно взломать.

— Пожалуйста! — я сама удивляюсь страсти, звучащей в моем голосе. — Сделай это!

Он качает головой:

— Франческа, есть несколько причин, по которым мне не стоит это делать. Первая и главная — я не хочу обижать брата.

— Признайся честно: ты его боишься, — я говорю это, чтобы уязвить его, но Джанис не обижается.

— Элвин — самый сильный боевой маг из ныне живущих. Мне не зазорно опасаться дуэли с ним. Но правда в том, что я просто не хочу портить отношения.

Действительно, с чего я решила, что Джанис мне поможет? Только потому, что он был добрее двух своих братьев?

— Ну конечно, — горько отвечаю я. — Фергус так и говорил. Никто не будет с ним ссориться ради меня. Все будет так, как решит мой хозяин.

— А вот это вторая причина. С ошейником или без него, по законам фэйри ты — собственность Элвина. Понимаешь, в отличие от фэйри, люди изначально свободны. Но могут потерять свою свободу и стать вещью. Именно это произошло с тобой.

— Я не вещь!

— Мне жаль, — он берет меня за руку. — Можешь протестовать. Но умнее изменить свое отношение к ситуации.

«Изменить отношение» — это смириться? Принять, что у меня теперь есть хозяин, согласится с тем, что я — вещь? Терпеть издевательства? Сидеть целыми днями взаперти, дурея от скуки, заниматься уборкой и готовкой, как простая служанка?

Никогда!

Джанис с улыбкой выслушивает мою яростную речь и кивает:

— Тогда сделай что-нибудь. Я не единственный опытный маг в этом мире. Найди другого. Лучше искать среди людей, фэйри не любят нарушать закон. Изгнание — слишком серьезная расплата.

— Элвин запретил мне выходить из башни. Так безопаснее. Хозяин заботится обо мне.

Джанис словно не замечает неприкрытого сарказма последней фразы.

— Убеди его отменить запрет.

— Как?

Он разводит руками:

— Тебе виднее как убедить своего любовника.

— Он. Не мой. Любовник! — яростно цежу я сквозь зубы.

Оскорбительно, что все вокруг считают меня подстилкой Элвина.

— Даже так? — его глаза изумленно расширяются. Он разглядывает меня долго и пристально, как будто у меня внезапно выросли рога или что похуже. — А может как раз в этом и проблема? Ох, прости, прости. Садись, ну чего ты вскочила? Это всего лишь шутка. Кажется, не слишком удачная.

— Лучше посоветуй, что мне делать, — бурчу я, снова опускаясь в кресло.

— В каждой шутке есть доля шутки, — я снова завожусь, и он вскидывает руки. — Подожди, не кипятись. Я хочу сказать: с Элвином совсем не сложно иметь дело. Просто не надо с ним сражаться.

— Я с ним сражаюсь?

— Ну не я же. Ты пытаешься отомстить. Задеть. Унизить. Сделать больно, — он качает головой. — Это глупо, Франческа. Элвин любит конфликты, он азартен и упрям. А ты не в том положении, чтобы добиваться желаемого силой. Или тебе нравится, когда он ставит тебя на место.

— Глупость какая! — беспомощно говорю я. — Я с ним даже не заговариваю первой.

— В том-то и проблема. Будь чуть приветливее. Добрее.

— Еще чего! Он на меня ошейник надел, а я буду приветливей?!

— Он так плохо с тобой обращается?

— Да!

— Как именно?

— Он меня ударил, — начинаю жаловаться я. — Три раза, по лицу. Пытался изнасиловать. Заставляет убираться в комнате, обещал выпороть розгами…

Джанис выслушивает поток жалоб с самым серьезным видом, задает уточняющие вопросы, но я не могу отделаться от обидного ощущения, что гость втайне потешается над моими бедами.

— Настоящий негодяй, — соглашается он со мной, и уголки губ подрагивают в улыбке.

Впервые в жизни я понимаю, что чувствовали жертвы моих шуток в Рино. Смотрю на него возмущенно и беспомощно:

— Прекрати!

— Что именно прекратить?

— Смеяться. Держать меня за дуру! Делать вид, что это ничего не значит!

— Прости, но это и вправду забавно. Такое чувство, что ты просто плохо представляешь, как выглядят настоящие издевательства.

— Представляю, — от намека Джаниса, что я — малолетняя идиотка, которая не видела жизни, становится горько. Он не знает, а мне и правда есть что вспомнить.

— К слову: ты же понимаешь, что те оплеухи спасли тебе рассудок, а может и жизнь?

Его слова не новость для меня. Уже думала об этом.

— Он мог бы разбудить меня мягче.

— Не мог, — Джанис становится неожиданно серьезным. — Чудо, что хоть так получилось. Ты не знаешь, но достаточно часа с бронзовой Варой, чтобы человек превратился в растение. Думаю, дело в ошейнике — тот тебя держал.

От его слов мороз дерет по коже, но я не показываю виду.

— Может мне еще «спасибо» сказать?

— Не помешало бы.

Я давлю мимолетную мысль, что Джанис прав и у каждой медали больше, чем одна сторона. И снова разжигаю в себе обиду. Элвин мог бы хотя бы извиниться, если так необходимо было меня бить. Извиниться и все объяснить. А не издеваться.

— Ни за что!

Я не буду благодарна своему тюремщику за то, что он ударил меня только три раза, а не тридцать. Я буду ненавидеть его за эти три раза.

Иначе — нельзя. Иначе слишком легко признать, что он имел право меня бить. И вправе сделать это снова. И снова. Что был вправе забрать меня из дома. Распоряжаться моей жизнью. Отдавать приказы…

Отец годами пытался воспитать во мне покорность. Чем бы я стала, не будь со мной моего молчаливого, упрямого бунта?

Подчиниться насилию… утратить себя…

Никогда!

— Я не согласна быть жертвой!

— Но ты делаешь все, чтобы ею стать. Как будто специально нарываешься. Я поражен — так испортить отношения. Зачем?

— Пусть не думает, что я покорилась и согласна быть вещью!

Джанис откидывается в кресле и заразительно хохочет.

— Что? — сердито спрашиваю я.

— Прости, — говорит он, утирая слезы. — Просто этот максимализм… «Все будет по-моему, или никак». Ужасно похоже на Элвина.

— Я не буду делать вид, что все в порядке!

— Тебе важно добиться желаемого? Или доказать, что мой брат — мерзавец?

— А это не одно и то же? — глупо спрашиваю я.

Он опять смеется.

Элвин

Никто не остановил и не окликнул меня, когда я пересекал дортуар и шел по коридору.

Каменная гаргулья сидела на том же месте. Я чуть помедлил и все же сунул руку ей в пасть.

Сыграем в доверие. Ставлю на то, что Исе живой я — нужнее и интереснее, чем мертвый.

И что Мастер Бринн знала, что делает.

— Зеркало — опасная игрушка, Элвин.

Я взял из хрустальной вазочки красную, пахнущую летним лесом ягоду, чтобы поднести к ее губам.

— Откуда в Дал Риаде зимой клубника?

— Ты слышал, что я сказала?

— Слышал. Обожаю опасные игрушки. Открой рот.

Фэйри бросила притворно-смиренный взгляд сквозь ресницы и подчинилась. Я вложил ягоду, испачкав ей соком губы. Она облизнулась и подалась вперед, вылизывая кончики моих пальцев острым, розовым язычком.

— Ты понимаешь, чем рискуешь? — сталь в голосе не вязалась ни с позой — на коленях у моего кресла — ни с полным отсутствием одежды. Нельзя же считать за одежду шелковое полотно волос, пусть даже оно плащом укрывало тело фэйри от нескромных взглядов.

— Вполне, — ответил я, очерчивая второй ягодой контур ее губ прежде, чем втолкнуть в полураскрытый рот.

Следующую ягоду я съел сам. Душистая сладость с легкой кислинкой.

— Зачем тебе это?

— Хочу попробовать. Интересно.

Я скормил ей еще одну ягоду. Потом протолкнул палец глубже меж влажных губ. Испытанное средство заткнуть ее.

И такое возбуждающее.

Иса охватила палец сомкнутыми губами, принялась посасывать, лаская языком — недвусмысленный намек на возможное продолжение.

Как она умудряется оставаться такой высокомерной, стоя нагишом на коленях? И отчего меня это так заводит?

Когда, она начала легонько кусаться, я не выдержал. Высвободил руку и дернул фэйри вверх, принуждая подняться. Она скользнула в кресло серебристой змейкой, обвилась руками и ногами, вжимаясь теснее. Сквозь ткань рубашки я ощутил обжигающий холод ее кожи, обманчивую нежность и беззащитность обнаженного тела.

И запах… горький цитрус и миндаль. Прежние духи мне нравились больше.

— Зачем? — снова спросила Иса с непонятной настойчивостью.

Знай я княгиню чуть хуже, мог бы поверить, что ей не все равно.

— Ах, ваше высочество, только не говорите, что станете горевать, если культисты развесят мои кишки на просушку во славу Черной, — промурлыкал я, вкладывая ей еще одну ягоду в рот прежде, чем поцеловать. — Ммм, клубника со льдом! Мне нравится.

Фэйри прильнула повиликой. Всегда прохладные ладони с изысканным маникюром нырнули под рубашку, ногти, больше похожие на ухоженные коготки, царапнули кожу на груди и спустились ниже.

— Мне будет не хватать тебя, милый.

— Да ладно! Найдешь себе другого мальчика. Мало их что ли?

Нежный шепот:

— Конечно найду.

И блудливая улыбка на совершенном лице.

— Стерва, — прорычал я, рывком за волосы стаскивая ее ниже и заставляя уткнуться лицом в пах.

А несколькими часами позже я стоял перед сияющей серебром поверхностью в обрамлении тяжелой рамы и смотрел на тень, что рычала, рвалась и билась о зеркало изнутри, крушила зазеркальную комнату в бессмысленных попытках выбраться оттуда

.

Угловатая, уродливая тварь, похожая на тень огромного кота. Одного из тех, что водятся высоко в горных снегах.

Моя сила. Мой личный ад и маленький демон-хранитель.

Расставаться с ней было страшно. По-настоящему страшно. Без силы я чувствовал себя… ну, человеком. Непривычное и не сказать, чтоб приятное ощущение.

— Не психуй, — сказал я своей тени. — Я вернусь, а пока побудь хорошей девочкой. Или мальчиком — Черная тебя разберет, какого ты на самом деле пола.

Это прозвучало на редкость глупо, но стало легче

.

Зеркало Исы — оживший кошмар любого фэйри. Не только потому, что в разлуке со своей тенью волшебный народ начинает стареть и чахнуть. Личность любого из фэйри слишком тесно сплетена магической первоосновой, такое разделение превращает их в беспомощных и жалких калек.

Мне тоже было не весело. В конце концов, мы не расставались с этой тварью сотни лет. Я привык, что она всегда рядом — ластится у ног. Навострился маскировать в мире людей почти бездумно, чтобы не привлекать внимания.

И вот теперь оставляю ее здесь. Одну.

Черный силуэт по ту сторону серебряной глади повернул ко мне ощетиненную усами морду и безмолвно заскулил. Вой отдался в груди тоской и пустотой.

— Я вернусь, — обещал я своей тени, задергивая занавес над зеркалом.

Стоило ткани опуститься, как изнутри ударило чувство вселенского, бесприютного одиночества. Мучительно сильное, чем-то похожее на ноющую зубную боль.

Не будь рядом княгини, не будь наших с ней долгих споров, когда я настаивал на своем вопреки возражениям фэйри, я бы плюнул на продуманный план и попробовал найти другой способ. Но так позориться на глазах у Исы из-за секундной блажи?

— Я вернусь, — повторил я.

— Лучше сделать это поскорее, — Иса прильнула сзади. — Зеркало не сможет долго ее удерживать. Ты слишком силен.

— Приятно слышать.

— Не радуйся. Ты не сможешь поймать тень, если она сбежит.

— И останусь человеком, — закончил я, оборачиваясь. — Так, ваше высочество?

Пожалуй, эту безумную авантюру стоило затеять хотя бы ради выражения суеверного ужаса на лице княгини. Ее сильно пробрало.

— Человеком без тени. Неужели не боишься, Страж?

— Нет, — соврал я.

Боюсь, еще как. Я же не сумасшедший и понимаю, чем рискую.

Но когда меня это останавливало?

— Странно, — сказала княгиня, завороженно рассматривая мое лицо. — Ты не изменился.

Изменился, не изменился… Я, определенно, ощущал себя собой. Очень беспомощным без своей магии собой.

Но я знаю, что это — временно. И любопытно проверить, чего я стою без всех этих магических штучек. Заодно прочувствую, что меня ждет, если так и не смогу выполнить гейс, данный Марцию Севрасу.

— Зеркало забрало твою тень. Но ты не кажешься слабым, — задумчиво продолжала фэйри.

— Да, мы, людишки, такие. Сколько у меня времени?

— Не больше шести часов. В следующий раз будет меньше. С каждым разом все меньше.

Потом Бринн — Мастер Иллюзий Северного двора — колдовала над моим лицом, то и дело поглядывая на кусок льда, похожий на хрустальный куб, внутри которого застыла голова Просперо Гарутти.

— Что с голосом? — спросил я и осекся, услышав сиплый шепот.

— Я никогда его не слышала, лорд. Поэтому у вас временно нет голоса.

Ну да, а чего я ожидал? Она — Мастер Иллюзий, а не ясновидящая.

— А кровь?

— Проблем не будет, — фэйри протянула бронзовое зеркало.

Я полюбовался результатом. Из полированной глубины глянул глазами-маслинами мейстер Гарутти, как живой.

— Толку от этих големов, если их может провести любой Мастер Иллюзий.

Лукавая улыбка скользнула по губам Бринн.

— Это гораздо сложнее, чем кажется, лорд. Но человек без тени, как глина.

— Угу. Мне ли не знать. Спасибо, — я вскочил, обнял ее и чмокнул в щечку. Она погрозила пальцем:

— Не делайте так там, куда идете. Такое поведение дозволительно не всем.

На улице было морозно. Холодное зимнее солнце швырнуло на землю черный, вытянутый силуэт. Тень от созданного Бринн миража, производная от иллюзии.

Символично.

Как неудобно-то, когда нет возможности скакать между реальностями в любой момент, кто бы мог подумать. Я вдохнул колкий воздух и зашагал к ближайшему стыку с человеческим миром.

Острая игла кольнула большой палец, глаза голема вспыхнули синим. Синим, не красным.

И двери, больше похожие на ворота замка, распахнулись, чтобы пустить меня в святая святых Ордена Хаоса.

Intermedius

Эмма Каррингтон

Эмма растеряна, и не с кем поговорить о том, что ее гложет.

Лорд-командор и гофмаршал в отъезде. А и будь на месте, она бы не осмелилась отвлекать их своими сомнениями. Эмма пробовала спросить совета у гонфалоньера, но мистер Найтвуд ловко ушел от беседы о таинственном заключенном Батлема, общество которого сам же и навязал Эмме. Кажется, эта тема его смущает.

Единственный ее друг — Просперо Гарутти — в последнее время сам не свой, как подменили. А главное: стоило ей поднять эту тему, как Эмма ощутила такое необычайное смущение, что поспешила свернуть разговор и сбежать, оставив мейстера в глубоком недоумении.

Прочие коллеги, подчиненные и братья-сестры по Ордену слишком далеки от Эммы. Она никогда не была общительной, и теперь ей не к кому обратиться со своими тревогами.

Приличные женщины в таких случаях идут на исповедь, но этот путь в равной мере закрыт для адепта мирового равновесия и для безбожницы, а Эмма и то, и другое.

— Не верите в богов, мисс Каррингтон?

— Не верю.

— Даже в ту, которую ваши ммм… менее скептичные коллеги называют Хозяйкой?

— Я согласна с доктриной лорда-командора. Хаос — стихия. Наша задача научиться управлять ею. Вы считаете иначе?

— Помилуйте, как я могу оспаривать собственную концепцию?

— «Собственную»? Но лорд-командор…

— А, жадный юноша присвоил себе авторство? Похоже на него.

— Вы утверждаете, что теория однородности бытия — ваша разработка?

Он не обижается на неверие:

— Изначальная идея, как и первые изыскания — мои, недоверчивая мисс Каррингтон. Большую часть исследований мы провели совместно с лордом-командором. По правде говоря, он привнес свежий взгляд и предложил новый подход. Не буду врать, без него у меня навряд ли получилось бы завершить работу. Ах, что за прелесть этот «эмпирический метод», ну разве нет? Мечтаю однажды поцеловать пальчики леди, которая его придумала.

— Леди?

Узник смеется:

— Ваш кумир и здесь объявил себя создателем? Браво, какая верность самому себе!

— Вы хотите сказать, что эмпирический метод предложила женщина?

— О да. Если верить рассказам лорда-командора, совершенно уникальная особа. Жаль, мне так и не довелось ее увидеть. Питаю, знаете ли, слабость к умным дамам.

Он так умен и тонко чувствует. Понимает все с полуслова, а порой и с полувзгляда. Они говорят на одном языке, и Эмма уже не знает, не в силах понять, как могла жить раньше, без этого каждодневного общения.

Серые стены Батлема с крохотными окошками-бойницами. Привычная вонь, въевшаяся в одежду почище запаха лекарств и трав. Забранные решетками двери — справа, слева, полный страдания вой в спину, грязная лестница, клыки каменной гаргульи, лязг замка и теплый круг света по обе стороны от решетки.

— Здравствуй, Эмма.

— Почему вы назвали меня «дурнушкой»?

— Потому, что я привык называть вещи истинными именам.

— Но раньше вы говорили…

— Что я говорил раньше, очаровательная мисс Каррингтон?

— Вот как сейчас, — Эмма отодвигается в тень, чувствуя, как краска заливает ее щеки.

— Скажите это, не стесняйтесь. Прелестной и умной женщине не к лицу глупое кокетство.

— Вот опять! Снова.

— Да?

— Вы сказали «очаровательная». И еще «прелестная».

— Я вижу вас такой, мисс Каррингтон. Но я смотрю иначе, чем эти толпы идиотов на улице или близорукий Джозеф.

Ответы взамен на ответы. Предельная откровенность в обмен на ценную информацию. Зачем ему это — знать маленькие тайны сердца Эммы, когда взамен сотрудничества он мог бы выторговать куда больше бытовых поблажек в своем заключении?

— Помните, что я говорил, Эмма? Роскошь человеческого общения — бесценна. Прочие блага преходящи. Я здесь слишком давно, чтобы желать чего-то иного.

— Отчего вы здесь? Вы совсем не кажитесь таким…

Понимающая улыбка:

— Каким?

— Таким, как о вас говорили.

— «Безумным чудовищем», вы хотите сказать? О, уверен, нынешний лорд-командор рассказывает обо мне те еще истории. Право слово, я бы с удовольствием их послушал. Особенно в вашем исполнении, вдумчивая мисс Каррингтон.

— Быть может, он просто не знает?

— Ну, нельзя быть такой наивной, Эмма! Вы же режете фэйри живьем во время ваших жутких опытов, как при этом вам удается сохранить эту потрясающую чистоту души?

— Это все для равновесия…

Его всегда добродушный голос становится резким:

— Равновесие — собачья чушь. Опасный идиотизм нынешнего лорда-командора, который приведет Орден к краху.

Его разум подобен остро отточенному ланцету хирурга, а знания и кругозор потрясают. Он бывает резок в высказываниях, но его суждения справедливы, и это пугает. Ведь если узник прав во всех прочих вещах, может оказаться, что он прав и в этой.

— Мечтатели — самая вредная категория революционеров, милая Эмма. С жадными себялюбцами вроде Джозефа Найтвуда куда как проще, их легко предсказать. Но лорд-командор… опасный мечтательный юноша. И такой целеустремленный. Миру никуда не уйти, уж если наш мечтатель задался целью его спасти.

— Вы опять смеетесь. Не верите, что мир можно спасти?

— Верю, что миру ничего не угрожает. Кроме идеалистов, не боящихся запачкать руки. Таких, как ваш кумир. Больно видеть, во что он превращает некогда почтенную организацию.

— Вы о чем?

— Об Ордене, разумеется. Боюсь, он обречен. Печально будет наблюдать его конец.

— Почему обречен?

— Да хотя бы из-за вашей деятельности. Вы всерьез думаете, что фэйри долгое время будут спускать подобное обращение? Кстати, как все происходящее сочетается с вашей любовью к этике, сострадательная Эмма?

— Это все для высшей цели.

— О да. Понимаю, почему вы так цепляетесь за свою смешную веру. Ведь если мир не нуждается в спасении, ваши руки по локоть в крови невинных. Или вы сострадаете только людям, поскольку у фэйри нет души? Быть может, они в вашем представлении не более чем расходный материал? Навроде кроликов, только крупнее?

Эмма краснеет.

Глава 2. Пятнадцать серебряных солидов

Элвин

Иса зря ругалась, обвиняя в мальчишестве. Я прекрасно понимал, куда иду. И догадывался, что вылазка в подземную резиденцию хаосопоклонников, когда всей защиты — мастерски состряпанная иллюзия и надежда, что никто из встречных культистов не знает о смерти мейстера, не будет похожа на воскресную службу в храме.

Она и не походила. Вот вообще ничего общего. На службах я всегда подыхал со скуки, а тут…

Можно сказать, что это было волнительно, но «волнительно» и в малой степени не передаст яростного восторга, что я испытал, впервые спустившись по хорошо освещенный лестнице, проходя по коридору и заглядывая во все незапертые комнаты подземелья.

Будь со мной моя льнущая к ногам подружка, удовольствие никогда не стало бы столь полным.

К счастью или к несчастью, но в первый час мне так никто и не встретился. Упоение от риска постепенно сошло на «нет», и я смог трезво взглянуть на резиденцию Ордена.

Наверное, я старомоден. Ожидал чего-то в духе эпических сказаний. Мрачный бастион, утыканный культистами в балахонах и заполненный монстрами. Чтобы в каждой комнате по жертвеннику, на каждом этаже по одержимому и чем ниже под землю — тем сильнее и уродливее. В конце концов, они хаосопоклонники или как?

Реальность не только разочаровала, но и заставила задуматься. О неприятном, в основном.

Лаборатория для работы с травами. Комната, увешенная картами звездного неба с армиллярной сферой на возвышении. Алхимическая лаборатория. Склад с реактивами и маткомпонентами. Пустая комната с обшитыми свинцом стенами. Комната с десятком гигантских стеклянных сосудов — даже марунские стеклодувы не смогли бы изготовить подобное без помощи магии. В сосудах, к слову, плавали тела. Не всегда человеческие. Оранжерея. Зверинец — в основном крысы, собаки и кролики, но в дальних клетках содержалось с десяток и более экзотических животин. Комната с образцами — каждый в своей ячейке под стеклом.

Это был исследовательский центр. Я не мог ошибиться! Не казарма, пусть некоторые помещения и разработки явно имели отношение к смертоубийству. Не монастырь, пусть на парочку комнат с жертвенниками я все же наткнулся. Исследовательский, мать его, центр!

Я даже у лучших человеческих магов не видел подобного. Разве что лаборатории Августы на Эмайн Аблах могли сравниться с тем, что пряталось в подвалах городской больницы. Но Августа — это Августа. Особый случай. Люди все-таки предпочитают работать по старинке, слепо копируя проверенные рецепты. А тут…

Откуда? Когда и как эта культистская сволочь превратилась из кучки экстатических, помешанных на мистицизме придурков в организацию, способную создать такое? Дело же не просто в ресурсах! Чтобы отгрохать подобное, надо сначала винтики в мозгах подкрутить в нужную сторону. Принять на вооружение доктрину, что мир познаваем через опыт.

Не то, чтобы люди на это были неспособны. Человек способен на что угодно. Все проблемы в голове. Разум даже лучших представителей человеческого рода заключен в этакую коробочку три на четыре фута. Выход за пределы представлений о реальности слишком болезнен. Это не вина людей, их так воспитывают.

Мы с Августой как-то поспорили, можно ли вырастить арбуз в форме куба без помощи магии. Я был уверен: каким бы гением в области магии жизни ни была сестра, здесь она продует. Кубический арбуз без магии, скажешь тоже!

Гриска с два! Она велела отлить банку в форме куба и засунула туда завязь. Вырос натуральный такой кубик.

Больше я никогда не спорил с Августой на подобные темы.

Так вот: люди — те же арбузы в банке. Фигурально выражаясь.

С каждой новой комнатой я мрачнел все больше. И все больше убеждался, что мы проморгали зарождение той еще гадины. Хороши Стражи, называется. Давайте и дальше делать вид, что все это к нам не относится: буква клятвы обязала нас противостоять только чистому Хаосу, а на культистов плевать.

Повезло, или была иная, объективная причина, но я успел обследовать два подземных этажа, прежде чем наткнулся на живую душу.

Насчет «души» вопрос, к слову, спорный. Согласно человеческим теологам, у фэйри душ нет — только тень, дающая колдовские способности. В вопросе полукровок-монгрелов и прочих квартеронов теологи расходятся.

Отличная, между прочим, штука — эта человеческие священные Заветы. Не будь их, чем бы я дразнил княгиню? Она так забавно злиться, когда я цитирую куски об изначальной подлости, неполноценности и животной природе волшебного народа.

Троица потенциально бездуховных и потому неполноценных созданий содержалась в клетках. Совсем таких же, какие стояли в зверинце этажом выше, только побольше размером.

Я подошел ближе, чтобы рассмотреть их. Рассмотрел. Стоило огромного труда не выдать себя руганью или хотя бы возгласом.

Потому, что в крайней клетке сидела Тильда фрой Атли.

— Да вы никак ошиблись домом, лейтенант.

— Я — капитан. Впусти меня, Страж. Надо поговорить.

— Беру свои слова назад. «Поговорить» — это ко мне. Люблю это дело, — согласился я, опираясь на дверной косяк так, чтобы она не смогла прошмыгнуть в башню.

Впускать в свой дом прихвостней Стормура накануне дуэли? Еще чего!

— Впусти, — повторила она. — Или боишься?

— Боюсь, ага. Присутствие вооруженных женщин вгоняет меня в трепет.

— Ладно, не важно. Так или иначе, сын моего князя узнает об этом разговоре.

— Интригующее начало.

— Через несколько дней у тебя дуэль со Стормуром…

— «Дуэль» — слишком громкое слово. Так, небольшой пикничок. Сценарий известен: сначала я подмету красавчиком ристалище, потом выступит Иса, прикажет нам прекратить и облобызать друг друга в десны. Не обещаю, правда, что выполню. Братец-буря не в моем вкусе.

— Сын моего лорда тоже думает, что ты победишь в этой схватке. Поэтому он велел мне метнуть в тебя это.

Тильда раскрыла шкатулку из темного дерева. На бархатной подкладке лежала тонкая ледяная игла.

Я посторонился:

— Заходи.

— Поздно, Страж.

— Заходи, я сказал.

Не слушая возражений, я за руку втащил ее в дом и усадил в кресло.

— Так, а теперь давай еще раз и сначала. Там яд?

— Не смертельный. Только ослабляет и замедляет.

— А иголка изо льда?

Она кивнула.

— Растает, и ничего не докажешь, — восхитился я. — Хитро! Неужели братец-буря сам придумал? О, какой коварный ум.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Я все понимаю, Тильда, кроме одного. Какой тебе интерес приходить ко мне и выкладывать это?

Она отставила шкатулку брезгливо, словно дохлого паука.

— У меня тоже есть честь, Страж! Моя клятва призывает охранять жизнь князя и его детей, а не творить подлости их именем.

Я задумчиво рассматривал ее лицо — скуластое, с резкими чертами. Фиолетовые волосы по обычаю фэйри убраны в косы, карие глаза глядят спокойно и прямо.

Тильда фрой Атли — Мастер Дротика. Начальник стражи Трудгельмира.

Она чем-то походит на мою сестру Джулию. Женщина-воин, женщина-меч. Но в отличие от Джулии в Тильде не ощущается бестолковой взбалмошности — следствия безнаказанности и бесцельности жизни Стража. Тильда — фэйри. Родилась с осознанием своего предназначения и всю жизнь следовала долгу. Это придает ей притягательную цельность.

Она считала меня ничтожеством и бездельником и даже не пыталась это скрыть. Возможно, именно поэтому она всегда была мне симпатична.

— Ты ведь могла просто отказаться это делать, не так ли?

— Могла, — подтвердила она.

— И он бы нашел другого исполнителя.

— Или другой способ.

— Получается, я теперь твой должник?

Это был тонкий момент. Я не просил ее об услуге, поэтому мог не давать зарок. Никто из фэйри не осудил бы меня.

Но я привык платить по счетам. И клятвы здесь совершенно не при чем.

— Ты ничего не должен мне, Страж, — она встала.

— Погоди! — я тоже вскочил. — Ты собираешься вернуться к Стормуру после такого?

— Да. И скажу ему, что ты знаешь про иглу

.

— Ты идиотка? Да погоди ты! — она легко вывернулась из моих рук и оказалась у двери. А я не настолько псих, чтобы останавливать Мастера-воина, когда тот хочет уйти.

— Зачем, гриски тебя подери, Тильда? — крикнул я ей в спину. — Ты же меня терпеть не можешь.

— Ты не поймешь.

Она так и не приняла мой зарок на долг. И действительно пошла к Стормуру — честность на грани идиотизма.

Расплата за так называемое «предательство» была жуткой — изгнание из клана.

Это для Стража нормально быть самому по себе. Ну, для человека тоже терпимо — прогнали от одного лорда, пойдет к другому. Для фэйри же изгнание — крах их мира. Чем-то эта пакость схожа с человеческим ритуалом Отречения — практика, от которой люди отказались века назад. Не в последнюю очередь моими стараниями

.

На Изнанке не выжить в одиночку. Изгнанник же становится вне всех законов, с ним любой вправе сделать, что пожелает, потому что никто и никогда не отомстит за мучения отверженного. Ему не подадут руки и не продадут хлеба, не пустят на ночлег и не спасут, загибайся он от ран хоть на пороге дома любого из фэйри. Судьба одиночки — сдохнуть в канаве. Или закончить свои дни в ярмарочном балагане на человеческой половине мира, где чернь будет платить по медяшке за то, чтобы посмотреть на «волшебного уродца» и по десять, чтобы отсношать.

Нет, оставалась еще воровская гильдия. Но чистоплюйка Тильда фрой Атли верней и правда сдохнет в канаве, чем пойдет убивать за деньги.

Я сначала не поверил, когда услышал, что Трудгельмир лишил свой двор Мастера-воина из-за подобной блажи сыночка. Вот ведь бред! Верность таких, как Тильда, дороже золота и услуг князя.

На дуэли я был настороже и держал щит. И вытер Стормуром ристалище. Он — парень не из слабых, но я был адски зол. Помню, как впечатывал красавчика в лед, а потом мне захотелось слегка подправить безупречное личико, которое поэты фэйри любили сравнивать с лилией и белой розой.

Ну, так, на всякий случай. А то еще перепутаю его ненароком в темноте с Исой, и будет конфузно всем.

Каюсь, увлекся. От визга Стормура в левом ухе потом еще несколько дней звенело. А княгине пришлось вызвать дикую метель, чтобы растащить нас по разные стороны ристалища.

Кажется, тогда я впервые увидел Ису, бьющую в полную силу. Впечатляло. Вот не уверен, что смогу с ней справиться.

Я пытался найти Тильду после дуэли, но фэйри покинула Рондомион. И никто, абсолютно никто не знал, куда она могла направиться.

Она сидела на полу клетки. Вместо колета на мужскую блузу, штанов и неизменной перевязи с метательными ножами только больничная рубаха из некрашеного льна. Волосы коротко острижены, а половина головы и вовсе выбрита. Свежие раны на голом черепе, окровавленное мясо вокруг правого глаза.

В соседних клетках находились коренастый бородатый коротышка и хрупкое создание неопределенного пола, еще не вышедшее из возраста, когда пони интереснее поцелуев. Тонкокостное, в летящих светлых кудряшках — ну просто агнец непорочный, невинное дитя.

Еще с десяток подобных камер рядом пустовали, намекая, что у культистов большие планы на волшебный народ.

Что любопытно — только последний из пленников был закован в колодки. Конструкция из полированного дерева удерживала нежную шейку детеныша и тонкие запястья, а глаза скрывала плотная кожаная повязка.

Мастера-воина они, значит, держат просто в клетке, а вот эту соплю — в колодках?

И чего я так завелся? Подумаешь, тройка отщепенцев. Фэйри делают из людей, не умеющих заключать правильные сделки, рабов и игрушки. Люди не отстают — участь фэйри-изгнанников ужаснее самых темных сказок. Жизнь вообще жестока и не похожа на кусок сахарной ваты…

Тильда подняла голову, и я напоролся, на полный жгучей ненависти взгляд, как на нож. Глотнул воздуха, качнулся вперед, словно лунатик.

— Мейстер Гарутти? — окрик из-за спины остановил меня на полпути к явной глупости.

— Доктор Каррингтон?

В свете масляных светильников доктор выглядела еще невзрачнее, чем днем. Похожа на крысу. Рогатый чепец и брыжи на шее по моде двадцатилетней давности только усиливали нелепое впечатление.

— Восхищен и очарован, вы сегодня удивительно хороши.

Она все о себе знала и не поверила бесстыжей лжи. Обиженно поджала губы, покачала головой:

— Ваш голос! Все еще нездоровы? Не стоило отказываться от помощи. Позвольте, я осмотрю ваше горло?

— Я здоров.

— Вы уверены? Сможете работать?

Я могу оглушить ее. Пережать артерию, связать, заткнуть рот. Потом найти ключ и выпустить пленников. Может даже останется время, чтобы по-быстрому допросить доктора перед тем, как прикончить.

Прикончить придется — увести ее для нормального допроса я не смогу.

Вытащить троих фэйри и упустить возможность узнать больше о культистах? Или вернуться за ними позже, в надежде, что с пленниками не сделают ничего слишком фатального?

Что могут сделать? Да всякое. А то я не знаю, как проходят жертвоприношения во славу Черной!

— Тогда пойдемте в лабораторию.

Я кивнул, ощущая себя подлецом. Меньшее зло, высшее благо, чтоб его…

Взгляд Тильды жег затылок.

* * *

— Ну же, мейстер! — повторила культистка. — Давайте попробуем еще раз!

То, что Каррингтон именовала «лабораторией» я бы скорее назвал «мастерской по изготовлению артефактов». Рунические раскладки, таблицы привязок к зодиакальному кругу, доски и мел для предварительных расчетов.

И рядом же инструменты, маткомпоненты, медные заготовки для скрижалей.

— Пять минут, хорошо? — попросил я. — Мне надо сосредоточиться.

Она кивнула.

Я уставился на цепочку рун, пытаясь то ли запомнить последовательность, то ли понять принцип ее действия.

Выучить или развернуть составленное на огаме заклинание четвертого порядка за пять минут? Да, знаю, я мечтатель.

Сейчас бы перо и бумагу. И хотя бы двадцать минут времени. Доктор Каррингтон, нет слов, роскошная женщина, но ее присутствие становится неуместным.

Она тоже склонилась над медной пластиной с гравировкой. Затылок, упакованный в смешной рогатый чепец, маячил перед глазами, отвлекал, мешал сосредоточиться. Всего один достаточно сильный удар и у меня будет столько времени, сколько потребуется… А потом можно вернуться в комнату с клетками. И спросить Тильду фрой Атли, что она забыла в этом мрачном местечке.

Я знал, что не сделаю этого. Рано.

Но так хотелось.

— Готовы? — спросила культистка.

— Не уверен.

Она положила руку мне на плечо и оставалось порадоваться, что иллюзиям Мастера Бринн не страшны прикосновения:

— Сейчас все получится. Я в вас верю.

Я хмыкнул и протянул раскрытые руки к пластине.

Ничего не получится.

И не могло получиться, раз уж моя тень запечатана по ту сторону зеркала. Чтобы зарядить руническое заклинание требуется магия. Магия, недоступная даже обычным людям. А человек без тени — меньше, чем просто человек.

Как фэйри без предназначения.

Эмма нахмурилась:

— Не пойму в чем дело. Что-то случилось, мейстер?

— Это из-за болезни. Не привык работать только через пассы, — наугад ответил я.

Лицо женщины разгладилось.

— Что же делать?

— Я возьму ее домой. Постараюсь разобраться.

С минуту Каррингтон сверлила меня недоверчивым и изумленным взглядом, а потом взорвалась:

— Просперо, вы же знаете устав! Ничего не выносим из лаборатории!

— Я просто предложил.

— Да что с вами сегодня?!

— Так проще и быстрее, — я взглянул на ее дышащее возмущением лицо и не удержался. — Кстати, для чего эта часть заклинания?

С доктором Каррингтон было приятно иметь дело. Она так эмоционально реагировала на все. Вот и сейчас ее лицо послушно отобразило сначала изумление, потом неверие и, наконец, жалость:

— Это уловитель для первичного преобразования, Просперо, — сочувственно, точно разговаривала с убогим, сказала она. — Помните, мы составляли формулу еще три недели назад? Вы сказали, если использовать трехчастную структуру, оно не заработает.

Я кивнул и покосился на заклинание. Трехчастное. Правильно, нечего слушать паникеров.

— Так я возьму его?

— Нет, не возьмете.

— Да ладно вам, Эмма. Нельзя так фанатично следовать правилам, это вредно сказывается на цвете лица. Я посижу с ней пару дней, и у вас будет заряженная скрижаль.

Все же надо сдерживать порывы души. Озадаченное выражение на лице доктора подсказало, что Гарутти не имел привычки шутить за работой.

— Я против такого риска.

Мы препирались минут пять, и мне почти удалось ее убедить, когда наш спор прервал скрип двери.

Эмма поспешно вскочила:

— Мистер Найтвуд!

Я оглядел вошедшего со вполне понятной неприязнью. У некоторых просто талант приходить не вовремя.

Немолод, но крепок. Массивное лицо, густые волосы с проседью, ухоженная кучерявая борода. Похож на большого, черного жука.

Общее впечатление солидности портил бегающий взгляд. И я был почти уверен — он здорово чего-то испугался. Сразу, как вошел в комнату.

Испугался, а потом разозлился.

Я дождался, пока Найтвуд расцелует пальчики доктору Каррингтон и пожал ему руку.

— Просперо! Эмма говорила, ты заболел.

— Выздоровел.

— Хорошо, — его кислая мина оспаривала это утверждение. — Нам надо поговорить, — покосился на женщину и уточнил. — Наедине.

Она поняла намек:

— Я буду в операционной.

Дверь за ней Найтвуд закрыл самолично. Проверил — не подслушивает ли кто с той стороны, затем опустил тяжелый засов.

Обернулся и уставился на меня с откровенным подозрением:

— Где бумаги?

— Бумаги?

— Бумаги, Просперо. Ты отдашь их мне. Знаешь, что случилось с доктором?

Я совершенно не представлял о чем речь, поэтому попробовал закосить под дурачка:

— Кажется, с Эммой все в порядке.

У Найтвуда дернулся левый глаз:

— Считаешь себя самым умным?

Вообще-то я и правда считал. И не «самым», а просто умным. Но он-то как об этом догадался?

И знать бы, что за делишки связывали его с покойным Гарутти? Не похоже, что они были друзьями.

— Станный вопрос. Чем он вызван?

Он неприятно улыбнулся и продолжал все так же — негромко, но с отчетливой угрозой в голосе, медленно наступая:

— А ты обнаглел, Просперо. Еще не слышал про несчастный случай с твоим дружком-доктором? Его едят черви. И тебя будут жрать. Если не отдашь бумаги, живым отсюда не выйдешь, обещаю, — последнюю фразу он выдохнул мне в лицо, встав почти вплотную.

Чего он привязался? Делать мне больше нечего, как встревать в разборки покойного мейстера с коллегами.

Я подавил досаду и попытался изобразить дружелюбную улыбку. Джанис вот любит повторять, что почти любой вопрос можно решить с помощью переговоров.

— Извини, я сегодня неважно соображаю. Напомни, о каких бумагах речь?

— Не играй со мной, Гарутти! — прорычал жучара-Найтвуд, и я подумал, что не знаю его имени и должности в Ордене.

— Играть? Даже в мыслях не было. Прости, ты не мог бы немного отодвинуться и говорить потише? Когда на меня орут, я паникую и забываю даже дату своего рождения.

Пальцы Найтвуда вцепились в мой камзол так, что даже костяшки побелели. Он попробовал встряхнуть меня и изрядно удивился, когда это не получилось.

Мы с покойником почти одного роста, но я тяжелее тощего разеннца фунтов на тридцать.

Под напускным гневом культиста все больше ощущалась неуверенность. Он блефовал. Взвинчивал себя искусственно — лишь бы запугать мейстера. И я реагировал совсем не так, как ожидал Найтвуд, что сбивало жучару с толку.

Я тоже начал нервничать и злиться. До ужаса хотелось врезать по этой самодовольной харе. Просто кулаки чесались. Он еще и стоял так, что открывалась замечательная возможность для удара в челюсть с левой.

А потом добавить в живот правой. И, когда согнется, по шее.

Каррингтон меня видела. Бегай потом за ней — ищи…

— Письма. Свидетельства о смерти. Расписки. Все, чем ты и твой дружок-доктор нам угрожали.

— А, ЭТИ бумаги, — не уверен, что у меня получилось убедительно изобразить человека, который только что вспомнил о чем речь. — Они в надежном месте у проверенного человека. Не мог бы ты меня отпустить? Пожалуйста. Такая волнительная близость смущает…

Найтвуд разжал пальцы. Вид у него стал озадаченный.

— Ты пьян?

Хорошая версия, но на пьяного я не тянул. Если покойник был трусом, а поведение Найтвуда намекало на это, то дерзости скорее могли быть вызваны…

— Принял немного кхаша.

Дружок-доктор, которого едят черви, бумаги, шантаж и угрозы…

Я даже выругался, когда сообразил, что к чему:

— Это случайно не твоя зверушка приходила на днях по мою душу?

По испугу на его лице я понял, что попал в цель. И поспешил развить успех:

— Ты идиот, Найтвуд?! На что надеялся? Что я храню бумаги дома? И после моей смерти они никак не всплывут?

Он сглотнул и отступил, пробормотав:

— Что-то ты слишком наглый сегодня…

— Не люблю, когда меня пытаются убить, — теперь уже я наступал, не давая ему увеличить расстояниен между нами. — Эта тварь сожрала моих слуг. За это тебе придется заплатить.

— За тобой тоже водятся кое-какие делишки, — пятясь, выкрикнул Найтвуд. — Думаешь, я не слышал, про маки, которые вы с доктором растили в саду? Лорду-командору будет очень интересно узнать, как использовалась лаборатория…

Какие любопытные подробности!

— Да ну? Зачем тогда посылать химеру? Может, у тебя нет доказательств?

Он уткнулся спиной в дверь и совсем сник:

— Чего ты хочешь?

Знать бы еще, чего я должен от него хотеть.

— Того же, что и раньше.

— Я не успел! Мне нужна отсрочка.

— Мне кажется, у тебя было достаточно времени.

— У меня только половина. Я не знал, что ты придешь сегодня, Просперо.

— Хорошо. Сегодня отдашь половину, — он расслабился и даже позволил себе улыбку, когда я припечатал. — И через неделю еще два раза по столько.

Вот теперь он возмутился:

— Так нечестно! У меня просто нет таких денег!

Тю, вся драма из-за банальных денег. Я надеялся на что-то более интересное.

— Значит, достань их.

— Ты сильно ошибаешься, — с непонятной угрозой в голосе произнес Найтвуд. — Мы получаем не так уж и много. И надо платить посредникам…

— Это должно меня волновать? — наугад спросил я. Судя по реакции, снова попал в цель, потому что он заныл, что я выкручиваю ему руки, оставляю без штанов и вообще слишком жесток.

Я выслушал эту комедию со скептичной улыбкой, не пытаясь давить или спорить, потому что не знал, о чем идет речь. Мое молчание нервировало культиста куда сильней любых слов.

— … двое-трое в месяц, не больше. И не за всякий товар дают хорошую цену.

Я пожал плечами:

— Значит надо больше товара.

— Где взять столько изгнанников?!

Я поперхнулся и закашлялся в попытке скрыть выражение лица. Иначе у Найтвуда могли родиться закономерные подозрения.

Намеки на протяжении разговора и то, что я видел в подземелье, разом сложились, как части единой головоломки. У Исы есть такая — осколки разноцветного льда. Вообще предполагается, что из нее составляешь возвышенное изречение — одну из так любимых девами бесполезных, глубокомысленных цитат про Жизнь, Смерть и Предназначение, но у меня, когда я взялся собирать, получилась непристойность. Княгиня сначала возмутилась, а потом сказала, что не ничего иного от меня и не ждала.

Вот и сейчас подсунутая жизнью головоломка складывалась во всем известное слово и не менее известный эпитет к нему.

Почти не сомневаясь, о чем идет речь, я предложил:

— Найди более щедрого покупателя.

— Легко сказать «найди». Мамаша Джунне дает лучшую цену в Рондомионе.

— Неужели в этом городе больше никому не нужны фэйри.

Он шикнул:

— «Товар», Просперо! Мы говорим «товар».

— А те трое, в клетках?

С этим вопросом я дал маху. Найтвуд смерил меня подозрительным взглядом и недоверчиво спросил:

— Ты хочешь, чтобы я предложил Мамаше Джунне бешеную сучку? Или… это, — он содрогнулся. — А монгрел слишком невзрачен для Арены. Кому нужны отбросы?

Я цинично скривился:

— Нам.

— Лорду-командору разве что, — он засмеялся, приглашая присоединиться, но я не стал. Больше всего хотелось завершить этот разговор и вымыть руку, которую я протягивал для рукопожатия. С мылом.

— Так что насчет денег?

Он отдал мне кошелек. Довольно увесистый. Я добросовестно пересчитал монеты — показалось, что Гарутти поступил бы подобным образом. Пятнадцать серебряных солидов.

Вся интрига прослеживалась, не хватало лишь мелких деталей. Культисты ловили фэйри-изгнанников для своих целей. Найтвуд обкрадывал Орден, продавая часть пленников на сторону. На Арену — любопытно, с каких пор Рондомион перенял у Разенны традицию поединков на потеху толпе? И, судя по «Мамаше Джунне», в бордель.

Покойный мейстер вместе с неизвестным и тоже покойным «доктором» раскопал информацию о делишках Найтвуда и шантажировал жуликоватого собрата по Ордену. За что и поплатился жизнью.

Банальная, в сущности, история. История подлости и жажды наживы, она затрагивала культистов лишь краешком. Вопрос — для каких целей фэйри потребовались Ордену — куда как любопытней.

Перед уходом я прихватил скрижаль с руническим заклинанием.

Франческа

Я сижу в четырех стенах и, хоть на окнах нет решеток, а на двери — замков, чувствую себя пленницей. Кандалы не извне, они внутри.

Маг торопливо завтракает и убегает, а я остаюсь, как позабытая игрушка.

Это его месть за розыгрыш? Для того он забрал меня из Рино? Чтобы сделать своей игрушкой?

Если так, то я не оправдала ожиданий. У него никак не получается играть со мной.

Я решила не заговаривать со своим тюремщиком и пока получается. Когда он пытается о чем-то спрашивать, отвечаю односложно и равнодушно. Порой мне кажется, что его это задевает, и тогда я с трудом сдерживаю улыбку мстительной радости.

Мгновение торжества и долгие часы одиночества после. Стоит ли эта радость такой цены?

Мне плохо.

Так плохо, что я добровольно убираюсь на этаже, а не только в часовой комнате.

Что угодно, лишь бы не думать.

Лишь бы не вспоминать.

Черный пепел над Кастелло ди Нава. Слова отца. Ужас насилия. Кинжал в руках, яростная, согревающая ненависть и соленый вкус на губах — кровь врага.

И снова насилие только уже над моей душой. Ошейник, который нельзя снять — символ рабства.

Не думать не получается. Уборка не спасает, она занимает только руки. Тоска, беспокойство — нервное и злое, грызет изнутри, не дает забыться, не дает читать, не дает думать о чем-то одном долго…

Иногда мне снится, как я убиваю. Насильников, отца или моего хозяина. Чувствую кровь на руках — липкую, алую. Миг ликования, а потом страх перед содеянным. И перед собственной радостью.

Что со мной происходит?

Я измучилась, я так устала от этой ненависти, от холода отчуждения, от безделья.

Устала быть жертвой.

Обыск в библиотеке не дал ничего, кроме пыли с паутиной на подоле и рукавах и горечи разочарования. Так рассердилась, что привела в негодный вид свое последнее относительно чистое платье, словами не передать. Я даже забыла, что сама всего лишь рабыня и пленница. Вызвала и отругала прислугу, совсем как раньше, в доме отца. Сразу всех, не разбираясь, кто виноват.

Элвин слишком их распустил. Как бы я ни ненавидела мага, это не повод спускать его слугам подобную недобросовестность.

Мне пришлось стать хозяйкой Кастелло ди Нава сразу после смерти Лукреции. Четырнадцать лет, а по виду и того младше. Понятно, что поначалу прислуга смеялась над такой госпожой.

Поначалу.

Ставить слуг на место я умею.

Собрав всех брауни, я дала волю гневу, и стало легче. Пусть прихоть злого чародея низвела меня до уровня игрушки и служанки, я останусь леди и дочерью герцога, если сама не позабуду об этом. Быть может, Элвину нравится жить в хлеву, но я привыкла совсем к иной обстановке. И если маг ничего не желает делать, я и сама справлюсь.

Что вообще мужчины понимают в хозяйстве?

Так я самовольно назначила себя хозяйкой чужого дома.

С делом легче. Мысли — беспокойные, тяжелые, злые отступили. Попрятались воспоминания.

Могу гордиться собой: теперь в башне куда чище. Еда стала вкуснее, и сервируют ее по всем правилам. Книги в библиотеке расставлены по порядку, и я составляю для них опись, позволяющую найти любую, не перерывая все полки. Также под моим руководством слуги навели порядок в погребах — винном и продуктовом. Я велела прочистить дымоходы, так что теперь вокруг каминов оседает куда меньше копоти.

Отполированные остатки часового механизма сияют, особенно когда в комнату сквозь витражное разноцветье заглядывает солнце. Ни пятнышка зелени!

Еще я распорядилась потравить тараканов и крыс. Пусть я и могу превращаться в кошку, у меня нет ни малейшего желания встречаться с грызунами.

Ах да! И стирка. Работа прачек тоже лежит на брауни, так что все мои вещи безупречно вычищены и выглажены — приятно посмотреть. Они хранятся в комоде, переложенные мешочками с жимолостью. Мне нравится этот запах.

Прошло шесть дней, и Старину Честера не узнать. Во всех покоях идеальная чистота и порядок — в такой дом не стыдно пригласить и короля. Мне бы радоваться, но мысль об этом вызывает только досаду.

Не знаю, чем еще заняться.

Маг ведет себя так, словно совершенно не замечает ни моей холодности, ни усилий по приведению его жилища в приличный вид. Пусть я не ждала особой признательности за свои труды, все же обидно встречать такое пренебрежение.

Ну и ладно. Проживу и без его благодарности.

Я научилась различать живущих в башне брауни, узнала подробности их скудной на события жизни. Короткая биография каждого может уместиться в три строчки. Слуги туповаты и не особо расторопны, но исполнительны. Поначалу я думала, что их общество хоть немного скрасит мое существование.

Глупые надежды. Общаться с брауни все равно, как жевать бумагу вместо хлеба, когда голоден.

В облике кошки я поднимаюсь на смотровую площадку, прохожу на мягких лапках по краю стены, сажусь, обвившись хвостом, чтобы смотреть на город внизу и грезить о свободе.

Свобода… она пахнет влажным ветром в лицо, грозой и травами, виноградником на склоне горы и прогретым камнем. Она поет шмелями в зарослях дрока.

Intermedius

Эмма Каррингтон

Она сама не может сказать, когда и как случилось, что работа стала занимать все меньше, а разговоры все больше времени.

Он задает вопросы и слушает.

Слушает жадно, с подлинным, несомненным интересом. Он хочет знать о ней все и ничего не повергает осмеянию или порицанию.

Устоять перед этим невозможно, и Эмма раскрывается. Спадают доспехи, спадают покровы с души, она говорит, говорит страстно, не сдерживая ни гнева, ни слез.

Когда слова кончаются, приходит ее очередь задавать вопросы. Она может спросить про руны, про ритуал, но не это сейчас занимает мисс Каррингтон.

Это — предельная откровенность. Дорога в сотню лиг. И каждый идет отмеренный ему путь.

Она тоже жаждет как можно больше знать об узнике Батлема.

— Вы когда-нибудь были в Анварии?

— Я не выезжала даже за пределы Дал Риады.

— О, это обязательно следует исправить. Я бы хотел отвезти вас на восток, в родной Лоррейн. Это чудесный край, полный солнца. Достаточно увидеть его, чтобы захотеть остаться там навсегда, — он тихо смеется. — Правители Анварии и Прайдена испокон веков ценили его прелесть, что весьма дурно сказывалось на благополучии жителей.

— Последние пятнадцать лет Лоррейн принадлежит Прайдену. Анвария больше не пытается оспорить его права.

— Да, я слышал об этом. Жаль, жаль. Боюсь, в глубине души я все же анварец. Но кому бы ни платил герцог подати, Лоррейн достоин того, чтобы вы увидели его, Эмма.

Его загадочные темные глаза манят и обещают многое. Мысли Эммы путаются, в груди становится тепло, а на лице сама собой поселяется улыбка, обнажая слегка кривые зубы.

— Увы, это невозможно, — со вздохом подводит пленник. — И давайте не будем о несбыточном.

Эмма тоже вздыхает. Как бы ей хотелось этого путешествия — путешествия на юго-восток.

На родину Жиля.

Вместе.

— Почему вы здесь, Джон?

— Надо же им меня где-то держать. Я слишком много знаю и умею, чтобы запасливый лорд-командор решился от меня избавиться. Он всегда был жадным мальчиком.

— Зачем вообще вас где-то держать, если вы вовсе не кровожадный монстр?

Он долго всматривается в ее лицо, прежде чем признаться:

— Потому, что я создал Орден, моя пытливая Эмма. Я — тот самый исчезнувший великий магистр Хьюго Пайнс.

Это не может быть правдой.

Она проводит несколько вечеров, собирая информацию о Хьюго Пайнсе. Ценой наглой лжи архивариусу ей удается взглянуть на единственный сохранившийся портрет легендарного Великого Магистра.

С портрета цепко смотрит ее ежедневный собеседник.

— Как вы можете быть магистром Пайнсом, если вы…

— Да, — обрывает он ее на полуслове. — Это тоже я. У меня была длинная жизнь, прекрасная Эмма. Я много чего успел.

Она, тяжело дыша, всматривается в его умное, усталое лицо. Знакомый мир рушится, разламывается, сходит с ума, и только в центре безумия, в Батлеме, в камере, разделенной надвое железной решеткой, находится точка покоя.

— Почему вы помогаете тем, кто запер вас здесь и заставляет испытывать все эти страдания?

— Посидите с мое в Батлеме, порывистая Эмма. И вы поймете, что не за все вещи в этом мире можно и нужно бороться. Я проиграл этот бой. Стараюсь насладиться тем немногим, чем еще обладаю. Долгая жизнь показала мне, насколько преходящи земные блага.

— Вы простили? — спрашивает Эмма. — Простили их? Лорда-командора? Гонфалоньера?

— Я ничего не простил и не забыл, Эмма. Но здесь, в Батлеме, бессильная ненависть — кратчайший путь к безумию. Я уже терял разум однажды и готов пожертвовать чем угодно, лишь бы он не покинул меня снова. Слишком страшная утрата. Отказ от мести — не будет высокой платой.

— Расскажите.

Он отводит взгляд:

— Это было, когда я убил Марию.

— Марию?

— Вы слышали о ней, Эмма. Я прославился тем, что убил ее

— Ах, эта та самая женщина…

— Да. И давайте не будем об этом.

Они перестали говорить об этом, но перестать думать об этом невозможно. Летописи не сохранили даже имени этой Марии, но теперь она приходит во сны Эммы каждую ночь. У нее темные волосы и лицо Эммы.

Узник Батлема волочет ее по коридору какого-то замка за тем, чтобы швырнуть на алтарь. Женщина вскрикивает, пытаясь прикрыть неправдоподобно огромный живот.

Блестит сталь.

Кровь. Слишком много крови.

— Я все думаю о ваших словах. По поводу смерти той женщины… Марии.

Тяжелый вздох:

— Да, Эмма.

— Всем известно, что вы принесли ее в жертву. При чем здесь безумие?

— Ах, «всем известно», моя информированная мисс Каррингтон. Ну, так зачем задавать лишние вопросы?

— Хочу услышать вашу версию.

— Похвальное стремление к истине, любознательная мисс Каррингтон.

— Откровенность за откровенность, мистер Доу. Мне важно знать.

— Спросите у милейшего Джозефа или лорда-командора.

— Нет! Я не хочу слушать очередную ложь. Правду, Жиль! Скажите мне правду!

Его лицо застывает в жесткой маске:

— Правда грязна и банальна, вы не захотите в нее верить. Версия с жертвоприношением куда красочней.

— Версию с жертвоприношением я знаю.

Он пожимает плечами:

— Мария была моей любовницей. Думаю, я убил ее из ревности.

— Думаете?

— Я не помню. Видите ли, я был малость не в себе в тот момент.

— Она была беременна?

Он совсем уходит в тень и молчит так долго, что ей кажется, ответа уже не будет.

— Была. Не от меня.

— Вы поэтому…

— Хватит, Эмма! Я все придумал. Я принес ее в жертву, и давайте закончим на этом.

Она качает головой, ощущая огромное сострадание к человеку по ту сторону решетки.

— Я верю вам, Жиль.

— Джон.

— Как бы вас ни звали, я вам верю.

Глава 3. Ничего не меняется

Франческа

В Рино у меня было много обязанностей. Руководство слугами, финансовые вопросы, разбор жалоб, дела храма. Не считая рукоделия, музицирования и чтения, которые я всегда считала скорее развлечением, чем обузой.

В Рондомионе все иначе. Если не считать добровольно взятой работы экономки, моей единственной обязанностью осталась уборка. Должно быть, из-за тоски и однообразия моего существования здесь, я начинаю находить это унизительное занятие по-своему приятным.

Маг приходит, когда я почти заканчиваю. Вваливается в часовую комнату, не обращая на меня внимание. Проходит, пошатываясь, словно выпил лишнего, в свои покои.

Я, задыхаясь от возмущения, смотрю на цепочку грязных следов, оставленных на свежевымытом полу. Что он себе позволяет? Думает, что раз он — хозяин, я стану терпеть такое пренебрежение своим трудом?

Устала быть благоразумной! Не хочу!

Шиплю сквозь зубы и распахиваю дверь в его комнату.

— Ты не мог бы вытирать ноги…

— Ну да, наследил немного, — он поднимает голову. Рубашка на спине и левом боку вся в уже подсохших и свежих кровавых пятнах. Левая рука зажимает рану на боку, капли стекают сквозь пальцы, пятная светлую обивку дивана. — Вот такая я свинья.

Я сглатываю и отвожу взгляд, чтобы уткнуться в окровавленную тряпку на полу.

Меня всегда пугали чужие страдания. Во время осады Кастелло ди Нава я перебарывала постыдную слабость, чтобы ухаживать за ранеными. Да, как дочь герцога, я могла бы этого и не делать. Сама вызвалась. Меняла повязки и даже помогала доктору шить раны, но так и не привыкла к виду увечий. Это был кошмар. Запах крови, от которого во рту появляется железистый привкус, оторванные конечности, грязные бинты, крики и стоны…

И трупы. На моей памяти умерло почти двадцать человек. Многих я знала по именам.

— Ну что вы застыли, как статуя Скорбящей? — язвительно продолжает маг. Он, шипит, морщится и пробует отодрать рубашку от раны, но та присохла. — Если собираетесь меня оплакивать, придется подождать. И лучше с той стороны двери.

Больше не обращая на меня внимания, он достает кинжал и пытается обрезать ткань вокруг раны. Так неуклюже, что на это просто больно смотреть.

— Дай я, — неожиданно для самой себя предлагаю я.

Его глаза изумленно расширяются, и я понимаю, что все — сейчас Элвин скажет какую-нибудь гадость, после которой мне останется только уйти, хлопнув дверью. И пусть сам разбирается со своей рубашкой и раной.

Но он молча протягивает кинжал и поворачивается. Я становлюсь рядом на колени и, закусив губу, аккуратно перепиливаю тонкий батист. Края раны расходятся, выплескивая струйки алой крови. От этого зрелища к горлу подкатывает тошнота.

Порез длинный, но неглубокий. Уж на что я полный профан в медицине, и то вижу, что рана не опасная. Во время осады мне приходилось наблюдать куда более жуткие вещи.

Плохо лишь то, что крови много. Очень много. И мне не нравится, бледность Элвина и тяжелое дыхание.

— Ерунда, царапина, — эхом на мои мысли отзывается маг. — Скользнуло по ребрам.

— Почему столько крови?

— Верховая прогулка и подъем на пятый этаж способствуют, знаешь ли, — с этими словами он стягивает края раны и прикладывает к ней остатки рубашки.

— Надо было к доктору, — говорю я с укором. И пытаюсь вспомнить все, чему успела научиться за недели осады.

— Вот еще! Буду я его дергать с такой мелочью! Здесь достаточно Джаниса. Где его гриски носят?

При чем здесь Джанис?

Я открываю рот, чтобы задать этот вопрос, но говорю совсем другое.

— Прекрати немедленно! Сядь! — даже не говорю — рявкаю. Да таким приказным и властным тоном, что сама себе удивляюсь. Не ожидала от себя такого. А еще меньше ожидала, что маг послушается.

Ну а что еще делать, если он собирается встать?

А дальше я как будто разделяюсь на две Франчески. Одна действует, а вторая наблюдает за ней в безмолвном удивлении.

— В этом доме есть бинты?

— Все есть на втором этаже, в лаборатории. Я как раз туда собирался, когда вы начали играть в бравого командира центурии, — он снова порывается встать.

— Да сядь же, — мне приходится пихнуть его обратно на диван. — Не усложняй мне работу! Где именно в лаборатории?

— Ты не найдешь.

— Найду. Ну?

— Третий шкаф от двери… или второй. Не помню точно. Верхняя полка.

Выслушав объяснения, я бегу вниз по лестнице. Маг, верно, считает меня совсем за идиотку, потому что я без труда нахожу все нужно — спиртовые настойки, мази, чистые бинты, иглы и нитки для сшивания раны. Складываю все в медный таз и так же бегом возвращаюсь наверх.

Элвин все так же сидит, зажимая рану. При виде меня ухмыляется и бормочет что-то о квартерианском милосердии, но я слишком занята, чтобы вникать в его остроты.

Сметаю со стола наваленные бумаги и безделушки.

— Сеньорита, вы решили уничтожить мою комнату?

Но та, другая Фран, которая сейчас действует, совсем не обижается на слова мага. По правде сказать, она их едва замечает, вся поглощенная куда более важной задачей. Я выкладываю на столе лекарства и сую под нос магу таз:

— Воды!

Таз наполняется теплой водой.

— Повернись!

— Леди, я вас боюсь, — его голос дрожит от сдерживаемого смеха. — Кто вы такая и что сделали с моей кошкой?

— Не смейся, — укоризненно говорю я, смачивая рану и отлепляя пропитанные кровью лохмотья. — Так крови больше.

— Не буду, — соглашается он. — Так еще и больнее.

Вода в тазу быстро становится розовой, потом красной.

— Вон тот пузырек из темного стекла, — указывает маг.

Я послушно откупориваю бутылочку. В нос шибает резкий запах спирта и трав.

Пока я обрабатываю рану, Элвин шипит и ругается сквозь зубы. Потом командует:

— Банка с синей крышкой.

Внутри густая, пахнущая травами субстанция.

— Это что? — с подозрением спрашиваю я. У нашего медика в Кастелло ди Нава никогда не видела ничего подобного.

— То, чем вы мне сейчас смажете рану. Перед тем, как забинтовать.

Я фыркаю, но подчиняюсь. Не хочет объяснять и не надо. Ему же хуже, если я что-то сделаю неправильно.

Мазь очень жирная, темно-зеленого цвета. Покрытая ею рана выглядит жутковато, но кровотечение разом прекращается. Я вставляю нитку в иглу, но маг качает головой:

— Не надо.

— Заживать будет дольше. И шрам останется.

— Шрама не останется, а заживать будет до прихода Джаниса, чтобы ему сдохнуть, но не раньше, чем вернется домой.

— При чем здесь Джанис?

Вместо ответа Элвин кивает на бинты:

— Займитесь перевязкой, леди. Раз уж вызвались играть в доктора.

Я вспыхиваю от гнева. Ну конечно, отвечать на мои вопросы совсем не обязательно. Можно просто шпынять меня и раздавать указания.

— Кажется, вы и сами неплохо справитесь.

Он улыбается:

— Справлюсь. Но вы своими нежными ручками сделаете это лучше. Давайте, Франческа! Я в вас верю.

Его слова будят во мне глухое возмущение. Я отступаю, на всякий случай пряча руки за спиной, и мотаю головой.

Теперь, когда из раны больше не хлещет кровь при каждом выдохе, я вообще не понимаю, что на меня нашло. Что я делаю наедине с полуобнаженным мужчиной и зачем вызвалась «играть в доктора»? Испугалась, что он умрет? Разве не об этом я молилась совсем недавно?

Только что, минуту назад, он был просто страдающим от раны человеком, которому нужна моя помощь, но стоило начать думать о нем, как о мужчине, и в голову полезла тысяча мыслей — в основном глупых и стыдных. Например, про то, что он идеально сложен — широкие плечи, по которым хочется провести рукой, стройная талия, прорисованные мышцы на груди и животе с тонкой сеткой старых шрамов. Белые, они почти не заметны на светлой коже…

Смешно: мне по-прежнему до тошноты отвратительна мысль о сексе, но нравится смотреть на Элвина.

…потому, что он — красивый, и пусть я привыкла ценить в людях прежде всего душу, телесная красота тоже важна…

И совсем уже не к месту вспоминаются наши поцелуи. Вкус его губ, горячие объятия…

Ужасно! Как я могу думать о таком? После всего, что он со мной сделал?

Стыдно. Просто невыносимо стыдно, чувствую, как краснею густо-густо, хочется просто сгореть на месте. Хвала всем богам, маг не может прочесть мои мысли!

— Ну, как хотите. Все равно спасибо за помощь, — он берется нарезать бинт, а я веду себя как полная дурочка, потому что от теплоты в его голосе и этого «спасибо» снова таю и бросаюсь помогать.

— О, женщины, — бормочет он, прикрыв глаза.

— Так при чем здесь Джанис? — спрашиваю я, чтобы отвлечься от непристойных мыслей

— Он разбирается в магии жизни.

— А вы?

— А я — нет. Не дано.

— Но я помню… — воспоминание добавляет смущения, а я и без того чувствую себя ужасно неловко. — Тогда, в Анварии… вы меня лечили.

Впервые, вспоминая тот проклятый трактир, я думаю не о том, как Элвин надел ошейник утром, но о том, как он заботился обо мне вечером.

Бочка с теплой водой. Исцеляющие прикосновения. Мазь от синяков, которую он достал у трактирщика. Объятия, прогоняющие кошмары.

Я так старалась не думать ни о чем кроме своего унижения. Не вспоминать. Не возвращаться. Думать только про свою обиду и ненависть.

Так было легче.

А сейчас вдруг приходит запоздалая благодарность. За поддержку и помощь. И за то, что Элвин ни разу не напомнил мне о том вечере.

Поэтому я и помогла ему сейчас. Это — как возвращение долга.

— Ну, вот только это и могу, — он разводит руками. — Ты куда?

— Вылить воду.

— Да ну брось! — маг ловит меня за руку и заставляет опуститься рядом с ним на заляпанный кровью диван. — Посиди со мной.

И я остаюсь.

Вечер укутывает город шерстяным одеялом, а мы сидим рядом и говорим. В комнате смеркается, и в зрячей темноте Изнанки проступают контуры предметов.

Без света уютней.

Мы сидим рядом, близко-близко, Элвин сжимает мою руку. Я почти могу слышать его дыхание, ощущать лихорадочный жар его тела. От этой близости по коже бегут мурашки, но сумерки скрывают мое смущение.

Темнота обманчива. Голос мага вдруг теряет привычные насмешливые интонации, становится то серьезным, то проникновенным, то грустным. И мне уже не хочется поминутно обижаться и ненавидеть его.

— Что с тобой случилось?

— Ты про царапину?

— Да.

— Напоминание от жизни не быть идиотом и использовать щиты. Раз уж собрался охотиться на культистов.

— Это они?

— Скорее всего. Точно не знаю. Я случайно пришиб того парня.

— А разве ты не можешь… — я заминаюсь. Страшно даже произнести это.

— Что?

— Поднять труп, — шепотом говорю я. И затыкаю рот себе ладонью.

Страшное преступление, способное навеки погубить душу. Неужели я сама предложила такое?

Он смеется:

— Даже если бы мог, как его допросишь? Он же труп.

— А говорят, некроманты могут…

— Людям нравится бояться, вот и придумывают. Пффф, «поднять труп» — скажут тоже! Не верь сказкам, Франческа. Можно заставить повиноваться сшитого из мертвечины голема, но это к магам смерти. А я — маг огня. Ну, еще немного с водой знаком. И с воздухом.

— А Фергус?

— Фергус тоже стихийник. Но слабенький.

— Ты сильнее?

— Ага. Проверено неоднократно.

— А Джанис?

— Джанис может все, — говорит он с неподдельным уважением.

Темнота бесстыдна, она прячет лицо собеседника, и я могу разговаривать — о чем угодно, без стеснения. Могу обмануть саму себя, притвориться, что на моей шее нет ошейника, а человек рядом вовсе мне не хозяин, а, например, друг. Легко дышать, легко говорить. Я больше не чувствую себя ежиком, не хочу свернуться в колючий злой шарик.

Неужели Джанис был прав?

— За что ты так ненавидишь культистов? Они тебе чем-то навредили?

— О, ну и фантазия у вас, сеньорита, — по голосу мага я слышу, что он с трудом сдерживает смех. — Чувствую, уже сочинили душещипательную историю о том, как культисты сожгли мой дом, убили родных, а я вырос и пошел мстить.

— Вовсе нет! Ничего подобного, — возмущаюсь я.

Возмущаюсь потому, что он прав.

— С чего ты вообще решила, что я их ненавижу?

— Ты на них охотишься.

— Ну… если смотреть с этой точки зрения. Ненавидит ли охотник добычу?

— Значит, для развлечения? — не могу сдержать разочарования. Лучше бы история, которую я придумала, оказалась правдой.

Он вздыхает:

— Я дал зарок князю Церы. Но главное — мир точно станет лучше без этой мрази.

Разговор уходит от магии, от Изнанки и мира фэйри. Мы говорим о чем-то незначительном, но важном. Про то, что мы оба любим мягкий сыр и трагедии Уильяма Ардена. Про картину маэстро Антонисона в его комнате — ту самую, с демонами и адскими муками. Она ему нравится, потому что «Это же такая восхитительная гадость, Франческа! Как можно ее не любить?». Говорим про разеннские обычаи, про историю Древней Ирвы. И про то, как красив зимний Рондомион, маг обязательно покажет мне его, вот только выкроит хотя бы пару часов…

— А можно мне в город завтра? — робко прошу я. — Здесь так скучно.

— Нет, — слово бьет, как камень в витраж. Здоровенная, неподъемная каменюка, от которой гнется свинцовый оклад и разлетаются в мелкую крошку цветные стекла.

Так же разбивается вдребезги очарование вечера. Темнота больше не укрывает мягким пледом, она давит. Чужая комната, чужой город.

Я поджимаю губы и встаю:

— Я пойду. Не закончила с уборкой.

— К грискам уборку, — он снова удерживает меня за руку. — Не хочешь — не занимайся. Для чего нам брауни?

— Я хочу, — скучным тоном говорю я, все еще проживая внутри это резкое «нет». — Но ты всегда можешь приказать мне остаться.

Тяжелый вздох.

— Франческа, мир Изнанки действительно может быть опасен для новичка. Я покажу тебе его, обещаю. Но позже…

— Потому, что сейчас у тебя нет времени, — завершаю я за него фразу. — Знаю. Ты уже говорил.

Джанис ошибался. Бесполезно упрашивать и быть милой. Все равно все будет так, как решил маг, а ему удобно держать меня дома, словно вазочку на каминной полке.

Словно кошку.

Мужчины не меняют своих решений, и нет смысла попусту просить и унижаться. За столько лет рядом с отцом я могла бы выучить это.

— Если у вас нет времени, не стану отнимать его, — говорю я, вырываю руку и ухожу.

Элвин

Я сглупил дважды. Первый раз, когда пошел домой к Гарутти, порыться в его вещах, не озаботившись щитами. И второй, когда рефлекторно отшвырнул напавшего. Все бы ничего, но парень налетел на штырь для мяса у очага и обмяк. Три дюйма окровавленной заточенной стали, торчащие из сердца, намекали, что это тело допросить уже не получится. Все, что с ним можно было сделать — это зажарить.

При убийце не было бумаг или иных подсказок. Но я и без них не сомневался, что тот пришел передать привет от Найтвуда.

Пора заканчивать с лживой скотиной.

Поначалу боль почти не ощущалась. Лишь почувствовав, как по спине стекают липкие струйки, я понял, что дело серьезней, чем казалось.

Не стал обращаться к фэйри. Не хотел выглядеть слабаком и идиотом в глазах княгини. Рана казалась совсем ерундовой, а дома у меня как раз гостил Джанис.

Это было третьей глупостью. Я пересмотрел свое мнение уже в дороге. Несмотря на перевязку на скорую руку, кровь не хотела униматься, но возвращаться было поздно. От кровопотери начала кружится голова. Опираясь на стену, я добрался до третьего этажа только для того, чтобы убедиться, что брата нет в его покоях. Парад идиотизма продолжался, потому что я зачем-то потащился наверх. И только войдя в свою комнату вспомнил, что еще двенадцать лет назад перетащил всю эту хирургически-медицинскую мелочь в лабораторию, где был наложен сохраняющий от губительного действия времени контур.

Так что неожиданный приступ квартерианского сострадания со стороны Франчески пришелся весьма кстати.

Потом мы на удивление мило болтали, и я, наконец, понял, зачем вообще увез ее из Рино. Смешно, но мне просто хорошо с Франческой. Вот нравится с ней общаться. Она всегда так живо реагирует: восхищается, переживает, сочувствует. У девчонки отличное чувство юмора — куда она его прячет? И просто с ней интересно. Могу повторить подобное про очень небольшое число женщин. Да и мужчин тоже, если уж на то пошло.

Ладно, Черная с сексом, раз уж я ей так противен. Это задевает, но переживу, найти плотские утехи совсем не сложно. Найти человека или фэйри, с которым будешь на единой волне, куда более нетривиальная задача.

Итак, все было мило и замечательно. Ровно до того момента пока сеньориту опять не укусила очередная муха.

Женщины… они обожают создавать драмы на ровном месте.

Ну ладно — ушла и ушла. Я не сильно возражал. Как раз осталось время до прихода Джаниса посидеть над позаимствованной у культистов скрижалью.

Я разбирался с ней уже неделю, и все шло к тому, что без брата мне не справится.

Сам принцип действия заклинания я еще расколол, но к чему оно — так и не понял. Скрижаль была частью чего-то большего. Чем-то похоже на ту звезду Хаоса, что я деактивировал в Цере.

Никогда в жизни не работал серьезно с подобными вещами. Слишком сложно и непредсказуемо. Слишком велика вероятность ошибки. Месяцами сидеть с кропотливыми расчетами, выстраивать цепочки смыслов, проверять вектора силы, следить, чтобы все идеально сходилось к нужному результату без всяких неприятных последствий в виде отдачи? Нет, я могу. Но зачем?

Я — парень простой. Не люблю подобные игры разума и многотомные теоретические выкладки.

Надо было сразу позвать Джаниса. Гонор, чтоб его. Гонор и желание обставить умника на его же поле.

— Откуда ты это взял? — спросил он, нахмурившись, после того, как поработал над моей раной, и я показал ему скрижаль.

— Долго рассказывать.

— Я никуда не тороплюсь.

Я пожал плечами и выложил все подробности своей разеннской авантюры и гейса, данного Марцию Севрасу.

— И ты молчал? — потрясенно выдавил брат, когда я закончил.

— Как-то к слову не пришлось.

— Вопрос с культистами затрагивает всех Стражей.

— Да ладно! Это мой гейс и мои проблемы, если что. Ты сам-то веришь, что Эйприл или Мартин все бросят и побегут охотиться на последователей Черной? А Фергус? Он еще и свечку им подержит.

— Не преувеличивай, — брат оставался мрачным. — Погоди, мне надо подумать.

Он думал до утра, после завтрака пристал с сотней вопросов. Что было в Цере? Какова формула гейса? Что я успел узнать? Что собираюсь дальше делать?

Больше всего меня утомили расспросы про руны, которые были вписаны в звезду хаоса, и использованные для деактивации ключи.

— Хоть пытай — не помню. Прошло почти три месяца.

— Постарайся вспомнить, — его голос звучал умоляюще.

Я честно попробовал, но ни гриска не смог.

— Разве это так важно?

Достаточно было взглянуть на лицо Джаниса, чтобы понять — еще как важно.

— Ну ладно, — вздохнул он. — Что собираешься делать дальше?

— Повторить операцию с зеркалом. Надо вытащить Тильду. Она и так по моей милости провела там лишнюю неделю.

— Сегодня?

— Сегодня не получится, над ней будут измываться алхимики в лаборатории. Планировал завтра.

Брат посмотрел на меня с подозрением:

— Элвин, признайся честно: сколько раз ты запирал свою тень в зеркале?

— Ну…

— Честно!

— Три раза, — неохотно признался я.

— Это значит, в следующий раз у тебя будет… — он прикрыл глаза, проводя какие-то свои расчеты. — Максимум три часа.

— Знаю.

Это было какое-то фатальное невезение. Во второй раз в резиденции Ордена оказалась куча, просто куча народа. Толпились по коридорам, бегали из лаборатории в лабораторию. Где вся эта орда была несколькими днями раньше?

Вытащить тройку пленников при стольких свидетелях не стоило и пытаться. Я постарался провести время с пользой — пообщался с культистами, запомнил всех, кого смог, в лицо и по именам.

В третий раз клетка Тильды была пуста. Обнаружив это, я пережил несколько очень неприятных мгновений. Настолько неприятных, что рискнул спросить о фэйри у коротышки-монгрела в соседней клетке.

Пришлось признаться, что облик мейстера — всего лишь иллюзия, но дело того стоило. Монгрел, которого звали Ринглус, оказался неплохим парнем. Он успокоил меня, сказав, что Тильду просто увели в лабораторию.

У нас было не так много времени на болтовню, но я успел выяснить примерное расписание, по которому культисты проводили издевательства над пленниками. Так что, если все пойдет по плану, завтрашняя вылазка обещала стать удачной.

Вспомнить бы еще, когда в моей жизни хоть что-то шло по плану.

— Почему не войти туда с боем?

— О боги! Джанис, не ты ли мне на днях читал лекцию на тему изящных решений и нелинейных схем?

Это было тем же утром, как он приехал, за завтраком. Долгий и бессмысленный спор по поводу моих действий в Рино.

Он вздохнул:

— У меня и в мыслях не было поучать. Ты взрослый, и сам за себя отвечаешь.

— Спасибо и на этом.

— Но я по-прежнему считаю, что ты сглупил. Можно было добиться желаемого, не привлекая лишнего внимания к Стражам. И без убийства тридцати тысяч человек.

— Вот и пытаюсь действовать малой кровью.

— Иногда грубая сила бывает оправдана.

— Не тот случай, — с сожалением признал я. — Не забывай, что это — подвалы. Причем опоры укреплены магией — я проверял. Пиковый выброс магии вне лабораторий повредит контур заклинания, больница просто обрушится. Никакого приобщения к запретному знанию.

— Если я правильно понял формулу гейса, запретного знания от тебя и не требуется. Уничтожь резиденцию, и он будет снят.

— Тю, братец. Даже если забыть про фэйри, а я забывать про них не намерен, это не план, а туфта. Где твое любопытство? Неужели не интересно, что за конструкцию собирают хаосопоклонники, и зачем им фэйри в клетках?

Джанис снова уставился на пластину:

— Интересно, — медленно сказал он. — Но так рисковать… Ты понимаешь, чего можешь лишиться?

Я пожал плечами:

— Жить вообще опасно — можно случайно помереть. Я хочу выяснить, зачем культисты варят это рагу. И взглянуть в глаза лорду-командору.

Он молчал, что-то прикидывая про себя. Потом кивнул:

— Хорошо. Что именно ты успел узнать?

— Не так много. Проклятье, я не могу задавать им вопросы, на меня и так косятся. Понятия не имею, как Гарутти вел себя при жизни, но, похоже, у нас мало общего. Сейчас я знаю по именам и в лицо большую часть культистов. Из тех, кто регулярно бывает в резиденции. Это маги, Джанис. Даже те, кто занимается исключительно теорией, как Каррингтон. И я никогда не видел ничего подобного, впору от зависти сдохнуть — такое оснащение, такая работа. Откуда людям вообще известно про эмпирический метод Августы?

Он помялся:

— Похоже, это моя вина.

— Твоя?

— Да. Когда я работал над единой теорией магического поля, у меня было несколько учеников. Из особо одаренных человеческих магов.

Если бы он признался, что держал гарем с сотней наложниц-фэйри, я бы и то меньше удивился.

— Зачем?

— Некоторые эксперименты требовали помощников. Работать в команде проще.

— Час от часу не легче! Значит, это кто-то из твоих питомцев? Решил порадовать папочку? И ты еще меня упрекаешь в безответственности?

Я зря ерничал. Ни один из писаных или неписаных законов нашего сообщества не запрещает набирать учеников среди людей. Просто так никто не делает. Слишком обидно вкладывать усилия, чтобы через пару десятков лет хоронить того, кого помнишь еще мальчишкой.

Обидно и больно.

«Никаких привязанностей к людям» — здоровый девиз нормального Стража. Не влюбляться. Не дружить. Не заводить близких отношений. Только деловые. Люди слабы и смертны, и с этим ничего невозможно сделать.

Ши и фэйри — единственный разумный выбор для бессмертного. Пусть каждый из нас когда-то был человеком, ключевое слово здесь «был».

Потому большинство Стражей и живет на Изнанке. А те, кто остался на человеческой стороне реальности, как Мартин, держат людей за порогом души, никого не пуская слишком близко.

Мы все обжигались на этом. И многие — не один раз.

Джанис покачал головой:

— Прошло почти восемьдесят лет. Это ученики учеников. Знание разошлось по миру, Элвин. И, знаешь, я рад этому.

— Рад тому, что творят эти ублюдки?

— Речь не об Ордене. Знание — инструмент, который можно использовать для добрых и дурных дел. Жаль, что оно попало им в руки, и жаль, что они сумели им распорядиться. Но сам факт, что люди пытаются постичь и изменить мир… это дает надежду.

— На что?

В этот раз он молчал очень долго. Потом все-таки сказал:

— Ты мне не поверишь.

Вот терпеть не могу, когда он начинает так выступать.

— А ты попробуй рассказать, и увидим.

Еще одна долгая, театральная пауза. Видят боги, как меня раздражает, когда Джанис начинает прибегать к своим фокусам!

Я зевнул и уже собирался предложить идти заняться каждому своими делами, когда брат выдавил:

— Мир умирает.

Я скептично улыбнулся.

— С чего бы ему заниматься такой ерундой?

— Не веришь? Как хочешь, дело твое. Но я много лет изучаю вопрос и могу сказать точно: все к этому идет. Среди людей больше не рождается великих магов. Не создаются изобретения и артефакты, не строятся дворцы. Вспомни, ты же увлекался историей: раньше мир развивался, менялся. Сейчас мы застыли на одном месте, как муха в янтаре. Да что за примерами далеко ходить! Даже такая непостоянная вещь, как мода в одежде, ходит по кругу.

— И правда, трагедия. Мы все умрем без новых фасонов. Можно начинать паниковать?

— Я же говорил, что ты мне не поверишь.

— Ну, спору нет — мысль любопытная, хоть и не нова. Сколько себя помню, кликуши вопят, что грядет конец света, а свет и ныне там? — я откинулся в кресле, ухмыляясь. — Ты подобрал неудачные аргументы. Попробуй еще раз.

По-хорошему стоило прекратить этот разговор. То, что я насквозь вижу все штучки Джаниса по привлечению внимания, еще не значит, что они совсем на меня не действуют.

Он всегда носился со странными идеями и немного безумными теориями. Пожалуй, на этот раз я не свернул разговор лишь по одной причине.

Все его концепции рано или поздно оказывались близки к истине.

Отвратительная привычка быть всегда правым! Брат мог ошибаться в нюансах и даже отдельных допущениях, но идеи, с которыми он приходил, никогда не были совсем высосанной из пальца чушью.

Не хочется думать, что он и сейчас может оказаться прав.

Не хочется, но придется.

— Хорошо, — согласился он. — Если веками почти не меняющаяся мода для тебя не аргумент, то как насчет оружия? Моделей кораблей? Состояния медицины?

Здесь он попал в цель. Я достаточно интересовался историей, чтобы не признать, в его наблюдениях было нечто, заставляющее задуматься. Зерно истины, чтоб его. Из которого проклюнулся неслабый такой росток сомнений.

Не то, чтобы в мире все совсем не менялось. Менялось, но как-то… незначительно, что ли. В мелочах.

Если верить летописям, раньше было иначе.

— Продолжай.

— Другой пример — политика, — он кивнул на гобелен с картой. — Сам знаешь, на что сейчас похожи великие империи прошлого. Одни измельчали, другие еле держаться, а от третьих и вовсе осталась лишь пара упоминаний в рукописях.

— Это жизнь. Империи ничем не отличаются от людей, так же проживают молодость, зрелость, старость и смерть.

— Тогда где молодые волчата, готовые растерзать стариков? Кто придет на смену разеннскому волку? Толпы голозадых варваров?

Я удивился. Не припомню, чтобы Джанис когда-либо вещал с такой страстью. Он всегда словно плавает в прохладном спокойствии, поглядывая на все с легкой отстраненностью.

— Не подозревал в тебе преклонения перед имперским величием.

— Я говорю о тенденции! Мир умирает, а ты не желаешь видеть дальше юбки княгини Исы. К слову, Элвин, тебе стоит ее бросить. Ты вообще слишком много носишься со своими женщинами. Они тебя погубят.

— А тебе стоит заткнуться и не лезть в мои дела, — прошипел я, мгновенно наливаясь бешенством.

Он и вправду заткнулся. Потом выдохнул и развел руками:

— Прости, виноват. Не имел никакого права поучать тебя или говорить этих слов.

Что еще поразительно в Джанисе — его умение извиняться. Совершенно спокойно, рассудительно, не впадая в покаяние и самоуничижение, не спихивая вину на других.

— Ладно, проехали.

Мне тоже не стоило так реагировать. Но Иса… это Иса. Больная тема.

— Давай дальше. Мы остановились на приятной новости, что все умрут.

— Империи, мода — просто примеры. Возьми любую сферу жизни — искусство, быт, знания. Не создается НИЧЕГО нового.

— Хорошо, убедил. И какие выводы мы должны из этого сделать?

— Мир гибнет, Элвин. По моим прикидкам, это началось после гибели богов. Их смерть пошатнула равновесие.

Я вздохнул. Закат богов. Я помню…

Накануне мы приняли Оммаж. Позади были мучительные месяцы полные боли, унижений и безумия. Память сохранила их кусками, обрывками.

Тень вскрывает все худшее в человеке. Самые темные, самые гадкие подвалы души. Как нарывы, полные гноя. Вскрывает, чтобы выпустить наружу.

Вседозволенность и власть, что ставят на грань безумия.

Искус.

Кучка брошенных, обиженных детей, наделенных пьянящим, почти безграничным могуществом. На моих глазах ровесники сходили с ума в битве со своими желаниями, превращались в уродливых и злобных монстров — куда там Изабелле Вимано.

Это всегда было личным выбором.

Никто не вмешивался. Никто не заставлял нас делать то, что мы делали с собой и другими. Достаточно было убрать запреты. Остальное мы устроили сами. Те, кто смогли остановиться, стали Стражами. Прочих пожрал Хаос.

Вот потому я и смеюсь над квартерианскими заветами. Врожденный нравственный закон, отличающий людей от животных и фэйри — не более чем миф. Опыт неумолим: каждый человек в душе мразь. Каждый — врата Черной. Дети — ничуть не меньше, чем взрослые. Быть может, даже больше. Жадные, хищные зверята.

Я выжил не потому, что такой хороший и благородный. Просто умный. Сумел понять, что происходит. Сумел сделать выводы. Сумел не перейти черту.

Но я знаю себе цену. Она невысока, и утешает лишь то, что цена любого иного человека не выше. Никто из нас не остался чистеньким. Каждый искупался в нечистотах собственной души, чтобы познать меру собственной мерзости. Каждый был виноват перед каждым. Встав на колени, чтобы принести клятву, мы простили друг друга молча.

Никогда не обсуждал это с братьями и сестрами. Никто из Стражей не любит вспоминать кошмар, предшествовавший Оммажу. Нас осталось двенадцать. Двенадцать выживших. Вместе с присягой верности мы получили новые имена и разрешение от сюзеренов использовать свою силу. «На благо мира» — сказали боги, уходя на последнюю битву.

Джанису и Юноне было десять лет. Августе девять. Мне и Мартину по восемь, а остальным и того меньше…

Плохо помню своих сюзеренов, но одно знаю точно: боги не добры и не милостивы, как любят твердить служители храма. Они, как и сам наш мир — жестоки, практичны и не склонны терзаться сантиментами.

— И что ты предлагаешь сделать?

Он пожал плечами:

— Исследовать. Понять законы, по которым развивается мироздание. Изменить их, если возможно. Я занимаюсь этим последние годы и рад, что люди тоже очнулись от спячки. Знаешь, я верю в людей. Куда больше, чем в фэйри. Фэйри — стабильность, а у нас в последнее время и так слишком много стабильности.

— Я что-то не пойму: это ты так намекаешь оставить культистов в покое? Мол, занимаются важными вещами, мир спасают?

— Ну что ты! Я верю в людей, но я не идеалист. Разумеется, они ищут свою выгоду, и оставлять их в покое нельзя. Надо разобраться, с чем именно работает Орден. И потом принимать решение, — его глаза жадно блеснули. — Но их слишком много. Тебе не справиться в одиночку.

Наконец-то стало ясно к чему все это. Не удивлюсь, если вся страшилка про гибель мира рассказана ради финального захода.

Что совершенно не означает, что она, страшилка то есть, лжива. И что истинна, не означает.

Вот за это я и люблю Джаниса. С ним интересно. Всегда дает пищу к размышлениям.

— Предлагаешь братскую помощь? Как трогательно. И с чего бы такая благотворительность?

Кто-то назовет меня циником, я предпочитаю слово ««реалист». А еще я не жадный, но терпеть не могу, когда меня используют «втемную».

Он не стал изображать непонимание и петь о чистосердечных намерениях. И на том спасибо.

— Это, — брат щелкнул ногтем по скрижали, — часть большого, структурного заклинания. Что-то связанное с преобразованием магической энергии. Я бы с огромным удовольствием ознакомился с ним целиком. Как и с прочими разработками.

— И запустил бы свои жадные ручонки в чужие лаборатории, надо полагать?

Он обезоруживающе улыбнулся:

— Ты меня насквозь видишь.

Надо было решаться. Умник и в самом деле мог быть полезен. Очень полезен. Но, принимая его помощь, стоит помнить про осторожность. Брат по-своему азартен и всегда был достойным соперником. Он умеет прибрать к рукам все взятки.

Наша любимая игра «кто кого обставит».

Черная бы с ресурсами культистов. Меня интересовала информация. Если Джанис ею завладеет, будет делиться по капле, только тем, что сочтет «полезным и безопасным».

И это еще про меня говорят, что я считаю себя самым умным?

— Спасибо, подумаю.

Он, наверняка, был разочарован, но не показал.

Я встал:

— Время, дорогой братец.

— Погоди! Я хотел сказать по поводу Франчески.

И этот туда же! Что за подозрительный интерес к моей собственности?

— Девочка скучает, Элвин.

— Знаю. Ничем не могу помочь ей сейчас. Занят.

Я иногда предвкушал, как познакомлю Франческу с моим миром. Покажу рассвет на Изнанке Рондомиона — полнеба в сиреневом и розовом флере, Бауэр Бридж, зимнюю ярмарку фэйри. Она полюбит север, уверен. Его невозможно не любить.

Все будет. Но позже. Сейчас, и правда, нет времени.

И, может, когда я закончу с культистами, она, наконец, перестанет на меня злиться.

— Тебе не кажется, что это немного эгоистично?

— А тебе не кажется, что это немного не твое дело? — в тон ему ответил я.

— Она несчастна, Элвин.

— Пусть лучше будет несчастной, но живой. Еще раз: это не твое дело. Я как-нибудь разберусь со своим фамильяром и своими женщинами.

Чего он добивается? Чтобы я отпустил сеньориту погулять? Старина Честер на окраине города, рядом лес, полный изнаночных тварей. И голод частенько выгоняет жадных монстров ближе к жилью, они кружат у незримой границы владений фэйри, ловят отголоски человеческих эмоций. Мое присутствие заставляет их держаться подальше от башни, но кто знает, на какую дурость способна оголодавшая тварь.

А еще по городу встречаются стаи грисков. Мелочь, с которой разберется и обычный человек, умеющий управляться со шпагой. Только девчонке хватит и такой мелочи.

Нечего ей делать на улице без защиты.

Да и само общество фэйри при внешней схожести с человеческим сильно отличается от последнего. Здесь много ограничений и правил, которые слишком легко нарушить по незнанию. Пусть в глазах закона Франческа и не отвечает за себя, не каждый станет разбираться.

Да и вообще — я сам хочу ей все показать.

Брат улыбнулся с таким видом, словно читал мои мысли:

— Кроме Изнанки существует еще человеческий мир. А у девочки почти нет юбок, шляпок и прочих женских мелочей. Если так хочешь сделать из нее горничную, закажи ей хотя бы форменное платье и передник.

Еще чего! Человеческий мир я ей тоже покажу. И никаких унылых форменных платьев с передниками! Сеньорита потрясающе хороша в чем-то ярком — алый, золото, бирюза. Белый, на худой конец. Она — моя собственность, а я желаю наблюдать рядом что-то красивое.

— Тебе надо накладывать на нее сонное заклятье, если уходишь, — ехидно заметил Джанис. — Тогда она точно не увидит случайно чего-то такого, что ты хотел ей обязательно показать сам, но позже.

Как же раздражает, когда умник начинает поучать.

Особенно, когда он прав.

Глава 4. Побег

Intermedius

Эмма Каррингтон

— Здравствуй, Эмма.

— Сегодня у нас не будет времени на разговоры, Джон.

Она присела у замка решетки, звеня связкой ключей. Ее до сих пор трясло от того, что случилось наверху. От того, что она сделала.

Но Эмма поступила правильно.

— Полагаю, вопросы в стиле «Что происходит?» будут неуместны, — задумчиво произнес пленник. — Вы собираетесь меня выпустить?

— Вам здесь не место, Джон, — сквозь зубы прошипела Эмма, дергая в замке ключом. — Это несправедливо, и я это исправлю!

— Позаимствовали связку у привратника? Ах, Эмма, стоило посоветоваться со мной. Ключи от моей камеры хранятся отдельно. У лорда-командора и управителя.

Связка выпала из рук, тихо звякнула о каменный пол.

— Что же делать?

Пленник протянул руку сквозь решетку, чтобы коснуться щеки Эммы.

— Не паникуйте. Что вы сделали с милейшим Бобби? С привратником, — пояснил он в ответ на ее недоумевающий взгляд.

— Оглушила, — призналась мисс Каррингтон. — И заперла в чулане.

Привратник — тяжелый, грузный мужчина. Думала, надорвется, пока тащила. Откуда только силы взялись?

— Ах, Эмма-Эмма, — покачал головой узник. — Что вам стоило спросить моего совета перед тем, как сотворить эту глупость? Наше время закончится, как только он придет в себя и выломает дверь.

— Что же делать? — повторила Эмма, чувствуя, как накатывает отчаяние. — Вы же были великим магом, Джон! Неужели в вас не осталось ни капли силы?!

Пленник нагнулся и поднял ключи. Смуглые пальцы прошлись по связке.

— Нужна кувалда, чтобы сбить замок, Эмма. Кувалда или… жертва.

Элвин

Все-таки я чем-то себя выдал в прошлый визит. Потому, что за дверью меня уже ждали.

Ну, не совсем прямо за дверью. Я успел спуститься на два лестничных пролета и даже немного пройти по коридору, когда в спину полетело:

— Куда торопишься, Просперо?

Обернувшись, я обнаружил Джозефа Найтвуда. И, что особенно огорчило, двух прихлебателей со снаряженными арбалетами по правую и левую руку от гонфалоньера.

— Я говорю «Просперо» потому, что я не знаю твоего настоящего имени, — меж тем продолжал он. — У меня есть вопросы. Ответь на них, и я подарю тебе легкую смерть. Или нам придется спуститься в пыточную.

Смерть или пытки? Даже не знаю, что предпочесть — все такое вкусное.

— Спрашивай, — согласился я.

Арбалеты — легкие. Дешевка анварского производства, паршивая кучность стрельбы. Но на расстоянии семи футов не промажет и криворукий косоглазый паралитик.

— Где Гарутти? Он жив?

Я чуть было не рассмеялся. Вот зачем ему потребовался этот спектакль с арбалетами!

Нет, пытки мне не грозят. Найтвуд просто хочет удостовериться, что проникший в его маленький секрет мейстер точно никому ничего не скажет. Поэтому и пошел брать лазутчика, прихватив всего двоих культистов в подкрепление. Не иначе, как из особо доверенных.

Можно ручаться: стоит мне сказать, что Гарутти мертв, как арбалетчики спустят крючки. Не в интересах гонфалоньера, чтобы подробности его левых делишек стали известны руководству.

Проклятье, магия все-таки развращает. Что может стать смертельным в ее отсутствии. Как я ни старался, испугаться не получалось. Как не получалось и ощутить до конца, что дело — давно уже не шутка.

И острая сталь на кончиках арбалетных болтов не убеждала.

— Гарутти гостит у нас. Очень разговорчивый парень.

Найтвуд сглотнул:

— У вас… У кого это «у вас»?

— Ну, приятель. Ты же не думал, что я — какой-то мститель-одиночка? — лениво протянул я, не отводя взгляда от арбалетчиков. Те, видя, что у нас с их патроном намечается долгий разговор, слегка расслабились. Причем оба. Пальцы больше не дрожали на крючке, ложе оружия слегка поникло к земле.

Ну правильно — чего меня бояться? Я безоружен. А даже если рискну атаковать врукопашную, одним прыжком мне до них не добраться и сразу двоих не уложить. Успеют пристрелить. Коридор прямой, что тот же болт, до поворота не меньше двадцати футов.

— У кого «у вас»? — настойчиво повторил Найтвуд.

Что бы соврать поубедительнее, чтобы он поверил?

Коридор был по-прежнему пуст. Жаль. Я бы не отказался от случайного свидетеля, появление, которого отвлечет их хоть на миг.

Ладно, у кого может гостить Гарутти?

Вместо ответа я скрестил руки на груди в характерном квартерианском жесте и начал насвистывать экзорцизм. Один из многих, далеко не самый популярный. Зато бесконечно любимый дознавателями Храма. Настолько любимый, что они сделали его своим официальным гимном.

Намек не сразу, но дошел до всей троицы. Лица у них вытянулись. Носы арбалетов опустились еще ниже к земле…

Пора!

Идиоты! Есть существенная разница между «быть» и «казаться» безоружным. Иллюзия, скрывавшая мой костюм, отлично маскировала и две кожаные полосы крест-накрест с серебристыми метательными ножами.

Бросок с левой руки прошел безукоризненно — кинжал вонзился в горло одному арбалетчику. С правой я опозорился — лезвие лишь слегка царапнуло плечо культиста. Он вскинул ложе и спустил крючок, не целясь. Я шарахнулся, одновременно швыряя третий нож — и снова мимо. Болт свистнул в полудюйме от уха, противник отшвырнул бесполезное оружие и попытался бежать, но следующий кинжал вошел ему под лопатку.

Я добил его шпагой.

Слишком долго! Весь поединок с арбалетчиками не занял и двадцати секунд, но этого хватило, чтобы жучара-Найтвуд успел улизнуть. Нож, который я швырнул ему вслед, бесполезно звякнул о камень.

Гонфалоньер юркнул за дверь, лязгнул засов с той стороны. Ушел…

Я добежал до двери, чтобы бесполезно пнуть створку. Комната за ней имела еще один выход, а значит, Найтвуд вернется в самое ближайшее время. И с хорошим подкреплением.

Надо успеть вытащить пленников.

Проклятье! Как люди живут без магии? Сейчас бы снести преграду одним ударом…

Я подобрал оба арбалета и колчаны — с десяток болтов в каждом. И, уже не пытаясь изображать своего парня, рванул в сторону клеток.

Intermedius

Эмма Каррингтон

Крики и стоны разошлись по лечебнице вместе с ордой выпущенных пациентов.

— У нас нет времени на споры, моя решительная Эмма. Вы оставите дверь открытой. Это отвлечет Бобби, когда он выберется из чулана.

Эмма переставляла ноги, толчками подгоняла бледного, невероятно худого мужчину в смирительной рубашке. Тот вздрагивал от окриков, озирался, втягивал голову в плечи. И шел.

Шел к лестнице в подвал.

Мужчина… повезло, что он был связан. И не выглядел опасным. Жиль говорил — лучше женщину. Молоденькую девочку, с которой Эмма точно справится…

Смогла бы она… девочку?

Мужчина, женщина. Разве есть разница, когда речь идет о человеческой жизни?

А когда на второй чаше весов тоже жизнь, только не незнакомца, но близкого человека?

Вопли вонзались в уши, от запахов мутило, а мысль о том, что она сейчас делает…

Не думать. Просто делать и не думать.

Это тоже называется «поступить правильно»?

— Вы еще успеете сбежать. Лорд-командор не станет вас преследовать.

— А вы останетесь здесь?

— Чем-то придется пожертвовать. Чем-то или кем-то. Выбирайте, моя смелая Эмма.

Это была ее глупость. Жиль не виноват, что Эмма не сумела нормально подготовиться. И он не заслужил Батлема. Никто не заслуживает почти двадцати лет в Батлеме, но Жиль — меньше всех.

Ошибка Эммы — Эмме же и исправлять.

— Мне придется убить человека. Плата. Вы же знаете, что ничто не дается просто так, моя образованная Эмма.

Но платить будет другой.

Безымянный пациент с затравленным взглядом.

Безумцы… они даже не совсем люди. И гонфалоньер говорил…

… другого выхода нет.

Мутило. Болела голова, и мучила странная раздвоенность. Где-то на задворках души билась в двери разума, как птица о стекло, приличная, послушная девочка — папин «мышонок», верящий в добро, идеалы и ценность человеческой жизни. Умоляла прекратить, срывая голос.

Нельзя… нельзя делать так. Это рубеж — перейди его и не будет пути обратно.

— Вы же режете фэйри живьем во время ваших жутких опытов…

— Они не люди.

— Полагаете, есть разница?

Но выхода нет! Нет иного выхода, кроме этого. Он рассчитывает на Эмму.

И она не оставит Жиля здесь одного.

Больше не оставит.

Никогда.

— Вниз! — скомандовала Эмма безумцу. Тот захныкал, но покорно начал спускаться.

Элвин

Вблизи можно было разглядеть, что раны на голове Тильды аккуратно обработаны и зашиты — ровные стежки, черная нитка по бледной коже. А еще правый глаз фэйри непостижимым образом сменил цвет. Теперь это была мертвая, темная яма в обрамлении кровавых прожилок.

Я подмигнул ей:

— Привет, лейтенант.

На лице Тильды расплылась подозрительно счастливая улыбка. Кто бы мог подумать, что она станет так радоваться, завидев меня.

— Я — капитан. Привет, Элвин.

Разумеется, Ринглус уже рассказал ей обо всем.

— Ты вовремя, — заметил Ринглус. — Происходит что-то странное.

Создание неопределенного пола в колодках промолчало, как и в мое предыдущее посещение. Но непроизвольно подрагивающее ухо, выдавало его живой интерес к происходящему.

— В каком смысле «странное»?

Я присел у клетки, разглядывая навесной замок.

— Слишком много людей и суеты в последние сутки.

Замок внушал уважение. Солидный такой. Навесной. Со сложной резьбой.

Быстро без магии не вскрыть. Я все-таки Страж, а не взломщик.

— Погано, — эта характеристика как нельзя лучше подходила и к словам Ринглуса, и к неожиданному препятствию.

Я достал отмычки и начал ковыряться под рассуждения Тильды:

— Знаешь, Гарутти — невероятная сволочь. Я мечтаю, чтобы он сдох.

— Твоя мечта уже недели три, как осуществилась. Но званый вечер по этому поводу мы устроим несколько позже.

Как бы подтверждая мои слова, со стороны коридора послышался торопливый топот множества ног.

Ну, надо же! Найтвуд со свитой прибыл даже раньше, чем ожидалось.

Я торопливо и бестолково дергал отмычкой в замке и думал, что вопрос качества дубовой, обшитой сталью двери на входе в темницу, как и крепости засова, резко перешел из теоретической плоскости в практическую. Не сказать, чтобы неожиданно, но несвоевременно.

Что сдастся раньше — дверь в комнату или замок клетки? Предпочел бы не проверять, но придется.

— Прости, но что ты делаешь? — поинтересовался Ринглус.

— Тебе тоже глаза завязали? Изображаю взломщика.

— Дай сюда инструмент, — он протянул руку.

Я и до пяти досчитать не успел, когда он вскрыл свою клетку. Ловкий парень.

— Стоило раньше сказать, что умеешь это делать, — с досадой отметил я, снимая перевязь с ножами.

Тильда сумеет ими распорядиться куда лучше.

— Ты не спрашивал.

Я протянул ножи сквозь прутья решетки и лицо фэйри осветила улыбка подлинного счастья. Клянусь, у нее даже руки дрожали, когда она забирала перевязь и торопливо натягивала поверх рубахи.

Я мог ее понять. Паршиво без привычного оружия. Дорого бы отдал, чтобы вернуть тень прямо здесь и сейчас.

— Спасибо, Страж, — выдохнула Тильда.

— Держи арбалет. Придется прорываться. И я сейчас на редкость бесполезный напарник. Не смогу прикрыть щитами.

— Знаю. Ринглус предупреждал. Помнишь, как обращаться со шпагой?

— Что-то смутно припоминаю, — хмыкнул я, оттягивая рычаг у второго арбалета.

Со стороны двери послышались частые, сильные удары. У нас оставалась несколько минут. Не больше десяти, даже если дверь покажет себя с лучшей стороны. Это если они не прибегнут к магии.

— Ринглус, какого гриска ты все еще не выпустил Тильду? — я обернулся к монгрелу, чтобы обнаружить его сюсюкающим у приоткрытой третьей клетки.

— Сэнти, солнышко, все хорошо? С тобой все в порядке?

— Все хорошо, папа, — голосочек у создания оказался под стать внешности — хрустальный колокольчик с проникновенными интонациями профессиональной сиротки.

«Папа»?

Ринглус был в лучшем случае полукровкой, а детка казалась (или казался, определить пол ребенка у меня так и не получилось) чистокровным фэйри. Не просто чистокровным — эталоном детеныша-фэйри, хоть в палату мер и весов помещай.

— Держись, малыш!

— Ринглус!

Поймите меня правильно: я не против семейного воссоединения, но удары со стороны двери здорово нервировали. Как и тот факт, что Тильда все еще была заперта.

— Подожди минуту, Страж.

Коротышка знал свое дело туго. Я хотел было еще раз потребовать, чтобы он занялся сначала клеткой Тильды, но не успел. Он расправился с замком на колодках раньше.

И, ох уж эти заботливые отцы! Вместо того, чтобы сделать что-то нужное, Ринглус полез вытаскивать детеныша, разминать ему запястья и бормотать ласково-утешительную ерунду.

Ужасно трогательная сцена.

Я потряс монгрела за плечо и сунул ему меч:

— Отставить нежности! Ринглус, тебя ждет Тильда.

Он нехотя выпустил детеныша из объятий. Избавившись от колодок, дитя первым делом стянуло повязку с глаз и теперь жмурилось, прикрывало глаза ладошками.

— Не открывай глазки, Сэнти. Пока я не скажу, что можно.

— Хорошо, — нежный перезвон колокольчиков.

Культисты пытались высадить дверь, но та оказалась куда крепче, чем я смел надеяться. Звон металла о металл со стороны входа летел по комнате, дрожал меж прутьев клеток, лупил по ушам. Частый и ритмичный, как в кузне. Нам с Ринглусом приходилось почти кричать, но негромкий голосок детеныша неведомым образом просачивался сквозь звон и шум.

Монгрел еще ковырял отмычкой в последнем замке, а я смотрел на прикрывающего глаза ладонями ребенка и пытался понять почему это зрелище кажется мне неправильным.

Неправильным и… опасным?

Повязка. И колодки, чтобы пленник точно не смог ее снять.

— Ринглус, что у твоей детки с глазами?

По тому, как напряглась его спина, я понял, что прав и дело нечисто.

Вот ненавижу, когда напарники утаивают информацию! Какова ни была причина, по которой культисты держали детеныша в колодках, я не собирался оставлять ребенка в резиденции Ордена.

Так какого демона?

Со стороны двери послышался визгливый голос Найтвуда, отдающий приказы.

— Сэнти — хорошая девочка.

Ага, значит все-таки девочка!

— Хорошая. Я разве когда утверждал обратное? И что у Сэнти с глазами?

Щелчок в запорном механизме избавил его от необходимости отвечать. Тильда, пошатываясь, выбралась наружу. А я, глядя на ее неумелые, неловкие движения, так непохожие на прежнюю стремительную грацию пляшущего клинка, начал понимать, что дело дрянь.

— Что с тобой, Тиль?

Она попыталась улыбнуться и тут же поморщилась от боли. Запекшаяся корочка вокруг правого глаза потрескалась и сочилась сукровицей.

— Я… могу сейчас меньше, чем раньше, Страж. Но я не буду обузой.

Волшебно! Значит, у меня нет Мастера-воина. Есть измученная женщина, которая на ногах не стоит. Коротышка, который управляется с отмычками куда лучше, чем с мечом. И детеныш… кстати, что там у нее все-таки с глазами?

И толпа культистов, которая почти вынесла дверь.

— Папа, можно мне… — начала малышка.

— Нельзя! — резко оборвал Ринглус.

— Но я смогу…

— О чем вообще речь, — зло спросил я. — Тильда, уйди с линии огня, они сейчас прорвутся. Первыми снимай арбалетчиков, если будут. Ринглус, у тебя двадцать секунд, чтобы объяснить, что происходит.

Фэйри отступила в угол, Ринглус проигнорировал мои слова и взял дочь на руки, та верещала и вырывалась, выкрикивая «Пусти! Я смогу!».

Как же тяжело с идиотами! Я дернул коротышку за плечо, разворачивая лицом к себе.

— Отпусти ее! Потом поиграешь в заботливого папашу.

Он обернулся.

— Ты не понимаешь, Страж.

— Конечно не понимаю. Кто бы еще взялся объяснить!

— Дело в… О нет! Сэнти!

Заминки, вызванной нашим диалогом детенышу хватило, чтобы выскользнуть из объятий родителя.

В этот момент дверь рухнула.

В помещение влетело с десяток культистов. Навстречу им запели ножи Тильды. Над моим ухом свистнула стрела, я в ответ спустил крючок своего арбалета, прошив насквозь худого, нескладного мужчину.

А потом кто-то из этих сволочей связал меня магией! Как сопливого ученика! Я стоял, не в силах двинуть рукой. Рядом в голос выматерилась Тильда — неизвестный маг набросил аркан и на нее. Нам оставалось только с беспомощной злостью наблюдать, как в помещение вваливаются культисты.

Двое склонились над ранеными и убитыми. Я насчитал семь тел. Хорошо, но мало. Их оставалось не меньше полутора десятка.

И все, как на подбор, хорошо мне знакомы.

Да, не будь ситуация настолько паскудной, можно было бы возгордиться. За прошедшую неделю мне удалось расщелкать этот ублюдочный Орден. Я знал имя каждого вошедшего, помнил, где он живет, а о некоторых даже мог рассказать пару весьма неприглядных подробностей.

Не было только таинственного гофмаршала и не менее таинственного лорда-командора. Обидно.

Маленькая ладошка вцепилась в полу моей одежды. Дочурка Ринглуса не придумала ничего лучше, как спрятаться за моей спиной.

Глупо. Пара мгновений, и ее обнаружат.

Она не стала ждать, когда это произойдет. Выпустила край камзола и выбежала на середину комнаты.

Дальше все случилось одновременно.

Высокий, беспомощный вскрик. И Сэнти, покачнувшись, упала на колени. Окровавленный наконечник арбалетного болта, торчащий из худенькой спины, казался непропорционально огромным…

А потом…

Это было быстро. Очень быстро — секунда или того меньше.

Растянутая в вечность секунда. Я отчетливо помню все, что она вместила. В моем личном списке самых отвратительных вещей это зрелище с ходу заняло одно из почетных первых мест.

До этого никогда не приходилось видеть, как человека выворачивает наизнанку. Не в смысле «тошнит» — затошнило как раз меня.

В самом прямом смысле наизнанку. Как перчатку.

Тела культистов ломало и корежило, кровь разлеталась веером, хлестала мелкими струйками фонтана, брызгами оседала по всей комнате на лице, руках одежде.

Особенно досталось Сэнти. Она была ближе всех.

Я дернулся и понял, что снова свободен. Вокруг, куда не плюнь, валялись кучи влажного мяса. После химеры на кухне дома Гарутти и то было чище.

Тонкий визг единственного выжившего иглой впился в ухо. Комариным писком на одной протяжной ноте. Искаженное первобытным ужасом лицо, руки раскинуты над головой и удерживают чары…

Маг, чтоб его.

Это был не обычный щит, и даже не от магических атак. Какая-то хитрая и очень мощная дрянь, от которой каменный свод над головой гулко ухнул и задрожал. С потолка посыпалась крошка, а маг все визжал и визжал…

Ринглус с криком «Сэнти!» бросился к ребенку, подхватил на руки, прижал к себе. Наверху что-то страшно трещало и рокотало, и я тоже рванул, в один прыжок преодолевая разделившее нас расстояние.

Прикончить придурка. Пока не стало слишком поздно, пока грисков потолок еще не рухнул нам на голову…

Успел!

Шпага пробила горло, и он осел. Страх сошел с лица мага — юного, почти мальчишеского. Стек, как стекает вода. Осталось немое изумление и детская обида.

Мне тоже было обидно. Предпочел бы сперва допросить любого из культистов.

Каменный свод выдержал. Устоял. Перестали трястись стены, с потолка больше не сыпалась пыль и мелкие камушки.

Пронесло.

Я выдохнул и повернулся. Сотня вопросов вертелись на языке и главный из них «Какого демона происходит?». Но достаточно было одного взгляда на застывшую в безмолвной скорби фигуру, чтобы понять — монгрел не станет отвечать. Не сейчас.

Он стоял на коленях, прижимая к себе худенькое, по-птичьи тонкокостное тельце. Целовал лоб и густо выпачканные в чужой крови волосы. На лице и руках оставались кровавые пятна, измазанные в крови борода и губы придавали Ринглусу диковатое сходство с только что поужинавшим вурдалаком. Прозрачные капли стекали по щекам монгрела, оставляя бледно-розовые дорожки на красном.

Хриплый шепот «Сэнти! Сэнти! Что же ты так?».

Девочка еще дышала. Открывала рот, пыталась глотнуть воздуха, точно вытащенная на поверхность рыба. И старательно жмурилась.

— Больно, — это прозвучало очень растерянно и беспомощно. — Папа…

Ринглус всхлипнул и начал хриплым, срывающимся от рыданий голосом уговаривать Сэнти потерпеть. Совсем немного потерпеть, потому что сейчас папа найдет доктора, и все станет хорошо, обязательно станет.

Смотреть на это было тяжело. Тяжелее, чем на фрагменты богатого внутреннего мира культистов. Я отвернулся и пошел к Тильде, которая сидела, привалившись к стене в углу, и тяжело дышала.

Кровь разлеталась под подошвами сапог алыми брызгами. Я не пытался обойти кровавые лужи — бессмысленно. Пусть будет кровь, гриски с ней.

Наверное, в тот миг я тоже был малость не в себе.

За спиной у выхода все так же лежали вывернутые тела — кожей внутрь, ливером наружу. Не меньше десятка, не считая тех, кому повезло умереть от ножей чуть раньше.

Плотская изнанка сильно непригляднее изнанки мира. Я и так знаю, что находится внутри человеческого тела, обошелся бы без напоминания о своем содержимом.

Во имя Черной и всех демонов ада, что здесь вообще творится?! Что это было?

Последний вопрос я задал вслух, помогая фэйри подняться.

— Справедливость, — осклабилась Тильда. — Они сами сделали это с Сэнти.

— Сделали что?

— Это, — она кивнула на кровавое месиво за моей спиной. — С таким талантом не рождаются, Элвин. А если и рождаются, то не доживают до двенадцати лет.

— Она делает это взглядом? — на всякий случай уточнил я то, что и так было очевидно.

— Да, — фэйри помедлила. — Делает. Делала…

Всхлип из-за спины подтвердил справедливость последнего уточнения. Я не обернулся. Совершенно не представлял, что сказать Ринглусу. Любые соболезнования прозвучат, как издевательство.

— Что еще, Тиль?

— Еще?

— Насчет тебя? Ринглуса? Каких чудесных способностей вам добавили маги культистов? И когда ты собиралась мне о них рассказать?

Она покачала головой:

— У меня скорей… забрали. Я не смогу теперь станцевать пляску стали и снега, как бывало раньше на Мидст. Помнишь? Ты должен помнить…

Я помнил.

Снег и Тильда. Черные штаны, черная блуза, черная повязка на глазах. Черное на белом.

Птицы — хищные, с ледяными клювами вьются вокруг стаей белых ворон — десятки, сотни птиц. Снежинки Исы — колючие и мелкие, тают на ладони. Снежинки Тильды — серебристые звезды с бритвенно-острыми краями.

Она то замирает ледяной статуей, то растекается по воздуху в стремительном движении, мелькает размытым черным пятном в снежном флере, не уследить взглядом.

Оглушающе бьют барабаны, визжат скрипки, воют волынки, заменяя вороний грай. Блеск солнца на ледяных когтях и клювах. Снежные птицы, рожденные волей княгини, пикируют и навстречу им летят смертоносные серебряные звезды…

Ни одной мимо.

И ведь ни разу не было, чтобы птица даже приблизилась к Мастеру-воину. Всегда гадал: как, ну как она их чувствует? Повязка из плотной ткани, ни гриска в ней видать, специально проверял. На слух? Снежные вороны Исы летают бесшумно, да и что можно услышать за барабанами?

Одно слово: Мастер.

Кто сейчас танцует этот танец на Мидст вместо Тильды?

— Хреново.

А что тут еще скажешь?

— А Ринглус контролирует… это.

Вот тут я насторожился. В способность коротышки контролировать хоть что-то верилось с трудом.

— Что «это»?

— Неважно.

— Позволь мне самому решать, что важно. Еще раз: какой способностью культисты наградили Ринглуса?

Тильда вздохнула:

— Он может впитывать и выбрасывать магическую энергию. Но это очень больно.

— Энергию? — глупо переспросил я.

Предчувствие беды, до этого лишь слегка напоминавшее о себе, засвербело с нечеловеческой силой.

Ринглус за спиной еще раз всхлипнул.

И замолчал.

Я обернулся.

Закаменевшая в невиданном усилии спина. Белые пальцы, стискивают безжизненное тело. Безумный, невидящий взгляд.

Я успел дойти до него. Даже успел положить руку Ринглусу на плечо и открыть рот, чтобы изречь одну из тех беспомощных банальностей, что принято говорить в подобных случаях.

Но сказать не успел ничего.

Рык раненного зверя слетел с его губ, и все вокруг потонуло в золотистом, испепеляющем сиянии.

Intermedius

Эмма Каррингтон

Полученной силы хватило не только, чтобы открыть замок.

Эмма, тяжело дыша, смотрела, как он вытирает руки остатками смирительной рубашки. Кажется, она совершила ошибку. Ужасную ошибку.

Но уже ничего не исправить.

— Держись, Эмма, — сказал Жиль, целуя ее в губы. — Скоро все закончится. Моя мужественная девочка.

Это ее первый поцелуй. Первый поцелуй с мужчиной. Она часто представляла, как это случится — у алтаря, после принесения клятвы. Или чуть раньше еще до алтаря, ночью — летней и лунной, когда звезды будут тонуть в озерных водах и запах трав дурманить рассудок.

Труп у ног и боль в мышцах — безумец сопротивлялся до последнего, а Эмма должна была его держать, удерживать. Чтобы никуда не делся. Чтобы Жилю было удобно. И оглушать нельзя. Надо, чтобы в сознании.

Запах крови, вкус крови на губах. Мужчина разжал объятия, и на темно-сером дорожном платье Эммы осталось пятно в форме ладони.

От него тоже пахло кровью.

У лестницы их поджидал Бобби с арбалетом наперевес. Ветвистым, искрящим деревом слетели с раскрытых ладоней чернокнижника чужие ужас и боль, ставшие силой и властью. Слетели, чтобы сжечь сначала пущенный болт, а затем и самого стрелка.

Треск. Шипение. Запах озона и паленой плоти.

Это и есть магия. Не игры Эммы с закорючками-черточками — птичьи следы на ровной глади бумаги. Вот она — подлинная магия.

Оплаченное чужой кровью могущество.

На пороге Батлема бывший узник вскрикнул и отшатнулся, прикрыв ладонью глаза.

— Что случилось?

— Больно, — он рассмеялся.

Слезы по щекам сквозь зажмуренные веки. А сверху — солнце. Неяркое зимнее, где-то за облаками.

Серый день в декабре.

* * *

Потом было поспешное бегство из города. Долгая тряска в седле — Эмма совсем плохой наездник, к концу второго часа у нее болели ноги, ягодицы, спина.

Смена лошадей на постоялом дворе и снова скачка.

— Останавливаемся, — скомандовал Жиль, глядя на измученную спутницу. — На сегодня хватит. Ночлег.

Безымянная деревенька, придорожный трактир. На ужин жирный гусь и недоваренная каша, но Жиль доволен. Он ел жадно, с видимым наслаждением. Опустошив тарелку, откинулся с сытым видом и вытер губы салфеткой.

— Я совсем забыл, как много в жизни простых радостей, моя сладкая Эмма, — мягко зажурчал его баритон.

Эмма кивнула. Она почти не притронулась к ужину. Слишком тяжелый день, слишком много потрясений. Не до еды.

— Так и не поблагодарил вас как следует. Это надо исправить.

Последнюю фразу он произнес с какой-то особой многозначительностью. И поднес к губам руку Эммы.

Изнутри окатила теплая, счастливая волна — смыла воспоминание о криках и окровавленном теле. Пусть Батлем хоронит своих мертвецов, а Эмма еще молода, она хочет жить. И она заслужила свою толику счастья!

Оплатила кровью.

Одна комната на двоих. Она так закраснелась, когда Жиль представил ее своей супругой. От смущения щеки горели малиновым. Казалось, и трактирщик, и деревенские пьянчужки в зале знают, что к чему.

Осуждают.

Ну и пусть осуждают. Эмма и Жиль — маги. Что им до смешной человеческой морали?

Эмма не думала, что это произойдет так… сразу. Ожидала, что он будет ухаживать. Может, даже сделает предложение. В Батлеме они никогда не говорили о чувствах. Всегда рядом, всегда исподволь.

Должна ли она, как приличная женщина, отказаться?

А вдруг он тогда больше не предложит? Эмма двадцать шесть лет была приличной, теперь она хочет побыть просто женщиной. Наедине с любимым и любящим мужчиной.

Было немного боязно. Но не настолько, чтобы сказать «нет».

— Простые радости, дааа, — пробормотал Жиль, снова целуя ее.

А потом задул свечи.

Было жарко, приятно и стыдно, когда его пальцы касались тела Эммы. Раздевали, гладили неспешно и умело, и от стыда становилось еще жарче и приятней.

— Лежите смирно, моя нежная мисс Каррингтон, — приказал он, и от его густого баритона по телу прошла сладкая дрожь.

Эмма и лежала. Лежала, закрыв глаза, пусть в темноте в этом и не было надобности. Обнаженная, испуганная, возбужденная до предела. Она стеснялась своего тела — слишком тощего, с торчащими ребрами, стеснялась узловатых коленок, выпирающих ключиц, крохотной груди — что там «грудь», одно название.

Хвала богам за благословенную тьму. При свете со стыда сгорела бы.

Должно быть, ей тоже надо было что-то делать. Помочь ему раздеться? Или так поступают только развратные женщины?

Сложно что-то сделать, когда твои руки удерживают в захвате над головой.

Застежка на его колете царапнула кожу. А потом он отодвинулся. И выпустил ее запястья.

Эмма лежала, вытянувшись по струнке — руки над головой. Если ему так нравится, пусть будет так…

Шорохи. Позвякиванье. Хотелось открыть глаза, но было стыдно. И так упоительно хорошо от этого сладкого стыда…

Это было совсем не так, как она представляла себе в мечтах. Грубее и проще. Сначала приятно. Недолго. Потом больно. Потом снова почти приятно. И немного больно.

Жиль старался. Эмма тоже старалась расслабиться и не мешать ему. Но лучше бы они просто поговорили. Как было в Батлеме.

Когда он прекратил двигаться, она не сразу поняла, что все закончилось. А поняв, испытала облегчение.

— Кажется, я разочаровал вас, моя уже-не-такая-невинная мисс Каррингтон, — в его голосе не было огорчения. — Поймите правильно, за больше чем двадцать лет можно потерять сноровку.

Она не сразу поняла, что на сведенные над головой запястья легла веревочная петля. Только когда он затянул ее туже, почти до боли. И с силой всунул кляп в открытый для вопроса рот. Эмма дернулась, протестующе замычала и открыла глаза.

Темнота. Черный силуэт рядом. Тяжелое дыхание.

— Растерял сноровку, да и никогда не был большим любителем, — продолжал он, снова запаливая свечи на канделябре. — Простые радости для меня слишком… просты. Вам повезло, что я успел по ним соскучиться. Обычно пренебрегаю прелюдией, перехожу сразу к десерту.

Что-то шевельнулось на стене. Черная странно вытянутая тень Жиля — гротескная, совсем не похожая на своего создателя медленно развернулась в профиль.

— Вы были милы, несказанно милы, моя послушная мисс Каррингтон, — прошептал чернокнижник, поглаживая кончиками пальцев ее живот. — И я благодарен вам за свободу и подаренное наслаждение. Знаете, мне нравятся дурнушки. Они куда темпераментней и отзывчивей красавиц.

Она пыталась крикнуть от захлестывающего разум, нечеловеческого, невозможного ужаса, но кляп пропустил лишь тихий стон. Тень вытянулась еще больше — ее горб набух и треснул посередине, чтобы распуститься двумя черными крыльями нетопыря.

Мужчина хищно улыбнулся.

— Но все хорошее имеет свойство однажды заканчиваться, моя аппетитная мисс Каррингтон. Пришло время познакомить вас с моим другом. Он тоже оголодал за эти годы, питаясь только моей силой.

Тень рванула вперед.

И Эмма вдруг почувствовала запах свежей крови.

Совсем как днем в подземелье Батлема.

Глава 5. Пепел победы

Элвин

С чем бы сравнить ощущение, когда сквозь тебя проходит вал сырой, дикой силы? Наверное, больше всего похоже на то, как в шторм захлестывает огромная волна.

Сперва было мгновение невыносимой боли, когда каждый нерв, каждый мускул тела словно прошил разряд молнии. А потом магия поглотила меня. Оглушила, ошеломила, захлестнула с головой и повлекла за собой, и я тонул, захлебываясь в потоке чистой энергии.

Выброс был так силен, что меня протащило с два десятка футов до ближайшей стены и впечатало в нее с размаху. Я ударился затылком и, кажется, на пару мгновений потерял сознание. Очнулся со звоном в ушах, желудок подкатывал к горлу, второй раз за день намекая, что завтракать все же не стоило, в глазах темнело и временами двоилось.

Впрочем, в помещении и так было почти темно. Магический удар задул все факела, и комнату освещал единственный масляный светильник у клеток. Стекло на нем пошло паутиной мелких трещин, но защитило огонь.

Я поднес руку к затылку, туда, где мягко пульсировала боль. И не удивился, увидев на пальцах кровь.

В этот момент над головой что-то глухо зарокотало. По стене прошла еле ощутимая вибрация. Она спускалась сверху, отзываясь в теле неприятной дрожью. Недвусмысленный намек от мироздания, что настало время убираться.

Встать получилось только с третьей попытки. Пошатываясь и опираясь на стену, словно выпивоха после веселого вечера в пабе, я добрел до Тильды.

Фэйри должно было ударить слабее, она все же находилась дальше от Ринглуса. Но много ли ей надо? Тиль и так на ногах не стояла.

Ее внешний вид подтвердил мои опасения. Тильду тоже приложило о стену. Швы на голове частично разошлись, и тонкая струйка крови спускалась по виску.

Я потряст фэйри за плечо:

— Подъем, лейтенант! Надо убираться, пока больница не рухнула на голову!

Она сипло вдохнула, закашлялась и открыла глаза:

— Сколько можно повторять, я — капитан.

— Ты — труп, если не начнешь шевелиться, — я помог ей встать.

Над головой снова глухо зарокотало, вибрация усилилась.

— Вижу, — она со стоном сделала первый шаг. — Где Ринглус?

Коротышка лежал посреди комнаты, по-прежнему сжимая в объятиях тело Сэнти. Без сознания.

— Как ты говорила? «Он контролирует силу», да? — это прозвучало не ехидно, но устало. Последнее дело сейчас ругаться и искать виноватых.

И все же насколько проще все было бы, не играй эти идиоты в молчанку.

— Мы должны взять его с собой!

Я вздохнул:

— И кто его потащит? Понятно, что не ты, — она открыла рот, чтобы начать спор, но я оборвал ее коротким взмахом руки. — Тссс, хватит разговоров. Двигай к выходу! Быстро! Мы догоним.

Она послушалась, и я склонился над монгрелом.

Он выглядел целым и относительно здоровым, разве что бледным малость. Судорожно скрюченные пальцы все так же сжимали тело Сэнти.

Не с первого раза, но мне удалось высвободить девочку. Она была такой маленькой и хрупкой. Куда меньше человеческих детенышей. Глаза все так же плотно зажмурены, губы скривились в обиженной гримаске, на тонкой шейке — след от колодок.

И арбалетный болт торчит из груди.

По-честному, я был ей должен. Мы все были должны ей и ее жуткому таланту.

Я не хотел оставлять ее здесь, но точно знал — двоих не дотащу. Меня еще шатало после выброса, как-то и насчет Ринглуса до конца не был уверен, что справлюсь.

Пощечины и тряска не особо подействовали на коротышку, так что я хорошенько пнул его чуть пониже спины.

Не помогло, но хоть душу отвел.

Он показался неожиданно тяжелым, но тут тряска усилилась настолько, что это стало совсем неважным. Громыхало над головой, тряслись стены, пол норовил вывернуться из-под ног, словно палуба корабля в бурю. Меня швыряло от стены до стены, но я умудрился взять неплохой темп и нагнал Тильду у лестницы.

В этот момент тряска улеглась. Перестали дрожать стены, послышался тихий шорох. С таким оползает песок в карьере.

Время вышло.

Я успел дернуть ручку первой попавшейся двери рядом.

Повезло. Она была не заперта.

Тильда ввалилась следом. И тут по ушам ударил первый громовой раскат от обрушившегося потолка.

Резиденция Ордена схлопнулась, поглотив находившийся наверху госпиталь и себя самое.

* * *

Можно сказать «снова повезло». Лаборатория, в которую мы второпях заскочили, была предназначена для боевых испытаний. Это означало не только прошитые свинцом стены и потолок, но и усиленные руническим контуром втрое против обычного опоры.

Даже если обрушение нарушило геометрию заклятия, нам повезло — стены устояли.

Когда улеглась тряска и грохот, в помещении повисла тяжелая тишина, изредка нарушаемая нашим с Тильдой кашлем. Пыльная взвесь, поднятая обвалом, забивалась в глотку и не давала дышать.

Пыль, тишина и темнота — никто из нас не догадался захватить факел.

Я сидел, привалившись к стене, старался вдыхать пореже и размышлял о том, как ничтожен человек.

Нет, «размышлял» какое-то неподходящее слово. Слишком спокойное что ли. Мысль о собственной никчемности, бесполезности и неспособности справиться с такими, в сущности, ерундовыми препятствиями вызывала ярость, причиняла почти физические страдания. Сознавать, как мало я стою без магии, было унизительно и больно. Я привык, Черная меня побери, думать, что в этой жизни главная проблема — найти камень, поднимая который, придется хотя бы попыхтеть.

И вот: без тени я меньше, чем никто. Не способен позаботиться даже о себе.

Отличный философский вопрос для любого Стража — чего мы стоим без божественного дара.

Когда-нибудь непременно выделю пять минут, чтобы подумать об этом.

Когда-нибудь.

Если выберусь.

Пыль медленно оседала. В ушах все еще стоял звон после обвала, а ко мне медленно приходило наипаскуднейшее осознание, что наше везение сродни портовой девке. Что мы погребены под слоем камня без света и воды.

И что самое позднее через полтора часа моя тень, моя верная подружка вырвется из темницы, чтобы раствориться в лесах Изнанки, пополнив племя обитающих там монстров.

А я, даже если сумею выбраться отсюда, навсегда останусь человеком.

У Леди Удачи злое чувство юмора. Вполне под стать моему.

Возможно, самым разумным в этой ситуации было не дергаться. Что толку суетиться, когда ничего нельзя исправить? Но я так не могу. Я вообще плохо понимаю слова «нельзя» и «невозможно»…

— Элвин, сядь, — простонала Тильда, на пятой минуте моих безуспешных, но довольно громких попыток вскрыть дверь. — Ее завалило с той стороны.

— Угу.

Я устыдился и прекратил пинать дверь. Еще бы головой в нее постучал.

Вместо этого я попробовал использовать голову по назначению. И у меня даже получилось. Новый план не был чем-то выдающимся, но он был неплох. И мог сработать.

— Что ты делаешь?

— Пытаюсь разбудить коротышку. Его стараниями мы очутились в этой заднице, так пусть теперь немного попыхтит, чтобы вытащить нас.

Она положила руку мне на плечо:

— Оставь его. Ринглус ничем не поможет.

— Поможет. Я, между прочим, всю неделю изучал культистов вдоль и поперек. И, если правильно запомнил чертежи резиденции, за вот этой, — я постучал по свинцовой пластине, — стеной находится туннель воздуховода. Очень надеюсь, что он окажется достаточно широким.

— При чем здесь Ринглус? — хмыкнула фэйри.

— Правильно сфокусированный удар способен пробить стену. Даже такую, защищенную от воздействия, — я снова потряс коротышку, остро сожалея, что под рукой нет холодной воды.

— Это не поможет… Элвин, послушай меня! Да оставь ты его в покое! — она сорвалась на крик.

— Тише, тише, лейтенант.

— Я — капитан! — Тильда сбавила тон. — Послушай, Ринглус не создает энергию сам. Он умеет только принимать и отдавать.

— Как бочонок, в который можно налить или вылить вино? — уточнил я.

— Да. В последний раз он отдал так много… больше, чем когда-либо. Он должен быть пуст. Не буди его. Пусть восстановит силы.

— Знаешь, я бы все равно предпочел поднять спящего красавца. Вдруг у него найдутся какие светлые идеи.

— Не надо. Он придет в себя и вспомнит, что Мелисента мертва… — она не договорила.

— Рано или поздно все равно придется встретиться с реальностью. Она правда была его дочерью?

— Да. Это — грустная история.

— Ясно.

Я все же внял ее настойчивому призыву и оставил монгрела в покое. Совершенно не хотелось сейчас заниматься утешениями. Не мое амплуа.

Так что я нащупал на поясе коротышки меч, отцепил его и пошел ковырять стену, пытаясь поддеть край свинцового листа.

Пожалуй, во всей этой деятельности было что-то нервное. И пускай. Лучше пытаться сделать хоть что-то, чем сходить с ума от беспокойства, сидя на заднице. Никто не придет меня спасать — я же не девица в беде, в самом деле. Но я вполне способен спасти себя сам. Даже без магии.

Последствия удара о стену еще давали о себе знать — меня шатало, и координация была ни к гриску. Не с первого раза, но удалось отогнуть кусок обшивки, а потом отодрать и деревянную панель, к которой она крепилась.

Я портил меч, выковыривая на ощупь из щели между булыжниками строительный раствор, и думал. В основном о неприятном. Например, о том, что очень грустно будет начать стареть, когда привык, что в твоем распоряжении вечность. Или приучаться ходить по дому со свечой в ночное время. И, видимо, придется покинуть башню, чтобы поселиться в человеческом мире. Все равно я больше не смогу призывать и подкармливать брауни…

На секунду представилась издевательская улыбка на лице Исы и ее притворно-сочувственное «Ах, какая жалость, мой мальчик. Но я разрешу тебе остаться в свите, если будешь послушным».

Никогда! Я скорее навсегда забуду про Изнанку, чем стану одним из ее мальчиков!

Я зарычал от бешенства, слишком сильно надавил на клинок. И сломал.

— Что ты делаешь? — снова подала голос Тильда.

— Развлекаюсь, — мрачно отозвался я, пробуя выдернуть засевший в щели кусок стали.

Естественно, порезался. Да что за день сегодня такой! Надо было посмотреть гороскоп прежде чем приниматься за авантюру!

— Сядь, — настойчиво сказала фэйри. — Ты только себя изводишь. Завал обязательно разберут.

Я не стал спрашивать через сколько дней это произойдет. Перед мысленным взором стояла колба песочных часов. И в верхней чаше песка осталось не так уж много…

Мне нужно, нужно было пробиться к этой грисковой шахте! Пока не стало слишком поздно!

Что имеем, не ценим. Не могу сказать, что тень досталась мне даром. Она была оплачена, и я бы не назвал цену «малой». Но это случилось слишком давно. Я забыл. Перестал понимать важность своего дара.

Пальцы подсказали, что мне все же удалось расковырять щель меж каменными блоками. Отличная работа! Осталось сделать еще десять раз по столько же. В темноте.

Мысли снова закрутились вокруг всего, что я теряю вместе с тенью. Могущество, вечная молодость, общество фэйри…

А Франческа? Какая судьба ждет девчонку? Заклятье на ошейнике останется в силе, но вправе ли буду я продолжать называть себя ее хозяином, если утрачу возможность защитить то, что мне принадлежит?

Наверное, придется попросить Джаниса взломать чары.

При мысли об этом стало тоскливо. Конечно, как только я сниму ошейник, Франческа постарается выцарапать мне глаза. Потом уйдет, громко хлопнув дверью. И никогда не захочет меня видеть.

Сам виноват. Мы уже третью неделю в Рондомионе. Какого гриска я не наладил отношения с сеньоритой?

…так и не устроил ей прогулку по Изнанке. Все время находились более важные дела…

Я поклялся: если все-таки выберусь, если успею до того, как последние песчинки просыпятся из верхней колбы в нижнюю, исправить хотя бы эту глупость.

— Прости, — нарушила тишину Тильда.

— За что?

— Я всегда думала, что ты — никчемный, пустой бездельник.

— Правильно думала. Я такой и есть.

— Это не так.

— Поверь мне, именно так. Я лучше знаю, — я вычистил раствор вокруг первого блока в кладке и попробовал подцепить камень, но щель оказалась слишком узкой для моих пальцев. Булыжник слегка ходил, но остальная стена вокруг сидела монолитом и держала его. Попробовал протолкнуть камень внутрь, не получилось. Похоже, ошибся, надо было брать чуть ниже.

О том, что я мог ошибиться стеной или неверно запомнить план думать не хотелось.

— Знаешь, тогда я пришла к тебе, чтобы избавить сына моего князя от позора подлой победы, — задумчиво продолжала Тильда. — Я сделала это для Стормура, не для тебя. Но хорошо, что все случилось так, как случилось. Я рада.

— А уж я-то как рад!

— Только не пойму, почему о тебе идут слухи, что ты жесток и бесчестен…

Я вздохнул:

— Тиль, мир не делится на черное и белое. Странно, что за последние годы ты так и не поняла этого. Кстати, где тебя носило все это время? Ты ведь не сидела все двенадцать лет в клетке?

— О нет. Я ушла в человеческий мир. Вернулась в Ундланд. Король Вальдир Золотой зуб взял меня телохранителем для своей супруги.

— И что — на тебя не косились? Святоши не подняли вой, что при монаршьей особе находится сосуд бездуховных мерзостей?

Она засмеялась:

— Я похожа на человека.

Ну, по сравнению с иными сородичами Тиль и вправду имеет почти человеческую внешность. Никаких слишком оригинальных глаз, ушей или клыков. Разве что волосы… но это решается париком.

— Значит, не косились?

— Косились. Но по другой причине. Женщина в мужском костюме, которая всегда кутается в шемах. Я была легендой хансинорского двора. Каких слухов про меня не ходило!

— Двенадцать лет в замке Кайберг? Знаешь, сочувствую. Не уверен, что в клетке хуже.

— Ты был в Хансиноре?

— А ты как думаешь? Вспомни, как я выгляжу, Тиль. У меня на роже написано «родился в Ундланде».

— Где именно? — жадно спросила она.

— Да в Хансиноре же. Как раз в этом проклятом замке.

— Я тоже. Получается, мы земляки.

— Угу. Падать друг другу в объятия по этому поводу не будем, ладно? Я понял — ты развлекала ундландских бездельников. А как тебя занесло к культистам?

Она выдохнула. Тяжело, сквозь зубы.

— Когда королева Хельга умерла родами, его величество продал меня на Арену.

— Почему я не удивлен? Предательство в крови Скъельдингасов. Со времен короля Фенга Первого. Какой шутник назвал его Справедливым?

— Ты так хорошо знаешь королевскую фамилию?

— Лучше, чем хотелось бы. Итак, тебя продали на Арену?

— Так я вернулась в Рондомион, но хозяев ждало разочарование. Я отказалась сражаться на потеху толпе. Они не смогли меня заставить, как ни старались. Тогда они отдали меня культистам.

Да уж. Я немного знаком с миром подпольных боев и могу представить, какими методами Тильду пытались научить послушанию.

— Почему?

— Что «почему»?

— Почему ты отказалась сражаться? Гладиаторам живется совсем неплохо. Особенно тем, кто побеждает, а ты была бы из таких, к ясновидцу не ходи. Сытная еда, мягкая постель, развлечения в избытке.

— Потому, что я — Мастер воин, а не убийца! Мое искусство не для праздного веселья, — скрытая гордыня ее слов заставила меня улыбнуться.

— Ты — дура и чистоплюйка. А ну-ка иди сюда, капитан! Будешь мне помогать.

Она послушалась. Ну, хвала богам, я уже подумал, что последние двенадцать лет напрочь выбили из Тильды представления о воинской дисциплине.

— Держи и тащи на счет «три». Раз, два…

Да! Чтоб я сдох, у нас получилось выволочь этот булыжник! Пахнуло мерзлой землей и отсыревшим мелом. Я сунул руку в образовавшуюся щель и встретил пустоту. За стеной действительно находилась шахта.

— Ты сделал это? — потрясенно пробормотала фэйри.

— Угу. Иди будить коротышку, пока я вытаскиваю остальные. Мы уходим.

Она тормошила Ринглуса, а я вынимал камни, расчищая лаз. Монгрел стонал и вздыхал, но в себя не приходил, а я понял, что не могу больше ждать.

— Разведаю дорогу, — бросил я Тильде и ужом ввинтился в дыру.

Это был туннель, прорубленный в мягком известняке. Шпага цеплялась за стены, пришлось отстегнуть ее и взять в руку. Туннель то расширялся, то сужался. Пару раз я думал, что совсем застряну, но обошлось. Я прополз не меньше сорока футов, когда рука встретила пустоту.

Впереди была вертикальная шахта.

Возможно, стоило вернуться. Я не знал ни точной глубины колодца, ни что находится наверху. И уже было ясно, что лезть сюда вместе с моими спутниками, которые едва на ногах стоят, полное безумие.

Но время! У меня не осталось времени для любого другого плана.

Я крутанулся и наполовину высунулся из туннеля, ощупывая стенки колодца. Шороховатые, в наледи, не за что уцепиться.

По шахте гулял морозный, пахнущий снегом и свободой ветер. Я вдохнул его и понял, что должен попытаться.

Мягкий известняк крошился без усилий. Думаю, я мог бы выскрести его и ногтями, но с кинжалом из альвийской стали получилось существенно быстрее.

Страшнее всего было покинуть безопасный туннель и ступить на крохотные выступы, что я вырубил в теле камня. Из-под подошв посыпался известковый песок и мелкие камушки. Я переждал с минуту и принялся за работу.

Это было не столько тяжело, сколько нудно и утомительно. Упираясь в стенки шахты, вырубить опору. Подвинутся чуть выше. И снова вгрызться кинжалом в мягкое тело камня.

Известь оседала в волосах, скрипела на зубах, сколько ни отплевывался.

Нахлынуло странное отупение. Я полз, отвоевывая по полфута с каждым рывком, и не думал ни о Тильде с Ринглусом, оставшихся внизу, ни о том, что буду делать дальше.

Или что буду делать, если не успею вовремя.

К моменту, как над головой показалось серое, забранное решеткой небо, я совершенно потерял чувство времени.

Она была заперта, но замок проржавел насквозь. Углубив опоры для ног, я уперся руками в стенки колодца, а спиной в решетку и вынес ее.

Свобода.

Я вывалился из шахты, глотая колкий воздух, и засмеялся, как умалишенный. Да! Да, сожри Черная мою душу! Я сделал это!

Оставались мелочи. Добраться до дворца княгини. И, если братья были правы, говоря, что я — любимец Леди Удачи, моя тень еще ждет по ту сторону зазеркалья. Клянусь, что больше никогда не расстанусь с этой бестией!

А потом вернуться и вытащить Тильду с Ринглусом.

— Эй, с вами все в порядке? — раздался над головой знакомый голос.

Я перевернулся и снова засмеялся. То ли само его присутствие, то ли испуганный вид изрядно насмешили.

— Джа… Джанис, — выговорил я и сплюнул известку. — Привет, братец. Что ты тут делаешь?

— Элвин? — он сглотнул и заозирался. — Тебя ищу. Весь город слышал про обвал. С тобой все в порядке? Выглядишь, как покойник.

— Как восставший тамерский покойник, — еще сильнее развеселился я. — Прямо из известковой гробницы. Все в порядке, но мне нужна лошадь. Срочно!

— Можешь взять мою.

— Отлично. Так, слушай. Там внизу Тильда и Ринглус. Будь любезен, помоги им вылезти и проводи до Старины Честера. А потом мы с тобой причастимся к тайнам Ордена, — я попробовал встать, и меня повело.

Брат покачал головой.

— Тебе нужен отдых и лечение.

— К Черной отдых! Мне нужна моя тень!

Франческа

Элвин уехал с утра. Джанис и вовсе не ночевал в своих покоях. Я проверила работу брауни, распорядилась насчет ужина, дала задания на завтра, убралась в часовой комнате. До вечер еще несколько часов, а я снова наедине со своей праздностью.

В доме мага нет рыцарских романов — только занудные научные и философские трактаты. От нечего делать я беру «Описание полуострова Альбы и островов к нему примыкающих, записанное со всем тщанием со слов Брана Бенгигейда скромным слугой божьим Посидонием Лурийским». Оно написано так скучно, что я трижды засыпаю за книгой, а когда закрываю ее, понимаю, что не помню ни слова.

Мне совсем нечем себя занять, поэтому я опять превращаюсь в пушистую хищницу.

Маленькая Фран — так я ее назвала. Она умеет падать, не расшибаясь, может за себя постоять и видит в полумраке. Она смотрит на мир куда проще меня, оттого все предметы вокруг охотно рассказывают ей свои истории. Ушки-локаторы ловят дальние, еле слышные звуки — шебуршание брауни в подвале, поскрипывание древесной лозы за окном. А запахи…

Запахи теперь — открытая книга, с увлекательным сюжетом. Маленькая Фран умеет ее читать. И обучает меня этой науке.

Отчасти маленькая Фран примирила меня с ошейником. Но лишь отчасти. Я помню о власти, что дарует Элвину унизительная удавка, беспредельной власти над моей душой и телом. Пусть маг не отдавал больше приказов, я знаю, что он может сделать это в любое мгновение.

Я стою у дверей в покои Джаниса. Принюхиваюсь, втягивая воздух, пытаюсь разобрать, о чем могут поведать запахи брата Элвина.

Запахи двух его братьев. Чуть раньше в этих комнатах жил Фергус.

В Дал Риаде любят говорить, что любопытство сгубило кошку. Я надеюсь, эта присказка не про меня. Я же не лезу в вещи Джаниса! Даже не захожу внутрь! Просто стою у двери

Стою и слушаю запахи.

Ничего интересного. Лошадиный пот, еда, другие люди — все едва уловимо, налетом, отзвуком в воздухе. И еще книги — пергамент древних рукописей. От Элвина тоже часто пахнет книгами. Книгами, имбирем и костром. Мне нравится этот запах…

Я уже собираюсь уйти, когда ловлю почти незаметную, смутно знакомую нотку — травы. С этим запахом связано что-то недоброе. Приникаю к щели, снова втягиваю воздух, пытаюсь вспомнить откуда он мне знаком и почему от него хочется выгнуть спину и зашипеть.

Шум и голоса снизу нарушают концентрацию. Я пушистой тенью лечу вниз, навстречу резким запахам земли, извести, крови, железа и смерти.

Замираю у лестницы. Маг выглядит ужасно, хуже, чем в прошлый раз, когда пришел раненым. Весь в серой меловой пыли. Волосы выпачканы в крови, кровь на лице. Присыпанная известью, запекшаяся она кажется черной.

Элвин слишком беспечен, слишком любит ходить по краю. Однажды это дурно закончится.

Его смерть подарит мне свободу. Пойму ли я сразу, что мой хозяин мертв? Спадет ли сам собой ошейник? Или я еще долго буду ждать его возвращения, пока не рискну выйти из башни, чтобы понять, что ничто больше не удерживает меня внутри?

Во все глаза смотрю на двух его спутников. Изможденная женщина с изуродованным лицом и совсем низенький, ниже меня-человека почти на голову, бородатый мужчина. На нем не видно ран, да и в воздухе нет запаха его крови, но опустошенное, безжизненное лицо отчего-то наводит на мысли о лицах покойников.

Из одежды на них только жуткие грязные рубахи до пят. И еще их окружают странные запахи. И мужчина, и женщина несут на себе резкую, едкую вонь реактивов. Похожим образом пахнет в лаборатории на втором этаже. Но главное — запахи их тел. Они не человеческие, и даже не звериные. Скорее ближе к полуденному лесу. И даже кровь незнакомки отдает не столько железом, сколько дубовой древесиной.

Как ни старалась я ступать скрытно, Элвин все же замечает меня и расплывается в счастливой улыбке.

— Вы вовремя сеньорита. У нас гости. Не знаете случайно, что там с покоями на четвертом этаже? — и, обращаясь к своим спутникам, извиняющимся голосом. — Я не заходил в них двенадцать лет. Боюсь, там сгнило все, включая стены.

— Не важно, — усмехается женщина. — Я мечтаю только о ванной.

— Разделяю твои чувства.

— Гостевые покои в порядке, — возражаю я, снова превращаясь в человека.

Эти комнаты и вправду не годились для жизни. Там было ужасно — валики пыли, рассадник моли в шкафах, мышиный помет на полу. Но не далее как три дня назад я заставила брауни отдраить четвертый этаж, вымести пыль, выкинуть заплесневевшие покрывала и гардины.

— Прошу простить мои манеры, — тянет маг с таким видом, будто находится на званом вечере. — Совсем забыл вас представить друг другу. Франческа, это Тильда фрой Атли и Ринглус… не знаю как его по батюшке. Они поживут у нас какое-то время. Надеюсь, вы не возражаете против гостей? Тильда, это — Франческа Рино. Моя… а, неважно!

Смешно, но мне становится приятно, что он не назвал меня своей рабыней. Хотя они и так догадаются по ошейнику, можно не сомневаться.

А еще я вдруг понимаю, что несмотря на рану и усталость Элвин в отличном расположении духа. Даже вспомнить не могу, когда видела раньше его таким довольным. Кажется, еще в Рино, до того розыгрыша.

— Тебе опять нужно к врачу, — с упреком говорю я.

Он подмигивает:

— У нас все еще есть Джанис, сеньорита. Будьте лапушкой, проводите гостей в их покои и распорядитесь насчет ванной, — и не слушая больше моих слов, поднимается по лестнице, тяжело опираясь о стену.

Ну вот, что ты будешь с ним делать!

* * *

Элвин стучится в мою дверь за полчаса до рассвета.

Я с трудом продираю глаза — за окном еще темно, в комнате и того темнее. Зевая, бреду открывать. Не откроешь — сам войдет, и спрашивать не станет.

Он с любопытством осматривает меня в ночной рубашке. Можно подумать, ему в новинку это зрелище. Не насмотрелся за все время, что мы путешествовали? Я мгновенно завожусь от раздевающего взгляда и одобрительной ухмылки. Скрещиваю руки на груди, цежу сквозь зубы:

— Что вам угодно, мой лорд?

— Не злитесь, сеньорита. Одевайтесь и пойдем. Впереди похороны.

— Похороны?

— Дочь Ринглуса. Она погибла вчера.

Конечно, мне никто ничего не удосужился рассказать. Кто станет делиться наболевшим с рабыней?

Вчера гости были слишком измучены, я побоялась надоедать им с расспросами. Показала комнаты, приказала брауни наполнить ванну и подать ужин. Потом появился Джанис, было много суеты, все собрались в гостевых покоях и что-то обсуждали.

Все, кроме меня. Меня никто не позвал. Я же прислуга.

Я так обиделась на это пренебрежение, что обернулась кошкой и пошла подслушивать у двери. И совесть меня не мучила совершенно!

Узнать удалось не так уж и много. Сначала Джанис всех лечил магией. Потом Элвин захотел немедленно отправиться «потрошить подвалы Ордена», а Джанис возражал и говорил, что, как врач, после всего произошедшего категорически настаивает на отдыхе. И еще что-то про тень, которой нужно время на адаптацию. Элвин отвечал, что тень привычная и вообще она отлично себя чувствует, как и сам Элвин.

Они ругались, пока Элвин не начал зевать, а потом задремал на полуслове. Тильда разбудила его, маг сонно пробормотал «Твоя взяла, умник. Завтра, так завтра» и отправился в свою комнату.

Я еле успела отпрыгнуть от двери, когда он вышел.

— Это не обязательно, — говорит Элвин. — Только если хочешь.

— Я хочу.

— Тогда одевайся теплее. У реки холодно.

Насколько нелишним было это предупреждение я понимаю всего десять минут спустя. Стоит густой, липкий туман, тянет от реки бледные пальцы. Резкие порывы ветра рвут в клочья его кисею, пробираются под плащ, выдувая остатки тепла. Черные развалины дворца в туманном молоке, как спины притаившихся хищных чудовищ.

Мы доходим до излучины реки и встаем над обрывом. Как раз там, где Темес делает крутой поворот, изгибаясь петлей. Всего в двух футах меня кончается берег — высокий, чуть присыпанный снежной крошкой. Где-то внизу плещет темная вода. От нее тянет промозглой сыростью. Над головой рваный туманный плащ, в дырах мелькает обложенное тучами небо — все оттенки ультрамарина.

Оба наших гостя в одежде с чужого плеча. Костюм Элвина болтается на Тильде. Костюм Джаниса безбожно велик Ринглусу. Но только дурак или полный циник смог бы посмеяться над их бедственным видом.

Я не знаю, что довелось пережить Тильде и Ринглусу, но догадываюсь, что перед их злоключениями моя собственная история покажется доброй сказкой.

Лицо бородача непроницаемо — безжизненная алебастровая маска. В руках он держит завернутый в алую ткань сверток, и мое сердце сжимается от странной тоски, когда я понимаю, что находится внутри.

Смерть… перед ней равно беспомощен каждый.

— Здесь, — командует Элвин.

Все так же молча — я не помнила, чтобы за все время пребывания в нашем доме он произнес хоть слово — Ринглус опускает свою ношу на мерзлую землю и отступает.

Ни поминальных молебнов, ни торжественных речей. Маг сводит руки, и пламя вспыхивает, гудит, разгоняя туманную сырость. Огонь ослепляет, меня окатывает волной жара, и я невольно делаю шаг назад. Ярко-оранжевое пламя горит без дров, почти не дымя. Я боялась тошнотворного запаха паленого мяса, но его нет. Только смолистый и крепкий дух, что дают, сгорая, еловые ветви.

Элвин достает окованную серебром чашу и наливает в нее из фляги тягучей, почти черной жидкости.

Она темна, но чуть отливает в красный, как венозная кровь. Запах рябины смешивается с запахом костра.

Маг отпивает глоток, отдает мне чашу, жестами показывая, что надо пригубить напиток и передать дальше, по кругу. Я стесняюсь спросить, что это за жидкость. Страшно нарушить рисунок незнакомого ритуала.

Она почти нестерпимо терпкая. Сладкая и горькая одновременно. И неожиданно крепкая. Чаша проходит круг и снова отправляется в странствие. Еще дважды она оказывается в моих ладонях, пока догорает костер, превращая тело незнакомки в пепел. От алкоголя становится теплее. Я чувствую, что согрелась и даже чуть захмелела.

Пламя прогорает и опадает. По щелчку пальцев Элвина поднимается ветер, хватает пепел горстями, выносит на излучину реки, чтобы рассеять над Темесом, попутно разметав остатки белесого тумана. Мы смотрим, как ветер гуляет над водой, а в разрывах облаков наливается кармином и пурпуром начало нового дня.

Я не протестую, когда Элвин обнимает меня сзади. Покорно приникаю к нему, не пытаясь вырваться. Мертвенный холод этого утра, горечь и сладость рябины на губах, безмолвное отчаяние на лице гостя взывают к теплу чужих рук. И не так важно, друг или враг подарит это тепло. Кто угодно, лишь бы он смог отогнать бесприютное одиночество, что слышится в вое ветра меж черных, обглоданных временем развалин дворца.

Мы возвращаемся в башню в молчании.

Глава 6. О пользе компромисса

Франческа

— Ты возлюбленная лорда-Стража? — спрашивает Тильда.

Я не понимаю вопроса, и тогда она поясняет:

— Ты — возлюбленная Элвина? Или его жена?

О боги! Она что — издевается?

Но на лице женщины нет насмешки, только вежливый интерес. Привычным жестом поправляю ошейник — как можно было его не заметить? Или, заметив, не сделать верных выводов?

— Нет. Я его собственность.

Она скептично хмыкает в ответ на мое признание и бросает одно-единственное «Идиот!».

— Кто?

— Не важно.

Мы остались наедине. Сразу после похорон Элвин уехал в город, Джанис пошел «досыпать», как он сам сказал. А Ринглус просто убрел куда-то вдоль берега Темеса. Тильда порывалась пойти с ним, но он довольно резко попросил ее остаться.

Смотреть на лицо Тильды неловко. Джанис исцелил ее раны, но остались уродливые багровые шрамы. И глаз…

Среди воинов моего отца был лейтенант Липпи — кривой на один глаз ветеран. Вместо того, чтобы носить повязку, он заказал марунским стеклодувам стеклянный глаз. Очень похожий на настоящий, но страшный, неживой. Я помню, как при разговоре дергалась щека лейтенанта в нервном тике, шрам через пол лица шевелился, точно живой, а глаз сидел в глазнице недвижно, замерший в одной точке, и всегда смотрел сквозь собеседника, словно пытался разглядеть что-то недоступное простым людям. Он ярко отблескивал в солнечный день, и огонь факела рождал в его глубине кровавые блики.

Липпи в Кастелло ди Нава многие побаивались. Поговаривали, что он не чужд колдовству.

Черный и пустой зрачок Тильды заставляет вспомнить о лейтенанте.

Даже если забыть о шрамах, в чертах лица гостьи есть неуловимая неправильность. В глазах ли, слегка раскосых, вытянутых к вискам, в высоких скулах или остром подбородке с ямочкой ощущается что-то инакое.

И волосы странного фиолетового цвета. Я никогда не слышала о людях с фиолетовыми волосами.

— Скажи, — нерешительно начинаю я, — откуда ты родом?

— Хансинор, — говорит она с явной гордостью. — Двор Льдов и Туманов. Мой род уже пять поколений служит великому князю Трудгельмиру.

Для меня все, кроме названия столицы Ундланда, звучит полнейшей тарабарщиной, и она, видно, понимает это по моему растерянному лицу:

— Я — фэйри, девочка.

Вот теперь я выдыхаю и гляжу на нее во все глаза. Фэйри! До этого я только слышала о фэйри от старой Розы и Элвина.

И долго думала, что все истории про них — не более чем сказки.

— А Ринглус?

— Монгрел. Полукровка, — поясняет она на мой недоуменный взгляд. — Отец — фэйри, мать — человечка.

— А… Элвин?

— Неужели он ничего не рассказал тебе?

От ее историй о битве и гибели богов голова идет кругом. Не хочется верить словам фэйри, но и не верить не получается. Если боги уже сотни лет, как мертвы, то кому мы возносим молитвы, во чью славу жжем свечи и благовония в храмах?

А мой самоуверенный и циничный хозяин! Неужели он действительно избранник-Страж, призванный остановить Хаос?

Вот откуда у него та чудовищная сила, что позволила ему уничтожить армию у замка моего отца.

Боги могли бы найти кого получше для этой работы. Защитник мира не должен быть таким жестоким себялюбцем.

Наш разговор прерывает возвращение Элвина. Маг непривычно мрачен, уезжал он в куда более добром расположении духа. Он приветствует Тильду кивком и останавливает на мне хмурый взгляд.

— Пойдемте со мной, сеньорита.

Я пугаюсь, как всегда, когда он так смотрит, но не подаю виду. Следую за ним в часовую комнату.

— Давно хотел вам показать… — он останавливается в дверях. — Это еще что за грисковы шутки?

— О чем вы?

Он подходит к часовому механизму, проводит рукой по полированной бронзе, поворачивается ко мне.

— Ваших нежных ручек дело, сеньорита?

Это он только сейчас заметил? Прошло уже больше недели с тех пор, как брауни по моему приказу счистили прозелень с бронзовых шестеренок.

— Нет. Ну при чем здесь я? Должно быть, дом сам привел себя в порядок. Это же обычное дело, когда сами собой прочищаются камины, и исчезает пыль.

— Наверное, я должен сказать спасибо?

— О, не стоит затруднять себя, мой лорд. Уже то, что вы заметили мои труды, само по себе великая награда.

Он верно понимает насмешку и стискивает челюсть:

— Хватит, Франческа!

— «Хватит» что? — спрашиваю я с самым невинным видом, внутри проживая неподдельное злорадство. — Вы хотели что-то показать, мой лорд?

— Забудь, — бурчит он и уходит, испортив миг торжества.

Отвратительно! Почему он всегда умудряется оказаться победителем? Вместо того, чтобы радоваться, как я уела мага, я весь остаток дня слоняюсь по дому и гадаю, чего же такого он хотел мне показать.

Элвин

Надо же было так сглупить. Зла не хватает.

И ведь как знал, как чувствовал — нельзя оставлять развалины больницы надолго без внимания. Но Джанис был на редкость убедительным, когда говорил про отдых. И я действительно адски вымотался. Так, что засыпал на ходу.

И все же не стоило его слушать. Сколько раз убеждался — все доктора в душе паникеры.

Было потеряно не так много времени, всего ночь, но ее хватило. К утру, когда после похорон я отправился к бывшему госпиталю, оказалось, что ночью на развалинах орденской резиденции случился пожар. По воспоминаниям очевидцев, он вспыхнул будто сам собой и продолжался почти до рассвета. Горели развалины, горели подвалы глубоко под землей. Камень спекся до однородной угольно-черной массы и еще дышал жаром, медленно остывая

И вот что характерно — ни одно из соседних зданий огонь не затронул. Отнюдь не усилиями пожарной команды с несчастной парой бочек воды. Зеваки, суеверно крестясь и ежась, вспоминали, как пламя и не пыталось покинуть отведенных ему пределов. Ровная, словно циркулем очерченная граница, отделившая горелый камень от просто лишь слегка закопченной мостовой застыла безмолвным свидетельством правдивости их рассказа.

Очень знакомая картина. Почти то же самое, только в ином масштабе, я устроил в холмах Ува Виола.

Качественная зачистка любых улик и свидетельств. Я позорно проспал возможность взять за жабры таинственного лорда-командора.

Хорошо, что вчера, по настоянию Ринглуса, мы достали тело Сэнти. Девочка заслужила нормальное прощание, а не братскую огненную могилу рядом с культистами.

Пнув обгоревший камень и плюнув на пепелище, я отправился домой — выполнять данное самому себе обещание по поводу пленницы. Но норма разочарований на день была не выполнена, и Франческа поспешила это исправить.

После веселых новостей я и так был малость не в духе. А сеньорита еще и устроила одну из своих пантомим. Я понял: будем продолжать, и не сдержусь — сделаю что-то, о чем потом опять буду жалеть.

Поразительно. Вот как она каждый раз умудряется делать из меня подонка, а из себя — несчастную жертву?

Позже я остыл. Взглянул, во что превратился Старина Честер всего за две недели. И устыдился.

Где были мои глаза? Франческа, как минимум, заслуживала искреннего «спасибо». Ума не приложу, как она заставила брауни работать на совесть. Я вот никогда не умел добиться таких результатов.

Они же тупые! «Они» — в смысле, брауни. Невероятно тупые. Сколько ни объясняй, все равно сделают неправильно и криво. Я уже через две минуты общения с безмозглыми вулями готов швыряться огненными шарами.

Нет, Иса, например, умеет обращаться с полуразумными созданиями Изнанки. Они всегда ходят у нее по струнке. Ну так на то она и княгиня. Как-то не ждал от обычной человеческой девчонки таких талантов.

Надо поблагодарить, что ли.

Франческа

— Нет, я ничего не слышал о других пленниках, — задумчиво говорит Ринглус. — И не видел никого, кроме Тильды.

Я подслушиваю, затаившись меж книжных шкафов в облике кошки. Так лучше слышно, а меня сложнее заметить.

Они опять совещаются вчетвером. Обсуждают культистов и дальнейшие планы. Я знаю, что это не мое дело, но не могу удержаться, чтобы не подслушать.

Интересно же!

По библиотеке, заглушая прочие запахи, плывет одуряющий дух липы и чабреца. Джанис не любит вино, особенно с утра. Предпочитает травы.

— Плохо, — хмурится Элвин. — А ты, Тиль?

Фэйри качает головой, и маг еще больше мрачнеет:

— Смешно. Мы вроде как победили, а толку с этой победы…

— Почему это для тебя так важно? — спрашивает Джанис. — Ты же выполнил обет.

— Ни гриска я не выполнил! Обрубил щупальца спруту, а саму гадину не тронул.

— Собираешься признаться в этом Марцию Севрусу?

— Неа. Что я — дурак, что ли? — Элвин невесело ухмыляется. — Надеюсь, князь Церы сочтет развалины резиденции достаточным доказательством. Ну какая же изумительно хитрая сволочь…

— Это ты о ком? — Тильда подносит к губам чашечку из тонкого фарфора, чтобы отхлебнуть ароматный отвар.

— Да о лорде-командоре, о ком же еще! Как изящно обрезал все ниточки, гад! Вы его в глаза не видели, культисты мертвы, а от резиденции не осталось даже пепла, — Элвин в ярости бьет кулаком по креслу. — И я так и не понял, к чему все это! Зачем нужна была кровавая баня в Цере?

— Ты уничтожил их лаборатории, — пожимает плечами Джанис. — Это уже немало. Чтобы воссоздать Орден, потребуется не один десяток лет, а люди смертны и живут совсем недолго.

— Предлагаешь сидеть на месте и ждать, что время доделает за меня работу, — маг тяжело и пристально смотрит как раз в тот угол, где я спряталась. Я знаю, что вряд ли он меня видит, но все равно съеживаюсь и отступаю.

Джанис улыбается:

— Предложил бы. Но ты никогда не умел ждать.

Отступаю еще глубже в лабиринт книжных шкафов, чтобы наткнуться спиной на что-то живое. От неожиданности подпрыгиваю на месте, с мявом взлетаю на верхнюю полку. Падают книги, испуганно пищит брауни с метлой в руке.

Удивленный голос мага:

— Франческа?

Все! Я попалась!

Жмурю глаза, пытаюсь отползти еще дальше, распластавшись пушистым ковриком поверх книг, сделать вид, что меня здесь нет.

Чужие руки вытягивают меня на свет. Вцепляюсь когтями в корешки книг, вниз летят жизнеописания полководцев Церы и история древней Альбы…

Элвин вздыхает:

— Идите сюда, сеньорита. Не надо прятаться. *

Он почти силой усаживает меня на диван рядом с собой. Я сижу, вся розовая от смущения. О боги, как стыдно-то! Все видели, что я подслушивала. Да еще в облике кошки!

Я немного стесняюсь своей второй ипостаси. В том, чтобы быть кошкой, есть что-то непристойное. Все равно, что ковырять в носу. Никто не захочет, чтобы его застали за этим занятием, да еще и поставили на вид.

От одобрительной улыбки Джаниса становится только хуже. Щеки полыхают сильней, чем после пощечины. Я кусаю губы и отвожу взгляд, внутренне проживая свой позор.

— Хотите трав, сеньорита? — светским тоном интересуется Элвин и, не дожидаясь моего ответа, наливает мне отвар.

Забиваюсь в самый угол дивана и пытаюсь закрыться чашкой от любопытных взглядов.

— Мы обсуждали уже знакомых вам любителей балахонов и хорового пения, — все так же преувеличенно любезно продолжает маг. — Кстати, вы случайно не знаете, где ваш братец собирался прятаться после побега?

Я качаю головой.

— И что — никаких догадок?

— Нет, — отвечаю я и разглядываю пушистый цветок липы на дне чашки с таким видом, будто никогда ничего интереснее не встречала.

— Тильда, я хотел бы, чтобы ты рассказала Франческе обо всем, что с тобой делали в подвалах Ордена.

— Зачем?

Меня мучает тот же вопрос. С чего бы это Элвину вспоминать о моем существовании и посвящать меня в свои дела?

— Надо.

— Кому надо? — зло спрашивает фэйри.

— Мне, — обрубает маг, и Тильда тушуется под его пристальным взглядом. — Ты мне должна. Сама признала. Сделай это, и мы в расчете.

Она качает головой:

— Слишком ничтожная услуга для Великого долга.

— А это уж мне позволь решать.

— Сейчас?

— Нет. Вечером. Или завтра. Сейчас мы с сеньоритой отправляемся в город.

От неожиданности я проливаю отвар на платье.

— Что?

Он подмигивает:

— Вы ведь любите гулять по магазинам, сеньорита? О чем я спрашиваю, все женщины это любят. У вас есть пятнадцать минут, чтобы собраться. И узнать мерки наших гостей.

— Мерки для чего? — с подозрением спрашиваю я.

— Для гроба, — в голосе мага слышится раздражение. — Франческа, ну не прикидывайся дурой. Для одежды, конечно. Мне нравится, как глупо смотрится Ринглус в камзоле Джаниса, но согласись — выйдет нехорошо, если он запутается в полах, упадет с лестницы и свернет себе шею.

— Привези мне ножи, — просит Тильда. — Ножи и шпагу. *

— Второй раз показывать не буду, — предупреждает маг и нажимает последовательно несколько заклепок на часовом механизме. С тихим щелчком отходит большое зубчатое колесо, открывая спрятанный внутри пружин и шестеренок тайник. Я заглядываю внутрь и не могу удержаться от потрясенного возгласа.

Тайник весьма велик. Не меньше пяти футов в высоту и ширину. И около трех в глубину. А внутри…

Золото. Золотые слитки, монеты, украшения. Солнце, преломляясь в витраже, бросает россыпь разноцветных зайчиков на сокровищницу. Свет играет на гранях драгоценных камней. Иные лежат просто кучкой, брошенные небрежно, точно стекляшки, каплями морской воды — сапфиры, крови — рубины, росы — бриллианты. Иные же украшают перстни и кольца. Взгляд выхватывает ожерелья, браслеты, жезлы в сияющем драгоценном многоцветье…

— На это можно купить город, — тихо говорю я.

Он пожимает плечами:

— Человеческий? Можно. Но нужно ли? Запомнила, как открывается тайник?

Запомнила. Это было несложно.

— Зачем? — спрашиваю я.

Он верно понимает вопрос.

— Считай, что это тебе на булавки. За хорошее поведение. И за то, что мой дом больше не похож на одну из этих ночлежек Ист-Уорфолл-Энда.

Я качаю головой:

— Это слишком много, мой лорд.

— Брось. В мире Изнанки человеческие блестяшки мало чего стоят. Можешь брать сколько нужно, если взамен… — он замолкает, словно подыскивая слова.

Кажется, я знаю, чего потребует мой хозяин взамен.

Мужчины любят повторять, что все женщины — шлюхи, дело только в цене. Наверное, я должна гордиться, что он так дорого оценил меня.

Меня передергивает от отвращения. Боги, как все это мерзко. Мерзко и… мелко, да. Мне казалось, Элвин выше подобного.

Мне казалось, он хоть немного меня уважает.

Смотрю на камни и желтый металл в тайнике. Смешно. Разве честь купишь за деньги?

— Нет!

— Вот так сразу «нет»? Что, даже договорить не дашь?

— Зачем? — брезгливо отвечаю я. — И так все понятно. Я не буду твоей подстилкой.

На лице Элвина появляется оскорбленное выражение. Со словами «А, ну раз все понятно…» он захлопывает тайник и уходит.

Я остаюсь одна и внезапно чувствую себя полной дурой.

Маг ведь возмутился, совершенно точно возмутился в ответ на мои слова. Значит, не собирался предлагать ничего подобного? Или собирался, просто не ждал, что я сразу обо всем догадаюсь?

Нет, ну чего мне стоило все-таки дослушать до конца? Хотя бы точно знала, что делаю верный выбор.

Снова вспоминаются слова Джаниса. Сейчас мне как никогда кажется, что брат Элвина был прав, когда сказал, что я сама создаю свои несчастья.

Чем дольше я думаю об этой ситуации, тем больше убеждаюсь, что была неправа. К тому же меня мучает нешуточное любопытство. Поддавшись ему и мукам совести, я стучусь в комнату Элвина.

Он открывает и дарит мне язвительную усмешку:

— О, я смотрю, сеньорита передумала. Пришла согреть мне постель взамен на то рубиновое колье?

Еще полгода назад я приняла бы эти слова за чистую монету.

— Прости меня, пожалуйста. Я… не думала…

— Ничего, я привык. Это ваше обычное состояние, леди.

Я молчу, а он тяжело вздыхает:

— Я собирался показать вам путь на человеческую половину мира. Можете тратить там деньги на свое усмотрение. Вроде вам нужны были какие-то женские побрякушки. Взамен я хочу обещание не показываться на Изнанке без сопровождения, не ходить пешком в человеческий город, возвращаться домой засветло и не давать зароков на долг. Последнее вы и так не сможете сделать — зарок вправе дать только свободный, но не все маги в курсе нюансов. Иногда проблему проще предотвратить, чем решать.

— И все? — потрясенно выдавливаю я.

Зачем ему мои клятвы? Мог же просто приказать через ошейник.

Знакомая ухмылка:

— А вы чего ожидали, сеньорита Рино? Предложения раздвинуть ноги? Я бы купил вас, но отчего-то уверен, что вы не продаетесь. Я не прав?

Ударить бы его по губам за такие слова.

— Прав, — отвечаю я, пунцовая от его возмутительной прямоты.

— Ну, вот и ладушки. Рад, что мы все выяснили. Так что насчет обещания? *

За щербатой, словно погрызенной неведомым зверем аркой начинается волглая тьма. Я нерешительно заглядываю в проем, потом перевожу взгляд на припорошенный снегом камень в потеках наледи и поворачиваюсь к магу.

— Мне надо внутрь?

Он качает головой:

— Подожди. Сконцентрируйся. Ты должна увидеть два пути. Правый ведет на человеческую половину мира.

Я снова пробую, но ничего не выходит. Проем злорадно скалится, как бы говоря «Ты — бездарь, Фран. Никогда не научишься проходить сама, без провожатого. Так и будешь сидеть на Изнанке, пока не состаришься».

— Не получается, — почти со слезами на глазах признаюсь я.

— Первый раз всегда сложно. Иначе по Изнанке бродила бы толпа народу. Попробуй еще раз. Расслабься, расфокусируй взгляд. У тебя же два глаза.

Пробую снова и снова, но туннель все так же разевает черный зев, не желая распадаться надвое.

— Хорошо, попробуем другой подход. Закрой глаза.

Элвин подходит сзади, кладет руки мне на плечи, аккуратно заставляет сделать полшага в сторону. Горячий шепот на ухо:

— Иди! Глаз не открывай. Я буду рядом.

Кажется, там, куда я иду, должна быть стена, но я неожиданно расслабляюсь, доверяюсь его рукам и голосу. Делаю шаг. И еще шаг.

— Ты молодец. Мы у входа, — он нажимает мне руками на голову, заставляя опустить ее. — Пригнись!

Запах влажного камня. Сырой, чуть отдающий гнилью воздух касается лица. Мы вошли? Или еще нет?

— Почти вышли, — ответом на ухо шепот мага. — Давай. Еще пять шагов. Все, можешь повернуться!

Поворачиваюсь, чтобы встретить его одобрительную улыбку.

— Умница! Ну, сколько теперь проходов?

— Два, — зачарованно отвечаю я, оглядывая туннель за спиной. Он странно мерцает, то распадается надвое, то снова собирается в единое целое.

Померкшие, словно припорошенные пылью цвета вокруг, потухшие контуры всех вещей говорят, что я вправду вернулась в привычный человеческий мир. Странно, за две недели на Изнанке я совершенно успела позабыть, как скуден и блекл мир, в котором выросла.

— Поздравляю с боевым крещением. Теперь ты сможешь сама выбирать реальности. Запомни: левый путь всегда ведет на Изнанку бытия. Позже я покажу тебе еще один проход в городе.

— А ты можешь сделать это где угодно?

— Я — да. Но я — выродок, Франческа. Не принадлежу ни одному из миров.

Элвин произносит это равнодушно. Его совсем не огорчает, что он везде чужой.

Я еще раз оглядываюсь на туннель среди развалин дворца.

— Этот проход… откуда он?

— Не знаю. Никто не знает, откуда берутся стыки реальностей. Погоди.

Он достает шарф из золотистого плотного шелка. По гладкой, льнущей к пальцам ткани бежит вышитый узор — лилии и виноградные листья. Как на гербе Ува Виоло. Шарф мягко ложится на плечи, укрывает горло. Шелк прохладный, но согревает. И такой приятный на ощупь. Я глажу его рукой, вопросительно смотрю на мага.

— Чтобы не пялились на ошейник, — поясняет Элвин — На нем заклинание иллюзии, не обязательно обматывать плотно, достаточно держать на плечах.

Потом, ведя лошадей в поводу, по еле заметной тропке мы проходим меж развалин дворцовых построек. По сторонам поднимаются странно скрюченные деревья. Лишенные листвы, замерзшие и жалкие они кажутся жителями развалин, тянущими костистые руки к небесам в беззвучной мольбе.

За остатками стены начинается город. Нищие кварталы, из которых, извиваясь змеей, выползает на восток, старый тракт. Его мостили когда-то бесконечно давно, и нынче каменное тело дороги покрывают проплешины выбоин. Щели меж булыжников столь часты и глубоки, что я бы побоялась скакать здесь верхом. Не дай боги, нога лошади попадет в одну из трещин.

— Слушай меня очень внимательно, Франческа, — Элвин касается моей щеки, заставляя взглянуть себе в глаза. — Там, — кивок в сторону трущоб на западе, — кратчайший путь в центр города. Через район Ист-Уорфолл-Энд. Скверное место, хоть и не худшее в Рондомионе. Красивой, богато одетой женщине нельзя идти через него пешком. Я хочу, чтобы ты сейчас еще раз поклялась, что никогда не сунешься туда без лошади.

— Обещаю.

— И… — он медлит. — Франческа! На Изнанке обитают жуткие, по-настоящему жуткие твари. С ними даже я не хотел бы встречаться лишний раз. Чем дальше от поселений фэйри, тем их больше. Старина Честер на отшибе, лес слишком близко. Никаких прогулок по окрестностям! Обещай мне. Я мог бы приказать, ты знаешь. Но не хочу заставлять тебя.

Ну почему он такой… такой заботливый сегодня?

Такого Элвина трудно ненавидеть.

— Обещаю. Я же не враг себе.

Он ухмыляется:

— В последнем я решительно не уверен. Ладно, сеньорита. Время ехать. Мне бы хотелось вернуться домой засветло.

Путь верхом от башни до центра города занимает не более пятнадцати минут. По дороге маг кивает на особняки, которые мы проезжаем и рассказывает о них с видом профессора, читающего лекцию, перемежая факты слухами и забавными непристойностями.

Рондомион красив суровой северной красотой. Тонкие шпили, устремленные к небесам арки окон и дверных проемов, башенки, эркеры, мостики и кованые ограды…

И кружево редких снежинок в воздухе.

Город льнет к Темесу, подобно большому, хищному зверю, и порой тяжко выдыхает клочья черного дыма, похожие на маленькие тучки. На улицах запах можжевельника и маковых бубликов.

— Скоро Мидст, — говорит Элвин. — Праздник середины зимы. Чем-то похоже на ваши южные карнавалы. По городу жгут костры, в дома стучатся толпы ряженых, выпрашивают угощение. Эль, глинтвейн, песни и пляски до утра.

— Жаль, что я этого не увижу.

Он удивляется:

— Почему не увидишь? Тебе не интересно?

— Интересно, но… — я замолкаю. — Разве ты отпустишь меня? На всю ночь?

— Одну? Конечно нет.

Я отворачиваюсь, закусив губу.

Нет, все понятно. Так было всегда. Даже когда я была дочерью герцога. Особенно, когда я была дочерью герцога. Кто бы позволил мне уйти просто так веселиться с чернью на ночь глядя? Караульные никогда не выпустили бы меня за ворота. Я и днем имела право покинуть Кастелло ди Нава только с дуэньей и охраной. И только с разрешения отца. А во время народных праздников должна была сидеть рядом с прочими знатными дамами…

И все же, как обидно. Я давно уже меньше, чем бесправная служанка, а запреты по-прежнему в силе.

— Так что придется сеньорите всю ночь терпеть присутствие такого негодяя, как я, — светским тоном продолжает Элвин. — Но, честное слово, в этом есть свои плюсы. Например, можно увидеть, как отмечают Мидст фэйри на Изнанке.

— Ты смеешься надо мной?

— Немного.

Хочется зашипеть от возмущения. Почему он делает вид, словно ничего не произошло?! Словно не было огненного столба над холмами и утра, когда отец отдал меня в уплату! Не было попытки насилия, издевательств долгого пути и рук, застегивающих ошейник…

Я хочу ненавидеть его! А это сложно, когда Элвин становится таким. Когда ведет себя, словно он то ли мой опекун, то ли лучший друг…

Надо бы ответить что-то непримиримое, язвительное и злое, но я так не хочу ругаться и портить этот день.

Хмурый зимний день в редких снежинках.

Мы подъезжаем к кварталу с магазинами, маг резко натягивает поводья и останавливается.

— Простите, сеньорита, но дальше я с вами не пойду. Ненавижу магазины и белошвеек. Так что вы как-нибудь сами разберитесь, хорошо? Вот деньги. Не покидайте этот район города. Я вернусь через три часа. Надеюсь, этого времени вам хватит? *

Никогда не привыкну ко льду на мостовой.

Каблук едет по серой наледи, стоит мне сделать два шага из дверей магазина. Я взмахиваю руками в бестолковой попытке удержать равновесие, летят по воздуху упакованные свертки, а я все равно падаю…

Падаю прямо в объятия незнакомца.

— Осторожно, мисс, — говорит он. — С вами все в порядке?

— Спасибо, все хорошо.

Он помогает мне встать и собрать покупки. Улыбается — мягко, чуть виновато:

— Понимаю, что нас не представили. И ситуация очень неловкая. Надеюсь, я не сделаю ее еще более неловкой, если представлюсь сам.

Мне хочется рассмеяться от этой речи. Как далеки любые правила этикета от моей нынешней жизни.

И все же в его обращении есть отголосок жизни той, прежней. В которой я была дочерью герцога. И это приятно.

— О нет, нисколько, — отвечаю я, бросая на него взгляды из-под ресниц. — Я даже настаиваю, чтобы вы представились. Должна же я узнать имя своего спасителя.

Элвина все еще нет, хотя отведенные им три часа уже прошли. Ему же хуже. Пока маг где-то пропадает, я не вижу ничего дурного в легком флирте с симпатичным незнакомцем.

А он действительно симпатичен. Темно-русые слегка волнистые волосы зачесаны назад, мягкие и правильные черты лица. Губы пухлые, как у девушки, наводящие на мысли о поцелуях. Их уголки чуть опущены книзу, как у куклы Пьеро на моей родине. Оттого кажется, что он грустит, даже когда улыбается. Крупный, хорошо сложен, но из-за слишком округлых щек кажется полнее, чем есть на самом деле.

Что-то есть в его внешности милое и безобидное. Он похож на медвежонка. Только не настоящего, а набитого шерстью и сшитого из ткани. У меня был такой в детстве.

Он отступает на шаг назад и церемонно раскланивается:

— Томас. Томас Бакерсон, мисс.

Я протягиваю ему руку для поцелуя и снова кидаю быстрый взгляд из-под опущенных ресниц.

Мой особый взгляд. Он всегда действует на мужчин.

Действовал раньше. С того времени, как маг увез меня из дома, я не пыталась флиртовать. Не с кем было. Да и не хотелось. Слишком злой и несчастной я себя чувствовала.

А сегодня вот хочется.

Томас смотрит на меня зачарованно, и я дарю ему свою лучшую улыбку.

— Франческа Ваноччи, — лишь назвав фамилию Лоренцо, я понимаю, почему сделала это.

Если отец отрекся от меня, я тоже вправе отречься.

Элвина все нет, и теперь я даже рада этому. Чтобы не мерзнуть, Томас предлагает зайти в ближайший магазин. Ему нужно выбрать подарок тетушке, а он совершенно не представляет, что может понравиться женщине.

Я соглашаюсь. Мы заходим в ювелирную лавку, но мой спутник уделяет куда больше внимания мне, чем украшениям. Он заботливо подает руку, придерживает дверь, несет свертки. Томас забавно стесняется в разговоре, и эта его робость будит во мне смелость, даже дерзость. Приходит та самая ветреная Фран, что бесстыже играла с Уго Риччи. И вот я уже флиртую: поощрительно улыбаюсь и бросаю восторженные взгляды снизу вверх.

Он молод, этот юноша. Или все-таки мужчина? Должно быть, ему не больше двадцати. Молод и хорошо одет. Костюм на нем небогат, но указывает, что Томас — дворянин. Его манеры говорят о том же.

Мой случайный знакомый не соврал. Он действительно не представляет, что может понравиться женщине. Зато неожиданно хорошо разбирается в качестве золотых украшений.

Мы как раз выбираем меж двумя парами серег, когда я слышу с улицы голос Элвина. Торопливо извиняюсь, забираю свертки и выскакиваю из магазина.

Что-то подсказывает, что маг совсем не будет рад видеть меня рядом с Томасом. А я не хочу доставлять милому юноше неприятности.

Элвин оглядывает меня со скептическим прищуром:

— Ювелирная лавка? Вам мало той горы золота, что хранится в часовой комнате, сеньорита?

— На улице холодно, — с упреком отвечаю я. — А тебя долго не было.

— Никак не мог закончить раньше, — он поправляет шарф на моей шее. — Поехали домой?

Элвин

Мой брат-умник снова оказался прав. Как всегда.

Дать Франческе немного свободы было правильным решением. Теперь сеньорита не смотрела в мою сторону с брезгливым отвращением и не шарахалась, как от прокаженного.

Поступившись эгоизмом, я получил гораздо больше.

Мне нравилось быть для Франчески проводником в моем мире, где она находилась на правах то ли пленницы, то ли гостьи. Я любил рассказывать ей про обычаи, традиции и историю общества фэйри, порой намеренно сгущая краски, чтобы вызвать восторг или негодование.

Здесь, вдали от Кастелло ди Нава и папаши Рино, ее природная импульсивность, тот душевный огонь, что всегда притягивал меня, вдруг распустился ярким, экзотическим цветком. Живой, неподдельный интерес девушки словно помогал вдохнуть краски в привычные и оттого наскучившие вещи.

Меня умиляла наивность и категоричность ее суждений. И удивляла внезапная мудрость, которая всегда проявлялась неожиданно, но всегда к месту. В сеньорите непостижимым образом уживалась смешная девочка и взрослая женщина, милосердная квартерианка и требовательная, жесткая хозяйка замка.

Она оставалась формально моим фамильяром — по статусу что-то среднее между домашним животным, компаньоном и вещью, но только формально. С точки зрения правил общества Изнанки, Франческа вела себя возмутительно. Никто из фэйри не стал бы терпеть подобное самоуправство или хотя бы просто проявления характера от своей собственности. Мне же нравилось слышать ее «Я хочу», «Я согласна» и даже в не раз бесившем меня «Нет» была особая, трудноуловимая прелесть.

Я больше не давал приказов через ошейник. Странным образом грела мысль, что Франческа выполняет просьбы и держит обещания добровольно, а не потому, что нет иного выбора.

Парадоксально: я ненавидел ее «Нет», но сам факт того, что она могла отказаться, делал «Да» сеньориты стократ дороже и желаннее. Ломать ее, добиваясь подчинения, было бы не только подлостью, но и глупостью. Франческа нравилась мне такой, какая есть.

Одно плохо — стоило ей почувствовать свободу, как сеньорита начала дурить, показывая характер. Она оказалась той еще штучкой. Своенравной, упрямой, целеустремленной. И, чтоб я сдох, ничуть не менее властной, чем Иса!

Мог бы сразу догадаться по тому злополучному розыгрышу.

Пожалуй, меня даже забавляли ее попытки верховодить — то явно, то скрытно. Был какой-то азарт в том, чтобы подмечать их, делать вид, что поддаюсь, а в последний момент поворачивать все по-своему.

Но порой я уставал. Невозможно все время сражаться! А она, хитроумная моя радость, как нарочно выбирала моменты, когда я был расслаблен и доволен, или наоборот — слишком вымотан, чтобы спорить по-настоящему. В ход шла и лесть, и уговоры, и надутые губки с ненавидящими взглядами.

Надоело объяснять, что на меня это не действует. Иса десятки лет пыталась нащупать ниточки, за которые меня можно дергать, и не сказать, чтобы очень успешно. Если я не даю княгине командовать собой, то с какой радости стану подчиняться фамильяру? Смешно.

Пожалуй, герцог в чем-то был прав. Девчонку нужно было держать в узде. Возможно, он прав был даже насчет порки, как средства воспитания, но я помыслить не мог о том, чтобы ударить Франческу.

Так что в ответ на закидоны и попытки манипуляции я взял за привычку занимать ее трудотерапией. Ничего сложного, мелкая работа по дому наравне с брауни, но для потомственной аристократки, руки которой никогда не знали ничего тяжелее пяльцев, трудно придумать что-то более унизительное.

— Не понимаю вашего возмущения, леди. Неужели вы думаете, что если бы ваш побег с Лоренцо удался, вы бы избежали черной работы? Быть женой никому не известного живописца совсем не то же самое, что быть герцогской дочкой.

По молчаливой договоренности я не пользовался властью ошейника, а Франческа не пыталась сопротивляться таким приказам.

Впрочем, сказать, что сеньорита покорилась, было бы большим преувеличением. Пленница быстро нашла отдушину и издевалась в ответ, выполняя приказы уж слишком буквально или наоборот самым извращенным образом.

Как в тот раз, когда я велел ей вымыть посуду и обнаружил, что она сделала это в моей ванной. И ладно бы сделала нормально! Так нет, оставила пятна жира на полу, на стенах. И две чашки расколотила.

Стерва!

Я начал следить за формулировками, уточняя буквально каждое действие, но она все равно находила в них лазейки, заставлявшие меня восхищаться ее умом и упрямством.

Главным камнем преткновения меж нами оставался ошейник. Она всерьез переживала из-за украшения, которым я ее наградил. На мой взгляд, совершенно напрасно — штучка де Бриена смотрелась одновременно возбуждающе и пикантно. Ну, мне, по крайней мере, трудно было удержаться от мыслей определенного содержания, когда я останавливал на нем взгляд.

Он ее совершенно не портил. Напротив, придавал очарования. Приковывал взгляд к тонкой шее, подчеркивал бледность кожи. Делал сеньориту как-то уязвимее, мягче.

Но Франческа считала само существование ошейника неимоверно унизительным и постоянно просила снять. Намеками, жестами, взглядами…

Я бы снял, честное слово, раз это для нее так важно. Но она же тогда уйдет!

Или не уйдет. Не знаю. Главное — сможет уйти. Я не хотел рисковать.

Не мог потерять ее.

Дурак. Даже не дурак — идиот. Снова по тем же граблям. С разбегу. Не я ли любил повторять «Никаких привязанностей к человекам». И вот…

Я знал, чем все закончится. Люди слабы и смертны. Им отмерен ничтожно малый срок.

Еще было время. Десять, а то и двадцать лет до того, как она начнет стареть, как безупречная, сияющая кожа покроется сетью морщинок, сначала едва заметных, позже все более и более очевидных. Погрузнеет фигура, уйдет девичья прелесть и легкость…

Бессилие перед неизбежным финалом — одна из причин, по которым я не был настойчив в попытках сделать ее своей. Правильней всего было бы отпустить девчонку. Прервать эту мучительную для нее и обреченную для меня связь, пока не стало слишком поздно и слишком больно. Но я не хотел.

Боялся сближаться и не мог отпустить. Я нуждался в ней. Не как в воде или воздухе, но присутствие Франчески делало жизнь ярче. Я готов был расстаться с ней не больше, чем балованный ребенок, получивший новую, желанную игрушку.

Глава 7. Волчонок

Intermedius

Умберто Рино

— Забудь. Твоя сестра мертва.

Наследник мотнул лохматой головой, и на его лице, Умберто Рино, словно в зеркале, увидел выражение фамильного упрямства.

— Это не так, мой сеньор и отец. Поверенный, — юноша сверился с письмом в руке, — Бакерсон пишет из Рондомиона, что в городе видели девушку, похожую на Франческу.

Презрительное выражение лица Риккардо контрастировало с почтительным тоном.

«Ты отдал Франческу. Ты запер меня, не дал проститься с сестрой, но теперь ты не сможешь запретить мне искать ее», — говорил яростный взгляд юноши.

Герцог отвел глаза.

За прошедшие два месяца наследник Рино изменился как-то резко и сразу. Ушел, растворился в серой, полной пепла хмари, встрепанный птенец, мальчишка в теле взрослого. Вышел вместе с рыданиями по потерянной сестре.

Риккардо повзрослел в одночасье, утратив уважение и страх. Он больше не искал одобрения отца и не боялся спорить с ним, не стесняясь и посторонних.

За это маг тоже должен будет заплатить.

— Забудь, — тяжело повторил Умберто Рино. — Ее не вернуть, все равно, что мертва.

Он избегал называть дочь по имени даже мысленно. Слишком тяжело становилось на душе.

Эта тяжесть была с ним всегда с того хмурого утра. Крик «Отец!», надменная ухмылка мага и горечь бессильного унижения.

А после пришло отвращение к самому себе. Словно измазался в нечистотах, а теперь уже не отмыться. Он убеждал себя, что иначе было нельзя, но отвращение не проходило.

Герцог Рино умел не колебаться, принимая сложные решения. Его совесть была покладиста, она понимала слова «надо» и «для блага герцогства».

Но сейчас эта сука второй месяц не желала замолкать, и герцог не знал, как ее успокоить.

Прощальный взгляд Франчески — похожа, боги, как же похожа на Камиллу, прощальный поклон того, кто выдавал себя за Эйстера, так и стояли перед глазами.

Умберто Рино не привык сожалеть о сделанном.

Риккардо мотнул головой, и герцог понял — не забудет. Значит надо связаться с этим Бакерсоном, пока не поздно. Надавить, заставить отписаться, что обознался.

Очередная подлость, не сделать которую невозможно. Он не может лишиться последнего сына.

— Осмелюсь заметить, отец, что хоронить заживо — варварский обычай.

— Остришь? — зло спросил Умберто. — У Эйстера понабрался?

Риккардо побледнел, словно от оскорбления, и вскочил.

Умберто Рино вставать не стал. Сидел, рассматривая наследника, пока тот сжимал кулаки, в попытках обуздать свое возмущение.

Долгожданный первенец, ребенок Камиллы — младшая дочь герцога Мантерро, прекрасная, избалованная и взбалмошная, она так и осталась его любимой женой…

Щенок. Пока еще щенок. Лелеет придуманные обиды, мечтает перегрызть горло вожаку. Силен, пусть пока сам не знает своей силы. Отважен, не то, что жалкий трус — его брат, но слишком порывист.

И глуповат.

Нанял поверенных во всех крупных городах, разослал описание Франчески. Представляет себя спасителем из романов, не иначе. А как он будет отбирать сестру у чародея, способного за час уничтожить армию — об этом Риккардо подумал?

— Иди, — велел герцог. — У меня встреча в три часа.

Наследник от души стукнул дверью на прощанье.

Почти сразу после его ухода колокол на башне отбил три часа пополудни, и в дверь постучал секретарь.

— Ульрик ван дер Торк, ваше великолепие.

Дверь приоткрылась, впуская невысокого, подтянутого мужчину, по-военному коротко остриженного. Блестящие черные глаза и острый нос придавали ему неуловимое сходство с галкой, которое только усиливалось от странной, по-птичьи подпрыгивающей походки посетителя.

Он поклонился — вежливо, но без подобострастия. Герцог кивнул ему, как старому знакомому.

Он видел визитера второй раз в жизни. Первый случился две недели назад, когда Ульрик ван дер Торк прибегнув ко всем мыслимым и немыслимым уловкам, сумел миновать заслон из стражи, слуг и секретаря и прорвался на прием.

— Вы подумали над моим предложением, — утвердительно сказал он, останавливаясь напротив герцога.

Впечатление от военной выправки немного портила правая нога, отставленная в сторону, словно посетитель опасался опереться на нее.

— Что у тебя с ногой?

— Несчастный случай на охоте, — Ульрик заразительно улыбнулся.

— Не повезло, значит?

— Тому, на кого я охотился, не повезло куда больше, ваше великолепие. Его череп сейчас служит моей жене шкатулкой для булавок.

Герцог хмыкнул. Он знал, на какую дичь охотился ван дер Торк.

Двуногую и очень, очень опасную.

— Я обдумал твое предложение и согласен перечислять вам ежемесячно сотню золотых лир. Мой счетовод станет проверять, на что пошли деньги, так что будь готов предоставить ему бухгалтерские книги по первому требованию.

— Вы помните, ваше великолепие, что мы не даем никаких гарантий? — мягко уточнил посетитель. — Курия уже очень давно пытается решить эту проблему.

Герцог кивнул. Он хорошо помнил разговор, что состоялся две недели назад.

Посетитель был честен, и в его честности таился горький привкус безнадежности. Он обещал чуть больше, чем «ничего» — призрачную надежду на месть.

Эта честность странным образом подкупала.

— Пусть так, — Умберто Рино с размаху опустил сжатый кулак на подлокотник кресла и не ощутил боли. — Не останавливайтесь. На ублюдков с магическим даром надо надеть намордник!

Франческа

Я запуталась.

Знаю, что должна ненавидеть своего тюремщика, но пламя ненависти нужно кормить, иначе оно гаснет.

Элвин не делает ничего, чтобы поддержать мою ярость. Мне иногда даже хочется, чтобы он был груб — накричал, применил силу. Начни он меня сечь розгой, как грозился, я бы знала, что чувствовать.

Наверное, я заслуживаю презрения со стороны более стойких духом. Так быстро сломалась, уступила. Стоило бы проявить выдержку и непримиримость: не отвечать ему, надменно отворачиваться, встречая улыбку, всячески показывать, как мне противно его общество.

Стоило бы. Но я так не могу.

С ужасом вспоминаю первые недели в Рондомионе — одиночество, озлобленность, беспросветная тоска. Я хотела наказать Элвина, но наказала и себя не меньше.

Не хочу повторения. Презираю себя за слабость, но я слишком люблю жизнь. Между гордостью и радостью я выбираю радость.

«Мудрое решение», — сказал как-то Джанис. — «В компромиссе нет унижения».

Поэтому я разговариваю с тем, кто надел на меня ошейник. Смеюсь его шуткам. Еду с ним встречать рассветы Изнанки на горбатом мостике.

Кованое кружево перил, над замерзшей речушкой, небо в оттенках апельсина и сирени.

Театр, концерты, конные и пешие прогулки…

И он больше не пользуется властью, что дает ему ошейник.

Ему так не интересно. Сам признавался. Нет азарта.

«Какой смысл играть, если проигрыш невозможен?» — его слова.

Для него все — игра. И он редко проигрывает. Слишком редко.

Бывает, что мы ругаемся. Например, когда я пытаюсь настоять на своем. Точнее, это я ругаюсь и возмущаюсь, а он в ответ зубоскалит, как всегда. А когда ему надоедает, приказывает мыть полы или дает иную унизительную работу.

Он никогда меня не слушает! Почти как мой отец. Кажется, во всем мире для Элвина существуют только его желания, а мои не значат ничего.

Мужчины… с ними невозможно спорить.

Но когда мы не ссоримся, мне с ним так невероятно легко, хорошо и интересно!

С ним.

С нелюдем, который убил моего мужа и купил меня у моего отца. Надел ошейник, чтобы превратить в животное. Держит в плену и не собирается отпускать.

Я перебираю свои унижения и обиды, как скупец сокровища, вспоминаю каждое злое слово, каждый оскорбительный жест. Не помогает. С каждым днем выпавшие мне тяготы тускнеют, теряют убедительность и кажутся все мельче. Время размывает память, как вода — песчаный берег.

Элвин

Пожалуй, можно было сказать, что Франческа меня отвлекала. Сознаю, что приложил бы куда больше усилий, чтобы найти таинственного лорда-командора, если бы дома меня не ждала сероглазая пленница.

Нет, я, конечно, опросил друзей и родственников погибших культистов. Но вяло, без огонька. Никто ничего не знал или делал вид, что не знал. Я поверил на слово, не стал прибегать к пыткам. Так, попугал немного.

Еще была зацепка с университетом. По-хорошему следовало уехать в Фельсину на пару недель, чтобы как следует потрясти профессуру и студентов. Шансов мало, но вдруг что да выплывет.

Но я не хотел оставлять сеньориту надолго одну. И тем более не хотел брать с собой, тем самым подвергая опасностям и тяготам долгого пути.

Оставался Рондомион. И здесь неожиданно полезным оказался Ринглус, которого я неосмотрительно поспешил записать в идиоты.

А он идиотом вовсе не был. Ни идиотом, ни балластом. Проницательный и опасный, несмотря на свою миниатюрность, парень. С множеством любопытных знакомств.

Я не задавал лишних вопросов, но готов поспорить — в той своей прежней жизни Ринглус занимал не последнее место в иерархии преступного дна Рондомиона. Сутенеры, шлюхи и скупщики краденого с легкостью принимали его за своего и делились ценной информацией. Пару раз я слышал, как они называли монгрела по кличке «Штукарь» и поминали воровского барона.

Ну и трудно было забыть, как ловко мой гость умеет обращаться с замками.

Его знакомства и умения пришлись очень кстати, когда мы рыскали по городу в поисках хоть каких-то сведений о лорде-командоре. Увы, безрезультатно. Глава Ордена старался не пачкаться, преступные делишки за него обстряпывал ныне покойный Джозеф Найтвуд.

У меня была надежда все же выйти на лорда-командора через Джованни Рино. Пусть я не встречал его в Рондомионе и не слышал упоминаний о нем, быть не может, чтобы хитроумный братец Франчески совсем отказался от власти, которую дает сила хаоса.

Дело оставалось за малым: найти Джованни. А девчонка категорически отказывалась рассказывать, куда отправился ее брат. Даже после того, как Тильда по моей просьбе поделилась некоторыми неаппетитными подробностями.

Похоже, что и правда не знала.

Вообще забавное это было время. Не помню, чтобы раньше в Старине Честере одновременно обитало столько народу. Странно, но тесное соседство не раздражало. В совместных ужинах и завтраках было что-то семейное.

И, говоря «семейное», я совсем не имею в виду милые родственные посиделки на Эмайн Аблах.

Франческа

Сегодня Элвин благородный рыцарь, завтра расчетливый подлец, а день спустя — обаятельный светский бездельник.

Тильда отзывается о нем с неизменным уважением. Джанис и Ринглус с легкой иронией, за которой читается дружеское расположение.

Он спас Тильду и Ринглуса. И тех троих девушек. Выкупил из борделя, куда их продали культисты, помог начать новую жизнь… Истинно квартерианский поступок.

И он же изнасиловал Кайлу, а на следующий день выгнал ее на улицу.

Признаться, поначалу я не поверила ее рассказу. Это так непохоже на Элвина. Будь он насильником, я бы тоже не избежала этой участи.

К тому же, на Кайле не было синяков. Вообще.

— Он держал меня магией, — всхлипнула полукровка.

Я решила разобраться и пошла к Элвину требовать объяснений.

— Что за интерес к моим постельным развлечениям, леди кошка? Позвать вас в следующий раз подержать свечку?

— Как ты мог?!

— Легко и просто. Никогда не имел проблем по этой части.

— Ты — мерзавец.

— А то вы не знали?

Знала, но отчего-то мне стало так больно от этого подтверждения. Снова вернулись мучительные воспоминания о сарае в анварских лесах. Я надеялась, что уже похоронила их навсегда: не снятся больше кошмары, и даже ненависть потухла.

Время — могучий лекарь, но рассказ Кайлы разбередил память. И снова все, как будто вчера — страх, беспомощность, унижение.

А потом я очень рассердилась на себя за свою наивность. Жизнь не похожа на романы, маг сам не раз твердил мне об этом. Глупо верить, что в глубине его души таятся ростки добра. Каким бы милым и заботливым не выглядел Элвин иногда, это — не более чем маска.

Что прячется под ней, я не знаю.

Я изводила себя весь день мыслями, что надо обязательно что-то предпринять. Не могу же я просто сделать вид, что ничего не случилось. Насилие над женщиной — самое мерзкое преступление, какое только можно представить, оно не должно сойти ему с рук!

Если это правда, конечно. Вдруг, Кайла солгала? Но зачем ей нужно было это делать?

…ни одного синяка.

…она говорила — держал магией.

Не знаю, что думать. Я бы спросила совета у Джаниса, но тот уехал. Собрался в одночасье, сказал, что у него дела на юге, но к Большой игре он вернется обязательно. И уехал.

Жаль. Он самый умный и рассудительный человек из всех, что я когда-либо встречала. И к нему всегда можно прийти со своими сомнениями, чтобы он все разобрал, разложил по полочкам.

А Тильда к рассказу Кайлы отнеслась скептически.

— Изнасиловал? Очень сомневаюсь. Эта девка сама чуть ли не прыгала на него.

— Почему он тогда не отрицал?

Она вздохнула:

— Потому, что идиот.

— Или потому, что это правда?

Фэйри пожала плечами:

— Какие бы слухи ни ходили про Элвина, в насилии его никто никогда не обвинял.

— Какие слухи?

Кое-что я уже слышала от Кайлы. Неприглядные подробности чужой жизни. Знать бы, правда ли это…

— Я не повторяю сплетен.

Элвин

В дневное время Арена производила странное впечатление. Рассеянный серый свет проникал сквозь щели и узкие оконца под потолком, ложился на грубо сколоченные лавки. Площадка казалась заброшенной. Не было беснующейся толпы, выкриков букмекеров, отсветов факелов на песке.

Мы спустились по выщербленным ступеням навстречу холодной тьме и острому звериному запаху. Вызванный мною светильник повис в воздухе, освещая проход меж клеток. Большинство из них были пусты.

Ринглус поежился:

— Неуютно как-то.

— Что, навевает воспоминания?

Он кивнул со смущенным смешком.

— Куда дальше?

— Прямо.

Справа раздалось жалобное поскуливание, ему вторил рык — не столько грозный, сколько испуганный. Прилетевшее с другого конца загона ответное ворчание — низкое, страшное, заставило зверя замолчать.

Из любопытства я отклонил факел немного в сторону. Свет скользнул по припавшему к полу силуэту — волк. Молодой, облезлый и тощий.

— Не понимаю.

— Чего ты не понимаешь?

— Ладно не топят. Хотя по таким холодам не помешало бы. Но они же их и не кормят. Какой смысл морить бойцов голодом?

Коротышка ухмыльнулся:

— Голодный хищник злее дерется.

— На фэйри это правило тоже работает?

Впереди послышались крики, рев неизвестного зверя и щелчки хлыста. Мы переглянулись и ускорили шаг.

Тренировочная площадка встретила нас пятнами свежей крови на песке, криками и руганью. В паре шагов от входа лежали трупы двух здоровенных ибернийских волкодавов — у одного распорото брюхо, другому отсекли голову — безупречный срез. Не всякий палач сумеет так с первого раза.

Чуть дальше на площадке здоровенный детина орудовал кнутом. Настоящим кнутом погонщика — длинная и гибкая полоса плетеной кожи, способная в умелых руках рассечь мясо до кости.

Под ударами бича корчился и визжал зверь, похожий на вставшего на задние лапы медведя. Седая шерсть, оскаленная клыкастая морда — пародия на человеческое лицо, длинные — в ладонь, почти прозрачные когти, по три на лапу.

Раны от ударов зарастали на глазах, но кнут все опускался и опускался, оставляя новые. Зверь трижды пытался напасть на обидчика, но громила был настороже. Напряженное, готовое к атаке тело всякий раз ловило удар кнута — злой удар, в полную силу. И новые пятна крови разлетались, ложась на песок темно-красным кружевом.

На площадке остро пахло потом и еще кислым, резким запахом с ноткой летних трав.

Так пахнет кровь фэйри.

Нехорошо портить людям развлечение, но я подумал, что если не вмешаюсь, они так и будут продолжать до завтрашнего утра. И, игнорируя возражения Ринглуса, направился к громиле.

Но не успел.

Вой перешел в скулеж, зверь отступил, скорчился. Издал почти человеческий, полный муки стон, и его тело поплыло, как кусок масла на сковороде. Громила выкрикнул что-то резкое, шагнул вперед, чтобы наградить последним ударом тощего голого мальчишку.

Кровавая полоса легла вдоль спины. Парнишка вскрикнул, скорчился и зарыдал:

— Не надо, мастер…

— Ты убил Терсу и Прайма.

— Я не хотел! Я не помню! Не могу, когда…

Его оправдания прервал второй удар наискось. Теперь, когда мальчишка был в человеческом обличие, раны не спешили зарастать.

Громила снова вскинул руку. Как раз в этот момент я оказался за его спиной. Перехватил и вывернул запястье, заставляя разжать пальцы. Кнут выпал на песок, а мужчина вскрикнул от боли и рухнул на колени.

— Какого демона… — проревел он. — Ты, сукин… — поднял глаза и заткнулся.

— И вам доброго дня, милейший. У меня к вам деловое предложение. Если договоримся, я сделаю вид, что ничего не слышал. Если нет… Ринглус, дружище, что положено за оскорбление титулованной особы простолюдином?

— Порка, мой лорд, — монгрел мгновенно подхватил предложенный тон. — Порка и штраф по решению судьи.

Громила стиснул зубы и поднялся.

— Простите, ваша милость, — буркнул он, отводя глаза. — Не признал. Чего вам угодно от старого Пита?

Ха, «старым» этого парня можно будет назвать лет через двадцать, не раньше. Здоровый лоб — я не часто встречаю людей выше себя.

— Ринглус, — бросил я, отыгрывая роль.

— Да, мой лорд! — коротышка засуетился вокруг громилы. — Я имею счастье видеть прославленного Питера Шепарда? У моего господина к вам деловое предложение, которое касается вот этого милого юноши…

Я оставил переговоры полностью на откуп монгрелу. Как показали события последних дней, договариваться с сутенерами, ворьем и прочими отбросами Ринглус умел куда лучше меня.

Мальчишка все еще лежал на песке и смотрел снизу вверх — настороженно и зло. Сальные, нестриженые волосы спадали на чумазое лицо. Тощий, мосластый — сплошные локти и коленки. И ребра под кожей можно посчитать даже издали.

— Вставай.

— Зачем? — в высоком голосе прятался вызов.

Я ухватил его за плечо, принуждая подняться, и он охнул от боли.

— Затем, что ты — моя собственность. Я тебя купил… — я покосился на яростно спорящего с громилой Ринглуса и поправился, — куплю. Через десять минут. *

Его звали Зигфрид. Слишком грозное имя для такого заморенного щенка. Фэйри на три четверти. Мать — монгрел без особых способностей, отец — фэйри из клана Седых Волков. Мальчишке достался талант отца к обороту. Можно сказать, «повезло» — он превращался в по-настоящему жуткую тварь. Сильную, быструю, способную мгновенно залечивать раны.

Везение было с изрядным душком — обернувшись, Зигфрид терял себя. Не способный контролировать свою дикую половину, он целиком превращался в монстра, единственным желанием которого были кровь и убийство.

Седые Волки — ребята суровые и помешанные на самоконтроле — убивали таких еще в детстве. Как только выяснялось, что детеныш безнадежен и не способен сдержать зверя в себе.

Мальчишку спасло все то же сомнительное, гнилое везение. Талант проявил себя поздно, куда поздней, чем у чистокровных собратьев.

Все эти факты, щедро присыпанные душераздирающими подробностями, мое новое приобретение поведало уже на кухне, давясь и чавкая, в попытках запихать в себя как можно больше еды.

Рубище, которое сквалыга Пит Шепард выдал мальчишке, я велел сжечь, как только мы переступили порог. И сразу же направил щенка в ванную. Чистый он выглядел почти прилично. Капли воды падали с мокрых волос, скатывались по худой, в цыпках, шее под ворот слишком большой для мальчишки рубахи.

Отмытые от серой грязи патлы оказались темно-каштанового цвета, на теле обнаружилось с десяток застарелых отметин от кнута и множество синяков и ссадин, а при виде еды у мальчишки сделались такие безумные глаза, что я бы поостерегся становиться между ним и зажаренным на вертеле поросенком.

— Обожрешься — стошнит, — предупредил я его, но он не внял.

Рассказывал Зигфрид профессионально: умело давил на жалость, но не переигрывал. То шмыгал носом и делал умильные большие глаза, то переходил на трагический шепот или хриплый крик. Трясущиеся от жадности руки в потеках жира и ярость, с которой мальчишка впивался в мясо, только работали на образ несчастного сиротинушки.

Впечатляющее вышло выступление. Глаза Франчески подозрительно блестели, и даже Тильда с Ринглусом притихли, слушая, как Зигфрид вспоминает свое тяжелое детство.

Прерывающимся от рыданий голосом невинное дитя поведало, как почти год выживало на стыке Изнанки и человеческого мира. Как способность оборачиваться чудовищем становилась то подспорьем, то проклятьем в борьбе за место под солнцем.

Дальше шла душераздирающая история встречи с культистами. Плен, издевательства и тайная продажа на Арену.

На Арене Зигфрид (а точнее Камбрийский монстр — под этим именем его звериная половина фигурировала на афишах и в списках букмекеров) поначалу прижился. Тварь, в которую он превращался, с одинаковой легкостью рвала на части хищных зверей и вооруженных гладиаторов. Толпа ревела и бушевала в восторге от кровавого зрелища. Но новизна прошла, и постоянные победы приелись зрителям. Тогда распорядитель и решил, что пора научить мальчишку сдерживать свои кровожадные порывы.

— А я не могу так, — зашмыгал носом детеныш. — Я, кады оборачиваюсь, опосля ничего не помню. Ничегошеньки.

— Не помнишь или не хочешь помнить? — насмешливо спросил я, заслужив полный молчаливой укоризны взгляд со стороны Франчески.

Сеньорита любит жалеть убогих.

— Не помню, — буркнул Зигфрид. И отодвинулся подальше.

В самый угол.

— Какая удобная разновидность беспамятства. Отпускаешь погулять свою тень и ни за что потом не отвечаешь.

Безошибочным чутьем дикого зверька этот стервец выделил из четверых взрослых рядом самого жалостливого. Выразительно посмотрел на сеньориту и всхлипнул.

— Элвин! — возмущенно воскликнула Франческа. — Зачем ты так? Он же совсем ребенок.

Я раздраженно повернулся. Смешно, честное слово.

— Сеньорита, не лезьте в дела, в которых ни гриска не понимаете. Если так хочется поплакать над печальной историей, сделайте это в уголочке.

Зря я это сказал. Как будто забыл, какой она становится, когда защищает других.

— У тебя совсем нет сердца.

— Зато есть мозги, — я ухватил мальчишку за подбородок, заставляя поднять голову. — Скольких ты убил?

Он посмотрел на меня взглядом умильного щеночка, за что получил оплеуху.

— Я тебе не сердобольная дамочка. Скольких?

Мальчишка отвел глаза:

— Четверых.

— А если подумать и вспомнить как следует?

Вот теперь в черных глазах мелькнула злость. Настоящая, не то, что все эти дешевые ужимки.

— Не помню. Больше двадцати, — даже голос мальчишки погрубел и охрип, стоило ему бросить притворяться.

— Людей?

Кивок.

— А фэйри?

Он помолчал, потом выдавил:

— Восемь точно… может больше.

— Вот такой милый ребенок, — прокомментировал я, обращаясь к Франческе. Девчонка слушала, прижав ладонь ко рту, словно пыталась удержать внутри крик.

— Ты… тоже убийца, — выдавила она.

— Верно подмечено, сеньорита. Рыбак рыбака…

Я снова повернулся к мальчишке. Тот, перестав изображать ласкового щеночка, как-то резко распрямился и даже словно раздался в плечах. Острые локти больше не казались трогательными, в движениях проявилась опасная, гибкая сила.

Талант же! Вот как он это делает?

— Что запускает трансформацию?

— По-разному. Когда злюсь. Или больно. Или обидно.

— А обратную?

— Не знаю. Я не помню… правда не помню, ваша милость. Когда прочухивался, так меня Пит всегда полосовал. Потом с неделю пластом лежишь, рука у Пита тяжелая… — он снова шмыгнул носом.

— А до Арены ты как приходил в себя?

Зигфрид зажмурился и прошептал едва слышно:

— На трупах, ваша милость. *

Несмотря на весь спектакль, он все-таки был жертвой своего опасного таланта. Но жалеть его я не собирался.

Так же, как не собирался вышвыривать за дверь, чего Зигфрид, похоже, всерьез опасался после своих откровений.

— Мальчишке нужна дисциплина, — сказал я Ринглусу, после того, как отнес осоловевшего от сытного ужина малолетнего убийцу в кровать. — Пусть учится владеть собой.

— Это возможно?

Я пожал плечами:

— Подчинить свою тень? Не знаю. У меня получилось. У других Стражей тоже. Хотя насчет Фергуса еще вопрос, кто кого подчинил.

Легкий скрип половиц со стороны двери заставил обернуться. Ну, точно — как и думал.

— Франческа, хватит подслушивать. Иди сюда.

Она приблизилась крадучись на мягких лапах. Готовая в любой момент сорваться и выскочить. Как будто ее кто-то собирался гнать или бить.

Кошка…

— Что для этого нужно? — спросила Тильда.

— Понятия не имею. У всех было по-разному.

— А у тебя?

— У меня… нетипичный случай, — я поморщился, как всякий раз, когда вспоминал Гайлса. — Не стоит сравнивать.

Врагу такого не пожелаю.

— Но ты можешь что-то посоветовать?

Я и правда мог.

— Волчонку нужен отец. Взрослый мужчина, который будет отвечать за него. И станет живым примером.

Они переглянулись, а потом Тильда начала:

— А ты не мог бы…

— Смеешься? Нет, конечно. Какой из меня отец?

— Думаю — очень неплохой, — после паузы сообщил Ринглус. — Я видел, как мальчик смотрел на тебя…

— Угу. Как торгаш на мытаря.

Монгрел покачал головой

— Это не правда. Он зауважал тебя. Сейчас ты — единственный из всех нас, кого он станет слушать.

Вот и подбирай после этого бездомных щеночков…

— Больше всего он боится, что ты выставишь его на улицу, — продолжал Ринглус.

— Правильно боится. На улице зима и злые культисты.

— Ты же знаешь, что дело не в этом.

— Хватит! — я стукнул ладонью по столу. — Шутка перестает быть смешной. И я не хочу усыновлять щенка-фэйри.

— Элвин не будет хорошим отцом, — как всегда, не успел отследить, когда Франческа превратилась из кошки в человека. — Запрет мальчика в комнате и уйдет на неделю.

Отчего-то ее замечание меня задело, но я поспешил воспользоваться так вовремя предложенной помощью.

— Угу… и покормить забуду. И воду поменять.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросила Тильда. — Просто выкинуть его на улицу?

Франческа взглянула на меня так умоляюще, что я почувствовал себя настоящим злодеем.

И ведь не собирался никого выгонять. Как-то привык доводить дело до конца, раз уж взялся.

— Напишу Мартину. Может он согласится пристроить это чудо в хорошие руки. На этом — все. Завязываю с благотворительностью. Подчищать за Орденом — слишком утомительно.

— Мне понравилось, — посмеиваясь, заметил Ринглус.

— Кстати, спасибо. Без тебя я бы еще возился.

Не сразу, но мы отыскали всех изгнанников, которым стараниями Найтвуда повезло избежать подвалов Ордена. Четверо погибли на Арене, одна проданная в бордель девочка удавилась, остальные были живы.

Некоторые, к слову, чувствовали себя вполне неплохо. Как та смазливая, пустоголовая красотка-фэйри, которую выкупил лорд Амберсли, чтобы запереть в своем городском особняке. Она категорически отказалась покидать своего смертного любовника, да еще и закатила скандал из-за того, что я не слишком бережно с ним обошелся.

Другую девку я на свою голову приютил. Забыл, что от шлюх одни неприятности.

В первую же ночь она явилась в мою спальню в весьма фривольном наряде.

— Мой лорд?

— Да, Кайла? — я оторвался от книги, а она медленно стянула кружевной пеньюар, одолженный у Франчески.

Я вполне оценил и алый корсет, и кружевное белье, и маленькие острые груди с напрягшимися сосками. Темный шелк чулок возбуждающе контрастировал с белой кожей, волосы разметались по плечам черными змеями.

И она постоянно проводила по ярко-красным, словно накрашенным губкам острым язычком.

Не красавица, но за агрессивной чувственностью это не сразу замечаешь. Жаль, не в моем вкусе. Не люблю таких белокожих, чернооких упыриц.

— Леди, вы, никак, перепутали комнаты. Здесь моя спальня, ваши покои этажом ниже.

— Я не перепутала, — она подошла, призывно покачивая бедрами, встала рядом. Похожий на ягоду боярышника, сосок чуть приподнимался и вздрагивал у моего лица в такт возбужденному дыханию.

Зачем ей это было нужно? Не знаю. Может, вспомнила слухи о моей репутации, прикинула все выгоды роли любовницы и решила попытаться.

Наверное, больше всего меня взбесила наглость девки. Полная уверенность, что я буду счастлив наброситься на свежее мясо. И ожидание, что секс даст ей какие-то права и преимущества.

Потрясающая смесь цинизма, наивности и развязности. Как говориться, можно вытащить девку из борделя, но не бордель из девки.

Поначалу я собирался ее выгнать — брезгую шлюхами. А потом подумал: отчего не попользоваться девочкой, раз уж она сама себя предлагает?

Урок получился вполне наглядным — она по-настоящему оскорбилась, когда после торопливого соития я выставил ее из комнаты и посоветовал завтра искать другое жилье.

В отместку девка наговорила про меня Франческе всякого. Подробностей не знаю, но сеньорита уже неделю шарахалась и смотрела на меня, как на исчадие Черной.

Это бесило, но оправдываться я не собирался.

Эпизод только укрепил в мысли, что спасать бездомных котят — неблагодарное занятие. Я и так выполнил норму на годы вперед.

И что самое обидное: вся работа ни на шаг не приблизила к цели. Никто из спасенных изгнанников не видел лорда-командора. Благотворительность в чистом виде.

Ну, хоть Франческа развлеклась. Ей определенно понравилось играть в заботливую мамочку с бывшими проститутками.

— Как он доберется до Прайдена один, — вопрос сеньориты прервал поток воспоминаний. — Он же еще ребенок.

— Как все — с торговым караваном. Двенадцать лет — не шесть, а милый ребенок способен разделать на гуляш любую шайку разбойников.

— Но…

— Ничего с ним не случится.

Ринглус успокаивающе взял Франческу за руку:

— Мы с Тильдой поедем с ним. Присмотрим за мальчиком.

Вот это стало новостью.

— Ты серьезно?

Коротышка кивнул:

— Да. Мы все равно собирались уезжать. Нехорошо так долго злоупотреблять вашим гостеприимством.

— Да вы вроде не мешаете… — буркнул я, стараясь не выдать разочарования.

Не люблю чужаков на своей территории, но Ринглус и Тиль стали приятным исключением. С коротышкой всегда можно обсудить новости и скоротать вечер за партией в шахматы. А Тильда не только отличный учитель фехтования, но и лучший телохранитель для Франчески во время ее прогулок.

И просто я уже привык, что в доме толпа народу.

— И что будете делать в Прайдене?

— Что-нибудь придумаем.

Удивляясь самому себе, я попытался спорить, но парочка была настроена твердо. Оказывается, они давно все решили. Только меня забыли в известность поставить.

Пожалуй, если забыть про мой эгоистичный, шкурный интерес, я понимал и даже уважал нежелание монгрела быть обязанным сверх меры. Какой нормальный, здоровый мужчина захочет жить вот так, на непонятно каких правах, чужой милостью?

По поводу мальчишки Зигфрида я понял все на следующий день, когда пытался вручить Ринглусу рекомендательное письмо для Мартина.

— Не надо. Я займусь мальчиком. Ты прав — ему нужен отец.

Я присвистнул и сдержал все рвавшиеся наружу высказывания. Волчонок ничем не походил на ангелочка-Мелисенту, но ему было двенадцать лет.

Двенадцать. Совсем, как дочери Ринглуса.

Ладно, это не мое дело. Кто я такой, чтобы вмешиваться и поучать, раз уж коротышке так приспичило создать эрзац-семью из жертв Ордена?

В день, когда они уехали, сияло солнце, но у меня на душе отчего-то было тоскливо.

Глава 8. Зима на двоих

Франческа

— Элвин — сложный человек, — сказала Тильда мне на прощанье. — И… он не такой непробиваемый, каким кажется. Будь с ним помягче, Фран.

Куда уж мягче? О видят всемогущие, всеблагие боги, мне иногда кажется, что Элвин вытесан из цельного куска камня. Пытаться ударить его, все равно, что лупить по мраморной статуе — только себе сделаешь больнее.

И винить некого — сама напросилась.

Его забота смущает. Не могу ни понять, ни предположить, что кроется за ней. За ней и за подарками, которые он привозит каждый раз, как возвращается из города. Ничего серьезного или слишком дорогого, милые безделушки: черепаховый гребень, вырезанная из кости статуэтка кошки, невероятно похожая на Маленькую Фран, кулек тянучек «от личного повара княгини»…

Нет, он не пытается добиться моего расположения, не пробует поцеловать или соблазнить, лишь иногда позволяет себе якобы случайные, невинные прикосновения. Придерживает за руку, чтобы я не поскользнулась на льду, помогает надеть плащ, заводит за ухо выбившийся из прически локон, задерживая руку на щеке на мгновение дольше, чем нужно…

И я все чаще ловлю на себе его долгий, задумчивый взгляд.

Поначалу показалось вот оно — свидетельство подлинного чувства. Я злорадствовала и даже пыталась заставить Элвина делать все по-моему. Он мгновенно разгадал мои намерения и очень рассердился. В наказание заставил заниматься уборкой.

— Если у вас так много лишнего времени, сеньорита, что возникает желание устраивать фокусы, я это исправлю.

Должно быть, я — лекарство от одиночества для своего хозяина.

Элвин одинок. Я не сразу поняла насколько. Он искусно прячет свое одиночество за броней сарказма, скрывает его в мишуре светских бесед и необязательных знакомств.

Это не его беда, но его выбор. Маг никого не желает подпускать к своему сердцу. Порой мне кажется, что он сам страдает от своей неспособности быть близким хоть с кем-то. Порой, что он вполне доволен и счастлив таким положением дел.

Одно могу сказать точно — он не пытается это изменить. *

— Мисс Ваноччи! Вы меня помните?

— Конечно я помню вас, сеньор Бакерсон.

Он улыбается — счастливо и чуть наивно, смотрит на меня с бесхитростным восхищением:

— Вы так быстро убежали в прошлый раз… Я потом еще не раз приходил к тому магазину, все надеялся встретить. Я же о вас ничего не знаю, кроме имени.

— Хотите помочь мне с покупками? — предлагаю я.

Он расцветает и кивает.

Томас покорно ходит за мной от белошвейки к шляпных дел мастеру. Держит свертки, мычит что-то одобрительное, когда я меряю одну за другой с десяток разных шляп. Что бы я ни надела, его взгляд все так же полнится восхищением.

Да, это не Элвин, который всегда найдет к чему придраться и придумает, как отвесить такой комплимент, что потом полдня ходишь и гадаешь — он издевался или показалось.

И помощи с покупками от Элвина никогда не дождешься.

Я поглядываю на Томаса и думаю, что приятно, конечно, когда в тебе вот так все одобряют. Без малейшей критики. Но смешно: скупую похвалу мага я ценю куда больше. Томас слишком щедр на восторги. Кажется, что у него их в переизбытке по любому поводу и оттого они дешевы.

Он много говорит. Мужчины вообще любят говорить, особенно о себе, а я хорошо умею спрашивать и слушать. Как я и думала, Томас — дворянин, пусть и его род никак нельзя назвать «древним». Нобилянт во втором поколении, из семьи потомственных юристов — король пожаловал дворянство его отцу за службу. Томас искренне гордится родителем.

Сам он тоже юрист. Стряпчий, и не считает зазорным подобный труд, несмотря на принадлежность к аристократии.

— Ведь нет ничего позорного для небогатого дворянина в том, чтобы служить в армии, мисс Ваноччи. Чем труд стряпчего хуже?

Я ошиблась с возрастом. Томасу уже двадцать пять. Он из той породы мужчин, что очень долго кажутся мальчишками.

У него уютный двухэтажный коттедж на тихой улочке Рондомиона. Черепичная крыша, флюгер в форме парусника, плющ по серой стене. От булочной неподалеку всегда расходится запах свежей выпечки.

— Простите, когда я стесняюсь, начинаю нести всякую ерунду.

— Это вовсе не ерунда, сеньор Бакерсон. Мне очень интересно.

Он расцветает в улыбке:

— Правда? Хорошо, а то я боялся, что надоем вам. Расскажите что-нибудь о себе.

Я придумываю себе биографию. Даже не придумываю — краду у Лоренцо. Думаю, он бы не обиделся. Мой муж готов был подарить мне весь мир, что ему такая малость?

Нет больше Франчески Рино, бывшей дочери герцога, как нет и рабыни злого чародея. Есть Франческа Ваноччи — незаконнорожденная, но любимая дочь сеньоры Ваноччи из купеческой семьи и сеньора Алруни — небогатого аристократа. Отец позаботился дать ей достойное образование, но не пожелал признать или ввести в семью.

Делаю паузу и смотрю на Томаса испытующе, готовая к презрению или потере интереса.

Я назвалась бастардом. Знакомство сомнительной ценности.

Особенно для молодого дворянина.

На его лице все так же цветет простодушный восторг. Неужели его совсем не волнует мое происхождение?

Ну в самом деле: он же не собирался жениться на первой встречной, не зная ни ее происхождения, ни богатства. Что я себе напридумывала?

А если не собирался жениться, то зачем так искренне выказывает интерес к молодой девушке? Или за всеми этими ужимками бестолкового щенка прячется самонадеянный соблазнитель?

— А хотите, я покажу вам лучшую пекарню в Рондомионе? — предлагает похожий на тряпичного медвежонка соблазнитель.

Элвин

Я проводил с Франческой много, очень много времени.

Мне нравилось наблюдать, как она сидит, небрежно поджав ногу — поза, мало допустимая для воспитанной леди, но у нее получалось даже изящно — и вышивает или увлеченно листает книгу. Как откидывает назад тяжелые, густые локоны — приходилось бороться с желанием дотронуться до них, провести рукой по каштановым волнам в золотистых искрах, пропустить пряди меж пальцев. Я помнил какие они на ощупь — не струящийся шелк Исы, скорее уж мягкое руно…

И эти ямочки на щечках… Я специально смешил ее, чтобы лишний раз их увидеть.

И взгляд снизу вверх сквозь полуопущенные ресницы. Притворно-смиренный — горе тому, кто поверит его обманчивой кротости.

Проклятье! Мне не надоедало смотреть, как она делает самые простые вещи. Прихлебывает из кружки отвар. Расчесывается. Грызет кончик пера, перед тем, как выплеснуть на чистый лист бумаги очередной поэтический эксперимент, чтобы чуть позже изорвать его в клочки и отправить в урну. Сеньорита скрывала от меня свою страсть к стихосложению, а черновики рвала или сжигала, но я как-то выкрал парочку и прочел. Что-то про кровь-любовь и розы с морозами.

Это было так… мило. Смешно и мило.

Совершенно не хотелось глумиться.

Оказалось, что она играет в шахматы и играет совсем неплохо. Идеальный партнер — достаточно сильный, чтобы заставить меня поломать голову, но недостаточно опытный, чтобы выигрывать слишком часто.

Забавно, но хоть сеньорита и ненавидела связавший нас артефакт, она полюбила оборачиваться кошкой. Возможно, так ей было теплее. Зима вышла на редкость лютой и снежной для Дал Риады. Почти как во фьордах Ундланда.

Она настолько свыклась со своей кошачьей половиной, что порой даже приходила ко мне на колени в этом облике. Сворачивалась клубочком, со снисходительным высокомерием щурила глаза, не выпрашивая, но требуя ласки. Так, как умеют это делать лишь кошки. Я запускал пальцы в густой мех или чесал ее за ушком.

Единственная форма близости, которой она дозволила быть между нами.

Я старался не думать о странности этой то ли дружбы, то ли пародии на семейную жизнь. Словно слишком пристальный взгляд мог разрушить что-то хрупкое, но бесконечно важное… *

— Зачем я здесь, Элвин?

По ее лицу я сразу понял: сейчас начнется один из тех «серьезных разговоров», которые я искренне ненавижу.

— Уточните вопрос, сеньорита.

— Зачем я в твоей жизни?

Я пожал плечами:

— Зачем вообще все вокруг? Философия — это не ко мне.

— Когда ты забрал меня из дома отца… после всех тех обещаний и зловещих намеков. Я ждала чего-то ужасного. Насилия, пыток, издевательств…

— Хочешь сказать, что тебе не хватает издевательств? Хорошо, сегодня за обедом не получишь сладкого.

Но сбить ее с настроя было нелегко.

— Ты понимаешь, о чем я. И ведь дело не в доброте. Я знаю, что ты умеешь быть по-настоящему жестоким.

— Я не понял, леди. Это — скрытая просьба выпороть вас розгой по примеру папаши Рино?

— Почему ты не мстишь?

— Мстить? О боги, за что? Вы про тот идиотский розыгрыш? Да я уже и забыл про него.

Франческа привычным движением оттянула ошейник на горле:

— Тогда зачем я тебе?

— Потому, что я так хочу.

Она надулась:

— Как-то мелочно. Как будто у тебя не хватает духа на настоящее злодейство, вот и держишь меня заложницей.

— О да, страдания ваши в плену безмерны, — пропел я. Этот разговор начинал по-настоящему злить. — Нужно следить, чтобы дюжина брауни достойно выполняла домашнюю работу, сопровождать меня, когда я иду развлекаться. И самое ужасное — решать, на что потратить гору денег. Да вы просто мученица, сеньорита.

Франческа покраснела. Я уже надеялся, что она захлопнет свой прекрасный ротик, но нет:

— Если я такая неблагодарная тварь, почему бы тебе не отпустить меня?

— Все, леди, вы меня достали! Я и правда какой-то слишком добренький в последнее время, непорядок. Рискую утратить репутацию злодея. Так что быстренько пошла и почистила мои сапоги. И да — будешь делать это теперь регулярно. Прибавь к своим ежедневным обязанностям.

Она почистила сапоги кремом для бисквитов. Стерва!

Франческа

В Элвине все слишком: слишком красивый, слишком богатый, слишком могущественный, слишком много всего знает, слишком самоуверенный, слишком властный… Рядом с ним я как беспомощный ребенок, маленькая девочка. Мне совсем не нравится быть такой.

А когда он забывает обо мне, чтобы сконцентрироваться на чем-то ином, я снова чувствую себя забытой и заброшенной игрушкой.

Тогда я злюсь. Не потому, что у него есть иная жизнь, о которой мне мало что известно. Скорее потому, что у меня такой жизни нет.

Он — солнце, я — лишь один из многих спутников.

Часть той иной жизни — культисты. Он иногда упоминает их. Чаще — с досадой. Иногда уезжает «на охоту», как он любит шутить. Пропадает где-то целый день, возвращается злой, запирается у себя в комнате или идет тренироваться со шпагой, вымещая ярость на невидимом противнике.

Неуловимый лорд-командор стал его навязчивой идеей.

— Я найду его, вот увидишь, Франческа. Разыщу ублюдка, даже если на это потребуется двадцать лет!

По его приказу Тильда рассказала мне о подвалах Ордена. Очень сухо и скупо, но мне потом неделю снились кошмары.

Хорошо, что Джованни больше не имеет отношения к этой мерзости.

Порой Элвин уходит вечером, чтобы вернуться лишь под утро и тогда от него пахнет женщинами. Женщинами-фэйри. Чаще всего той самой — цитрус и миндаль. Но не всегда.

Я предпочла бы ничего не знать об этой части его жизни. Не получается. Запах висит в воздухе, вторгается, недвусмысленно рассказывая, где был и что делал мой хозяин. И когда я утром спускаюсь по лестнице в облике кошки, а он поднимается мне навстречу — довольный, с блудливой улыбкой на лице, я отчего-то чувствую ослепительную, животную ярость.

Иногда я даю ей волю.

Маг в ответ благодушно отшучивается и уходит к себе. Спать. А я остаюсь гадать, что на меня нашло?

Какое мне дело до Элвина и его любовниц?

Я слишком много об этом думаю, но не думать невозможно. Особенно после всего, что рассказала о нем Кайла. Я стараюсь убедить себя, что это — лишь грязные сплетни. Иногда даже получается.

Так неправильно! Я не могу, не должна все время жить его жизнью. Нужно, обязательно нужно найти что-то свое. Что-то, что будет принадлежать только мне. Не вышивание, не надзор за брауни и не чтение романов. Что-то настоящее. *

Томас милый, а я — эгоистичная дрянь. Совсем задурила мальчишке голову.

Странно, он старше меня на девять лет, а кажется, будто наоборот. Должно быть, испытания и страдания, что выпали на мою долю за последние полгода, состарили меня.

В зеркале это, впрочем, совершенно не отражается.

Я придирчиво изучаю себя в маленьком, карманном зеркальце и одобрительно киваю.

Неплохо!

Если бы могла, всегда смотрелась не в зеркала, а в глаза Томаса. Ох, как приятно ловить на себе подобный мужской взгляд.

Вот бы Элвин посмотрел на меня так — с восхищением, с безмолвным обожанием, как на богиню. Хоть разик.

Я бесстыже кокетничаю со стряпчим всякий раз, когда удается выбраться в город без мага. Это маленький кусочек моей жизни, который не принадлежит никому, кроме меня.

Уверена: Элвину, если он про него узнает, это ну очень не понравится. Но ему ведь необязательно знать?

С Томасом легко. Рядом с ним я чувствую себя в безопасности. Чувствую, что контролирую все происходящее.

Если бы еще можно было не врать…

— А как вы оказались в Рондомионе, мисс Ваноччи?

Я опять сочиняю гладенькую ложь. Рассказываю, как вышла замуж и покинула родной край, но муж умер.

— Должно быть, вам нелегко одной в чужой стране, — говорит он. — Отчего вы не вернетесь домой?

— У меня нет дома, — хочется плакать, когда я признаюсь в этом.

Потому, что это правда.

Рино больше не дом мне. Даже сними завтра Элвин ошейник, я не вернусь в Разенну. Что ждет меня там? Сплетни и суеверные взгляды? Клеймо подстилки мага? Монастырь для бывших блудниц? Или, что еще хуже, отцовские планы, как повыгоднее продать меня в очередной раз?

У меня нет дома. Некуда бежать.

— Пожалуйста, не расстраивайтесь, — умоляюще шепчет Томас и смотрит на меня взглядом побитого щенка. *

Мидст.

Морозный воздух несет запахи костра, грога и имбирных пряников. В моих волосах запутались снежинки, и подол платья весь мокрый от снега. Лицо раскраснелось и горит. А еще с непривычки ужасно болят ноги.

— Не могу больше! — падаю в сугроб. Как простолюдинка.

Была бы здесь вдова Скварчалупи, ох бы мне и досталось.

— Тю, неужели сдашься? У тебя только-только начало получаться, — Элвин объезжает меня по кругу. Я с завистью слежу за тем, как уверенно он держится на льду.

Что за пыточный инструмент эти коньки, право слово!

Неуклюже пытаюсь подняться.

— Я все себе отбила.

— Ну, прямо так и все. А если проверить, — он делает вид, будто собирается проверять прямо здесь. Я с визгом отскакиваю и снова валюсь в сугроб.

— Ну правда: у меня синяки на коленках.

— Возражение не принимается. Дома много мази из надожника, хватит вымазать тебя целиком. Вставай! — он вздергивает меня за плечи. И умудряется при этом не упасть.

— Вот сломаю ногу, тогда ты пожалеешь, — бурчу себе под нос, но он слышит и смеется.

— Если сломаешь ногу, у нас есть Джанис.

— Он уехал.

— К Большой игре вернется. А пока полежишь, подумаешь о своем поведении. Фи, сеньорита, — он ловит меня за запястье прежде, чем я успеваю его стукнуть. — Неужели вам не объяснили, что леди не полагается драться?

Голубые глаза близко-близко. Смеются.

Мидст.

Над костром поднимаются колючие искры, улетают в небо. От пьяного и сладкого грога становится еще жарче, я порываюсь снять шарф, но Элвин укутывает меня обратно и ворчит:

— Как ребенок, честное слово. Заболеешь — отпаивать травками не буду.

Еще теплый пряник пахнет имбирем и корицей.

— Кусайте аккуратнее, сеньорита. Там вполне может оказаться монетка. Счастливый пряник для счастливого обладателя лишних зубов.

Мидст.

Площадь города на Изнанке в сиянии огней. Горячий воздух от свечи наполняет шар из тонкого, тончайшего шелка. Оранжевого, точно маленькое солнце.

Шарик живого света распрямляется и трепещет в наших руках, рвется вверх. Заговоренная свеча мигает, но не гаснет на ветру.

— Когда отпускаешь, нужно загадывать желание. Одно.

— Одно на двоих?

— Просто одно, — Элвин пожимает плечами. — Загадывай ты. У меня и так все есть.

Я закрываю глаза, жмурюсь, выдыхая облачко пара и беззвучную, страстную просьбу — небесам или молчаливым мертвым богам.

Услышат ли?

Мы разжимаем пальцы. Маленькое солнце медленно уплывает в небо цвета индиго, парит там в окружении разноцветных собратьев.

— Что загадала?

— Не скажу!

Мидст…

Над дворцом княгини выстроились в круг огоньки. Совсем такие же, как тот, что я недавно отпустила в небо. Только мой был дикий, а эти — ручные. В их танце угадывается строгий, совершенный порядок и выверенная гармония.

А сам дворец…

В ледяных наплывах, в тончайшем снежном кружеве. Вход — пасть дракона, скалит клыки-сосульки. Подсвеченные багряным и алым химеры по крышам. Вылепленные из прозрачного льда, они как стеклянные фигурки марунских стеклодувов, только в сотни раз больше.

И сад невиданных снежных цветов и деревьев.

— Иса любит украшать свой дворец и город, — насмешливо замечает маг в ответ на мое восхищенное «Ах!».

За огромными окнами, закрытыми прозрачными стеклами безупречной чистоты и небывалых размеров — бал. Как церемонно движутся огоньки над дворцом, так не менее церемонно вышагивают фэйри внутри. Поклоны, изящные па незнакомого мне танца. Кавалеры и дамы в масках, струящийся атлас и мерцающий бархат платьев непривычного покроя, блики свечей на полированном до зеркального блеска паркете.

Восторженно ликуют скрипки, им вторят флейты, арфы. И низкие, печальные голоса виолончели и гобоя бередят душу.

Как могла бы я танцевать, следуя за пением скрипок.

Как пошло бы мне такое платье — удлиненный силуэт и простой крой, без лишней вычурности, без фижм, оборок, каркасных юбок. Шлейф, рукава-крылья, декольте в пене белых кружев…

— Красиво, — выдыхаю я, и в одном этом слове звучит все. И восхищение, и зависть, и желание быть там, внутри, среди танцующих пар.

И что бы я делала там в рабском ошейнике, без маски и роскошного платья? К тому же я не знаю этого танца.

— Да, Исе нет равных в искусстве красиво убивать время. Праздность, но не пресыщенность. И безупречное чувство стиля. Хотя, — он слегка морщится и показывает на ледяного дракона. — Это, на мой вкус, уже на грани.

— Почему ты не там? — я киваю на дворец.

Киваю и вспоминаю слова Кайлы.

Неужели Элвин и правда… не ее ли духами пропахла его одежда?

Цитрус и миндаль.

— Эти балы увлекают первые раз двадцать, потом приедаются. Одно и то же. А когда мне скучно, я становлюсь просто очаровашкой. Ну, ты знаешь. Так что пропустил праздник из уважения к княгине, — в его голосе звучит неприкрытая насмешка. — Она устала разбирать последствия моих попыток развлечь себя самому.

— Могу представить, — я и правда представляю себе это мгновенно и в красках. Становится смешно. Все-таки Элвин неисправим.

— А… какая она? — решаюсь я задать вопрос. — Красивая?

— Княгиня Иса? Красивая. Очень. Одна из самых красивых женщин, что я встречал. И самая величественная…

Значит, правда… Княгиня и Элвин…

— Ею нельзя не восхищаться, — задумчиво продолжает маг. С такой интонацией на прошлой неделе он восхищался чучелом тамерской кобры. — Иса никому и никогда не позволяла указывать себе, что делать. Ни в чем. Ты слышала ее историю? Нет? Очень поучительно. За долгую жизнь чадолюбивый Трудгельмир наплодил штук тридцать детей. Законных и не очень. И полюбил играть с отпрысками, объявляя то одного, то другого наследником.

— Зачем?

— Отличный способ держать в повиновернии толпу капризных, сволочных деток. И просто весело смотреть, как они суетятся.

— Ты сейчас шутишь, — нерешительно уточняю я.

— Не совсем, — он и вправду серьезен. — Это — власть, Франческа. Приз один, а желающих много. Отличный рычаг для любых манипуляций. Фэйри присущи большинство человеческих пороков. Насколько я знаю, Трудгельмир до сих пор играет в эти игры. И даже парочка несчастных случаев с наследниками не убедили его прекратить.

— А… Иса?

— Она не захотела пихаться локтями. Окрутила рондомионского князя и очень быстро из любовницы стала сначала женой, а потом и вдовой. Ее стараниями Северный двор превратился в одно из первых по могуществу и влиянию княжеств.

— А князь… ее муж. Он сам умер?

— Хороший вопрос, сеньорита, — маг задумчиво стряхивает снег с плаща и смотрит в небо, где разноцветные огни выстроились в шахматном порядке. — Знаете, никогда не интересовался. И вам не советую. У княгини неважно с чувством юмора. Работа правителя — довольно нервная.

Я завистливо наблюдаю, как за стеклом раскланиваются пары. В морозном воздухе гаснут последние аккорды. Хочу туда.

Наверное, я произношу это вслух, потому что Элвин приподнимает бровь.

— Мы одеты неподходящим образом, сеньорита. Мне-то все равно, а вам будет неловко.

Да уж, могу поверить, что ему все равно. Он еще и наслаждаться будет чужими оскорбленными взглядами.

Как, ну как он умудряется быть таким самоуверенным?

— Да ладно, — я вздыхаю. — Кто пустит рабыню на бал?

Он мрачнеет:

— Пустят, если я захочу. И не «рабыню», а «фамильяра». Сколько можно повторять?

— Как скажешь, — я говорю это равнодушно не чтобы задеть мага. Просто устала. Слишком длинный и счастливый был день. Я выпила до дна его сладость, и последние капли на донышке горчат. — Уже поздно, пошли домой.

— Всего два часа ночи, сеньорита. Веселье только начинается, а спать в Мидст — дурная примета.

По Элвину видно, что он никуда не уйдет, а значит, и мне придется остаться — не отпустит же он меня домой одну. Когда он в таком расположении духа, может кутить хоть до утра. Откуда только силы берет?

— Но я замерзла.

— Иди сюда, я тебя согрею, — прежде, чем я успеваю что-то пискнуть, он сгребает меня в охапку.

Мы стоим в обнимку и так правда теплее, так даже жарко, очень жарко, щеки горят и ноги не совсем держат…

Объятия… они совсем не такие невинные, как тогда, на похоронах Мелисенты. Что-то в его прерывистом дыхании, в слишком тесном кольце рук и в суматошном перестуке моего собственного сердца почти кричит об этом…

…он замечательно целуется. Я помню…

…а еще он надел на меня ошейник и превратил в свою рабыню. Фамильяра…

…и убил моего мужа…

…«Он не мой любовник!» — сказала я Джанису. А тот ответил «Может, в этом и проблема?»…

…и рядом, меньше, чем в сотне футах от нас дает бал его женщина — величественная и безжалостная повелительница фэйри. Женщина, которой «нельзя не восхищаться». Он приходит от нее под утро, с царапинами на шее, пропахший холодным, строгим запахом — цитрус и миндаль…

— Фрааан, — тихий хриплый выдох на ухо. Выдох, от которого куда-то вниз по шее бегут щекотные мурашки.

Вожделение проходит по телу горячей дрожью, и сразу за ним приходит испуг.

Пытаюсь вырваться, оттолкнуть… не получается.

И тогда начинается паника.

…кровавый закат, вонь гнилых зубов и боль…

— Пусти! — крик повисает в морозном воздухе.

Он сначала стискивает объятия сильнее, а потом разжимает.

Кубарем отлетаю от него. Стою, тяжело дыша, вся растрепанная, капюшон слетел, щеки пылают.

— И вот что это за вопли, сеньорита?

Элвин

Франческа тосковала без светского общества, так что я стал брать ее с собой на приемы к фэйри.

В первый раз предложил замаскировать ошейник иллюзией, но она сердито тряхнула головой, так, что крохотные сережки-колокольчики в ушах зазвенели, и отказалась.

— Не надо! Они все равно узнают. Будут думать, что я стыжусь.

— А ты не стыдишься?

Она сделалась восхитительно высокомерной — ну кошка и все. И процедила «Нет».

Отличная оказалась идея. В кои-то веки вместо того, чтобы умирать от скуки и вяло подтрунивать над старыми кошелками, развлекся. Привести в высшее общество фэйри даже не просто человечку, но человечку в ошейнике… На вытянутые рожи рондомионских снобов стоило посмотреть!

Я заявил, что мой фамильяр сопровождает меня потому, что я так хочу, а если у кого есть вопросы, всегда готов ответить на них публично или в частном порядке.

Вопросов не нашлось.

Нашлась, правда, парочка хамов, решивших указать Франческе ее место. Первого остолопа, который выдал «Ах, как оригинально, лорд Элвин. Вы привели вашу зверушку», я высмеял, второго вызвал на дуэль. Остальные усвоили урок и не позволяли себе вслух подобных высказываний.

Да, по меркам волшебного народа я вел себя вызывающе. На грани приличий. И плевать. Я — Страж, а Стражам положено чудить. Если мы этого не делаем, фэйри начинают волноваться, что привычный порядок вещей дал трещину.

Итак, фэйри поморщились, но проглотили Франческу в качестве моей спутницы. И не в последнюю очередь благодаря правильному поведению девчонки.

Лишний раз убедился, какая Франческа умница. Мне ни разу не пришлось пожалеть, что взял ее с собой. Сеньорита держалась с достоинством, но не нагло. Умела поддержать светскую беседу, мягко пошутить, проявить искренность или строгость. И если в начале вечера на лицах хозяев и гостей читалось недоумение пополам с брезгливостью, то к концу с Франческой прощались искренне, если не сказать, сердечно.

В отличие от меня она любила нравиться. Я восхищался тем, как девчонка завоевывает симпатии. Порой это происходило за мой счет. Я ничего не имел против и даже иногда слегка подыгрывал сеньорите, изображая сволочного и жестокого хозяина.

Ее жалели.

Людей хватает и на Изнанке. Но это — бедолаги, наделавшие долгов и надававшие неосмотрительных зароков. Слуги, реже любовники. Как правило, из крестьянского или мещанского сословия.

Франческа с ее утонченностью, красотой и умением держаться выделялась на их фоне, как клинок из альвийской стали рядом с грубыми поделками деревенского кузнеца. Пару раз у меня даже спросили, точно ли она человек. Я ответил ну очень двусмысленно, что породило целую волну забавных сплетен.

Это была волшебная зима. Наша зима, на двоих. Рондомион в снежной пелерине, заиндевевшие стекла, синий лед Темеса под коньками, морозный ветер в лицо, треск поленьев в камине, глинтвейн из чаши.

Мы гуляли по заснеженному городу, любуясь башенками и стрельчатыми окнами в серебряном облачении. Франческа зябко куталась в подбитый мехом плащ, я пытался согреть ее заледеневшие пальцы в своих ладонях и чувствовал удивительную, щемящую нежность без малейшей примеси похоти. Просто хотелось, чтобы это утро никогда не кончалось.

— Почему у тебя такие горячие руки? Неужели ты никогда не мерзнешь?

— Я — маг огня.

И я еще долго потом с удовольствием вспоминал, какое лицо было у девчонки, когда я привел ее к Мастеру Гемме, чтобы заказала себе платье для весеннего бала.

Да, для бала. Я же не слепой, в конце концов! Видел, какими глазами она смотрела на дворец княгини в Мидст. Как кошка на крынку со свежей сметаной.

Мне не сложно, а ей в радость. Ее приятно было радовать — она словно вспыхивала вся изнутри. Я смотрел на ее улыбку, заглядывал в сияющие глаза и тоже чувствовал себя счастливым.

Дни летели за днями. Закончился январь, и февраль перевалил за середину, намекая на близость Большой игры и нового года…

А я вдруг понял, что Франческа стала очень близкой, очень важной для меня.

Моя кошка.

Хотелось выть и грязно ругаться при мысли, что это ненадолго, что однажды и совсем скоро я потеряю ее навсегда… И я так ее хотел, что уже не думал о печальном, неизбежном финале, на который обречен любой человек. А Франческа продолжала отвечать молчаливым, твердым «нет» на любые мои попытки нарушить выстроенные ею границы.

Я пытался. Десятки раз между делом, будто в шутку. И дважды — всерьез. Иногда казалось, что сеньорита тоже хочет близости, но стоило прикоснуться к ней с подобными намерениями, как Франческа вырывалась и шарахалась с таким ужасом, словно я был прокаженным.

После второго раза она сбежала в слезах, а потом мы весь день старательно делали вид, что ничего особенного не произошло. Как глупые подростки.

Обычно, я не принимаю сердечные неудачи близко к сердцу. Как любят говорить у меня на родине, в море полно рыбы. Но с Франческой все было не как обычно.

Ладно бы просто отказ, какой мужчина с ним не сталкивался? Куда хуже был неподдельный страх сеньориты. Он ранил не самолюбие, бил куда-то глубже, больнее. От него я чувствовал себя скверно. Настолько, что почти прекратил попытки.

Проклятье, ну почему именно она? Я ни одной женщины раньше не хотел так сильно и не пытался добиться так долго и безуспешно!

Пришлось принять как факт: я вызываю у нее отвращение. Секс без близости, близость без секса… Нельзя отрицать, что в моей жизни все находится в некоей уродливой гармонии.

— Мне говорили: ты завел себе девочку, милый? — спросила Иса.

С чего бы такой интерес? Раньше она всегда была подчеркнуто равнодушна к моим делам.

— Не думал, что ваше высочество интересуется сплетнями.

Она не стала настаивать. Уже хорошо. Я все равно не собирался обсуждать Франческу с княгиней.

Помню, как однажды я вернулся домой после очередного дня, полного безуспешных попыток разузнать хоть что-то о лорде-командоре. В часовой комнате не горел свет, но дверь в покои девушки была приоткрыта. Я застыл у проема, наблюдая, как она, сидя перед зеркалом в кружевной ночной рубашке, медленно водит щеткой по волосам.

Губы — мягкие, пухлые самой природой созданные для поцелуев…

Каштановые волны волос, в которые хочется зарыться лицом…

Тонкая, длинная шея, синяя жилка бьется под бледной кожей. Трогательные впадинки ключиц…

Волны кружев скрывают грудь, но я помню, как увидел ее в первый раз — высокая, совершенной формы, как у мраморной нимфы… в капельках холодной озерной воды… и розовые бутончики напряженных сосков…

Грубая полоса черной кожи в окружении белых вышитых оборок, порыжевшая от времени пряжка…

Я смотрел на Франческу, ощущая дикую смесь горечи, восхищения, нежности и болезненного вожделения. Она была такая… такая близкая и далекая одновременно. Моя и не моя.

Тогда меня в первый раз изнутри толкнуло мучительное понимание ошибки.

Я сам все испортил. Она здесь лишь потому, что у нее нет выбора. Я лишил ее выбора. Сам загнал — себя, нас в эту ловушку. Франческа не станет моей, пока на ее шее символ рабства. Даже если я возьму ее, даже если она согласится отдаться, я никогда не буду знать, случилось это от безнадежности или потому, что она меня действительно хочет.

Ошейник — мое насилие над ее волей и правом выбора, делал ее моей. Он же делал ее чужой. Навсегда.

Глава 9. Большая игра

Франческа

Доигралась!

Ну почему жизнь ничему не учит меня?

Вчера Томас сделал мне предложение. Торжественно так. Официально. Встал на одно колено, протянул шкатулку с браслетом в бархатной глубине.

— Миссис Ваноччи, я буду счастлив назвать вас своей женой.

Я бросилась поднимать его, но этот дурачок собирался стоять на одном колене, пока я не скажу «Да». А на нас уже начали оглядываться люди.

Ах да! Действие происходило в городском парке.

Нашел место! Просто зла не хватает.

На себя в первую очередь не хватает. Когда я начну хоть немного думать о последствиях? Неужели опыт с Уго и Элвином ничему меня не научил?

Чуть не расплакалась прямо там от обиды и стыда. Я всего лишь хотела, чтобы кто-нибудь любил меня! Любил и смотрел вот так, восхищенно.

Но кто знал, что Томас настолько сумасшедший, чтобы сделать предложение незаконнорожденной? Служанке без денег и связей. И даже не девице — вдове! Он же не знает мое настоящее имя. Не знает, что я дочь герцога. Я — ужасная партия в глазах общества, совершенно безнадежная. На таких не женятся. Таких соблазняют и бросают, а этого я допускать не собиралась.

И вот — стоит на колене. С браслетом.

Бедный, бедный Томас…

Пока я подыскивала слова помягче, чтобы не ранить чувств своего тряпичного медвежонка, он все понял. Лицо потухло, уголки губ поползли еще ниже. И он затараторил, пытаясь успеть до того, как я откажу:

— Нет, нет, миссис Ваноччи! Пожалуйста, не отвечайте прямо сейчас! Я понимаю, что это все слишком неожиданно — о чем я только думал! Простите, помыслить не мог, как двусмысленно это все будет смотреться. Возьмите браслет, — он попытался впихнуть мне свою шкатулку. — Подумайте! Обещайте, что подумаете!

— Обещаю, — соврала я, отводя взгляд. *

Первое время после насилия при одной мысли, одном намеке на близость с мужчиной, меня начинало мутить. Отвращение, страх и невыносимое, невозможное чувство беспомощности…

И память о том, как это больно.

Порой мне снились кошмары, и я просыпалась с криками. Лежала, рассматривая контур витража в темноте, и повторяла себе, что отомстила. Мои обидчики мертвы.

Время и месть — хороший лекарь. Память о насилии изгладилась, ушла, как сошли синяки с тела. К сожалению, меня больше не передергивает от чужих прикосновений. Совсем наоборот. Я помню, что секс — это больно, гадко и унизительно. Но, видимо, я так порочна, что даже опыт не в силах избавить меня от постыдного вожделения.

Вожделение… оно приходит иногда, когда Элвин дотрагивается до меня — подсаживает в седло, подает руку, поправляет шарф, поглаживая шею кончиками пальцев.

Перехватывает дыхание, сладко ноет внизу живота, и я отшатываюсь в панике, испуганная даже не его прикосновениями, но своим ответным влечением.

Особенно тяжело было, когда он учил меня танцевать котильон. От близости наших тел, ощущения руки на талии — бережная, но сильная поддержка, от взгляда Элвина, в котором светился неприкрытый огонек желания, слабели ноги. Я ошибалась, путалась в движениях, уже совсем не думая о танце. Какие танцы, когда кожа так горит от возбуждения и по телу проходит жаркая дрожь похоти? Я мечтала и боялась, что он сейчас остановится, коснется своими губами моих губ… и тогда я уже не сумею сказать «нет».

И даже знание, что приятны только поцелуи, что дальше будет больно, противно и стыдно не сможет заглушить зов желания.

Это не любовь, о нет! Это просто наваждение. Магия гнусной удавки, будь она проклята! Не зря моя кошачья половина так млеет от хозяйских прикосновений.

Я помню, какая она — любовь. В ней почти нет плотского влечения, но есть забота и нежность. Да и как можно быть влюбленной в человека, который надел на тебя рабский ошейник? Надо совсем себя не уважать.

Это дурно, очень дурно кончится. Однажды я не сумею совладать с навязанной колдовством похотью. И уступлю. Добровольно стану его девкой.

Одной из многих.

А после такого — только в петлю.

После первого же урока я попросила Элвина найти мне другого учителя. Он отказался:

— Похоже, вы не так уж сильно хотите танцевать на весеннем балу, леди-кошка.

Хочу! Очень хочу!

Но это неважно. Ведь если мой план удастся, я никогда не станцую котильон на весеннем балу фэйри. И никогда больше не увижу своего хозяина. *

У этого мага лицо крестьянина — круглое, рябое. И глаза чуть навыкате. Я смотрю, как он суетится, расставляя свечи, как достает огромную лупу на подставке с выписанными по краям алхимическими значками, как отливает багряной в золотых искрах жидкости из бронзового сосуда в чашу. Смотрю и гадаю: не зря ли я пришла сюда?

Предыдущие трое или ничего не смогли понять про ошейник, или побоялись связываться с Элвином. Последний даже от денег поначалу отказался, так испугался. Но потом не устоял перед видом золотых соверенов. И хорошо. Так спокойнее. Я платила не за работу, которую он не сделал, за молчание.

Вот и сейчас туго набитый золотом Элвина кошелек висит у меня на поясе, ожидая своего часа.

От нечего делать я глазею по сторонам. Эта комната не похожа на лабораторию в башне. Здесь нет посуды тонкого марунского стекла — колб, реторт, горелок, нет аптекарских весов с крошечными медными гирьками и звездных карт, нет огромной коллекции кристаллов. Зато сушеные травы занимают целую стену, а мой хозяин травами не пользуется совсем…

— Ритуалы нужны человеческим магам, — сказал как-то Элвин. — все эти пентаграммы, травки, жертвы, руны… Моей силы хватает, чтобы обходиться без них.

— Леди, — маг прервался, не дочертив круг, и я вспоминаю его имя — Дориан. Дориан Таф.

Оно ему не подходит. Слишком величественное для простого, крестьянского лица. Но имя и внешность не выбирают.

— Нужно войти внутрь, пока я не закрыл фигуру.

Вхожу и наблюдаю за его работой. Он заканчивает чертить руны и теперь отходит к столу, чтобы смешать травяной сбор для курильницы. Запах жженых трав напоминает о неприятном — храм Черной Тары, где я впервые убила.

Там пахло иначе. А все равно похоже.

Томительная тишина, ожидание. Я бестолково мнусь с ноги на ногу, смотрю, как дым стелется по полу, собирается причудливыми фигурами. Раньше испугалась бы такого зрелища. Или изумилась. Смотрела бы во все глаза, не отрываясь.

Дым и дым. Подумаешь, чудо.

Маг наводит лупу и простирает руки в мою сторону. Свечи по краю круга разом вспыхивают зеленым.

Зря я пошла к человеческому магу. Он не справится, надо было сразу к фэйри.

Но если справится…

Сегодня ночь Большой игры и Элвина не будет до утра. А дома все готово к побегу. Золото. Драгоценные камни. Собранные сумы с одеждой. Седой парик и грим — я наловчилась с его помощью рисовать морщины, не отличишь от настоящих.

И даже прощальное письмо. Я переписывала его дважды начисто, и каждый раз портила слезами. Сама не знаю, почему мне так важно было его оставить. И почему так больно было писать.

В письме я просила не преследовать меня. Знаю, что зря. Элвин не захочет терять игрушку. Все равно будет меня искать, но это не важно. Я все продумала. Завтра с постоялого двора «Последняя кружка» уходит купеческий обоз в Анварию, и у меня выкуплено место на подводе до Братсмута. Самая опасная часть пути, в ней я уповаю только на маскировку.

Из Братсмута идут корабли. Вдоль побережья Анварии, огибают Эль-Нарабонн и через пролив Никкельхольм входят в Срединное море.

Разенна, Лувия или на юг, в Тамери? Или осесть в одном из мелких горных княжеств? А может сменить корабль, пересечь море и отправиться дальше, через пролив Слез? Туда, где кожа людей смугла, словно хорошо пропеченный хлеб из ржаной муки…

Туда, где мой заботливый, мой деспотичный хозяин не найдет меня никогда.

Я буду ложиться спать, вспоминая голубой лед его глаз и насмешливое «сеньорита», и вздрагивать, услышав северный акцент. И, наверное, иногда плакать в подушку и думать, что свобода того не стоила.

Знаю, если все получится, я еще не раз пожалею об этом. Я не хочу уезжать!

Но я не согласна быть рабыней!

«Фамильяром», как он любит говорить.

Кем я могу стать в его жизни? Одной из многих женщин? О да, он хотел бы этого, никаких сомнений. Его настойчивые попытки и магия ошейника сводят меня с ума. А сплетницы из числа фэйри уже донесли, что у него репутация хорошего любовника.

…и бабника. Не пропустил ни одного смазливого личика.

…что вообще такое «хороший любовник»? Разве от этой болезненной возни под одеялом можно получать удовольствие?

Не важно. Я слишком уважаю себя, чтобы становиться его игрушкой. Никогда не соглашусь на позорный статус любовницы, тем паче не соглашусь стать одной из многих женщин, домашним развлечением.

В Рондомионе у меня нет будущего. Элвин меня не отпустит и не научится всерьез принимать мои желания. Не позволит жить так, как я хочу.

Он всегда будет делать все по-своему. Им невозможно, совершенно невозможно управлять! Он совсем меня не слушает!

Прямо как отец.

Видят всемогущие, всеблагие боги, я не раз пыталась объяснить, как душит меня его самоуверенная, ласковая властность, убежденность, что он один лучше всех знает, что именно мне нужно.

Раньше я думала, что для женщины один путь — принадлежать мужчине. Быть женой, быть матерью.

Раньше.

Женщины фэйри — свободны. Вправе выбирать, вправе идти любым путем. Поняв это, я позавидовала им.

— Вы ни гриска не понимаете, сеньорита, — с досадой ответил Элвин, когда я пыталась говорить с ним об этом. — Люди куда свободнее, только сами запирают себя в темницы. А фэйри с рождения предназначены чему-то или кому-то.

Я не поняла его слов. Совсем.

Зато я поняла иное. Поняла, что никогда не пойму, чего я на самом деле хочу, пока он меня опекает. И ничего не добьюсь.

Навсегда останусь кошкой лорда Элвина.

Дориан все еще вглядывается в лупу и вдруг изумленно охает:

— Это же…

— Что? — его тон пугает меня.

Он не отвечает так долго, что я пугаюсь еще сильнее. Сидит, уставившись взглядом в одну точку, и шевелит губами.

— Что-то случилось?

— Нет-нет, — маг резко вскакивает, и все его движения становятся суетливыми. Он подбегает к шкафу и начинает копаться в нем.

— Сможешь снять это?

— Дда… думаю да, леди. Не двигайтесь! — я покорно замираю после его резкого окрика, а маг выныривает из шкафа, сжимая в руках блестящий диск. — Видите отверстие?

В центре диска дыра, вокруг дыры — кольцо. Черное, как мертвый глаз Тильды.

— Смотрите в него. Очень внимательно.

Дориан раскручивает диск. Тот блестит, переливается радугой и серебром, словно летнее солнце играет в родниковой воде. Радужная пленка стекает с краев в центр диска, падает серебристыми каплями в черную дыру.

И я соскальзываю за ней в бархатную, беспамятную тьму.

Элвин

Последние три дня високосного года — особенные для обитателей Изнанки Рондомиона.

Большая игра.

Одна из гениальных традиций, заведенных княгиней. Без шуток: создание отлаженного механизма перераспределения благ — необходимейшая вещь. Фэйри склонны застывать в одном моменте, а Большая игра раз за разом меняет баланс сил.

На время игры в Рондомионе становится тесно от прибывших гостей. На игру не зазорно приехать и князю. Золото и драгоценные камни для фэйри не больше, чем поделочный материал. Здесь играют на земли, услуги, произведения искусства, артефакты и подданных. Бывали случаи, что князья не только проигрывали свои владения, но и сами поступали в услужение к победителю. Карточный долг свят.

Если в главной зале проигрываются княжества, то в прочих помещениях идет игра попроще. Здесь ставки ниже, и не обязательно сидеть за столом все три дня — можно выйти после окончания партии. Здесь же происходят встречи, заключаются сделки, завязываются знакомства и достигаются договоренности о браках.

Я играю не каждый раз, но в этом году твердо вознамерился испросить расположения леди Удачи.

* * *

Где-то вдалеке тихо и лирично плакали скрипки. По залу неспешно дефилировали фэйри в парадном облачении, между гостями сновали брауни с закусками и вином.

Шел второй день Большой игры. Основная толпа сейчас собралась в главной зале, за спинами игроков. Я не пошел, это зрелище цепляет первые пару раз, потом становится скучно.

Потянулся за кубком и замер, услышав знакомый, лающий смех. Ну точно, как и думал. Фергус.

На зеленом сукне стола перед ним лежало знакомое колечко.

Будь я проклят, если упущу такой шанс!

— Лорды, леди Шаграй. Вы играете?

— Присоединяйтесь, лорд Элвин, — кивнула леди Шаграй, растягивая толстые губы в улыбке. — Этот милый мальчик тоже Страж, как и вы. Славно, не правда ли?

«Милый мальчик»? Чтобы придумать что-то менее подходящее Фергусу, надо очень постараться.

Альбиносу тоже понравилось: он снова хохотнул, глотнул из кубка и сделал пригласительный жест:

— А, мой осторожный братец! Садись, если не трясешься. Нам как раз четвертого не хватает.

Третьим участником игры был незнакомый мне очень высокий фэйри в одеждах цветов осеннего леса. Худое лицо в резких, словно высеченных скульптором, морщинах, почти лысый череп и две ажурные медные звездочки на висках — как приклеенные.

Я протянул ему руку:

— Элвин, девятый Страж из Братства Стражей.

— Мастер Ардал леан Тхирт из Дунадда.

Наслышан. О механических игрушках мастера ходили легенды. Странно встретить подобный талант у фэйри, возиться с шестеренками куда больше пристало бы людям.

— На что играем? И во что?

— Мы с леди Шаграй ставим среднюю услугу. Ваш брат — коня. А вы?

Я отцепил от пояса выклянченную у Мартина игрушку. Для того и захватил сегодня. Проиграю — не жалко.

— Горн Проклятых.

Леди Шаграй закивала так, словно знала о чем речь:

— Хорошая ставка.

Вуль с поклоном принес запечатанную лично Исой колоду. Не в традициях фэйри жульничать, но когда на кону что-то серьезное, лучше избежать соблазна.

— Jeu de Tarot? Отлично!

Мы потянули по карте, и раздавать выпало мастеру Ардалу.

Когда я развернул руку, пришлось постараться, чтобы сохранить непроницаемое лицо. Не иначе, как леди Удача была согласна со мной по поводу рыжего коня. Мастер фэйри сдал мне «Шута» и «Мир», да и остальные карты не подкачали. На торгах я перекрыл заявку Фергуса, объявив garde sans, и взял прикуп. Чтобы покрыть свою заявку, пришлось поставить еще три средние услуги. Альбинос пробурчал что-то про слишком везучих шлюхиных детей.

Шут на козыре скалился, корчил гримасы и показывал неприличные жесты. Остальные карты тоже не отставали от него, разыгрывая целые сценки. Например, когда я положил Даму Кубков рядом с Вестником, она достаточно недвусмысленно начала кокетничать и даже швырнула юноше цветок, который тот поймал и прижал к губам. Правда, стоило ветреной красотке очутиться рядом с Королем, как прежний поклонник был забыт.

Это увлекало. И отвлекало. Я гадал — повторяются ли сюжеты, или каждая игра создает новый причудливый пасьянс в карточном калейдоскопе ролей и лиц.

Вся троица противников азартно пыталась потопить меня, но я брал взятку за взяткой. Немного волновался насчет прикупа, пока в середине игры не получилось выманить у Фергуса «Мага» и покрытие заявки стало решенным вопросом.

— Восемьдесят три очка, — объявил я результаты. Шут сплясал победную тарантеллу на краю пропасти, поскользнулся и чуть не рухнул в нее.

Братец разразился длинной речью, в которой упоминал коня, удачу, секс, карты и меня в различных комбинациях. Леди Шаграй протянула крупную красную бусину — залог своего обязательства выполнить серьезную, но не чрезмерно обременительную просьбу. Залогом Мастера Ардала стала латунная шестеренка с выбитыми инициалами.

— Лорды, леди Шаграй. Благодарю за прекрасную игру. Да будет вам сопутствовать удача в эту ночь, — я поднялся.

— Ты куда?

— Боюсь, что не располагаю больше временем.

— Чего? Хочешь сбежать после первого кона? Ты, ублюдок! Так никто не делает! — Фергус тоже вскочил.

— Сожалею, но у меня действительно нет возможности продолжить.

На лицах фэйри тоже читалось осуждение, но в отличие от Фергуса эти двое были слишком хорошо воспитаны, чтобы выражать его прямо.

Правила не запрещают подобного, просто никто не садится за стол ради одной партии. Дать соперникам возможность отыграться — хороший тон. При переменчивом настроении леди Удачи можно гонять одно и то же имущество от игрока к игроку весь вечер. Именно так князь Дунадда и проиграл своего коня.

— Гриска с два ты так просто сбежишь, Элвин.

Альбинос пинком отшвырнул свой стул, перемахнул через игорный стол и взял меня за грудки.

— Отпусти, — спокойно сказал я.

— Ну уж нет!

— Не зли меня.

— Садись за стол!

Кого-то другого его налитые кровью глаза может и напугали бы. А я подумал — ну какого демона? И так достаточно долго спускал его истерики.

— Тогда хотя бы отодвинься. У тебя изо рта воняет. И кончай меня лапать — предпочитаю женщин, так что целоваться не будем.

Да, я прекрасно помнил, что у Фергуса дикая, болезненная ненависть к мужеложцам.

Он ударил. Не магией, как я ожидал, заготовив щит, а просто и без затей — кулаком по лицу. Я почти сумел уклониться, но только «почти».

Сразу стало весело: набежала охрана, фэйри, даже сама княгиня Иса почтила нас своей совершенной особой.

— Что здесь происходит? — она задала вопрос, обращаясь вроде бы ко всем, но смотрела только на меня.

Иса тоже неплохо меня знает.

— Кое-кто не умеет проигрывать, — с видом оскорбленного достоинства процедил я, унимая кровь из разбитой губы.

У Фергуса был шанс оправдаться, но вместо этого он принялся орать, где именно и в каких позах сношал меня и всех присутствующих заодно. Дурак. Доорался до того, что его попросили покинуть прием и больше не докучать княгине. «Просьба» подкреплялась двумя мордоворотами из личной гвардии Исы. Я надеялся, что братец окончательно затянет петлю на своей шее, прибегнув к магии, но он лишь заковыристо послал всех, одарил меня тяжелым взглядом и подчинился.

Кто-то тронул меня за плечо. Я обернулся и поймал насмешливый взгляд Джаниса:

— Ловко разыграно.

— О чем ты?

— Не прикидывайся. Ты спровоцировал его.

— Я предупреждал. Не надо меня злить.

Джанис кивнул:

— Понимаю. Но он захочет отомстить.

— Пусть пробует. Это будет даже забавно.

Франческа

Прихожу в себя сразу и резко, как выныриваю со дна, с самой глубины — холодной и темной.

Я никогда не ныряла. Лоренцо рассказывал, как оно бывает.

Все та же лаборатория. Только я сижу на полу в углу. И руки, как и ноги, стянуты веревкой.

В комнате густые сумерки, на стене канделябр с пятью свечами и горят лишь четыре, огонь в камине съел дрова и угас, только малиновые угли тлеют, почти не давая света.

Рядом ползает Дориан. Затирает руны, стоя на четвереньках. У него одышка и тяжелое, хриплое сопение — единственный звук, что сейчас нарушает тишину.

Первый порыв — спросить, что случилось. Порыв наивный, глупый. И так ясно, зачем задавать вопросы про очевидное?

Вместо этого я спрашиваю:

— Зачем ты это сделал?

— А, — он оборачивается. — Леди пришла в себя.

— Пришла в себя и хочет знать, что происходит.

Он заставил меня потерять сознание с помощью того блестящего диска — уверена, это не был просто обморок. И он меня связал! Надо бы испугаться, но я не боюсь, о нет. Я возмущена.

— Простите, леди, — он облизывает губы и смотрит с неприятной алчностью. — Я не могу вас отпустить. Нет-нет.

— Ты сумасшедший! Немедленно развяжи меня!

Я пытаюсь дергать руками, повожу плечами и чувствую — он связал меня на совесть.

Страха все еще нет. Не получается бояться этого смешного, одышливого мужчину. В комнате прохладно, но по его лбу медленно сползает капля пота. Дориан вытирает ее платком, а потом сморкается в него и смущенно вертит в руках, не зная, куда бы сунуть.

Он немного нелеп. Как такого бояться?

Куда больше я боюсь, что Элвин узнает о моей попытке побега.

Руки вывернуты за спину, и я чувствую, как жесткая веревка впивается в запястья.

Как он посмел? И зачем?

… если Элвин только узнает, такое ему устроит… и мне потом.

От мысли, что пока я была без сознания, Дориан прикасался ко мне, возмущение становится еще сильнее.

— Развяжи меня, — повторяю я, стараясь говорить спокойно. — Ты не знаешь, кто мой хозяин и что он может с тобой сделать.

— Знаю, — он заканчивает и, покряхтывая, встает. Тщательно отряхивает колени. — Поэтому и не развяжу, леди, уж простите. Вы и представить не можете, каким сокровищем обладаете.

— Сокровищем?

Он же не о тех сокровищах, что хранятся в часовой комнате?

— Ваш ошейник, леди. Великое сокровище для любого мага. Через него можно черпать. Как живой источник магии, как родник с кристально-чистой водой. Для любого, наделенного силой, наслаждение — испить из него.

Он говорит медленно, почти нараспев, прикрыв глаза. А когда открывает их, мне становится жутко. Впервые за вечер.

Потому, что это не просто нелепо. Это странно, когда смешные, простоватые мужички средних лет начинают говорить, как влюбленные мальчишки.

И потому, что карие глаза мага заволакивает ихоровая, горячечная пленка безумия.

И еще потому, что он подходит ближе. Присаживается рядом, смотрит на ненавистный кусок кожи, как на святыню.

— Вы не знаете, леди, какой это великий дар, — шепчет он, кладя руки на камушек в пряжке. — Разделить со Стражем его силу.

— Хочешь ошейник? Забирай! Я для этого и пришла, — выкрикиваю я ему в лицо.

И голос предательски дрожит, как ни пыталась я скрыть свой страх.

Никто, ни одна живая душа не знает, что я здесь. Элвин и Джанис проведут полночи, если не всю, во дворце княгини. А потом будут спать до обеда. Мое отсутствие заметят только ближе к вечеру завтрашнего дня…

— Нельзя снимать. Он должен быть на вас. Только тогда будет связь, — Дориан все еще гладит камушек, и глаза его светятся благоговейным восторгом. — Сила… Да-да, я чувствую. Так много силы…

— Элвин найдет меня. И ты пожалеешь, что родился на свет.

Когда он встает и уходит, мне поначалу кажется, что удалось докричаться до его разума сквозь пелену безумия. Ведь глупость же — неимоверная глупость. Как только Элвин поймет, что происходит, Дориана ничто не спасет.

Если бы все было так просто! Маг возвращается, держа в руке медный шар, размером с яблоко. По шару спиралью бежит рунная вязь.

— Что ты делаешь?

Он не отвечает. Ставит шар передо мной, прикрывает глаза и молча выплетает что-то пальцами. Совсем, как Элвин, когда колдует.

— Это заклинание?

Дориан отвечает не сразу. Сперва заканчивает, завязывает последний невидимый узел. Потом открывает глаза.

— Туманный полог. Ваш хозяин теперь не найдет вас, леди.

Ох, неужели так можно? Но Элвин все равно позовет меня через ошейник, и я сама прибегу.

…не смогу, если буду связана.

Маг садится на пол рядом, нисколько не смущаясь сомнительной чистоты некрашеных досок. Он тяжело, хрипло дышит, словно долго бежал на пределе сил. Пот стекает по лбу крупными, прозрачными каплями.

— Уффф, тяжело.

Руки ложатся на камушек в ошейнике, Дориан наклоняется ближе. От него воняет — резкие запахи дешевого парфюма, пота и трав из курильницы.

— Простите, леди. Так надо. Я не знаю другого способа.

Я не успеваю крикнуть, не успеваю даже понять, что он собирается сделать. Его губы соединяются с моими в отвратительной пародии на поцелуй, и я превращаюсь в дверь, сквозь которую исторгается стремительный обжигающий поток.

Элвин

Рыжий конь встретил меня осмысленным и настороженным взглядом.

— Привет, Гейл. Твое имя Гейл, правильно? Я спрашивал у князя. Мое — Элвин, хотя ты и так знаешь. Помнишь, мы встречались?

Я не ждал ответа и даже не был уверен до конца, что жеребец понимает меня. Сам князь Герат леан Ллиерд не мог сказать, насколько разумен Гейл, но, учитывая его историю, я предполагал разум.

— Я твой новый хозяин, — я подошел ближе и зажег огонек на руке. — Маг трех стихий — огонь, ветер и вода. Ничего не напоминает?

Он обнюхал мою ладонь и слизнул огонек темным, шершавым языком.

— Я не знаю, что я буду делать дальше. Но я точно могу сказать, чего НЕ буду делать. Если я правильно понял, ты умнее обычной лошади, поэтому я не буду тебя бить или наказывать. Не буду унижать или требовать невозможного. Не буду отдавать кому-то или сдавать в аренду. Не буду играть на тебя. Не буду морить голодом, — я положил ладонь ему на шею. Он недовольно покосился, но стерпел. — Это я могу обещать. Что буду делать… во многом зависит от тебя.

Историю рыжика я вытянул из князя Герата еще в декабре. И тогда же решил, что если сумею завладеть кольцом, не стану играть в принуждение, а попробую уговорить своенравного коня. Толку от такого союза будет больше. Да и интересно — получится ли. Поэтому я пел соловьем.

— Не нравятся прикосновения? Хорошо, их тоже не будет. Хочешь еще огня?

Гейл слизнул с руки второй огонек и выпустил две черные струйки дыма через ноздри.

— Служба мне не слишком обременительна. Но, соглашаясь на нее, ты принимаешь определенные правила. Я требую уважения! Взаимного. Никаких пинков и укусов, на которые ты мастер. Послушание. Исполнение приказов.

О зловредном характере рыжего демона князь распинался часа полтора, не меньше, вспоминая все новые и новые подробности. Должно быть, старик вздохнул с облегчением, когда Фергус избавил его от необходимости постоянно укрощать умную, гордую и злопамятную тварь.

— Так что я предлагаю контракт. У тебя будет гораздо больше свободы, чем было раньше. И право дать понять, если с чем-то не согласен. В ответ я получаю верность. Настоящую, без ударов в спину. И, кстати, я — умею вызывать грозы и бури.

Гейл тихонько фыркнул и хлестнул хвостом.

— Можешь отказаться. Обещаю, к Фергусу ты не вернешься в любом случае.

— Вот врать не надо, ты, дерьма кусок, — голос брата из-за спины застал врасплох.

— У тебя все вокруг — «дерьма кусок», — я неспешно повернулся. — Что ты здесь делаешь, если охрана тебя выставила?

— Вернулся, — он обнажил зубы. — Так и знал, что найду тебя здесь. Только не думал, что ты такой долбанутый, чтобы болтать с лошадью. «Сэр Конь, разрешите на вас присесть!». Я баб своих так не уговариваю.

— Чего тебе надо?

В принципе, ясно было чего. Но я не особо хотел драться. Не сейчас.

— Моего коня.

— Твоего коня? Слушай, даже не знаю, чем помочь. Здесь только мой конь.

— Ты жульничал. Верни кольцо.

От Фергуса совсем не пахло алкоголем, да и речь была слишком гладкой. Но что-то в его движениях мне сильно не понравилось.

— Давай вернемся к этому завтра, когда проспишься.

— Я не пил. Давай, брат. Извиняйся или отвечай, как мужчина.

— Ты меня вызываешь?

— Ага, — он шагнул вперед, и я смог разглядеть его глаза. Зрачки меньше булавочной головки. Похоже на кхаш. Плохо.

— Не знаю, что ты принял, но ответ остается прежним. Вернемся к этому завтра.

— Трусишь, — радостно выдохнул альбинос. — Я всегда знал, что ты — трусливая баба!

В следующую секунду меня ударило магией.

Рефлекторно я успел вздернуть щит — самый обычный, не зеркальный. И все же сила удара была такова, что меня приподняло и швырнуло о стену конюшни. От удара вышибло воздух из легких, и пока я сидел на земле, разевая рот, братец ударил снова. И снова.

Я попробовал зачерпнуть силу и так изумился, что чуть было не пропустил удар.

Там, где раньше таилось глубокое озеро, нынче плескалась грязная лужа по колено. Ошметки, крупицы, жалкие остатки, словно я не валял дурака весь день, но тратил резерв, вызывая бури и ураганы.

Но времени думать об этой странности не было — Фергус запустил в меня ледяным копьем.

Я успел испарить его в полете, долетело лишь ведро холодной воды — не смертельно, но не сказать, чтобы приятно. В ответ на мою ругань альбинос злорадно захохотал. И снова ударил сырой силой.

Мы встречались с Фергусом в поединках много раз. Шуточных, тренировочных, всерьез. Я побеждал почти всегда. Отчасти потому, что сильнее. Отчасти потому, что лучше умею планировать бой.

Но, сожри меня гриски, я никогда не чувствовал себя таким беспомощным в этих спаррингах. Как задохлик, сошедшийся врукопашную с двухсотфутовым гигантом. Оставалось перенимать тактику задохликов — уворачиваться.

А Фергус как раз сейчас был на пике возможностей. Кхаш срывает ограничения и запреты, сносит любой самоконтроль, и контакт с тенью становится полным. Настолько полным, что можно и вовсе слиться с ней, утратив себя навсегда.

Я ушел в отступление и глухую оборону. Выжимал остатки резерва, еле успевая выставлять блоки. А он бил и бил. И смеялся безумным, лающим смехом:

— Ну ты и слабак, братец. Давно надо было с тобой разобраться.

Я молчал. Не мог позволить себе отвлечься на слова. Правой рукой удерживал щит, а левой наскоро плел сеть.

Не всегда все решает сила. Будь я проклят, если уступлю этому психу!

А потом раздалось несколько коротких, отрывистых команд, воздух сгустился до невозможной плотности, такой, что я не в силах был шевельнуть даже мизинцем, чтобы выставить простейший щит. Словно гранитной плитой сверху придавило.

— Тише, Элвин, тише! Не дергайся! — были первые слова, которые я услышал, когда пришел в себя.

— Джанис? — я поднялся.

Ну, а кто еще? У кого другого такое изумительное чувство времени?

Врать не буду — я был по-настоящему рад его появлению.

— Ты его вырубил?

— Можешь не благодарить.

— В следующий раз дай нам закончить. Невежливо влезать без приглашения.

— Ну да, рассказывай. Я видел, как Ферги тебя прессовал, — он склонился над лежащим без сознания альбиносом и оттянул тому веко.

— Что за заклинание? Новая разработка?

— Так, безделица. Собрал в свободное время.

Я завистливо вздохнул. Свинство это — быть таким талантливым.

— Опять звуковая основа. Портировать на пассы можешь?

— Не знаю. Нас не это сейчас должно волновать.

Верно. Еще пара минут и здесь будет охрана дворца. И не стоит ожидать, что за применение боевой магии во время Большой игры княгиня только погрозит пальчиком. Здесь родичи всех крупнейших княжеских домов, слухи о том, что слово Исы фрой Трудгельмир больше не закон в Рондомионе, расползутся очень быстро.

Надо сматываться.

— Фергус точно не очнется?

— До утра — гарантирую.

— Хорошо, — я повернулся к Гейлу. — Извини, хотел тебе дать время подумать, но сам видишь. Решайся прямо сейчас.

Конь переступил ногами и потянулся ко мне мордой, словно выпрашивая еще один огонек. Я решил, что это означает согласие.

Вдвоем с Джанисом мы перекинули безжизненное тело через седло. Гейл не выглядел счастливым от подобной ноши, но терпел. Я обернулся к брату:

— Ты идешь?

Он покачал головой:

— Нет. Увези его, а я попробую прикрыть тут. Увидимся дома.

Франческа

Сила исторгается из меня ревущим потоком лавы. Я — дверь, врата, привратник у входа, меня нет. Скорчилась, спряталась, освободила место реке жидкого огня и света, что изливается куда-то вовне, в пропахшую потом и травами тьму.

И когда все заканчивается остается только пустота и тишина, в которой сиротливо поскрипывают на ветру выбитые двери. Я сижу, уставившись в пустоту невидящими глазами.

— Простите, леди. Я со всем уважением, но вот так это делается.

Кто-то ходит, двигается, говорит рядом. Другое тело в этом бесстыже-вещном, полном тел мире.

Глаза ослепли, словно я смотрела на солнце. Едва различаю контуры вещей, едва слышу иные звуки, кроме биения собственного сердца. Душа обожжена полыхающей мощью, что прошла сквозь нее навылет.

— Я не буду черпать из вас слишком часто, обещаю. Не каждый день. Может, раз в неделю. Вы привыкнете, да-да.

В навалившихся сумерках не видать ничего, кроме зрачков мага, что светятся теперь краденой силой. Ту же силу источает медный шар у моих ног. Каждая руна налилась ослепительно-красным.

У этой силы странно знакомый запах. И теперь, когда все прошло бесстрашная, живущая инстинктами часть меня выглядывает из убежища, чтобы принюхаться, поймать ее след.

«Элвин Эйстеррр» — мурлычет та, которая целиком заняла оставленное тело. И я вспоминаю ее имя — Маленькая Фран.

Если есть маленькая, должна быть и большая.

«Веррнись» — просит Маленькая Фран, игриво трется и трогает лапкой Франческу, замершую где-то в темноте и тишине.

Глава 10. Принятый вызов

Элвин

В камине потрескивали дрова, по комнате плыл аромат глинтвейна. Я смотрел на Джаниса и прикидывал, стоит ли рассказывать брату о странной слабости, посетившей меня во время схватки.

Признаваться в ней было несколько неловко. Ну, примерно, как если оказался несостоятелен с женщиной. Точно не тот эпизод жизни, которым станешь похваляться перед друзьями.

Слабость, кстати, так никуда и не ушла. Я по-прежнему ощущал себя вымотанным. Не обессиленным до последней степени, как было после уничтожения армии Фреццо. Просто здорово уставшим. Словно весь день выкладывался и творил сложные заклятия.

— Завтра ему будет плохо. Как с похмелья. Я попробую уговорить его уехать.

— Думаешь, получится? Он не вернется с полпути, подумав, что его тут обидели?

— Получится, — Джанис потянулся к чаше и с удовольствием вдохнул пряный запах. — Потому что я поеду с Фергусом.

— Что, даже на бал не останешься?

— Я не любитель танцев, ты же знаешь.

Знаю. Братец всегда считал светские развлечения невыносимо скучными. И умел избегать нелюбимых занятий с непостижимым для меня изяществом, не наживая врагов и не вызывая неприязни.

Талант! Даже Гайлс не всегда мог принудить его участвовать в своих мерзких развлечениях.

— А как же твоя аудиенция у Валы?

Он мягко улыбнулся, не разжимая губ:

— А кто сказал, что я ее не получил? Не ты один выиграл сегодня все, что хотел, — он продемонстрировал осколок горного хрусталя, похожий на кусок голубого льда — зарок князя Трудгельмира. — Еду в Хансинор на встречу с пророчицей.

— Как тебе это удается? — с досадой спросил я.

— Что именно? Выигрывать в карты?

— Да нет. Вот ты правильно подметил — я играл, на что хотел. И получил это. Только в придачу еще мешок неприятностей. А ты обстряпал все тихо, скромно и без последствий.

Он сделал глоток:

— Мир безгранично щедр. Он каждому дает то, чего тот желает.

— Опять философия. Это не ко мне.

— Не хочешь — не буду. Но ты, при всем своем затворничестве, обожаешь внимание. Все эти эффектные жесты… Думаю, поэтому вы с Мэй все время ругаетесь. Она тоже жить без него не может.

— Ну, спасибо. Еще бы с Фергусом сравнил.

— Могу с Фергусом. Что ты, что он: когда вам больно, начинаете сеять хаос и причинять боль всем вокруг, без разбору.

— Так! Хватит!

— Хорошо. Кстати, что это за игрушка у тебя на поясе?

— Эта? — я отцепил рог, окованный потемневшим серебром, и передал ему. — Горн Проклятых. Выпросил у Мартина.

— О, я слышал о нем, — его пальцы ловко пробежались по гравировке. — Очень древняя вещь.

— Но довольно бесполезная.

— Не скажи.

— Погоди, разве легенды врут, что севший на корабль уже никогда не вернется в мир живых?

— Кто сказал тебе такую ерунду?

Я почувствовал, что краснею под его насмешливым взглядом:

— Извини. Врать не буду, мои источники — бабкины сказки. Никогда всерьез не занимался вопросом. Ты знаешь больше?

— Знаю.

— Расскажешь?

Джанис снова отхлебнул и погрузился в молчание. Он молчал так долго, что я уже начал сомневаться слышал ли он мой вопрос.

— Не хочешь, не… — начал я, но брат перебил меня.

— Он принадлежал Гунтару Меднобородому. Вряд ли ты слышал это имя.

О, я не просто «слышал» о Гунтаре. Пришлось сделать глоток, чтобы скрыть улыбку.

У нас не принято рассказывать, кем мы были до того, как мир людей отрекся от нас. Кто-то не помнит, кто-то мечтает забыть. И все старательно делают вид, что прошлого никогда не существовало.

Но я помнил свое детство, когда меня звали иначе. Оно впечаталось в память раскаленным тавро, и годы бессильны были вытравить его.

— Легендарный конунг и скальд, прародитель династии ундландских королей. Серьезный был парень, настоящий пират.

Он кивнул:

— Ты знаешь легенду о его смерти?

— Не совсем.

То ли я не запомнил подробностей, то ли в семейных преданиях история смерти меднобородого пращура всегда стыдливо опускалась.

— Это грустная легенда о предательстве и мести.

— Давай уже, не томи.

Брат последовал призыву и начал рассказывать. С выражением, чуть нараспев, как ярмарочный сказитель:

— Полосатых парусов Гунтара одинаково боялись на берегах Янтарного океана и Срединного моря. Он водил за собой девять кораблей, и каждый воин на каждом корабле давал великий грунд верности своему конунгу. Ты ведь знаешь, что такое грунд?

Я знал. И слишком хорошо знал цену пустым обещаниям.

— Но он состарился, и удача отвернулась. Год за годом добычи становилось все меньше, а раненых и убитых — все больше. Сложнее было набирать новых людей. В одной из битв Гунтар потерял все свои корабли, кроме одного, последнего, на котором скрылся. Такое бывает, везение пирата изменчивей портовой девки. Команда стала роптать, виня конунга. Они выбрали нового капитана, а Меднобородого высадили на скалистом островке, где гнездились только чайки. Он умер от голода и, говорят, что когда его нашли, у трупа были обглоданы пальцы до кости.

— Это все весело. Особенно деталь с пальцами. А что насчет горна?

— Перед смертью Гунтар проклял предателей. Говорят, он начертил проклятье собственной кровью на этом горне. Отныне нарушившие грунд обречены скитаться на своем корабле между жизнью и не-жизнью. Еда их — Голод, питье — Жажда, постель — Усталость. Навсегда и до скончания времен.

Легенды моей родины всегда такие суровые.

— Звучит довольно жутко. А при чем тут горн?

Джанис сделал большой глоток из почти остывшей чаши, покатал вино на языке:

— Кто воспользуется горном, может вызвать этот корабль. Он нигде и везде, ему нет преград. Можно приказать отвезти тебя куда угодно — было бы море. Широкие реки тоже подойдут. А знаешь, что самое интересное? Есть мнение, что проклятие до сих пор в силе. Любой, нарушивший грунд, после смерти обречен стать частью команды. Так что я бы поостерегся.

Эта обмолвка была, как удар в живот — один из тех, после которых сгибаешься и пытаешься вдохнуть, но ни гриска не получается. Пришлось отвернуться, чтобы Джанис не заподозрил неладное по моему лицу.

Если это правда, значит…

— Сомневаюсь, что подобное можно устроить на одних рунах, — пренебрежительно протянул я.

Голос не дрогнул.

— Не знаю, Элвин. Он был сильный маг, просто любил работать через руны. И очень скверно умер. Если легенды не врут о силе Гунтара, могут не врать и насчет проклятья.

— Значит, у меня теперь есть личный корабль и команда. Можно наладить торговлю с Востоком.

— А вот теперь мы переходим к твоему вопросу, о шансах на возвращение. Здесь все еще хитрее, потому что в теории там, где плавает корабль, нет не только пространства, но и времени. И путешествие должно быть мгновенным.

— Звучит уж слишком хорошо. В чем подвох?

— В том, что севший на него, должен иметь якорь.

— Якорь?

— Что-то, что держит его в этой жизни. Важное дело. Обязательства. Близкие люди, которые любят, помнят и ждут. Без якоря корабль унесет в безвременье, где он будет блуждать, пока другой безумец не воспользуется Горном. Это может занять день, год или столетие.

Я засмеялся:

— Погоди, если горн у хозяина, а хозяин на корабле, то как кто-то другой может им воспользоваться?

— А вот тут, — Джанис назидательно поднял палец. — И есть настоящий магический парадокс. Из тех, которые вообще непонятно, как решать. Потому, что согласно проклятию Горн — якорь, который держит корабль и всех мертвецов. И, чтобы проклятье действовало, он должен оставаться в этом мире. По поводу того, как это все работает, у меня есть любопытная теория, задействующая созданную мною модель пространства-времени. Но, чтобы я ее вкратце объяснил тебе, потребуется неделя времени.

Я допил вино и понял, что злюсь. На себя, в первую очередь. Пока я развлекаюсь и волочусь за бабами, Джанис занимается чем-то настоящим. Почему я так не могу?

Потому, что мне не так, чтобы очень интересна природа бытия. Не настолько, чтобы тратить время, пытаясь ее постичь. А еще я не люблю заумные теоретические выкладки и сложные модели.

Нет, все понятно — моя жизнь наполнена тем, что я сам в нее привнес, никто кроме меня самого не виноват, что в ней столько ерунды и хлама. Просто я внезапно ощутил себя калекой, которому невзначай наполнили о его уродстве.

Мы помолчали. Джанис подкинул в огонь пару поленьев.

Ладно, это умник у нас — теоретик, постигающий природу магии. Так же, как Августа — маньяк, влюбленный в магию жизни, Фергус — пьяница и бестолочь, Мартин — политик, а Мэй — тупая кокетка. У каждого свое место в этом мире. Я вот — бездельник, трепло и циник. Между прочим, роль тоже по-своему очень непростая, требующая недюжинных способностей.

Готов спорить, Джанис никогда не сумеет так эпично и бездарно профукать свою жизнь, как это делаю я. Чем не особый талант?

Франческа

Прихожу в себя кошкой.

Прильнувшей к полу кошкой на четырех легких лапах. Маленькая Фран внюхивается в следы, в остатки запаха и возмущенно чихает. Ей тоже не нравится Дориан Таф. И не только потому, что он нас связал.

Меня. Маленькая Фран свободна, и я свободна вместе с ней.

Вместе с ней я крадусь по чужому дому. Чутье рассказывает, что маг в комнате дальше по коридору. Отсвет свечей мелькает в щели — Дориан Таф не спит. Из за двери тянет кожей, бумагой, чернилами и сургучом. Не спальня. Кабинет или библиотека.

Запахи ведут дальше, на кухню — сейчас ночь, там темно и пусто, очаг остыл, продукты убраны в погреб. Но я пришла сюда не за едой.

Ножи на подставке у стола. Игривый толчок плечом и они падают с негромким стуком.

Я пережидаю томительную паузу — никто не приходит проверить отчего на кухне ночью падают ножи. Значит, можно дальше.

Можно возвращаться…

Стать снова человеком — неприятно. Руки и ноги по-прежнему связаны. Уходит знание о мире — такое ценное для меня сейчас. Я больше не могу слышать и чуять приближение опасного, сумасшедшего мистера Тафа.

Зато я снова могу мыслить и чувствовать, как обычный человек. И первейшее чувство, что посещает меня — негодование и стыд.

Вот ведь дура! Размечталась, сбежит она от Элвина, как же. Боги, как я могла нанять этого психа Дориана и не заметить, насколько он странный?! Ведь знала, что коллеги сторонятся его, что не желают иметь дела лишний раз. Почему это меня не насторожило?

…потому, что я отчаялась.

Да, отчаялась. Все приличные маги Рондомиона уже отказались помочь моей беде.

Не переставая мысленно костерить и фанатичного Дориана Тафа, и себя, за то, что не разглядела вовремя его неуравновешенности, я шарю за спиной связанными руками и, наконец, нащупываю нож. Он великолепно заточен — большая удача, которая оборачивается неприятностью. Поначалу у меня никак не получается наставить лезвие на веревки. Клинок ложится мимо, оставляя на коже глубокие кровавые царапины.

Запах крови. Суматошный стук сердца. Страх, что кто-то войдет раньше, чем я успею разделаться со своими путами.

Выпачканный в крови нож держать сложнее, я вцепляюсь в него, но он выскальзывает и падает. И я, вспоминая все слышанные от Элвина ругательства, ищу его впотьмах. И снова пытаюсь приладить к веревке.

Наконец, мне удается перепилить путы. С веревкой на ногах разобраться куда проще.

Я слизываю кровь с запястьев. Останутся царапины, и Элвин их обязательно заметит. Что бы соврать ему, чтобы поверил?

С ножом в руке я крадусь по дому мага. Он кажется заснувшим, но это — обманка, иллюзия. Спят лишь слуги, опасный хозяин бодрствует.

Наверное, я могла бы сбежать в облике Маленькой Фран. Выскользнуть сквозь неплотно задвинутое окно на первом этаже, забрать свою лошадь — я оставила ее в трактире чуть дальше по улице. И вернуться в башню, пока не поздно. Если повезет, успею раньше Элвина.

Не вернусь. Не хочу потом шарахаться от своей тени и бояться, что мистер Таф вернется за мной.

Поэтому я приникаю к замочной скважине. Дориан Таф сидит за столом. Что-то пишет. Он кажется совсем поглощенным своим занятием.

У мага радивые слуги — хорошо следят за домом. Половицы почти не скрипят, на полу идеальная чистота, и, когда я надавливаю на ручку, дверь открывается без скрипа.

В узкую щель просачиваюсь уже не я, но Маленькая Фран. Створка за спиной остается приоткрыта, ворвавшийся в комнату ветерок колышет пламя свечей, и я замираю от ужаса. Ему достаточно обернуться…

Не оборачивается. Слишком занят своей работой.

Крадусь почти не дыша, бесшумно. Я — кошка, меня здесь нет.

Маг одышливо сопит над листом бумаги, не замечая ничего вокруг. Он не видит, как я за его спиной превращаюсь обратно в человека, как прихватываю с низенького комода тяжелую медную курильницу, отлитую в виде черепахи. Она пуста, не тлеют угли на дне, и это моя удача.

Страшно. А вдруг — обернется? Увидит меня. Всклокоченную, с окровавленным ножом в одной руке и курильницей в другой.

…а нож только мешает. Положить бы его, но боюсь не суметь сделать это бесшумно.

В последний миг что-то настораживает Дориана. Он вскидывает голову, и я бью его курильницей в висок.

Элвин

Джанис давно отправился спать, и дрова в камине почти прогорели, а я все сидел, глядя в огонь. Остатки глинтвейна на дне кувшина остыли. Я вылил их в чашу, подогрел одним движением — машинально, не думая, что делаю.

Сам того не желая, брат подкинул мне пищи для размышлений.

Корабль клятвопреступников… посмертие подлецу, нарушившему грунд.

Может ли это быть правдой?

Корабль… и якорь. Есть ли у меня якорь?

И стоит ли та давняя, забытая история такого риска?

Мой якорь… Клятва Стража, родственники, долги и обязательства… Иса, наконец. Хватит ли этого всего, чтобы вернуться? Или лучше не рисковать?

Проклятье, эта легенда разворошила то, что я считал давно похороненным и забытым. Эксгумация трупа — поганое занятие, если ты не маг Смерти, мертвецы скверно пахнут, в них копошатся черви, да и гниющая плоть — зрелище на любителя. Так чего ради? Просто убедиться в том, в чем я и так почти уверен?

Первый порыв схватить горн и немедленно отправиться к морю уже схлынул. Впереди новогодний бал, да и Франческа не поймет, если я вот так возьму и исчезну.

Франческа… еще одна причина подумать перед тем, как взывать к древнему проклятию. Что станет с девчонкой, если я не вернусь из плаванья?

Нет, надо сделать все по-умному. Закончить дела. Снять гейс. Освободить девчонку — боги, как же не хочется этого делать! Или не освобождать? Упросить Джаниса — пусть позаботиться о ней, если я не вернусь. Женщине слишком трудно выжить одной, без мужской защиты, что в человеческой половине мира, что на Изнанке. И я не хочу, чтобы она снова попала под опеку своего изверга-папаши. Тот, чего доброго, опять попробует расплатиться ею за какую-нибудь архинужную для блага герцогства дрянь. Выдаст замуж в обмен на беспошлинный ввоз товаров или военный договор.

При мысли о возможном замужестве Франчески я почувствовал такую ярость, что сам удивился. Даже протрезвел.

Может, ну его к Черной, проклятый корабль? Моя жизнь налажена, прошлое гниет в могиле. Я отказался от имени, титула и королевства — это было легко. Я даже от мести смог отказаться. Нужно поставить точку. Закрыть для себя эту страницу — раз, и навсегда.

Закрою. Сразу, как только получу ответы.

Остатки вина горчили от специй, и я выплеснул их в камин.

Франческа

Я не зря столько времени провела рядом с Элвином, лелея мысли о мести. Спрашивала, слушала и запоминала.

Не бывает лишнего знания.

Когда Дориан Таф приходит в себя, он связан, словно гусак, фаршированный черносливом — традиционное блюдо далриадцев на Мидст. Я плохо умею вязать людей, поэтому постаралась от души, намотав веревку в три слоя. Чтобы он случайно не освободился сам.

И к креслу его на всякий случай привязала.

В рот магу я натолкала мятой бумаги и тряпок. И тоже завязала сверху веревкой, чтобы не выплюнул. А руки…

С руками было сложнее всего. Но я уже думала раньше, как бы связать человека, чтобы он совсем не мог шевельнуть пальцами. И даже придумала.

Да, я знала, что с Элвином у меня это не получится. Но мечтать не запретишь.

Пальцы к пальцам. Ладонь к ладони. И руки к телу.

Маг спеленут, как младенец и я усмехаюсь совсем элвиновской ухмылкой прежде, чем вылить ему на голову уже остывший отвар из кружки, стоявшей на столе.

Теперь у него становится прежалкий вид. Зеленоватые потеки отвара на лице, струйка крови из раны на голове, а в волосах запутались кусочки трав.

Но я недостаточно милосердна, чтобы жалеть его сейчас.

— Доброй ночи, Дориан, — первое, что он слышит, разлепив глаза. — Разве тебе не говорили, что целовать девушку против ее воли — дурной тон, — я осекаюсь.

Потому, что интонации, с которыми я произношу эти слова один-в-один, как у Элвина, когда он зол и собирается назначить мне наказание.

Ужас какой! Я же не стану похожей на него только потому, что через меня прошла его сила?

Нет, я часто завидую самоуверенности своего хозяина, его способности всегда выигрывать. Но если обрести их означает утратить себя, я не готова платить такую цену.

Расспросить бы этого Дориана. Узнать больше про мою с Элвином связь, про магию ошейника.

Нельзя. Сейчас он мой пленник, но стоит мне вынуть кляп, как роли поменяются.

«Кроме связывания хорошо помогает боль. Чем сильнее, тем лучше. При ней трудно держать концентрацию», — как наяву звучит в ушах насмешливый голос моего хозяина. — «Лучше всего — ожоги. Это адски больно, особенно если раскаленным железом. Вы запоминайте, запоминайте, сеньорита. Вдруг пригодится. Можете даже записать, мне не жалко. Глядишь, вам еще представится случай проверить знание на моей несчастной шкуре».

Совсем рядом потрескивает фитиль свечи. Можно нагреть лезвие ножа и…

Нет! Я не буду пытать человека, только потому, что мне нужны ответы. Защитить себя — одно. А мучить живое существо — совсем другое.

Медный шар, который маг принес прежде, чем использовать меня таким омерзительным, противоестественным образом, сейчас лежит на столе в распахнутой шкатулке из красного дерева. Он слегка светится и даже словно источает силу.

Ту самую чужую силу, что прошла сквозь меня.

— Это все было, чтобы зарядить эту штуку? Вот зачем ты это сделал? Кивни, если правда!

Он молчит, и я показываю ему нож.

— Кивни, — повторяю я, снова копируя тон Элвина. Когда хозяин так начинает разговаривать со мной, хочется стать даже не кошкой — мышью, чтобы забиться под шкаф.

Дориан кивает.

— Тогда можно сказать, что это — воровство. У меня. И моего хозяина, — я резко захлопываю крышку шкатулки. — Я забираю украденное назад.

Глаза мага расширяются, он мычит и бьется в путах так, что пугаюсь и поднимаю курильницу, чтобы оглушить его снова.

— Сиди смирно!

Он затихает. А я думаю — вот что теперь делать с ним? И со всей этой ситуацией?

Совершенно непонятно.

Рассказать Элвину? Он, конечно, разберется с Дорианом, он с чем угодно может разобраться. Но потом мне же и влетит, ой как влетит за попытку побега. Даже если я навру, что Дориан напал на меня на улице и похитил, правда может всплыть.

А если и не всплывет, одну на улицу Элвин меня больше не выпустит.

Нет, нельзя ему говорить. Я должна сама разобраться, раз уж впуталась в это дело.

— Я не буду убивать тебя. Оставлю в таком виде. Завтра слуги найдут тебя и развяжут. Но у тебе только сутки, Дориан. Завтра вечером я расскажу все своему хозяину. И, если у тебя есть хоть капля благоразумия, ты успеешь уехать из Рондомиона за эти сутки. Ты меня понял?

Он снова мычит и кивает.

Надо бы сделать что-то яркое на прощание. Порезать ножом слегка или хотя бы дать ему пощечину. Подкрепить свою угрозу. Чтобы запомнил. Чтобы испугался.

Но я словно вижу себя со стороны, и руки опускаются. Издеваться над связанным — низко. Не буду этого делать.

— Прощай, Дориан.

Задуваю свечи и оставляю его одного в темноте. *

У башни, река, извиваясь, делает резкий поворот и выныривает из-под ноздреватого льда. Здесь, на быстрине, Темес не замерзает никогда.

…как я удивилась, когда впервые увидела лед на речке два с половиной месяца назад.

Спешиваюсь. Сыро и холод пробирает до кости. Завтра, верней, уже сегодня — шестой час утра, последний зимний день.

… а потом новый год и бал.

Я оглядываюсь на прошедший год.

Знакомство с Лоренцо. Долгие, влюбленные взгляды, тайные поцелуи, запретный и потому томительно-сладкий роман. Известие о помолвке, побег. Смерть мужа, позор возвращения, азартная игра в кошки-мышки с заезжим магом. И вдруг открытие правды о Риккардо и ужасное служение Черной в забытом храме.

Иной человек и за всю жизнь не познает такого, что я вкусила за эти короткие месяцы. Но судьба не думала останавливаться. Шутка над шутником, война и огненный вихрь, в котором сгорели армия Чезере Фреццо и мое прошлое.

Дорога, насилие, ошейник, ненависть, Рондомион, моя кошачья половина.

Элвин…

Сложный, безумный год. Но я заканчиваю его победительницей.

Смогла постоять за себя, сама разобралась с обидчиком, без вмешательства мужчин. Это ли не доказательство, что я стала сильнее? Что мои желания — не пустой звук, и сама я не просто жертва, не безвольная игрушка.

Не смогла сбежать — и к лучшему. Нельзя всю жизнь бегать и скрываться. Если моя судьба, мой вызов ждут в Рондомионе, я встречу их лицом к лицу, как полагается дочери герцога.

Рано или поздно я заберу свою свободу.

Быть может, я напрасно пыталась сделать это за спиной Элвина, вопреки его воле? Он — не такой мерзавец, как сам о себе думает. Должно быть, когда-то давно что-то или кто-то ранило моего хозяина, и он закрылся от мира.

А если так, мое доброе отношение сможет пробудить и отогреть его. Хоть отчасти.

И он сам даст мне свободу.

Встряхиваю головой. Это будет позже. А пока впереди новый год. И бал во дворце княгини фэйри, на Изнанке мира.

Я подхожу к обрыву. Там, где кончается припорошенный снегом берег, начинается сырая тьма. Если заглянуть в нее, можно увидеть, как внизу свет месяца пляшет в переливах водных струй.

Громко булькнув на прощание, шкатулка из красного дерева уходит в воду.

Intermedius

Джованни

По заброшенному дому плыл запах — дурманящий, чуть сладковатый, вкрадчивый. Он приходил с тонкой струйкой дыма, тайком, исподволь, чтобы забрать разум. В детстве Джованни так и представлял себе эти струйки из курильниц — ядовитыми змеями. Сети, тенёты — опутают, утянут на самое дно, где рыбами ходят уродливые желания.

…а мать показывала, как правильно толочь высушенные стебли и листья, в какой пропорции мешать с липкой темно-зеленой смолкой, как лепить маленькие круглые шарики. И все рассказывала, как называется каждое растение, и в какую пору его нужно собирать и как готовить, чтобы несло силу…

И еще рассказывала истории. Как Хозяйка Жизни и Смерти создала мир и Четырех владык стихий себе в помощь. Как правила возлюбленным своим творением, возрождаясь в человеческом теле — правила справедливо и мудро. Как Четверо в неумеренной жажде власти предали свою создательницу, пошли войной и изгнали, пусть и сами полегли в битве. Как их последователи убивали служителей Хозяйки и рушили ее храмы. Как однажды Она возродится и вознаградит своих верных служителей.

Странные сказки его детства…

Однажды он спросил у матери — почему эти травы. Датура — ядовитая дрянь, что лучше и не трогать лишний раз. Или сальвия — ароматная, чуть сладковатая, от которой приходят странные видения. И смола хаиши, после нее впадаешь в буйство и не можешь спать сутками.

«Так надо», — ответила Изабелла, повернув лицо. На безупречной оливковой коже нарывами выделялись первые чешуйки — предвестники будущего уродства.

Еще надо было учить гимны. И, таясь от соседей, выбираться из дома ночью, чтобы вернувшись под утро, прятать заляпанные воском и кровью балахоны…

Иногда он спрашивал себя — когда страх и отвращение полностью вытеснили любовь?

В тот день, когда она на его глазах заколола на алтаре щенка — смешного, толстолапого, с обвисшими ушами и влажным носом? Нет, тогда он еще любил ее. Рыдал, умолял остановиться, но любил.

И в тот день, когда она обняла его на прощание, отправив в поместье Риччи, он еще любил ее, пусть Хаос уже оставил на ней метку — люди на улице шарахались и крестились, если сеньора Вимано проходила без маски.

Возможно, это случилось, когда он вернулся два года спустя и увидел, как она изменилась? Не только внешне.

Тогда все как-то резко изменилось.

Пятерка людей в балахонах в подвале затянула знакомый с детства гимн. Хвалебная песнь во славу небес и вод, но слова заставят побледнеть любого честного квартерианца.

У Черной нет своих гимнов. Только краденые.

В груди что-то болезненно трепыхнулось, отзываясь на голоса. Почти против воли он мысленно повторял строфу за строфой, чувствуя, как дрожат незримые потоки силы над тайным храмом Хаоса.

…про гимны он тоже спрашивал. Почему они такие. Мать не объяснила. Не знала.

Видят боги, Джованни пытался. Чувствуя в душе тихий, тайный зов искуса, зов Хаоса, он отправился не в Рондомион, откуда не могло быть возврата. Он выбрал Маджарат, где не знал никого.

И его никто не знал.

Кривые улочки, выцветшие краски, на склонах гор высохшие стволы олив и колючий маквис. Маленькое княжество у кромки Великого океана.

Белое беспощадное солнце и контрастные тени — чернильной тьмой, в Маджарате не было места полутонам. Камень стен и мостовой, заборы… Ни деревца, ни травинки. Ставни здесь днем закрывали наглухо, отгораживаясь от жестокого солнца, и оттого каждый дом казался неприветливой крепостью — проходи мимо, не смей смотреть и стучаться. Так же неприветливы и закрыты были лица маджаратцев — узкие, с крупными подбородками и прямыми длинными носами. И храмы, на каждом углу храмы. Святые обители с реликвиями, сотни паломников, запах йода от моря да жалобные крики чаек.

Здесь, вдалеке от прошлого и Ордена, он надеялся обрести освобождение. Посеянный матерью голод, тоска по могуществу снедали изнутри, обещали исполнение всех желаний. Приоткрытая дверь к собственным потайным мечтам, что манили и пугали.

Джованни боялся бывших соратников. Но куда больше он боялся, что не сможет устоять перед Ее зовом.

Не смог.

Он провел в Маджарате три месяца. Трудился помощником приказчика у сеньора Барбозы — повезло, найти место пришлому чужаку было нелегко. Вот и пригодился опыт проверки бухгалтерских книг за отцовским казначеем.

Поначалу думал — будет сложно. Потерять все, стать никем в одночасье. Легко ли пережить такое?

Легко.

Сбросить маску оказалось счастьем. Перестать лгать, притворяться. И не чувствовать больше себя никчемным самозванцем.

Лишь скинув навязанную матерью роль, Джованни понял, как тяготила она его.

И все же чувство, что он не живет, а лишь существует, ждет у причала, когда подойдет корабль, чтобы увести его из жизни прежней — блистательной и жуткой, в жизнь будущую — полную тьмы и неизвестности, оставалось.

Поначалу зов Хозяйки приходил по ночам. Тянул, обещал выполнение желаний — весь мир у ног. Джованни мучился, но терпел. Знал — все ложь. Хозяйка щедра на посулы, но исполнять не спешит.

Потом зов ослаб. Казалось — все уже, отпустило, отошло. Не снился по ночам храм в холмах, не тревожило душу пение.

Пока однажды, гуляя в предместьях, он не почуял знакомый запах. Запах, несущий освобождение и боль…

Зачем он вошел в этот дом? Сам не знает. Не смог устоять. Тянуло подглядеть за чужой пляской, отравить душу искусом. Он ведь не думал, что они приносят человеческую жертву…

Совсем девчонка, не старше Франчески. Светлые кудряшки — откуда в Маджарате эта холодная, северная красота? Безмятежная — неужто опоили? Зачем? Пожалели?

Или не знают, что чем больше страданий, тем больше силы?

Он снова заглянул в проем. Откуда тянуло дымом. Куда влекло обещанием власти и силы. «Давай, войди к нам. Ты слаб, испуган, вынужден скрываться. Прими путь Змея, и тебе никогда больше не придется бояться» — нашептывал дымок на сотни вкрадчивых и лживых голосов.

Кожа у девчонки бледная, светится, словно сама по себе в подвальных сумерках мягким, жемчужным перламутром. Худенькое тело вытянуто вдоль алтарного камня — грубая веревка на запястьях. Презирая самого себя за этот интерес, он уставился на маленькую, девичью грудь — мерно поднимается в такт дыханию… а бедра хороши, по-женски округлые и ноги длинные, стройные…

Красивая. Жалко.

Джованни сглотнул. Рука зашарила по поясу, нащупывая дагу. Он больше не дворянин и должен был снять шпагу, но от привычки носить кинжал отказаться не смог.

Осколок Хаоса в душе, отравленный шип, шептал что-то тихо, на грани слышимости.

…пусть ее, да красива, но мало ли красивых, все умирают, пришла и ей пора, да, будет много крови и криков, но не ты же будешь резать, просто смотри, слушай, пей силу, даже так можно подкормиться…

Смешно. Пришел сюда — подсмотреть украдкой за чужим таинством. Как монах, давший обет целомудрия, за совокуплением. И вот — уже думает, как вытащить девчонку. Прервать пляску.

…красивая… жалко…

Добежать бы до ближайшего храма, кликнуть дознавателей. Так пока решат, пока соберутся… Что останется от девочки к тому моменту?

Жрец медленно поднял руку с зажатым кинжалом, и Джованни решился. Нырнул вперед, уцепившись руками за край доски, и повис. Разжал руки и приземлился — хорошо приземлился, мягко. Прямо за спиной жреца.

Он не стал говорить красивых речей, призывать остановиться. Знал — бесполезно. До начала ритуала еще можно было воззвать к совести или разуму, если они оставалась у кого-то из пятерки. Просить служителей прекратить пляску все равно, что убеждать любовников прервать совокупление.

Нет, Джованни не стал сотрясать воздух словами. Он ударил.

Кинжал вошел под ребра легко, правильно вошел, куда надо. Джованни умел не только сражаться по-честному, но и бить подло.

Мать выучила.

Чуть провернув лезвие в ране, он выдернул дагу и отскочил. Все заняло не более секунды. Жрец еще дышал, еще стоял, чуть покачиваясь, не понимая, что уже мертв, а оружие Джованни уже летело навстречу второму культисту…

Не сумел. За мгновение до того, как кинжал должен был встретить горло — беззащитная полоска смуглой кожи, едва заметная в тени капюшона, противник вскинул руку. Кинжал раскроил плоть, скользнул по кости, в лицо плеснула горячая кровь…

А культист притянул его к себе, ударил резко, больно — под дых. И добавил, для верности, ниже пояса — бесчестный, подлый удар, от которого все тело затопили волны боли. Она выстрелила от паха вверх, отдалась спазмом в желудке. Пальцы разжались сами собой, не в силах удержать рукоять, выпущенный из рук кинжал звякнул об алтарный камень. Джованни взвыл, согнулся в кратких, мучительных конвульсиях. Третий удар — сверху, ребром ладони по склоненной шее, заставил его покачнуться и рухнуть на чуть влажные доски.

От них пахло землей и плесенью.

Теперь его били ногами. Трое… а может и четверо. Били и ругались — по-маджаратски, богохульствуя, то призывая Черную, то обещая сотворить непотребство с матерью Джованни. Сознание вспыхивало и гасло, поглощенное огненными вспышками боли — щедрый град пинков по рукам, ногам, выставленным в тщетной попытке прикрыться, в живот и снова ниже…

Окончилось все внезапно и резко, когда один из изуверов над головой вдруг булькнул и рухнул на Джованни, заливая его кровью из пробитого арбалетным болтом горла. В глазах темнело, от тошноты слегка мутилось сознание, но ни скудное освещение, ни внезапная тяжесть навалившегося сверху тела, не помешали Джованни увидеть, как мелькнула серебристая полоска стали в руках белокурой девчонки, которую он поперся спасать, вопреки всем воплям благоразумия…

Когда успела освободиться? Где взяла саблю?

Она развернулась так быстро, что это почти невозможно было заметить человеческим глазом. Плеснула кровь из рассеченных шей — единым движением нарисованная вторая улыбка — красная и влажная, «счастливый Хосе», так называют эту смерть в Эль-Нарабонне… На строгом и прекрасном лице не дрогнул ни один мускул, даже когда брызги легли на щеку, испачкали льняные кудряшки. Взмахнув саблей — легкой, чуть изогнутой, непривычной формы, белокурая валькирия стряхнула со стали капли крови и повернулась к четвертому культисту.

Но сделать ничего не успела. Тот, захрипев, рухнул навзничь. Из спины торчал болт.

— Вы опоздали, мастер, — голос у девчонки был звучный и чистый. И чуть равнодушный. — Меня чуть не убили.

Она неспешно вернула клинок в ножны, нисколько не стесняясь своей наготы.

— Задержался. Не убили же, — хриплый мужской голос донесся откуда-то сверху, а потом рядом кто-то спрыгнул — мягко, почти неслышно. Навалившееся сверху неподъемное тело не давало разглядеть незнакомца.

— Еще один жив, смотрю, — чьи-то руки стянули с Джованни тело, а потом по глазам ударил свет — неожиданно яркий после почти полной тьмы подвала.

— Нет, мастер, — по голосу Джованни понял, что девчонка подошла и встала рядом. — Он меня спас.

— Спас? — жесткие, в мозолях от клинка пальцы, ухватили Джованни за подбородок, принуждая поднять голову. — Рыцарь, значит?

— Я не рыцарь, — проговорил Джованни, разбитыми в кровь губами. — Просто прохожий.

Глаза все еще слезились от света, но он сощурился и принудил себя посмотреть туда, где за ослепительным огнем прятался незнакомец. А затем принудил подняться, как ни болело избитое тело.

— Печать Хаоса, — сказал мужчина, и фонарь в его руке потух, ослепив повторно, теперь уже тьмой. — Из этих.

— Нет! — мотнул головой Джованни, уже понимая, к кому попал в руки, и понимая, что поздно, бесполезно, не поймут, не поверят, никогда не поверят агенты Официи дознавателей, что он порвал с Черной, что не приносил кровавых жертв, что сумел остановиться на пути Змея, кусающего собственный хвост…

Шелест вынимаемой из ножен стали подтвердил — это все. Пощады не будет.

— Он убил жреца.

Небрежно брошенные слова девчонки остановили неизбежное. Рука с клинком замерла в доле дюйма от шеи Джованни. Он чувствовал жадную дрожь металла в такой опасной близости от своей шеи.

Мучительно не хотелось умирать.

— Убил жреца? — протянул обладатель хриплого голоса. — Интересно. Пойдем с нами, парень. Побеседуем.

* * *

— Это все. Можно мне напиться? — он с надеждой посмотрел на кувшин с холодной водой на столе.

Пить хотелось страшно. Прямо нечеловечески. Да и как иначе, когда говоришь и говоришь несколько часов, без остановки, отвечая снова и снова на одни и те же вопросы.

Джованни не скрыл ничего. Бесполезно таиться от дознавателей, они чуют Хаос.

Да и противно было врать у последней черты. Может, в жизни раньше он частенько трусил, но умереть собрался с достоинством.

— Ты слышишь Ее голос? — мягко спросил мастер Йорис, чье появление в подвале так кстати оборвало избиение.

Уже не молод — слегка за сорок. Прямые волосы с проседью, обвислые усы и лицо в резких складках, как кора дуба. Высокий и костистый, с длинными руками и ногами, он двигался с необычайной легкостью и быстротой, стремительно, но совершенно бесшумно.

Агент Официи, дознаватель третьего ранга.

— Пей, — девица подвинула кружку.

Имя у нее было под стать внешности, боевое, но нежное — Адаль. А-даль, звонко, звучно перекатывается во рту…

Сейчас она была обряжена в мужской костюм: штаны заправлены в высокие ботфорты, простая шемиза, без вышивки и кружев и небрежно накинутый колет. Тонкая ткань на груди чуть топорщилась и натягивалась при каждом вдохе, напоминая о подсмотренном в подвале — чужой наготе, чужой тайне.

Обладательница боевого имени сурово свела брови, словно прознала о мыслях Джованни. Прознала и не одобрила.

Он жадно припал к кружке, выхлебал все до дна, в один глоток.

— Слышишь Ее?

— Иногда… по ночам, как шепот.

Они переглянулись.

— Судьба, мастер, — сказала девица.

Интересно, сколько ей лет? В храме казалось, не старше Франчески, а то и моложе. А сейчас посмотреть — и все двадцать будет. И держится совсем иначе, чем в храме. Там была спокойная, отрешенная, а здесь вся, словно натянутая тетива…

А все равно красивая.

— Но ты можешь бороться? — снова спросил Йорис.

— Может, — откликнулась Адаль. — Он убил жреца. И не для того, чтобы зарезать меня самому.

А что толку, что красивая. Все равно…

Джованни перевел взгляд за окно. Туда, где злое маджаратское солнце поливало лучами горные склоны. Еще в окошко виднелся край монастырской стены, сложенной из необработанного известняка.

Зачем все это? Дорога эта долгая, допрос несколько часов? Убили бы прямо там, к чему такие сложности?

…они не пожелали говорить над трупами в заброшенном доме. Связали Джованни руки, посадили на лошадь и отправились в горы, к ближайшему монастырю. Настоятель посчитал за честь дать приют дознавателям. Глазам, ушам, карающим дланям Храма, оружию веры против ереси.

— Пусть сам ответит.

— Могу, — буркнул Джованни, снова обращаясь взглядом и мыслями к монастырской келье.

— Она не отпустит тебя, ты же знаешь?

— Знаю, — безразлично подтвердил он.

Зачем так долго-то? Он давно рассказал все честно, без утайки. Пусть Йорис вынет свой клинок и довершит то, что не успел в подвале.

Уже нет сил ждать. И бояться сил не осталось.

— Тогда на что надеялся?

— Ни на что. Думал, буду бороться, пока смогу.

— Это гордыня, — голос у Адаль, что ее клинок. Холодный, чистый, певучий. — Человеку не побороть Черную в одиночестве. Ты всегда будешь слышать Ее голос. Он приведет тебя к другим отмеченным Хаосом. Снова и снова. Не бывает бывших культистов.

— Не бывает бывших культистов, — продолжил в тон ей мастер Йорис. — Кроме тех, что стали дознавателями.

Джованни поперхнулся и уставился на агентов Храма. На суровом лице валькирии мелькнула тень улыбки — едва заметной, краешком губ.

А мастер Йорис вдруг разудало ухмыльнулся и подмигнул.

Глава 11. Бал княгини Исы

Франческа

Я спускаюсь по винтовой лестнице. Элвин оборачивается на стук моих каблучков:

— О боги, Франческа, ты бы еще доль… — он осекается.

Я замираю от томительного, сладкого смущения, щеки словно обдает струей горячего воздуха. А Элвин все смотрит и смотрит на меня. Так, будто видит первый раз в жизни.

Ох, какой у него взгляд! Он один убеждает меня сразу и безоговорочно, что я не зря потратила почти четыре часа на подготовку к новогоднему балу.

На мне самое прекрасное платье в мире! Платье, сшитое мастерицей-фэйри специально для бала… оно такое… такое…

Я бы его никогда не снимала!

Муар ярко-алый, как кровь, с тончайшим кружевом вышивки лишь на тон темнее. Плотный лиф обнимает стан, подчеркивает грудь, открывая чуть больше, чем дозволено приличиями. Рукава-крылья, летящий подол волнами…

Словами не передать, как я в нем хороша!

Да, платье совсем не подходящее для дебютантки — слишком яркое, почти вызывающее. Юным девушкам полагается надевать что-то белое или кремовое, чтобы подчеркнуть неискушенность. Но кремовый не сочетался с ошейником, а белый и голубой — цвета княгини Исы.

Поначалу думала заказать закрытое платье, с глухим воротником. Но все, что мы пробовали на примерках с портнихой, или приоткрывало ошейник, или совершенно мне не шло.

Да и какой смысл скрывать то, что и так все знают.

Мастер Гемма действительно Мастер с большой буквы. Ошейник дополняет мой наряд, подобно ожерелью. Знак моей принадлежности магу — в нем читается беззащитность, и в нем же загадка и вызов.

Я убрала волосы наверх в высокую, сложную прическу, зачесала волосок к волоску — столько промучилась, пока получилось. Лишь пара локонов шаловливо завиваются у виска. И целый час провела у зеркала в окружении помад, румян и духов. Не привыкла делать все сама, в Кастелло ди Нава у меня была горничная, а после не было повода прихорашиваться.

— Леди, вы сегодня просто отрада для глаз, — слова моего хозяина лишь подтверждают то, что уже рассказали мне зеркала. — Можете оказать мне любезность всегда так выглядеть?

Я дерзко улыбаюсь:

— Не думаю, что это удачная мысль, мой лорд.

— Это еще почему?

— Ах, не вы ли говорили, что все хорошие вещи в этом мире надлежит вешать в унциях, а дурные — в фунтах, поскольку все познается в сравнении, и, когда счастья слишком много, его не ценят должным образом?

— Я такое говорил? — странным голосом спрашивает Элвин. — Правда?

— Истинная правда, мой лорд.

— Нет правил без исключений.

Я опускаю взгляд и, как ни стараюсь, не могу скрыть улыбки:

— Я подумаю над вашей просьбой.

Вкладываю свою ладонь в протянутую руку. Он склоняется к моему уху:

— Ну вы и нахалка, сеньорита! — восхищенный жаркий шепот. Чувствую прикосновение губ к пальцам — жест вежливости при встрече, но раньше Элвин не одарял меня подобными знаками внимания.

А его раздевающий взгляд намекает на то, что последует дальше. Снова искус, от которого все сложнее отказаться с каждым разом. И уже исподволь закрадываются греховные мысли — а нужно ли отказываться, если в глазах всего мира я и так его любовница, и если мы оба этого хотим?

С чего я решила, что меня тянет к нему только из-за ошейника? В Рино было точно так же.

…и раз уж я мечтаю изменить его, обратить к свету, то разве не больше шансов, что он доверится мне, если мы будем близки? Это мой долг — долг честной квартерианки, попробовать спасти не совсем пропащую душу.

Позже. Сейчас надо ехать.

До начала бала еще несколько часов, но княгиня пожелала познакомиться со мной и просила прибыть раньше.

Утром прибыл посыльный с письмом. Элвин прочел его вслух за завтраком и помрачнел:

— Не нравится мне это.

— Почему?

— Раньше Иса не интересовалась моими спутницами.

Я не знала, что ответить, потому промолчала. Мне вообще ничего не понятно про него и княгиню. Слухи упорно твердят, что Элвин ее любовник, но как это может быть правдой, если она дозволяет ему появляться на своих балах с другими женщинами?

О княгине Исе говорят, что у нее характер из стали и льда. Неужели она согласна терпеть измены?

Элвин все хмурился, мял письмо, а потом предложил:

— Если не хочешь, не поедем. Представлю вас уже на балу.

Как это «не поедем»? Сам же рассказывал, что власть князя в домене — абсолютна и никто не вправе оспорить его решения.

— Разве так можно?

— Можно. Я не подданный Исы, имею право не подчиниться, — он ухмыльнулся. — Вряд ли она станет изгонять меня за такую мелочь.

— Но она рассердится?

— Безусловно. Ее довольно забавно злить. Главное не переусердствовать.

Я покачала головой:

— Мне бы не хотелось вызвать гнев правительницы.

Это Элвин может позволить себе плевать на желания власть имущих. Я же не владею богатством или могуществом, за мной не стоит сильный род. Сейчас меня защищает только слово хозяина, завтра все может перемениться.

Я не в том положении, чтобы создавать врагов на ровном месте.

— Фи, какая вы скучная, сеньорита.

Может и скучная, но мне тоже хочется познакомиться с княгиней.

Воспоминание об утреннем разговоре уходит — Элвин встал слишком близко, чтобы я могла думать хоть о чем-то. Он наклоняется, принюхивается. Его дыхание ласкает шею чуть ниже мочки уха — прохладный вдох и жаркий выдох.

— Приятные духи.

— Спасибо, мой лорд.

Мои любимые духи — жасмин, жимолость и легкая, едва уловимая нотка сандала. Весна, свежесть и сладость.

От нашей почти-близости сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться, как испуганная птица о прутья клетки. От Элвина тоже пахнет духами — бергамот, ветивер и мускус мешаются с его собственным запахом.

Снова вкрадчивый шепот, дразнящая ласка одним дыханием, без прикосновений:

— Вам потрясающе идет ошейник, сеньорита.

Идет? Ошейник?

Вскидываю голову, чтобы возмутиться и натыкаюсь на восхищенный, вожделеющий взгляд.

— Ты смеешься надо мной?

— Не в этот раз, — от хрипотцы в его голосе по телу бегут мурашки.

Губы обжигают запястье, и ноги становятся совсем ватными. Я отстраняюсь, с трудом удерживая возбужденный вздох.

— Нам ведь надо ехать?

Он мрачнеет:

— Надо.

На выходе я ловлю наше отражение в большом зеркале. Мы хорошо смотримся рядом — алое с темно-синим. Элвин и на балу остался верен себе — камзол простой, без излишней отделки и золотого шитья. Почти траурный цвет странным образом добавляет ему элегантности, а покрой чем-то неуловимо напоминает о военной форме. Только фактура изысканной ткани намекает, что это праздничный наряд. Кружево батистовой рубашки выглядывает из-под рукавов и воротника, платок на шее повязан намеренно небрежно. Надо признать, Элвину идет этот минимализм. Костюм подчеркивает широкие плечи, тонкую талию. Орландо Мерчанти тратил много денег на дорогих портных, но в своих вычурных нарядах не смотрелся и вполовину так импозантно, как мой хозяин.

А может все дело в том, как он держится. Наверное, он бы и в нищенских лохмотьях выглядел не сильно хуже.

— А ты пригласишь меня на танец?

Он опускает плащ мне на плечи:

— Подумаю, если будешь себя хорошо вести. И никаких котильонов.

— Почему? — я обиженно надуваю губы.

— Потому, что котильон с неумехой — зрелище, исполненное тоски и уныния, а от моих уроков ты отказалась.

* * *

Стоит мне увидеть княгиню Ису, как мое прекрасное настроение и довольство собой меркнут безвозвратно.

Если зеркала рассказали мне сегодня, что я — хороша, то княгиня — идеальна. Совершенна в каждой своей черте — безупречность мраморного лица, чем-то неуловимо нечеловеческого и оттого еще более прекрасного, изящество фигуры — мне никогда не быть такой миниатюрной, грация походки, царственная выверенность движений…

Рядом с Исой я чувствую себя толстой сиволапой мужичкой, уже не знаю куда деть руки и стыдно за ногти — я обрезала и подпиливала их сама, а без опыта разве сделаешь хорошо?

И уже совсем не важно, какое на княгине платье, хоть оно и похоже на произведение искусства: ожившее инеистое кружево, что застывает на стеклах в морозный день, стелется паутинкой поверх текучего мерцающего шелка. Струящееся, легкое — никаких каркасных юбок и громоздких лифов, оно обнимает Ису — грациозную, тонкокостную, гибкую, как ивовый прут. Спина непристойно обнажена, но распущенные волосы гладкие, как полотно, прикрывают ее шелковой волной. В прядях пляшут колкие серебристые искорки…

И вся она, как изысканная статуэтка из белого и голубого льда. Так красива, что почти больно смотреть. Как на солнце.

Элвин никогда не говорил, что княгиня Иса такая…

Я стою, живо переживая свое унижение, а она, и не заметив, как мимоходом уничтожила меня, ласково улыбается моему хозяину.

— Лорд-Страж.

— Княгиня, — Элвин склоняется над ее рукой и в улыбках, которыми обмениваются эти двое, мне видится то умение безупречно понять другого без слов, что приходит после долгих лет знакомства.

О да! Элвин ведь бессмертен. Как и фэйри…

— Представь мне это милое дитя.

— Франческа Рино — мой фамильяр.

По знаку своего хозяина я подхожу, чтобы присесть в глубоком поклоне почтения.

— Это огромная честь для меня, ваше высочество.

— Наслышана, — ее голос, — позвякивание льдинок в кронах деревьев зимой и пение ветра за окном метельной ночью. Хрустальный, нежный, но за этой нежностью читается сила. — Рада, что лорд-Страж наконец решился взять тебя ко двору, девочка. Мне уже стало интересно, что за сокровище он так тщательно скрывает от нас.

— Лорд-Страж просто и подумать не мог, что его фамильяр будет интересен княгине.

Мне кажется, или за этим вроде бы невинными вежливыми фразами и впрямь таится второй смысл?

— Сделать из человека фамильяра, — правительница улыбается и с материнской укоризной качает головой. — Так самокритично. Даже моему брату не хватило бы презрения к людям для подобного поступка.

Я бледнею от скрытого в ее словах намека, но Элвин на секунду сжимает мою руку, как бы говоря «Не смей встревать».

И не думала. Это игра, правил которой я не знаю.

— Делать фамильяра из фэйри — слишком просто. Вы знаете, как я ценю сложные задачи.

— Просто? — она слегка приподнимает совершенную бровь.

— Конечно, — простодушно улыбается мой хозяин. — Как мы помним из Священных Заветов: природа фэйри изначально низменна и близка к животной. Каждый второй маг пробовал превратить животное в фамильяра. Скукотища.

Я еле удерживаю порыв отступить, сбежать. Кажется, единственное, что может ждать Элвина после подобного оскорбления — тюрьма и дыба. Но Иса только откидывает голову, чтобы рассмеяться.

Словесная дуэль продолжается. Элвин отвешивает ехидное и глубокомысленное замечание по поводу запоздавшей весны, повелительница отвечает изящной шпилькой. Они обмениваются двусмысленными насмешками, как театральные актеры — репликами, а я едва успеваю ловить вторые и третьи смыслы, скрытые за каждой фразой.

К счастью, от меня в этом состязании требуется только слушать, и я слушаю, опустив взгляд.

— Все это мило, — обрывает княгиня пикировку. — Но мне нужно удалиться, чтобы собрать снегоцветы для бала…

— Конечно, ваше высочество.

— …и я хочу, чтобы Франческа пошла со мной и помогла нести корзину.

— Но ваше вы… — пытается возразить Элвин

Иса оборачивается ко мне и вдруг подмигивает, совершенно не утратив невозмутимого выражения лица.

— Буду счастлива помочь вашему высочеству, — заворожено отвечаю я, не отводя от нее взгляда.

* * *

Смех княгини, как перезвон колокольчиков:

— Ты видела его лицо, дорогая? Мужчин нужно иногда ставить на место, иначе они начинают забываться.

Я невольно улыбаюсь вместе с ней, вспоминая возмущенное выражение лица своего хозяина.

— Хотела поговорить с тобой наедине. Поболтать по-женски.

Меня не обманывает предложенный ею дружеский тон. Я прекрасно помню свое место.

— Конечно, ваше высочество.

Княгине интересно, как я стала собственностью Элвина — она не использует стыдливое «фамильяр», как мой хозяин, и правильно делает. Я видела животных-компаньонов у двух рондомионских магов. Собаку и крысу. Это действительно просто животные, пусть крупнее и умнее обычных.

Когда фэйри на приемах спрашивали меня о моем прошлом, я отвечала очень кратко или вовсе уводила разговор в сторону, но с княгиней так нельзя. Иса хочет подробностей, и я отвечаю ей честно и прямо.

Мне нечего стыдиться.

Рассказываю лишь факты, не пытаясь обвинять своего хозяина. Злословить за спиной того, от кого во всем зависишь — презренная, рабская привычка, я не унижу ни Элвина, ни себя подобными жалобами.

Охлажденное игристое вино в бокалах на тонкой, вытянутой ножке и две грозди винограда — белого и красного. Мы сидим на диване и беседуем, а за стеклянной стеной рядом — зимний сад.

Действительно зимний…

Буйство тропических растений — пальмы, лианы, папоротники в два человеческих роста, деревья с толстыми, мясистыми листьями, низкий стелющийся по земле кустарник, усыпанный крупными голубыми цветами…

И все это великолепие — из снега и льда.

Красиво. И очень, очень холодно. Даже от взгляда на стеклянную стену мороз пробирает.

— Когда-то это был настоящий лес, — поясняет княгиня, проследив направление моего взгляда. — Мне захотелось сохранить его навсегда таким.

Я вздрагиваю, а она успокаивающе похлопывает меня по руке ледяными пальцами:

— Не переживай, девочка. Он и сейчас жив, лишь полностью переродился. Растет, плодоносит и цветет. Затем мы и здесь.

Она допивает вино.

— Возьми корзину и плащ. Не снимай его, если не хочешь остаться там навсегда.

Я спешно накидываю протянутый ею плащ — суконный, теплый, подбитый по краю вытертым лисьим мехом.

Наверное, он заклят, потому что, когда мы входим в зимний сад, я не чувствую ни малейшего холода. Даже пар не выходит изо рта.

— Вон там, — княгиня кивает в угол сада, где стоит ледяная скульптура юноши, вскинувшего руки в жесте то ли защиты, то ли мольбы. — Гай был таким милым мальчиком. Очень жаль, что он не послушал меня, когда я говорила про плащ.

Мне становится жутко. Вцепляюсь в край накидки так, что теперь даже богам не под силу разлучить меня с этой тряпкой.

— Снегоцветы, — Иса задумчиво срезает с кустарника голубой цветок. Он и вправду живой — под тонкой льдистой кожицей переливается опалесцирующий свет. — Еще одна традиция — я дарю их гостям по случаю нового года. На счастье.

Мы медленно движемся по дорожке. Княгиня срезает цветок за цветком и кладет в корзину в моих руках, продолжая свои расспросы.

— Тебе нравится быть собственностью Элвина?

— Нет, — в моем голосе нет той уверенности, которую я хотела бы ощущать. — Кому понравится быть рабыней?

— Тебе били рабскую татуировку?

— Нет.

Впервые слышу про такие татуировки.

— Тогда ты не рабыня, — голос правительницы мягок, как лебяжий пух. — И не фамильяр. Элвин плохо разбирается в законах, девочка. Для таких, как ты, есть название. Ты — вассал долга, откуп.

— Как?

— Откуп. Господин расплатился тобою за услугу, и ты перешла к другому повелителю. У вассала долга куда меньше привилегий, чем у полноправного жителя домена, но ты не рабыня.

От слов княгини голова кругом. Слушаю, изумленно хлопая глазами, а она смеется, глядя на мое ошарашенное лицо.

— Думаешь, твой случай уникален, дитя? Нисколько. У тебя тоже есть права. В том числе право уйти от хозяина в другой домен. Видишь, как полезно знать законы.

Это звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

А если это правда — хочу ли я уходить на самом деле?

Месяц назад я бы не сомневалась в ответе. Но теперь, когда я твердо решила остаться с магом, чтобы обратить своего хозяина к добру, не будет ли это трусостью и бегством от моего долга честной квартерианки?

И при мысли, что я больше не встречу Элвина за завтраком, не поймаю восхищение в его взгляде, не рассмеюсь его шуткам, что он больше никогда не возьмет меня за руку, находит такая тоска…

Куда мне идти? Обратно, к людям? Зачем, если там меня никто не ждет?

Мне нравится мир Изнанки — хищный, опасный, чудной. И рядом с Элвином совсем не страшный. Мой хозяин сам из породы хищников, причем не мелких.

Отношение фэйри ко мне — оскорбительно, но тем больше удовольствия и азарта, когда они меняют свое мнение.

Я — Франческа Рино, и умею заставить уважать себя даже если на шее моей ошейник.

Как раз ошейник возмущает меня больше всего. Унизительная удавка, символ рабства. Было бы это и вправду кольцо… или браслет.

Красивый такой браслет… похожий на брачный.

— Уйти… но как?

— Принести присягу иному князю. Или, — она усмехается. — Выйти замуж.

Я смотрю на нее, не скрывая своего недоверия. Трудно поверить, что все так просто. Какой смысл принимать в оплату подданных, если они вправе уйти в любой момент? Цена такой оплаты должна быть совсем невысока.

Мои возражения только веселят княгиню:

— Все не так просто, девочка. За свободу нужно заплатить или взять зарок на долг. И не любой князь согласится признать чужака полноправным подданным. У нас тоже есть обязательства перед каждым жителем домена. Ты — человечка, ни один правитель фэйри не примет тебя.

— Получается, у меня нет права уйти? — от этой мысли становится странно легче. Когда нет выбора — проще. Не нужно мучиться и решать.

— Есть. Твой лорд обязан отпустить тебя замуж. Если найдется кто-то, кто захочет тебя взять.

— Какой фэйри женится на человечке?

Смех княгини, как перезвон ледяных колокольчиков:

— В законе не сказано, что супруг обязательно должен быть фэйри, девочка. Был случай, когда фэйри-откуп ушла к человеку. Лорд пробовал оспорить ее право, но Хранитель Закона Марций Севрус судил в пользу вассала.

Иса срезает последний цветок и подводит итог:

— Я распоряжусь, чтобы тебе принесли свод законов. Надо знать свои права, — она протягивает мне снегоцвет. — Возьми. На удачу.

Зачем ей это? Помогать какой-то человечке, которую она видит первый раз в жизни?

Я с трудом удерживаюсь, чтобы задать этот вопрос.

Ледяной стебель неприятно морозит пальцы. Бледно-голубые лепестки в моих руках наливаются алым в тон платья. Дитя волшебства фэйри, кусок холодного пламени — снегоцвет слегка переливается на свету. Обычным цветам — что безыскусным полевым дикарям, что холеным садовым аристократам, никогда не сравниться с его совершенной красотой.

— Можешь воткнуть в волосы.

— Спасибо, ваше высочество, — я приседаю в реверансе.

Иса протягивает узкую, изящную ладонь, и я, поняв по ее взгляду, что от меня требуется, наклоняюсь, чтобы коснуться губами ее холодных пальцев.

От них пахнет чуть горьковатым цитрусом и миндалем.

* * *

Кружат, взвиваясь к потолку, опускаются вниз и снова взлетают голоса скрипок и виолончелей — слаженный, единый хор десятков инструментов. Кружат под потолком разноцветные фонарики, изливают вниз рассеянный свет. Кружат пары в фигурах контрданса — шаги, поклоны, соприкосновения рук, улыбки и снова шаги. Поют флейты и гобои, то вступает, то снова замолкает чуть дребезжащий голос клавикорда.

Новогодний бал княгини Исы. Найдутся ли у меня слова, чтобы описать его? Нужны ли здесь слова?

Я забылась. Забыла все: нечеловеческую красоту княгини и собственную глупую, женскую ревность к чужому совершенству, презрение фэйри, груз сомнений и книгу, которую я спрятала в лиловой гостиной за тяжелой портьерой — ну ее, не сейчас, все потом.

Сейчас — танцы.

Я чуть-чуть пьяна. Немного от музыки, немного от вин — легких, сладких, с терпким послевкусием, их разносят слуги на подносах после каждого контрданса, не помню, сколько выпила… три или четыре бокала… не важно…

Радость вскипает внутри пузырьками игристого вина. Я кружусь под нежное пение скрипок и гобоев, улыбаюсь мужчине рядом. И я счастлива.

Последний аккорд медленно тает в воздухе, мы замираем в поклоне, держась за руки.

— Франческа, быстро прекращай так улыбаться, или я заставлю тебя сожрать лимон.

— Зависть не красит вас, мой лорд.

— Два лимона!

Я воровато оглядываюсь, убеждаюсь, что на нас никто не смотрит, и показываю ему язык.

— Фи, где ваши манеры, леди?

Внезапно Элвин хмурится. Проследив за его взглядом, я вижу около княгини незнакомца. У него лысый череп с уродливой шишкой посредине, орлиный нос и худое лицо.

— Прошу простить меня, сеньорита. Вынужден ненадолго оставить вас, — скороговоркой бросает мой хозяин и направляется на другой конец зала.

Я обиженно смотрю ему в спину. Ну вот! Опять убежал!

Нечестно! Мы танцевали всего три танца! А до этого он открывал бал с княгиней, пока я сидела на диване у стенки — никто не захотел приглашать «человечку».

Снова отступаю к своему диванчику, сдерживая злые слезы. Не буду расстраиваться! Это — мой праздник, я так его ждала. Буду счастливой и довольной все равно.

Фэйри — просто надутые снобы, а три танца — куда больше, чем ни одного.

…хоть бы кто пригласил. Смотрят на меня, как на стенку.

Распорядитель объявляет следующий танец, и снова по залу кружат пары. Рядом со мной на диванчик опускается фэйри — надо же, не побрезговал сесть рядом с человечкой.

Он низенький, на пару дюймов ниже меня — фэйри почти все меньше людей, Элвин торчит над ними, как его башня над городом. Я бросаю на фэйри короткий взгляд из-под ресниц — нет, не встречались раньше. Я бы запомнила это ромбовидное лицо, чуть выступающие надбровные дуги и несколько крупноватые, остроконечные уши, прижатые к черепу.

Снова поворачиваюсь к залу и от скуки рассматриваю кружащиеся пары. У меня платье не хуже, чем у любой из леди. Деньги и драгоценности на Изнанке не в почете, интересно, чем мой хозяин платил Мастеру Гемме за работу…

А вон и Элвин — на другом конце зала. Разговаривает с Исой и уродливым незнакомцем. Я снова с грустью отмечаю, до чего хороша княгиня. И дело не только в красоте.

Мечтать стать такой же — как мечтать забрать себе луну. Уж лучше просто тихо восхищаться. Когда Элвин вел ее в танце, казалось, что они понимают друг друга с полувзгляда, полувздоха. Это было настолько гармонично и правильно, что я даже позавидовать по-настоящему не смогла.

Глядя на них, я поняла, почему княгиня вздумала рассказать мне про закон. Кажется, она приняла меня за соперницу.

Смешно. Какая я ей соперница? Так… просто кошка.

Как Элвин вообще может смотреть на других женщин, когда у него есть Иса? Воистину прав был мой отец — все мужчины по натуре похотливые кобели.

А меж тем на другом конце зала происходит что-то очень интересное. Мой хозяин вдруг прерывает разговор, чтобы встать на одно колено перед лысым фэйри.

Элвин? На одно колено? Что там вообще происходит?!

Последние слова я, забывшись, произношу вслух.

— Похоже, лорд-Страж берет обет, — поясняет приятный голос над ухом. — Берет или снимает.

Я оборачиваюсь, чтобы встретить мягкую полуулыбку незнакомца. Глаза у него ярко-оранжевые с желтыми крапинками по радужке, словно в глазницы налили живого огня.

— Мы не представлены?

Трудно привыкнуть, но этикет фэйри позволяет им вот так, без представления начать разговор с незнакомой женщиной. Каждый раз, когда это происходит, я чувствую сильную неловкость.

— Нет. Но я слышал о вас. Леди-игрушка, которую Страж таскает по всем приемам, представляя своим фамильяром.

Обидную резкость его слов смягчает тон и общее выражение лица. Кажется, фэйри совсем не хотел меня обидеть, просто не пожелал скрывать жестокую правду.

Они все так обо мне думают?

— Вы не очень-то вежливы.

Он разводит руками:

— Это все отмечают, милое дитя. Мой недостаток — предпочитаю не лгать. За это меня и ценит княгиня.

— Княгиня? — я повторяю это рассеянно, без особого любопытства. Просто чтобы поддержать беседу. Так принято.

Элвин закончил свою речь, лысый фэйри кладет ему руку на плечо и тоже что-то говорит. Жаль, из-за музыки ничего не слышно.

Вот бы подкрасться поближе! Хотя бы в облике кошки.

— Я — Альпин леан Тиннайт, лейб-медик Северного двора. Но, вижу, вам неинтересно.

— О, нет, — возражаю я, не отрывая взгляда от Элвина. — Очень интересно. Франческа Рино.

Лысый фэйри заканчивает говорить и чертит в воздухе над головой моего хозяина какой-то знак. На секунду тот вспыхивает и наливается серебристым светом, затем тает.

— Снимает, — с непонятным удовлетворением отметил Альпин. — Уже снял.

— А вы знаете, кто это? — я киваю на лысого.

— Конечно. Кто не знает повелителя Церы Марция Севруса?

Ох, теперь ясно, почему имя, вскользь упомянутое княгиней, показалось мне таким знакомым. Князь двора Оливы. Тот самый, которому Элвин обещал уничтожить культистов.

В этот момент музыка замолкает, и распорядитель объявляет котильон.

— Не хотите потанцевать со мной, милое дитя?

— Потанцевать?

Элвин все еще на том конце зала, беседует с княгиней. Вот он наклоняется к ней, шепчет что-то на ухо, и она откидывает голову чуть назад, чтобы рассмеяться…

Им там весело.

— Ну да. Я приглашаю вас на котильон, — фэйри уже стоит рядом, перебирая ногами, как застоявшийся в стойле конь. — Или вам нравится скучать?

Я смотрю, как у стены выстраиваются пары для первого круга вальса, и встряхиваю головой, отчего снегоцвет в волосах рассыпает мелкие колючие искры:

— О, с удовольствием. Но предупреждаю: я ужасно танцую. *

Я действительно ужасно танцую. Сказывается полное отсутствие практики. Да и мой партнер не слишком опытен. Зато он не склонен стесняться нашего общего неумения. Не похоже, чтобы ему вообще было свойственно стесняться. Альпин двигается, как и разговаривает, не особо заботясь о чужом мнении.

После первого вальсового круга танец разводит нас, чтобы снова свести чуть позже. Фэйри обнажает в улыбке длинные зубы. Он не красивый, но привлекательный. Без блистательного светского налета, чем-то неуловимо нелеп, и эта нелепость добавляет ему очарования среди слишком идеальных сородичей.

— Рино, — говорит он, поддерживая меня за талию. — Мне кажется, так называется страна на юго-западе.

— Да, это моя родина.

Я гадаю, сколько ему лет. По фэйри не поймешь. Лицо у Альпина гладкое, как у юноши, а глаза — старые. Бороды-усов нет, в куцей черной косичке ни одного седого волоса…

Фигуры становятся все сложнее. Я шагаю не с той ноги, не знаю, кому подать руку, в какую сторону повернуться, и от этого еще больше стесняюсь.

— Не надо так нервничать, милое дитя. Это — всего лишь танец.

Ему легко говорить «не нервничай». Ох, зачем я отказалась от уроков Элвина?

Взгляд снова натыкается на моего хозяина и княгиню. Теперь рядом с ними, на месте, где чуть раньше стоял Марций Севрус находится беловолосый фэйри — стройный и гибкий. Косы по вискам и темные брови вразлет. Высокомерное лицо завораживает своей скульптурной красотой. В чертах его есть что-то неуловимо-женственное: слишком округлый подбородок, мягкая линия щек, тонкий нос, но это не делает фэйри менее привлекательным, лишь добавляет сладкой внешности легкий налет порока.

Я уже успела понять, что среди фэйри почти не встретишь невзрачных и скучных. Они всегда или прекрасны, или невероятно уродливы, или просто необычны настолько, что все человеческие представления о красоте и уродстве равно теряют смысл.

Белокосый красив. И очень похож на княгиню.

Альпин ухмыляется с явным злорадством:

— О, какая драма сейчас начнется! Княгиня пригласила брата.

Котильон требует почти всего моего внимания, я лишь иногда успеваю бросить быстрый взгляд из-за плеча очередного партнера в другой конец зала, где разворачивается тихий скандал.

«Тихий» потому, что никто не повышает голоса, а музыка глушит слова. Знай я своего хозяина чуть хуже, могла бы подумать, что он ведет дружескую беседу.

Но я помню, каково это — когда он так зло щурит глаза, и голос его становится опасно-ласковым, а насмешки разят больнее отравленных стрел.

Гремят скрипки, танцуют гости, а ссора на том конце залы набирает силу.

Танец снова приводит меня в объятия Альпина.

— Можете объяснить мне, что там происходит?

Как бы отвечая на мой вопрос, белокосый подходит ближе, чтобы ухватить Элвина за грудки и прошипеть ему что-то в лицо. Это смотрелось бы внушительно, не будь фэйри ниже моего хозяина на семь, а то и добрых десять дюймов.

А еще я замечаю, что головы всех незанятых в танце гостей и даже некоторых танцоров повернуты туда же, куда и моя. Даже музыканты то и дело отрывают взгляд от нот, поглядывают в угол, где происходит размолвка. В воздухе повисло жадное предвкушение. Все ждут — чем же закончится ссора?

— Уверен, княгиня сделала это специально, — философски замечает фэйри над ухом. — Бал без небольшого скандала никогда не станет событием сезона. Не бойтесь, дитя, — мое встревоженное лицо откровенно веселит его. — Драки не будет. Княгиня не допустит, чтобы ей испортили бальную залу и распугали гостей.

Его слова не убеждают, но фэйри знает свой мир и свою повелительницу куда лучше меня. Танец уносит меня дальше по залу, а круг спустя на прежнем месте нет ни белокосого, ни княгини. Только Элвин. На лице мага читается такая явная досада, что я невольно втягиваю голову в плечи.

Все плохое когда-нибудь кончается, заканчивается и мой жалкий котильон. Альпин церемонно кланяется:

— Благодарю за доставленное удовольствие, леди.

Эти слова становятся последней каплей. Мне кажется, я слышу, как где-то вдалеке с негромким хрустальным звоном разбивается моя мечта об этом вечере. Безвозвратно.

Нет, не буду плакать. Не доставлю этим надутым снобам такого удовольствия.

— Зачем вы так? Знаю, что была скверной партнершей, но можно не издеваться?

Он озадаченно моргает:

— Простите, леди. Я не издеваюсь. Вы ужасно танцуете, это правда. Но наблюдать за вами — огромное удовольствие. Такие честные, чистые эмоции. К слову, вы зря переживаете за этого плохо воспитанного юношу — вашего хозяина. Поверьте, он вполне способен о себе позаботиться. Я бы скорее опасался за лорда-бурю, но княгиня не допустит повторной дуэли.

Его слова распаляют сплетницу во мне. Я так мало знаю о своем хозяине, а тут такая возможность. Поэтому, когда Альпин предлагает мне руку, я не протестую.

— Почему они враждуют?

Фэйри смеется:

— Вы умеете спросить. Точно не знает никто. На эту тему по двору гуляет масса слухов. Самый популярный, что лорд Стормур и лорд Элвин не поделили женщину.

— Какую женщину? — знаю, что спрашивать об этом неправильно — какое мне дело до женщин Элвина? Но удержаться нет сил. Совсем.

— Тут версии расходятся. Чаще всего называют Милдред леан Кэйтт из клана Детей Лунного Света, — он останавливает официанта, снимает с подноса два бокала с вином и один протягивает мне. — Выпьем за новый год, леди? Пусть он будет таким же, как все предыдущие.

Элвин

Милдред леан Кейтт — не знаю, почему именно ее вспоминают, когда говорят о нашей со Стормуром дуэли. Милая глупышка. Золотые кудри, изящный носик и восхитительная грудь — большая, упругая, в россыпи мелких веснушек, с торчащими в разные стороны светло-кофейными сосками.

Признаться, грудь я помню лучше, чем лицо.

Я бросил ее через неделю. Просто не мог выносить тот бред, что она постоянно несла. И вернулся к Исе…

Я всегда к ней возвращался.

Помню, когда впервые встретил княгиню, показалось: нашел клад, настоящее сокровище. Прекрасна, как богиня, умна, как демон, великолепна во всем и всегда. И не ревнива! Женщина, которая не пытается тебя связать, окрутить, сесть на шею! Которой не нужно ничего, кроме секса. Неужели такое возможно не только в фантазиях?!

Как оказалось, у отношений без обязательств тоже есть своя изнанка. До знакомства с Исой я не знал ревности и подивился, насколько мерзкий у нее вкус, впервые увидев возле княгини одного из ее мальчиков…

Ладно, пустое. Не о том речь.

Сплетни не лгут, мы со Стормуром действительно не поделили женщину.

Я следил за тем, как лорд-буря ведет Ису в вальсе, и меня трясло от ярости, к которой примешивалась изрядная доля восхищения.

Стерва! Сыграно, как по нотам. И появление Стормура, и дальнейший разговор.

Разумеется, я не стал молчать, когда увидел это надутое ничтожество с чистым личиком. Поинтересовался, когда красавчик успел потерять замечательную отметину, что я поставил ему в прошлый раз. А то, может, нужно подновить? Мне не сложно.

Он никогда не умел держать удар и сорвался в ответ. Все шло к повторной дуэли, о которой я втайне мечтал, но вмешалась Иса. Пригрозила мне изгнанием, Стормуру — что не будет с ним разговаривать. Я опомниться не успел, как она утащила его танцевать, оставив меня наблюдать за ними в бессильной ревности и злости.

Ожог, к слову, оказался на месте. Даже доктора фэйри не смогли до конца убрать отметину истинного пламени с фэйри льдов и туманов. Лорд-буря просто прикрыл ее иллюзией по случаю бала, чтобы не пялились.

Мелочь, а приятно.

Мне никогда не нравился братец Исы. Высокомерие — ладно, простительный грешок, сам порой им страдаю. Но у Стормура была подлая привычка пинать безответных. Еще он не гнушался возможностью очернить кого-то, просто так, между делом. И главное — брат Исы был труслив. При намеке на серьезный отпор всегда давал задний ход.

Меня он откровенно опасался, а я брезговал его трогать, пусть иной раз и хотелось. Брезговал и не хотел расстраивать княгиню. Помнил, какая нежная дружба связывает Ису с ее высокомерным братцем.

Угу… тогда я был наивен. Даже предположить не мог насколько «нежная»…

Я все еще смотрел на них. Подмечал, почти против воли, не по-родственному тесные объятия, а воображение, на которое я никогда не жаловался, дорисовывало остальное.

А потом мне резко стало весело. Кто сказал, что в срежиссированной княгиней драме я обязан играть жалкую роль ревнивца?

Франческа

В малой гостиной нет ни души, оттого она кажется пугающе огромной. Здесь тихо. Не доносится музыка из бальной залы, не слышен смех и разговоры гостей из анфилады комнат.

Лиловые портьеры, сиреневая обивка дивана, обои на два тона светлей. Всей мебели — пара диванчиков, кресла и белый клавикорд с резной крышкой, инкрустированной золотом, в углу.

Пустота подавляет.

Я отдергиваю портьеру. На широченном — два с половиной фута, не меньше — подоконнике лежит полученная от княгини книга.

Ждет.

Оглаживаю переплет из темной кожи. По углам книги оттиснуты символы четырех стихий, а в центре — восьмилучевая звезда.

Символ Хаоса на своде законов фэйри. Так странно…

Я сбежала с приема. Не совсем сбежала — отлучилась. Все равно вечер безнадежно испорчен, так отчего бы не провести его остаток за книгой.

Можно устроиться на диванчике, но комната слишком большая для меня одной. И мне не нравится мысль, что в любой момент кто угодно может войти. Еще донесут Элвину, чем я занимаюсь.

Поэтому я, прихватив лампу, подбираю юбки и заползаю на подоконник. Портьера опускается, отделив меня от расфуфыренного и самодовольного мира фэйри. С другой стороны — оконное стекло. Огромное и невероятно прозрачное — без помутнений, без пузырьков воздуха. Можно подумать, преграды и вовсе не существует.

Я прилипаю носом к стеклу, рассматриваю темный двор в подтаявших сугробах. Сегодня уже первый день весны, а снег и не думает сходить. Как же холодно на севере…

— Прекрати!

Я вздрагиваю. Что это? Голоса из гостиной?

— Да ну? Что, правда, просишь прекратить? — Элвин произносит это глумливо, с веселой яростью, от которой у меня мороз по коже. Хочется забиться в щелочку, стать совсем незаметной, невидимой.

Я, не дыша, приникаю к щели между стеной и портьерой.

— Еще скажи, что тебе не нравится. Задери платье!

Вцепляюсь зубами в ладонь, чтобы не пискнуть. Может, я заснула, и мне снится кошмар?

— Не здесь, — говорит княгиня Иса, стоя на четвереньках.

Юбка ее платья волнами растеклась по мраморному полу. Голова высоко вздернута, потому что мой хозяин намотал волосы княгини на правую руку и теперь тянет, принуждая выгибать спину. Его колено упирается в спину фэйри.

— Кто угодно может войти…

— Тогда тебе лучше поторопиться, — ухмыляется Элвин, взмахивая хлыстом. — Мы же не хотим, чтобы гости застали княгиню в таком неудобном положении.

Умоляющий шепот:

— Ты ведь не сделаешь этого.

Он наклоняется и целует ее, потом медленно, едва касаясь, проводит кончиком хлыста вдоль обнаженной спины:

— Еще как сделаю. Давай, задирай платье.

Зажимая рот руками, я слежу за тем, как гордая, совершенная повелительница фэйри, всхлипывая, поднимает подол. Мелькает край нижней рубахи.

Она все еще стоит в унизительной позе на четвереньках, платье подтянуто к поясу, обнажая кружевные панталоны и ноги в белых шелковых чулках.

— Милые рюшечки, — говорит Элвин, медленно приспускает панталоны, гладит ягодицы, а потом резко взмахивает хлыстом. — Считай!

Это жутко, до невозможности жутко, но нет сил отвернуться. Меня словно заколдовали. В тишине слышен лишь свист хлыста, прерывающийся от слез голос отсчитывает удары, на алебастровой коже вспухают розовые отметины…

…обжигающая боль от плети и злой голос отца «Терпи, потаскуха!».

Дурнота рассеивает злые чары. Она находит внезапно и так сильна, что меня чуть не выворачивает прямо здесь. Не будь так страшно, я бы не сдержалась. Отворачиваюсь к стене, дышу медленно, глубоко, пытаясь удержать выпитое вино и легкий ужин, а из-за портьеры все так слышен свист хлыста и дрожащий женский голос, отсчитывающий удары…

Что-то горячее капает мне на руку. И снова, с другой стороны. Почему я плачу?

Безмолвно всхлипываю, сдерживая рыдания. Рядом, за шторой, в голос всхлипывает Иса:

— Двадцать.

— Хватит, — он тянет ее за волосы, принуждая подняться. Отбрасывает хлыст, целует и медленно расшнуровывает лиф платья.

— Можно я…

— Нельзя, — он подсаживает ее на подоконник напротив. Я мысленно вздрагиваю. Он сек не до крови, но все равно должно быть больно. Я помню, каково оно — сидеть сразу после порки…

Ничего, ничегошеньки не понимаю, потому что княгиня по доброй воле целует руку, которая только что наказывала ее, а потом обнимает и ласкает своего мучителя, пока он стягивает лиф ее платья и задирает юбки.

— Да сними ты уже эти проклятые панталоны!

Белая кружевная тряпочка соскальзывает вниз. Снова отворачиваюсь. Не хочу этого видеть! Не хочу ничего знать об этой мерзости!

…запах браги и пота, хриплое дыхание и боль…

Иса стонет, сперва тихо, потом все громче, в голос. Затыкаю уши, но от ее стонов и всхлипов не избавиться, они вонзаются в мозг раскаленной иглой.

Хочу сбежать, исчезнуть …

Жалобный женский вскрик, чуть позже тяжелый выдох мужчины.

Тихое:

— Отпусти меня. Сюда могут войти.

Его голос звучит почти нежно:

— Ты же любишь рисковать. Наслаждайся.

Пауза. Шорохи. Шелест одежды.

— Не надевай.

— Это уже слишком, милый.

— Да ладно, кто узнает?

Смех.

Стук двери, и я остаюсь одна в комнате, чтобы выплакать свой ужас, отвращенье и разочарование.

Intermedius

Фергус

Чад с кухни мешался с запахом дешевого эля, чеснока и человеческого пота. Выкрики, ругань и грубый хохот, гомон человеческих голосов. Такой привычный и даже родной для завсегдатаев «Старой клячи» гвалт.

Заведение папаши Бриггера — лучший трактир на сэнтшимской дороге — славилось демократичностью. Сюда захаживали вилланы из соседских деревенек, останавливались заезжие купцы, а, иной раз, и джентри. Сюда же из ближайшего — всего-то в получасе конного пути — Эсмура заглядывали виртуозы отмычки и кинжала. Здесь равно привечали любителей почесать язык и кулаки…

А еще здесь играли.

Играли весело, азартно — в карты да покер на костях.

И пили эль чуть позже. Победители, воздавая должное доброте леди Удачи. Проигравшие, оплакивая ее немилость. Пили, закусывали жареными колбасками, и сплетничали.

— Слышали? Граф Майтлтон-то женился! — нервный, плешивый мужичок, сообщивший эту новость своим собеседникам, приложился к кружке и захихикал. — Привез невесту ажно из самой Разенны, ближе не нашлося. Рыжая и на сносях. Будут в Гринберри Манор теперича рыжие лорды, — он сделал глоток из кружки и громко, одобрительно рыгнул, как бы показывал, что всецело поддерживает желание своего господина заиметь наследника. — Лорд Грегори, как увидел ее, говорят… ик… вызверился, что твоя собака. Он, сталбыть, думал — брат так и помрет бесчадным.

Рассуждениям внимала пара таких же потасканных забулдыжек. Никогда не встречавшие вживую своего графа, вилланы проявляли понятный интерес к первому человеку графства Сэнтшим и его наследнику.

Да и кого еще обсуждать за кружкой эля промозглым вечером в начале весны? Соседей да господ.

— Оно и лучше будет, — сплюнув ореховую шелуху на пол, сказал один из вилланов. — Паскудный человек он, лорд Грегори, не чета своему брату, храни Тефида графа Генри.

Эту пожелание было прервано разгоревшейся в углу картежников перепалкой. Мужчина с испитым лицом брызгал слюной и тряс за грудки своего соперника, обвиняя того в жульничестве и применении магии. Обвиняемый — темноволосый красавчик театрально-зловещей внешности — кривил алые губы и отворачивал лицо с подчеркнутой брезгливостью.

— Ишь, какой прилизанный. Из этих, штоль? — откомментировал внешность обвиняемого мужичок, только что рассуждавший о семейном счастье графа.

— Побьют, — выдал свое веское кредо его приятель-виллан. И снова сплюнул на пол шелуху от ореха.

Скандал меж тем нарастал. Красавчик нервно вздрагивал, закатывал глаза, всем своим видом давая понять, как страдает его чувствительная натура от такого нелюбезного обращения. И в тот момент, когда по всем законам жанра, кулак обманутого картежника должен был познакомиться с лицом плута, с молчаливого одобрения прочих посетителей трактира, за спиной обвиняемого выросли два амбала.

— Остынь, — сказал один из них сиплым голосом, и выразительно похрустел костяшками пальцев. — Чего гудишь?

Обвинитель резко сник, выпустил край рубахи. Посетители, поняв, что драки не будет, вернулись к своим делам. А победитель встал, показушно отряхнул слегка пострадавший во время спора костюм и направился к выходу.

— Нет, ну братцы, что же это делается! — возопил пострадавший, сообразив, что жертва удаляется небитой. Теперь он вещал, обращаясь ко всему трактиру разом. — Среди бела дня, при всем честном народе, шулер обыгрывает вольного йомена, а никто и слова ни скажет?

— Не скажет, — меланхолично подтвердил виллан, доставая из кармана очередной орешек. — Дурных нема, связываться. Был бы один…

Но, судьба сегодня словно задалась целью оспорить слова горе-предсказателя. Не успела отзвучать жалоба, как на пороге залы для знатных посетителей возникло новое действующее лицо драмы.

При его появлении зал замолк как-то сам собой.

— Шулер? — альбинос в костюме знатного лорда обвел взглядом притихший зал. — Не люблю дерьмовых шулеров.

Магическим ударом темноволосого впечатало в стену. Распластанный по ней, он тщетно трепыхался, пытаясь вырваться из невидимых тисков. Бросившийся на его защиту первый громила пролетел через всю залу и вынес спиной дверь. Второй последовал за ним. Альбинос криво ухмыльнулся, прошел через зал ко все так же висящему, словно распятому на стене, мошеннику.

— У нас, в Дакии, — сказал он задумчиво, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то из присутствующих. — Ублюдочным шулерам рубят пальцы. Рубят и прижигают.

А потом медленно и с видимым удовольствием начал ломать жертве пальцы. По одному.

После первого же перелома темноволосый заголосил и принялся умолять доброго сэра о пощаде:

— Я не шулер, ваша милость, — скулил он, с ужасом посматривая на вывернутый под неестественным углом палец. — Этот придурок просто проигрывать не умеет.

Фраза привела альбиноса в невообразимую ярость:

— Не ври, сссука, — прошипел он в лицо жертве и сломал сразу два пальца.

На восьмом переломе красавчик потерял сознание от боли, но альбинос методично довел дело до конца, после чего плюнул на сползшее по стенке тело и ушел обратно в зал для знатных посетителей, так и не удостоив остальную трактирную публику даже мимолетным взглядом.

— Однако… — глубокомысленно заметил виллан, нарушив все еще стоявшую после ухода альбиноса тишину.

Подтверждая эту философскую мысль, его собутыльник громко икнул. *

— Впечатляет.

Альбинос оторвался от гусиной ноги, чтобы смерить взглядом посмевшего подсесть к нему наглеца.

— Чего тебе, горбатенький?

— Хотел выразить искреннее восхищение вашими воспитательными методами, мой друг. Должно быть, вы питаете большую нелюбовь к шулерам.

— Ненавижу, — коротко буркнул маг. И зачавкал, уделяя внимание отменно прожаренной птице.

— Поправьте меня, если я ошибаюсь, мой друг, но вы — Фергус Дакийский, двенадцатый Страж.

Теперь альбинос посмотрел на случайного собеседника куда более пристально. Взгляд скользнул по костюму — дорогой, из превосходной ткани, расшит золотом. Остановился на крупном перстне с рубином на указательном пальце гостя, перешел на другой перстень, на соседнем пальце, с печаткой в виде геральдического льва.

— Я-то да. А ты что за гусь? — с этими словами Фергус Дакийский снова отдал все внимание второму гусю. Жареному.

— О, мой могущественный друг, — многозначительно улыбнулся горбун. — Вы, как и любой другой маг, без сомнения слышали обо мне. Но это не так важно. Куда важнее, что у меня есть предложение…

Глава 12. Ответы

Элвин

Сразу после бала я уехал в Фельсину.

Просто не смог устоять перед соблазном, когда выяснил, какими возможностями обладает отыгранный у Фергуса рыжик. В бурю Гейл играючи преодолевал сотни миль, не чувствуя усталости.

Я всегда умел и любил вызывать бури.

Дорога до Фельсины по весеннему тракту при самых лучших раскладах должна была занять не меньше трех недель. Это если проводить в седле по шесть-восемь часов ежедневно, выматывая себя и лошадь до предела. Мы же добрались туда за пять суток. В ночь я устраивал снежную грозу с молниями и дикими ветрами, садился на рыжика и гнал сквозь мрак и ветер, наслаждаясь ощущением скорости.

Конь оказался той еще своенравной скотиной, но он мне нравился. Я ему тоже. Тонкий росток дружбы между нами постепенно креп. Я выполнял свою часть договора, Гейл платил тем же.

Фельсинский университет ожиданий не оправдал. Если здесь и были вербовщики Ордена, они давно свернули лавочку, уйдя в глухое подполье. Единственные культисты, которых мне удалось там обнаружить, оказались горсткой обиженных на жизнь школяров. Я застал их в самых разгар развлечений как раз после того, как они, заколов черного петуха, собирались по очереди овладеть прыщавой девкой прямо в склепе, на каменном надгробии одного из основателей университета.

Пришлось поработать воспитателем.

— Хаос детям не игрушка, — раздосадовано поучал я, пока глава этого сборища шутов успокаивал рыдающую девицу, а остальные под моим руководством тушили последствия моей же горячности.

Ни на одном из мальчишек не было и следа подлинного Хаоса. Пустышки.

Из чистого упрямства я убил еще две недели на поиски в Фельсине и окрестностях. Только время зря потратил.

Обратная дорога заняла шесть дней. Я подъехал к Старине Честеру на излете ночной бури, когда охра и пурпур на небесах Изнанки уже уступили место жемчужно-серому.

Франческа была в гостиной. Я так обрадовался, увидев сеньориту, что не обратил внимания на выражение ее лица и слишком серьезный, настороженный взгляд.

— Доброе утро, леди-кошка. Смотрю, вы не удивлены.

— Доброе утро, мой лорд, — тихо ответила она. — Я знала, что вы сегодня вернетесь. Получила вашу мерлетту.

Я и впрямь отправил ей вестника сразу, как принял решение о возвращении. Не знаю зачем. Захотелось.

Приятно, когда тебя ждут.

Сеньорита стояла, выпрямившись, завернутая в мрачную торжественность, словно в плащ. У меня возникло желание как-то сбить ее с этого настроя. Проклятье, мы же не виделись больше месяца!

— Кто-то умер или ты просто так сильно рада меня видеть?

Вместо ответа Франческа проделала ряд сложнейших ритуальных па, с которыми этикет фэйри предписывал обращаться к своему сюзерену в официальных случаях. И где только выучилась?

— Мой лорд и повелитель Элвин, девятый Страж из Братства Стражей! Я, Франческа Рино, прошу прислушаться к просьбе по праву вассала долга.

— О, даже так? Сколько пафоса. Ну, вещайте, леди.

Она распростерлась у моих ног. Золотое на красном и волна каштановых волос.

— Прошу освободить меня от данных обязательств, поскольку нашелся человек, согласный назвать меня своей женой перед фэйри, людьми и богами.

Я молчал, пытаясь переварить ее слова. Пауза затягивалась, Франческа подняла голову, взглянула на меня снизу вверх. В расширенных зрачках плеснул страх.

— Повторите-ка еще раз, сеньорита? — старался, чтобы это прозвучало мягко, но девчонка побледнела. — Что-то у меня после бессонной ночи проблемы со слухом. Кого вы там себе нашли?

— Ты обязан меня отпустить по закону! — ее голос задрожал. — Я имею право выйти замуж.

— …выйти замуж… — эхом повторил я за ней.

А потом меня сорвало.

Вцепившись в ошейник, я дернул его, принуждая девчонку подняться, притиснул к стене и зашипел ей в лицо:

— Ты — моя собственность, леди-кошка. Давай, расскажи мне про свои права! Чего я тебе обязан?

Как уже бывало не раз во время наших споров, она вдруг перестала бояться, словно дошла до какого-то предела, где страх оставлял ее, уступая место гневу. Зло сузила глаза, запрокинула лицо, вздергивая подбородок. И вырываться перестала. Губы дрогнули, выплевывая короткое:

— Пусти!

— Кто он, Франческа?

— Я — вассал долга! По закону ты обязан отпустить меня!

— Да ну?! Что-то не припомню, чтобы я принимал вассальную клятву. И, кстати, законы фэйри — только для фэйри. Ты видишь здесь фэйри?

Испытал какую-то болезненную, горькую радость, наблюдая за тем, как до нее медленно доходит смысл моих слов. Вся палитра чувств: изумление, несогласие, негодование, растерянность и, наконец, отчаяние.

— Кто он?

Девушка замотала головой:

— Не надо, Элвин! Пожалуйста! Он ни при чем и ничего не знает. Обычный человек… стряпчий. Думает, что я служу в богатом доме.

— Кто он?! — повторил я, впервые за все эти месяцы воспользовавшись властью ошейника. — И где живет?

Она сказала.

— Отлично. Ждите, сеньорита. *

Я не был зол, о нет. Мною владело холодное бешенство. Хотелось взглянуть в лицо тому, кого она выбрала. Стряпчий, ха! Подумать только! При этом слове представляется лысоватый простолюдин с брюхом и брылями.

Пустив Гейла в галоп, я промчался по городу, бросил коня у крыльца, взлетел вверх по ступеням и забарабанил в дверь. Невежливо отпихнул пожилую женщину в переднике, ворвался в дом.

Он сидел в кабинете. Ни брюха, ни брылей, ни лысины. Молод и пожалуй, что смазлив — такое личико скорее бы подошло юной пастушке.

— Томас Бакерсон?

— Да. Вы кто?

— Лорд Элвин, хозяин Франчески.

Его лицо прояснилось:

— О, так она вам сказала? Вы согласны?

Я плотно прикрыл за собой дверь и улыбнулся. Он при виде этой улыбки побледнел.

— Отнюдь, любезнейший. Вы даже представить не можете, насколько я НЕ согласен, — щелчок аквилонской плети разнес его письменный стол на куски. Бакерсон плюхнулся на пол и, не отрывая от меня полных ужаса глаз, попятился ползком. Я, продолжая наступать, пинком ноги отшвырнул обломки.

— Мерзавец! Заморочил голову девчонке.

— Вы не поняли, — выкрикнул он высоким, бабьим голосом. — Я с самыми серьезными намерениями!

— Проверим! — конец плети захлестнул его шею и сдавил. — Говорят, за настоящую любовь не жалко умереть. Ты готов?

Стряпчий побагровел и вцепился руками в шею, пытаясь ослабить невидимую удавку.

— С чего ты вообще решил, что ровня ей? — я ослабил плеть и дал ему вдохнуть.

— Я… я… — вид у него был до того растерянный и жалкий, что я почувствовал презрение.

— Знаешь, в сказках принцессу всегда стережет злой дракон. Я — этот дракон, Бакерсон. Ты готов сразиться за ее руку?

— Нет, — со слезами в голосе выкрикнул этот слизняк. И сразу стал мне неинтересен. — Она ни о чем таком не предупреждала!

— Вот и славненько. Собирайся. Поедешь со мной.

* * *

Все время, пока ничтожество каялось и просило у девушки прощения за разорванную помолвку, я стоял в дверях с каменным лицом. Франческа тоже молчала, опустив глаза, только вздымающаяся грудь выдавала ее скрытую ярость. Я пинком спровадил стряпчего с лестницы, вышвырнув на человеческую половину мира, и вернулся к сеньорите.

— Ну как вам истинный облик вашего ухажера, леди? Не правда ли, красавец? Рыцарь! Защитник, — мне хотелось унизить и ударить ее словами, как можно сильнее.

Она молчала.

— Конечно, вы — Франческа Рино. Кто попало вам не подойдет, только стряпчий. Почему не сапожник и не повар, леди?

— Это подло, — тихо сказала девушка. — Он — всего лишь человек.

— «Всего лишь»? Да ты никак жалеешь его, Франческа. Что это за хобби такое — выбирать ничтожеств? Тебе так важно носить штаны в семье?

Она зло сузила глаз — верный признак, что я был прав в своем предположении.

— Я просто хотела освободиться. Уйти. Ненавижу тебя! Ты — чудовище!

Наверное, она тоже хотела причинить боль. И у нее это получилось.

Еще как получилось.

Я чуть было не утратил контроль. Неслышно и жутко взвыла тень за плечом. Чудовище? Ха, да она даже не представляет, что такое НАСТОЯЩЕЕ чудовище.

Губы свело в язвительной ухмылке. Взращенная Гайлсом и гордостью привычка улыбаться, когда бьют, не показывая, как в действительности больно…

Так и не смог от нее избавиться. Да и не пытался.

В тот момент я был близок к тому, чтобы перестать сдерживать свою темную спутницу, выпустить наружу дикий, полный огня и боли Хаос…

Но рядом была Франческа!

От удара о стену заныли костяшки пальцев — я разбил их в кровь, и эта боль заставила опомниться.

— Достаточно попросить, сеньорита. Хотела стряпчего — получи стряпчего. Можешь выходить замуж, не стану препятствовать, — я схватил плащ и горн. — Беги, еще успеешь его догнать.

Intermedius

Лорд-командор

В полдень на центральной площади всегда людно и шумно. Важно прогуливаются горожане, ведя под ручку своих фру и фрекен; у храма канючат нищие; грохочут по брусчатке деревянные колеса телег и карет; а от лучшей городской гостиницы — аккурат напротив храма — по всей площади расползается ароматный запах глега и медистера. И каждый час, когда минутная стрелка больших часов на башне останавливается напротив разеннской цифры XII, по всей площади разносится чуть глуховатый, но мелодичный перезвон.

Вот и сейчас отзвучал второй час пополудни. Невысокий светловолосый мужчина, который уже минут двадцать приплясывал на морозе у подножия башни, время от времени поднимая голову, чтобы свериться с бегом стрелок, недовольно поморщился, поднял повыше ворот и укрыл руки в пазухи одежды. С утра было солнечно, но к полудню, как это часто бывает на севере, небо заволокло тучами, с моря потянул резкий бриз и стоять, коченея на холодном ветру, становилось все сложнее.

— Генрих! — мягкий голос из-за спины оборвал томительное ожидание.

Названый Генрихом, обернулся и почтительно поклонился.

— Мессир.

— Холодно как-то, — вновь подошедший зябко поежился. — И чего ждешь на таком ветру? Пошел бы в трактир.

Генрих махнул рукой, как бы говоря «да ну его».

— Не могу. Душно там, чадно…

— А, ну да. Ты же у нас нюхач. Тогда пройдемся.

Они свернули на одну из узких улочек, что колесными спицами расходились от главной городской площади. Справа и слева наползали друг на друга узкие фасады домов, нависали над мостовой, почти образуя над головой каменный свод — руку протяни и дотронешься до соседского окна. Человек, к которому Генрих обращался «мессир», временами беспокойно поглядывал наверх, словно опасался, что его окатят ведром помоев.

— Не люблю север, — пожаловался он своему спутнику. — Холодно, сыро, летом не уснуть — светло. То ли дело у нас, в Анварии… А ты ведь родом из этих мест, Генрих?

— Из Прайдена.

— А, ну там хоть теплее.

Улица вывела к порту. Здесь было тихо и безлюдно — по календарю шла пятая неделя весны, но Янтарный океан продолжали терзать зимние шторма, и безумцев, готовых бросить вызов стихии, не находилось.

— У вас получилось, мессир? — спросил Генрих. Его голос слегка дрогнул.

— Думаю, да.

— И?

— Все не так плохо. Или все очень скверно — как посмотреть. Представь себе, что ты подбрасываешь монету, — в доказательство своих слов мессир извлек из кармана серебряный солид и подбросил. — Пока монета в воздухе ты не знаешь, что выпадет — орел или решка. Вот наша ситуация сейчас — та же монета. И самое печальное, что если я попробую повлиять, почти наверняка выпадет решка. Судьба не терпит слишком явного насилия.

В доказательство своих слов он продемонстрировал упавший реверсом солид.

— Но… как же дальше?

Мессир вздохнул:

— Придется оставить девочку в покое. Следить издалека, через третьих лиц. Никак не вмешиваться. И готовиться. Восстанавливать Орден, продолжать нашу работу. Следующая точка схода всех вероятностей будет через двадцать лет. К этому времени у нас на руках должен быть работающий прототип Звезды Хаоса. Время есть, Генрих, и впереди интересная работа.

Генрих помялся:

— Простите меня, мессир. Понимаю, что вам виднее, но разве не проще было избавиться от этого мага?

— Не проще! — резко обрубил собеседник.

— Но… наша база. И наработки…

Мужчина покровительственно улыбнулся:

— Тебе ли не знать, что все ценное мы успели спасти. Остальное даже к лучшему. Рондомион стал… неудобен. Слишком много внимания. До меня доходили слухи, что Официя дознавателей подозревает неладное. На фоне этого получить проблемы с Братством Стражей? Нет, поверь, мы скинули балласт. Так же, как в Разенне. Главная ценность — знания, а их удалось сохранить. Остальное приложится.

— А люди?

Перед тем, как ответить, мессир долго смотрел, как черные волны лижут седой камень пирса.

— Мы оставили в Рондомионе дураков и трусов, — прозвучал его задумчивый голос. — Прежний Орден прогнил изнутри — наследие Хьюго Пайнса. Я бы избавился от Найтвуда еще восемнадцать лет назад, но он был нам нужен. Он и его выкормыши.

— Там были не только люди Найтвуда.

— Тебе ли не знать, мы — солдаты. Солдат должен быть готов погибнуть, защищая то, во что верит.

Элвин

К грискам все! Особенно Франческу.

Я, не раздумывая, поднялся по сходням. Огляделся, вдохнул воздух. Вопреки ожиданиям, он не пах тленом. Он вообще ничем не пах — стерильный и безвкусный. Борта заволакивало белым, непроглядным туманом. Я кинул взгляд за спину. Там тоже стоял туман. Берег исчез.

Не было звуков. Криков чаек, порывов ветра, скрипа корабельной снасти. Не было красок. Туман наваливался, сминая борта в душных объятиях, и меня не оставляла странная уверенность, что туман и корабль — одно целое.

Паруса тоже терялись в молочной мгле, но стоило задержать взгляд, как выцветшая бледная тряпка колыхнулась. Вернулись полосы. Красно-белый парус дрогнул, выгнулся, словно под порывом ветра. Я моргнул, и все исчезло.

Здесь не на что было опереться. Я отводил взгляд от предмета и он исчезал. А может, и не существовал никогда. Не оставляло чувство, что все вокруг — не более, чем тень моего разума. Так смотришь на свой детский портрет, узнавая и недоумевая.

На редкость унылая бесконечность. Но я здесь не за тем, чтобы разглядывать свое представление о корабле мертвецов.

— Я хочу видеть команду.

Воздух сожрал звук, голос был глух и невыразителен, но они явились — послушные, бледные тени. Гниющее мясо в обрывках одежды, черви, белая кость там, где плоть окончательно разложилась. И все это — нереальное, плоское, потому не внушающее отвращения. Как эскиз, намалеванный неумехой-художником на холсте тумана.

Что увидел бы Джанис, стой он рядом со мной? А Фергус?

«Куда плыть, господин?» — мысль пришла извне и несла в себе вопрос.

— Никуда! Мне нужен Нилс Хререксон. Есть ли среди вас тот, кто при жизни носил это имя?

«Да», — одна из теней отделилась от толпы. Серая и безликая, неотличимая от прочих.

— Нилс Хререксон?

Снова «да», похожее на выдох.

— Ты помнишь меня?

«Нет».

Я предполагал такой ответ, и все равно покачнулся, услышав его.

Неужели все — ложь?

К счастью, в следующую секунду я вспомнил древние легенды. Вынул кинжал, рассек руку и протянул ему:

— Пей.

Он жадно припал к ладони. Глоток. Короткий плащ из темного сукна, высокие сапоги. Еще глоток. Кружевные манжеты на камзоле строгого покроя, воротник стойкой, шляпа с высокой тульей.

Последним проявилось лицо. Тяжелое, мужественное. Седая борода, кустистые брови.

Я понял, что не узнал бы его, встретив в толпе. Когда мы виделись в последний раз, он был сильно моложе.

Это странным образом успокаивало. Словно убеждало в реальности нашей встречи. Я начал бояться, что не найду здесь ничего, кроме своих воспоминаний.

— Помнишь меня, Нилс?

Он тяжело молчал, вглядываясь в мое лицо. На губах застыли сгустки крови.

— Принц Хаймлад, — наконец выговорил он. — Да, я помню.

Имя не подходило. Оно было чужим мне. Как одежда семилетнего пацана.

— Хаймлад Скъельдингас давно мертв. Я — его душеприказчик.

— Я помню, когда вас уводили, вы клялись, что найдете меня, если потребуется, и в аду. Не думал, что вы сможете выполнить клятву, ваше высочество.

Я жестко усмехнулся. Да, в этом ощущалась злая ирония.

— В мире все в равновесии, Нилс. Кто-то нарушает клятвы, которые так легко держать. Кто-то исполняет невозможные.

— Я предлагал королю Фенгу убить вас. Оставлять врага в живых — глупость. Даже такого маленького и слабого. Но он боялся, что ваша мать никогда не простит ему этого. Зачем вы пришли вопрошать мертвеца?

Я задумался:

— Есть две причины, Нилс. Одна тревожит мой разум, вторая — сердце. Я не умер, как на то надеялся дядя. Напротив, обрел новый дом, родственников и могущество, которое никогда не снилось королям Ундланда. Но я слишком долго рос. На Эмайн Аблах время течет иначе. Когда смог покинуть место, которое стало мне новой родиной, и вернулся в Хансинор, было поздно. Большинство участников той истории состарились и умерли своей смертью. А те немногие, кто были очевидцами, остались в живых и сохранили разум, не смогли меня вспомнить. Они стерли меня, Нилс! Нигде в хрониках не найдешь упоминания, что у короля Аурвендила был сын! Я начал сомневаться в своей памяти.

Мне было двадцать, а в человеческом мире прошло почти сорок пять лет. Фенг уже умер, но Амалия еще была жива. Крепкая семидесятилетняя старуха. Мать короля, бабка наследного принца. Я смотрел на ее изборожденное морщинами лицо — узнавал и не узнавал. Мне хотелось упасть перед ней на колени и разрыдаться, ударить по лицу и назвать шлюхой. Мне хотелось схватить ее за плечи и трясти, трясти, выкрикивая «Почему?» и «За что?». Мне хотелось, до безумия, до боли хотелось, чтобы она оправдалась, объяснила, попросила прощения, сказала, что в этом не было ее вины, сказала, что любит меня…

Мне хотелось простить.

А она посмотрела на меня равнодушно, без тени узнавания. И спросила «Какой Хаймлад?».

Я не раз потом благодарил богов за то, что не убил ее в ту минуту.

Время стирает все. Но я до сих пор даже в мыслях не могу называть ее матерью. Только по имени.

Позже я понял — она действительно забыла. Они все забыли. Помню, как словно помешанный бегал от одного замшелого осколка своего прошлого к другому. Говорил, убеждал, вспоминал, приводил примеры и доказательства, сулил денег, перебирал, как скряга, те немногие детские воспоминания, что остались со мной. Они брали деньги, кивали и говорили, что помнят, но я видел по глазам — это ложь. Я был для них чужаком. Безумцем, у которого не грех взять золото.

— Отречение — не просто красивый ритуал, ваше высочество. Мир людей отверг и забыл вас.

— Но ты помнишь!

— Я — мертвец, которому не суждено обрести покой.

Он говорил спокойно и размеренно. Равнодушно. Словно уже пребывал в вечном покое, и ничто не могло потревожить его.

Знал ли дядя, на что обрекает обряд изгнанников? Думаю, нет. Наверное, ему казалось, что он поступил милосердно.

Что же, так и было. Я же выжил. И смог обрести куда больше, чем утратил. Уже молчу про то, что благодаря Отречению я избавлен от необходимости жить в Хансиноре. Мерзейшее, паскуднейшее место из всех, что я видел в этом мире, а я одно время много путешествовал…

До сих пор сожалею, что так и не успел поблагодарить короля Фенга как следует. Показать ему, каких успехов я добился в магии огня.

Переносить благодарность на сорокалетнего короля Ундланда — моего племянника и, единоутробного брата, который еще даже не родился, когда случалась эта давняя и грязная история, показалось мне перебором. В такой мести не было удовлетворения, только горечь и стыд.

Когда отомстить невозможно, остается только простить. Ну, или продолжать жить в тени прошлого.

— Здесь довольно уныло. Хреново быть мертвым, да? Нет, нет, не отвечай. Я не буду злорадствовать. Ты сам себя наказал так, что думай я хоть сто лет, не придумал бы страшнее.

— Живые не знают, что грунд — тоже не просто красивый ритуал. Я не раскаиваюсь. Мертвые не умеют каяться.

— Всегда подозревал что-то подобное, — контуры его тела начали бледнеть и таять. Я поспешно обновил порез и протянул ладонь.

— У меня есть еще один вопрос, Нилс. Почему ты это сделал?

— Ваш дядя обещал мне больше денег и власти.

— И все?! Ни месть, ни личная неприязнь, ни принцесса и полкоролевства в придачу, наконец?! Ты предал ради двадцатипроцентной прибавки к жалованью?

— Он заплатил вдвое.

— И что — он доверял тебе после этого? Зная, что ты предашь его так же тому, кто даст втрое больше?

Усмешка на его бесстрастном лице смотрелась неуместно:

— Никто не предложил, принц. А если бы предложил, я бы крепко подумал. Мне нравился король Фенг. Он был хорошим правителем — умным и жестоким. Куда лучше вашего слабовольного отца. Страна при нем процветала. У Фенга была только одна слабость — ваша мать, но он никому не позволил использовать ее против себя. Я держал его копье еще пятнадцать лет, потом состарился и вышел в отставку. Он отпустил меня с дарами.

— Знаю. Я расспрашивал, как ты умер. Надеялся, что в одиночестве и страдании, отверженный и проклинаемый. Реальность разочаровала.

— Справедливости не существует, принц.

— Можешь не рассказывать. Ладно, пусть мне не суждено стать героем одной из тех пафосных саг, где сын мстит за убитого отца, много крови, драмы и трупов. Переживу. Расскажи мне о своей новой работе, Нилс.

— Я сижу на веслах. Мы гребем. Всегда.

В обыденности этого «всегда» пряталась настоящая, безысходная жуть.

— Никогда не буду давать грунд. А если придется, умру, но исполню. Что же, можешь вернуться к своему занятию. Мы отправляемся на Эмайн Аблах. Я соскучился по Августе.

Я отпустил его, и он слился с толпой прочих мертвецов. Заскрипели весла в уключинах. Единственный звук, нарушавший смертную тишину туманного «ничто» вокруг.

Этого я хотел? Этих ответов искал? Стало ли мне легче?

Не знаю.

* * *

Просто торчать на носу, подобно гальюнной фигуре, быстро надоело. Тем паче, что у корабля уже имелась одна, облик которой менялся всякий раз, как я бросал на нее новый взгляд. То это была обнаженная женщина с мечом в руке, то дракон, то птица с хищно изогнутым клювом.

Сам корабль тоже не был чем-то постоянным. Паруса меняли цвет, расположение и форму, сменялось число весел и высота бортов. Ради интереса я попробовал управлять этими изменениями. Поначалу ничего не выходило — воображение шло вразнос, придавая судну совсем уж причудливые формы. Потом я понял свою ошибку — не все сразу. Начал работать с мелочами. Парус, форма носа, снасти. Немного сосредоточенности, и из древнего кнорра удалось вылепить вполне современную трехмачтовую каракку с каютой. Возможно, настоящего моряка она бы повеселила — мои знания в кораблестроении далеки от совершенства, однако я не был привередлив.

Весла по бортам смотрелись странно, но они оказались единственной деталью, недоступной изменениям. Какую бы форму ни придавало кораблю мое воображение, у него были весла и гребцы.

Я спустился в каюту. Она была пуста — голые дощатые стены, и я потратил какое-то время, заполняя пространство мебелью. Под конец попробовал сотворить корабельного кота, но после бесконечно долгих неудачных попыток получился только портрет на стене, до отвращения похожий на Франческу в облике кошки. Я раздраженно снес это художество вместе с половиной обстановки и поднялся наверх.

Здесь ничего не поменялось. Все тот же туман, бесцветность и жутковатый скрип дерева о дерево. Корабль сохранил форму, что я придал ему, непонятно почему, но это постоянство обрадовало меня.

— Эй, парни. Немного неловко отвлекать вас от дела, но когда мы прибудем?

Вопрос повис в воздухе. Здесь не было времени и пространства, а значит сами понятия «когда» и «где» теряли смысл.

— Эй, Нилс, — я почувствовал внезапную сухость во рту. — Как долго плыть до Эмайн Аблах?

Ответом был скрип уключин.

Глава 13. Сквозь безвременье

Франческа

Я останавливаюсь перед зеркалом, чтобы еще раз бросить на себя взгляд.

Идеально.

Платье — кремовое, обманчиво простое, почти скромное, но стоит приглядеться…

Маджаратское кружево, ткань — драгоценный, переливчатый атлас с востока, двадцать золотых за тюк — почти весь тюк на платье и ушел, подол-то какой! И шлейф! А вышивка по краю лифа! А сама работа — дюжина мастериц-белошвеек шили мне его месяц!

Почти так же прекрасно, как платья мастеров-фэйри. Я буду самой красивой невестой! Если не в мире, то в Рондомионе уж точно.

Ошейник все портит…

Рядом с прикрывающим декольте полупрозрачным гипюром он смотрится невероятно вызывающе и уродливо. Вечное напоминание о том, на самом деле я всего лишь вещь. Собственность жуткого человека.

Не человека. Негодяя, изверга, монстра…

Ошейник не снять, а это значит, что мой хозяин жив, где бы он ни был. И однажды может вернуться, чтобы заявить о своих правах на меня. Снова вырвать из привычной жизни, с таким трудом отстроенной на осколках прежней.

Вернется ли? Уже больше трех лет от Элвина нет никаких вестей. И это прекрасно! Не желаю ничего знать о нем, его ужасном мире и отвратительных родственниках. Уверена, все они так же извращены и испорчены, как мой хозяин! И даже те, кто на первый взгляд кажутся милыми и славными, внутри скрывают чудовищные пороки.

Не хочу думать о нем! Тем более, в такой день.

Не хочу думать, но не думать невозможно. Если бы от мыслей о маге было так же легко избавиться, как от его многочисленных подарков, которые я оставила на Изнанке.

Взяла только деньги и шарф с заклинанием иллюзии.

Еще я взяла рыжего демона, которого он называл своим конем. Даже надевать уздечку на это адское создание было страшно — отхватит пальцы в один укус, и сказать ничего не успеешь.

Но я не могла оставить живое существо в башне, умирать от голода и одиночества.

Медленно набрасываю на плечи подарок Элвина, и с шеи зазеркальной Фран исчезает опостылевшая полоска кожи. Только привычное, уже незаметное, как не замечаешь дыхания, ощущение ошейника на горле остается. Иллюзия — она для других, не для меня.

Не хочу, чтобы чернь пялилась и судачила, отчего это невеста виконта Уотерхорса ходит в ошейнике. Не будешь же за каждым сплетником бегать, чтобы пересказать ему ложь, про данный в храме обет никогда не снимать ошейник, если армия Фреццо отступит от герцогства.

Опускаю фату из маджаратского кружева, и отчего-то на душе начинает точить когти Маленькая Фран. Задевает ненароком сердце, заставляя его кровоточить.

Почему я грущу? Откуда это тянущее, гнетущее чувство тоски? Ведь сегодня мой день. Мой самый главный, самый счастливый день! Не торопливое венчание украдкой, на рассвете, как было с Лоренцо, о нет! Теперь я подъеду к храму в карете, запряженной шестеркой белоснежных лошадей. И всю дорогу от кареты до порога святилища пройду под руку с родным братом, а дети будут кидать пшено и лепестки роз…

Это все случилось благодаря Риккардо. Выход в свет, Джеффри, помолвка…

Я сбежала на человеческую половину реальности почти сразу, как поняла, что Элвин не вернется. Взяла деньги и сбежала. Не к жалкому Бакерсону, о нет! Просто назвалась богатой вдовой и купила дом на человеческой половине. Видеть не могла больше башню и брауни. Вещи Элвина по всему дому, его запах в каждой комнате — все напоминало о подсмотренной на балу ужасной сцене.

Я чувствовала себя дурой. Наивной, доверчивой дурочкой. Расчувствовалась, напридумывала себе всякого про золотое сердце под броней цинизма, про одиночество… Вообразила себя спасительницей! Квартерианской мученицей, которая исцелит израненную душу добрым отношением. Тьфу, даже вспомнить стыдно. Чудовище — оно и есть чудовище. Первое впечатление всегда самое верное.

Брат нашел меня через год. Как же я удивилась, когда услышала окрик «Франческа!», обернулась и увидела его. Здесь. На улице Рондомина.

— Это правда ты?

И потом мы долго стояли, обнявшись. Лишь когда из окна рядом плеснули помоями — чуть левее и аккурат бы нас окатило, брат разжал руки. Посмотрел на меня — счастливый, повзрослевший.

— Я нашел тебя! Я знал, что смогу тебя вернуть.

Тогда я и услышала, как он искал меня, вопреки воле отца. Полтора года искал.

Я рассказала ему почти все, что со мной случилось. Только о насилии промолчала.

Сначала Риккардо грозился убить моего хозяина, и я благодарила небеса, что Элвина нет в Рондомионе. Понятно же, что Риккардо магу на один щелчок пальцев, а я так не хотела снова потерять брата.

Потом он пожелал устроить мое будущее.

— Вернешься со мной домой? В Рино?

— К отцу? Никогда!

Он понял и не спорил больше. Я согласилась взять его деньги — золото Элвина подходило к концу, а мне не хотелось возвращаться в башню даже за деньгами — слишком много воспоминаний она хранила. И было стыдно…

Стыдно, что я сбежала и оставила без присмотра дом, где была хозяйкой.

Я переехала в другой дом — его купил Риккардо для меня. Особняк в три этажа в квартале знати. Слишком большой и роскошный, в нем я до сих пор чувствую себя чужой.

А еще брат ввел меня в высшее общество и представил королю.

Там-то, на одном из приемов я и познакомилась с Джеффри…

И вот: я снова Франческа Рино. Правда, теперь уже ненадолго. Совсем скоро стану леди Уотерхорс. И мой Джеффри, мой безумно влюбленный, легковерный Джеффри, внесет меня на руках в свой дом и назовет женой.

Все хорошо, все правильно. Так и надо. Он любит меня по-настоящему. Джеффри — хороший, праведный человек. Истинный квартерианец, уважает закон и богов. Может, его суждения порой наивны, зато он не спешит опорочить все на свете. И так меня любит…

С ним я начала капризничать. Позволять себе такое, на что никогда не осмеливалась раньше — ни отец, ни Элвин не стали бы спускать подобное. А Джеффри словно нравится баловать меня.

Теперь я могу приехать на прием и всего через полчаса, заскучав, сказать, что у меня болит голова, поэтому нам надо срочно уехать. Знаю, что он не станет спорить. Даже если это прием в королевском дворце и королю как раз в ту минуту захочется срочно переговорить с виконтом Уотерхорсом, Джеффри придумает предлог, чтобы сбежать.

А если я, в тщеславном желании проверить на что он еще способен ради меня, и потом буду жаловаться, что голова никак не проходит, Джеффри из кожи вылезет, но сделает все так, как я хочу. Потребую доктора — во втором часу ночи поднимет на ноги лучших докторов Рондомиона. Заставит приехать и лечить мою выдуманную мигрень. А потом до утра не уснет, будет переживать и мучиться — что со мной?

Откуда я это знаю? Проверяла.

Мы знакомы уже год. И девять месяцев, как помолвлены.

Все это время он не оставляет меня вниманием ни на день.

Каждое утро к моему крыльцу доставляют корзину свежих роз — крупных, алых. Их привозили даже в морозы. Джеффри любит говорить, что я сама, как роза. Банальный комплимент в его устах звучит очень мило — так много чувства он вкладывает в слова.

Его подаркам нет счета. Цветы, украшения, чистокровные скакуны и та противная, изнеженная собачка, от которой я немедленно избавилась — она почуяла кошку во мне и совершенно озверела…

А еще Джеффри внимателен. О, словами не передать, как он внимателен, кошмар просто. Постоянные расспросы — как я себя чувствую, о чем думаю, чем занимаюсь. Постоянные рассказы, как прошел его день. Неизменный зонтик над головой во время прогулки. В пасмурную погоду — от дождя, даже если его нет «А вдруг начнется?». В солнечную — кружевной, от солнца.

…сил нет, как это порой утомляет. Но приятно.

Элвин любил повторять, что у любого явления есть две стороны. Как у монеты. Вот и навязчивость Джеффри — та самая оборотная сторона его любви.

Да, мне должно быть стыдно. Временами, я устаю и злюсь от внимания своего жениха. Тогда начинаю вести себя ужасно, просто ужасно. Но он не ропщет. И словно даже рад каждой возможности доказать свою любовь и преданность.

Порой я чувствую угрызения совести, что не могу ответить на его обожание хотя бы вполовину столь же пламенным чувством. Но он, полыхает так ярко, что не замечает, как я едва тлею.

Я для Джеффри — воплощение всех земных совершенств. Чистая, непорочная, прекрасная… какие еще слова он мне говорил? Ой, много, очень много разных.

Он любит восторгаться вслух. И, врать не буду, мне приятно слушать его наивные комплименты. Не меньше, чем видеть сияющие восхищением глаза. А еще приятнее понимать, что когда я вхожу в комнату, все прочие женщины перестают для него существовать, да и весь остальной мир выцветает, становится бледной тенью.

Я — его божество. Счастлива женщина, которую хоть раз любили так.

…и как же я порой от этого устаю.

Он предложил мне выйти замуж всего через три месяца после знакомства. Я подумала и сказала «да». Сделала его «счастливейшим из смертных» по его собственному выражению.

Джеффри любит громкие слова.

Наверное, и правда сделала. Все месяцы от помолвки до свадьбы мой жених вел себя, как слегка помешанный. Мне и смешно, и завидно было наблюдать за ним.

Хотела бы я уметь любить так же. Но, видно, не дано. Джеффри не повезло, он влюбился в стерву с холодным сердцем.

И все же я постараюсь быть хорошей женой. Он заслуживает счастья.

С улицы звучат скрипки — выводят известную песню о любви. Мой будущий муж нанял музыкантов, чтобы сопровождали нас до храма.

Время выходить, меня ждут.

— Замолчи! — приказываю я то ли тоске, то ли Маленькой Фран и почти бегом покидаю комнату.

Навстречу новой жизни.

Элвин

Я не знаю, сколько прошло времени, потому что слова «сколько» и «время» не принадлежали туманному «нигде», в котором продвигался мой корабль. Привычные законы мира не были властны над этим местом.

Что может быть ужаснее посмертия на таком корабле? О, теперь я знал ответ на этот вопрос. Оказаться живым пассажиром. Со всем набором страстей и желаний, свойственных человеку. Мертвецов спасало равнодушие.

Впрочем, не думаю, что меня можно было назвать до конца живым. Мне не хотелось есть или пить. Другие телесные нужды тоже никак не заявляли о себе. Порой я создавал из тумана вино или изысканные кушанья. У них был вкус воспоминаний, и я пил этот вкус, захлебываясь, тонул в сладкой отраве.

Воспоминания — все, что у меня оставалось.

Иногда они приводили корабль к берегам. Первый раз, увидев скалистый силуэт в тумане, я не поверил своим глазам. И правильно сделал. Стоило приблизиться, стало ясно — островок был иллюзией, созданной из того же тумана, что корабль и все прочее вокруг.

Я блуждал по нему в надежде найти живую душу. Пусто. Развалины замка на скалистом берегу и безлюдный, угрюмый город. Хансинор моего детства.

Порой это был Вальденберг. Порой Рондомион — мрачный, в тяжелых тучах, занесенный снегами. Всегда пустые — ни единого живого существа, ни звука, ни движения ветра. Остовы памяти.

— Нет, — повторял я, — не может быть, чтобы я носил в себе только руины, — и снова садился на опостылевший корабль, чтобы продолжить поиски.

Можно было остаться. Но острова ужасали больше корабля. Он оставлял хотя бы тень надежды.

Однажды, впав в отчаяние, я попробовал сжечь корабль. Если только смерть могла прервать это бесконечное плаванье, пусть будет смерть.

Ничего не вышло. В тумане нет места теням, а значит и магии.

Потребности во сне не было, так же, как потребности в пище. Но порой я так уставал от безнадежности и однообразия своего существования, что проваливался в забытье, похожее на сон. Темное и тревожное, без сновидений.

Просыпаясь, я снова травил душу воспоминаниями, доводя себя до исступления. Братья, сестры, друзья, враги, Иса… Они приходили и покидали меня молчаливой чередой призраков. Клятва Стража оказалась пустым звуком — со смертью богини разрушения само наше существование утратило смысл. А если мы и были нужны друг другу с теми, кого я вспоминал, то недостаточно, чтобы я мог вернуться.

Франческа

Губы — горячие, настойчивые и нежные. И руки — бесстыжие, ласковые, их жар ощущается даже сквозь одежду. От каждого прикосновения по телу бегут мурашки. Поцелуй глушит мой стон.

Плавлюсь в объятиях, прижимаю его к себе, вдыхаю любимый запах. Знаю, что сейчас должно случится, и ничуть не жалею об этом…

Шепот:

— Не бойся, Фран

Он снова целует меня, прежде, чем я успеваю ответить, что не боюсь, что сама хочу, что мечтала об этом уже давно.

Нет стыда, только радость, которую дарят его прикосновения, только желание отдаться ему полностью, сделать его счастливым. Мужские пальцы сквозь одежду гладят и чуть сжимают грудь, по телу проходит сладосрастный разряд, заставляя меня выгнуться и снова глухо застонать.

— Проснись, — чужая рука на плече выдергивает из счастливого сна, и мне хочется кричать от обиды.

Сон… просто сон. Запах мужчины, поцелуи на шее — я еще чувствую, как горит под ними кожа, ласкающие меня руки, мягкие, короткие волосы под пальцами…

Тело ломит от неутоленного возбуждения, чуть ноют соски, а постель пуста. От мужчины, который стоит рядом, встревожено пытаясь поймать мой взгляд, пахнет иначе. И волосы у него совсем другие. Темные, чуть ниже плеч, с пышными локонами. А под носом густые усы — предмет его тайной гордости и неустанных забот куафера. Когда он меня целует, усы неприятно щекотятся и колют.

— С вами все хорошо, моя дорогая?

— Вы разбудили меня, чтобы спросить, как я себя чувствую, мой дорогой? — я с тоской ловлю в своем голосе знакомые саркастичные нотки.

Он смущается:

— Вы стонали. Я подумал: вам снится кошмар.

Закрываю глаза, чтобы не видеть его виноватого лица и пытаюсь поймать отзвук ускользнувшего волшебного сна, но напрасно.

— С вами точно все хорошо, моя леди? — снова спрашивает Джеффри.

Надо ответить, а то не отстанет. Не уйдет из моей спальни, так и будет стоять над душой и нудеть, нудеть.

— Все хорошо, оставьте меня в покое, — скороговоркой сквозь зубы отвечаю я.

И тут же, оспаривая мои слова, желудок подкатывает к горлу в уже привычном приступе утренней тошноты.

— Я позову доктора, дорогая, — бормочет муж и сбегает, не желая наблюдать, как меня выворачивает над ночным горшком.

Бедный Джеффри, какое это, должно быть, потрясение для него. Принцессы не блюют по утрам, даже если беременны. Или блюют, но рыцарские романы об этом молчат из соображений приличия? Насколько ему было бы легче, последуй я в своем нездоровье примеру его матушки.

Когда вдова Уотерхорс лежит — вся изысканно-бледная, среди подушек и одеял — с безупречной прической, напудренная, одетая в элегантное домашнее платье и слабым голосом умирающей требует принести ей то, это, или не дышать так громко, весь дом ходит на цыпочках, а Джеффри так разве что из камзола не выпрыгивает, проявляя сыновью заботу и рвение.

Мои утренние недомогания смотрятся безнадежно плебейски рядом с ее утонченным страданием.

Зато ушел. Хоть какая польза от токсикоза.

Я утираю рот кружевным платком, опускаюсь на кровать, и мне хочется завизжать от безнадежности ловушки, в которую я угодила.

* * *

Солнце плавит песок — черный, алмазный песок, что обжигает и режет босые ноги. Я бреду, зажимая рану в животе. Кровь капает сквозь пальцы, отмечая мой путь.

Ни травинки, ни листика, ни капли воды в целом мире. Яростное солнце над головой, бесконечные барханы черного песка, а в небесах гуляет ветер — обжигающий, он обдирает кожу, забивается в горло миллионами острых песчинок.

Пить!

Ответом на мольбу в воздухе возникает чаша, пахнущая травами жидкость теплая и противно-приторная, но это не важно. Я приникаю к краю посудины, пью — захлебываясь, обливаясь, и никак не могу напиться…

— Следите, чтобы ее поили не реже, чем раз в полчаса. Чуть позже я снова пущу дурную кровь. Если это не поможет, попробуем клистер из желчи голодного хряка.

— Ох, не надо подробностей, доктор!

— Ты можешь выйти замуж. Знай свои права, девочка! — смеется княгиня Иса, обнимая и лаская светловолосого мужчину. Он задирает ей юбки, сильные пальцы — пальцы музыканта или мага, скользят по белому шелку.

— Можешь выйти замуж. Только помни, что в браке рождаются дети.

— Боюсь, если не сбить жар, спасти жизнь виконтессы не получится.

— О, боги! Нет! — полный театральной муки голос Джеффри. — За что?!

…свист ветра — как свист хлыста. «Считай!» — приказывает знакомый, жесткий голос и черная плеть, сотканная из песчинок и ветра, бьет по ногам, опрокидывая меня на колени. Алмазный песок режет руки, жадно пьет кровь и все никак не может напиться.

«Терпи, потаскуха!», — добавляет отец, а где-то вдалеке горько, безутешно плачет младенец.

— Неужели ничего невозможно сделать?!

— Только молиться, виконт. Только молиться.

— Хотела стряпчего — получи стряпчего.

«Подожди! Не уходи!» — я хочу крикнуть это. Но горло совсем пересохло, нет сил ни на что, кроме хриплого кашля. И маг уходит, исчезает меж черных барханов. Злое солнце бьет в ослепшие от слез глаза.

…смеется безумным смехом Изабелла Вимано, рыдает ребенок. Сталь блестит кровью, вспыхивает огненный смерч над холмами, скалятся мертвые разбойники под пение скрипки и гобоя. Голоса и лица свиваются в бесконечный хоровод — умоляют, проклинают, требуют…

На этот раз жидкость, в приникшей к губам чаше, восхитительно холодна. Она пахнет мятой и медом, отдает приятной горечью. Я глотаю ее, поначалу почти бездумно, чувствуя, как с каждым глотком отступает черная пустыня, полная зловещих видений.

…все равно, что в жаркий день окунуться в воду. Не ледяную, а приятно-прохладную. Такими были воды озера, на берегу которого навсегда остался Лоренцо…

— Ну вот — другое дело, — одобрительно замечает голос над головой. — Пускать кровь женщине, пережившей выкидыш?! Ну что за идиоты! Еще глоточек, милое дитя.

Темная кисея перед глазами рассеивается неохотно, словно реальность стыдится показать свое лицо, но я узнаю и голос, и добродушно-ворчливые интонации. Пусть и слышала их первый и последний раз почти четыре года назад.

— Доктор Альпин?!

— Тссс… не надо вскакивать. Да, это я, — фэйри присаживается рядом на краешек кровати и укоризненно качает головой. — Вы — счастливица. Еще день, и мне бы осталось только засвидетельствовать вашу кончину.

Сквозь душный запах благовоний чувствую острую вонь собственного пота, запах нечистот и болезни. В комнате почти темно — лишь канделябр с тремя зажженными свечами бросает желтые блики на стены и лицо фэйри. И все же, несмотря на темноту, ошибиться невозможно — мы в человеческом мире, не на Изнанке.

— Что вы здесь делаете?

— Спасаю вам жизнь, — фыркает мой давнишний партнер по котильону. — Помните, что случилось?

— Я упала с лестницы.

— И потеряла ребенка.

Его слова отзываются глухой болью. Пусть я и не хотела это дитя: злилась на утренние приступы тошноты, стыдилась вдруг проснувшейся раздражительности и слезливости, и боялась будущего, в котором ребенок свяжет меня, навсегда прикует к семейству Уотерхорсов.

Опускаю руку на живот. Он так и не успел вырасти. Так, слегка округлился. В одежде было незаметно. Совсем.

— Повезло, что срок был небольшим, — эхом на мои мысли откликается доктор и укоризненно качает головой. — Что за дикость эти кровопускания! Как будто вы потеряли мало крови при выкидыше? И какой идиот прописал эти травы?!

Вспоминаю услышанные в бреду обрывки разговоров.

— Доктор Браун, семейный врач Уотерхорсов.

— Криворукий шарлатан! — припечатывает Альпин.

— Матушка Джеффри им очень довольна. Он отлично лечит мигрень и насморк.

Фэйри снова фыркает и поднимается.

— Питье в кувшине. Раз в час по полчашки. Еще пейте бульон, красное вино. Когда наберетесь сил — рыбу и отварную печень. И держитесь подальше от этого коновала. Будете следовать моим советам, через два-три дня сможите станцевать котильон.

— Два дня? — недоверчиво переспрашиваю я.

Он самодовольно улыбается:

— Ну, не зря же я — лейб-медик княгини.

Фэйри поворачивается к двери, но я вцепляюсь в его руку. Пытаюсь вцепиться — слишком слаба после болезни, из такого захвата смог бы вырваться и ребенок, но Альпин покорно останавливается и ждет.

— Вы еще придете?

— Увы. Сами понимаете, таким, как я, рискованно появляться на этой половине мира. И, поверьте, дитя: если вы не пренебрежете моим рекомендациям, в повторном визите не будет нужды.

— А почему… как вы узнали, что мне нужна помощь?

— Распоряжение правительницы, — он поправляет мне одеяло. — Княгиня знает, что происходит в ее городе — неважно здесь, или на Изнанке.

— Княгиня? — Альпину нет смысла лгать, но и поверить в доброту Исы я не в силах. — Зачем ей это?

Он мягко улыбается:

— Ее высочество весьма привязана к вашему скверно воспитанному хозяину. Должно быть, она решила позаботиться о его собственности, раз уж лорд Страж в отъезде, — он ласково гладит меня по голове. — Спите, милое дитя. Сон исцеляет.

Не хочу спать! На языке вертится еще сотня вопросов, но фэйри задувает свечи и уходит. Мрак обнимает меня теплыми руками, баюкает и уносит куда-то далеко-далеко.

Когда я просыпаюсь, за окном сереет день, а в кресле у постели сидит Джеффри. Вид у мужа помятый и несчастный — глаза покраснели, как от слез или бессонной ночи, волосы всклокочены, одежда в беспорядке.

Я бы подумала, что визит Альпина мне приснился, но на столике рядом с кроватью стоит кувшин и горьковатая жидкость в нем все также пахнет медом и травами.

— Вы живы, моя дорогая. Это — настоящее чудо! Мы все молились за вас. И матушка… Доктор Браун — волшебник.

— Угу, — мрачно отвечаю я, отпивая из чаши.

Если его матушка о чем и просила богов, то скорее о моем счастливом упокоении.

— Как вы себя чувствуете?

— Хорошо.

Я — хорошо. А вот ребенок… Обуза, грозившая навеки привязать меня к Джеффри. Крохотная, беспомощная жизнь. Тень жизни. Я не придумала ему даже имени.

Ему или ей.

Я вообще не хотела думать, что у меня будет ребенок. Словно если не думать о нем, он как-нибудь сам собой исчезнет.

Вот и исчез. Почему же мне хочется плакать от этой мысли?

От каких мелочей порой все зависит. Снятый для чистки ковер, поехавший по мрамору каблук…

Помню, как мелькнуло искушение стать кошкой. Но виконтесса Уотерхорс, которая превращается в кошку — страшный скандал, а у нас были гости.

Секундное сомнение решило все. Дальше было только падение и пустыня.

— Я так счастлив, что вам лучше, — Джеффри произносит это без своего обычного энтузиазма, но мне все равно.

Вчера я могла умереть. Я бы умерла под причитания Джеффри и рассуждения доктора Брауна, не приди ночью Альпин — странный подарок княгини Исы.

Так неужели я этого хотела, когда уходила с Изнанки? Мне же тошно от мысли, что придется вернуться в поместье Уотерхорсов. Общаться каждый день с Джеффри. Выслушивать поучения его матушки, жалобы тетушек, напыщенные рассуждения кузенов.

Люби я мужа, все было бы проще. Но кого я обманываю? Я люблю совсем другого человека.

…не человека.

— Кто такой Элвин?

— А? — от неожиданности я чуть не роняю чашу с драгоценным питьем, оставленным фэйри.

— Ты все время звала его в бреду, — обиженно продолжает муж. — Кто он?

Я залпом допиваю лекарство. В теле еще живет слабость, но голова ясная, и решение приходит, будто само собой.

— Джеффри, — мягко начинаю я. — Нам надо поговорить…

Элвин

Франческа… поначалу мысли о ней приводили в ярость. Я представлял, ее у алтаря, дающую клятву этому смазливому ничтожеству. И чуть позже, на брачном ложе. Покрасневшей, закусившей губу… и чужие руки медленно распускают шнуровку платья.

Видел это так явственно, словно присутствовал рядом. Скользнувший вниз батист нижней сорочки, кожа цвета топленых сливок, стыдливо прикрытая ладонями грудь…

— Хватит! — приказывал я себе, замирая у последней черты перед тем, как потерять рассудок от бессильной ярости. — Ну да, отлично, давай, попинай туман, это так успокаивает! А главное — помогает.

Именно здесь, в туманном «нигде», наполненном лишь смутными тенями моего разума, я понял, насколько в действительности Франческа была важна для меня.

Хрупкая и сильная. Послушная и дерзкая. Наивная и мудрая… Что я любил в ней? Ее натуру бунтарки, ее умение сострадать, ее наивные вопросы, ее взгляд снизу вверх, ее доверие…

Разве мало женщин, которые обладают всем этим? Так почему она? Только потому, что ее «нет» так часто звучало похоже на «может быть»?

Или потому, что рядом с ней мне хотелось быть лучшим человеком, чем я есть?

«Заслужил ли я ее ненависть?» — вопрос, который я задавал себе снова и снова.

Проклятье, ну я же не был злым хозяином! Обычно люди только счастливы, когда находится кто-то, способный взять на себя всю тяжесть решений. Указать, направить, устроить их жизнь.

Но не Франческа Рино. Жизнь глумлива: так много женщин желало видеть меня в этой роли, но той единственной, которой я был готов предложить все это, оказалось даром не нужно мое покровительство.

У меня было много времени в бесконечном безвременье. Достаточно, чтобы много раз вспомнить историю нашего с сеньоритой знакомства. Вспомнить, обдумать и понять, что я был виноват перед Франческой.

Неважно насколько сильно я ее хотел. Неважно даже, насколько она была мне нужна. Я не имел права принуждать…

Сеньорита была права в своем отвращении. Насилие и желание подчинить — эгоизм.

А я люблю ее, поэтому должен отпустить.

Франческа

— Может тебе завести любовника?

— Простите, ваше высочество? — отрываюсь от бумаг, чтобы обернуться.

— Любовника, дорогая. Это просто вредно для здоровья — так долго быть одной, — в ее голосе насмешка пополам с заботой.

Она сидит с идеально ровно спиной, словно на приеме. Безупречная осанка, синее, как небеса моей родины, платье, облегает фигуру, второй кожей — ни морщиночки, ни складочки. В мире людей такой наряд посчитали бы не просто вызывающим, непристойным.

Перед ней россыпь камней — сапфиры, рубины, топазы, аметисты, бриллианты еще — крупные и мелкие вывалены на стол небрежной горкой, как горсть стекляшек. Крохотные щипчики поддевают изумруд, чтобы обмакнуть его в клей и опустить на подготовленное место в мозаике.

Иса отделывает маску из кости. По матово-белой поверхности разбегается узор из камней, отдаленно похожий на чешую. Мне при взгляде на нее вспоминается змеиный лик Изабеллы Вимано.

Очень надеюсь, что княгиня не подарит мне маску, когда закончит. От таких подарков не отказываются, а мне противно даже подумать, чтобы взять эту вещь в руки.

— Не думаю, что мой хозяин одобрит, если я заведу любовника без его разрешения.

Хороший ответ, безопасный. Я часто говорю «Мой хозяин не одобрит это» вместо «нет».

Княгиня насмешливо вскидывает бровь, показывая, что ее нисколько не обманула моя ложь:

— Ах, не надо притворяться, дорогая. Его неодобрение не помешало тебе завести мужа, не так ли?

— Он разрешил.

Брошенные в запале слова Элвина можно было трактовать очень по-разному. Уж что-что, а играть словами я научилась искусно.

Уже ясно, что княгиня пожелала моего общества, поэтому я с тоской откладываю бумаги.

Поработать с ними удастся не раньше, чем Исе надоест меня мучить.

Не доверяю этой женщине. Ни на полпенса. И ее внезапная милость ко мне — спасла жизнь, приблизила, сделала наперсницей — заставляет только ожидать худшего. В присутствии Исы Рондомионской я ощущаю себя не кошкой — мышью в когтистых лапах. То втянет, то выпустит когти, то прижмет сверху, то отпустит — почти даст сбежать, чтобы схватить в последний момент.

Что же, пусть играет, пусть развлекается. Я послушна и тиха. Смиренно принимаю ее ядовитые укусы, как и проявления приязни. Княгине нравится моя сдержанность, а я играю в поддавки до поры и стараюсь быть удобной.

Она нужна мне. И знает это.

— Ах, дорогая, — смеется. Искренне, заразительно. — До сих пор поверить не могу, что ты пошла к моему мальчику с просьбой отпустить тебя замуж. О, какой удар по его эго!

Я прикусываю губу и отвожу взгляд. Раньше княгиня не упоминала о своей жестокой лжи. Мы делали вид, что того вечера и того разговора в саду снегоцветов не было вовсе.

Если бы княгиня не солгала мне тогда, если бы я не была такой легковерной дурочкой.

Если бы не сказала Элвину тех слов…

Я ведь совсем не хотела замуж за Бакерсона, он мне даже не нравился.

Сколько раз я думала о ночи новогоднего бала. Пыталась осмыслить, понять, спрашивала себя — не ошиблась ли я тогда? И отвечала сама себе — нет, не ошиблась.

Память и разум говорили «да», а душа и сердце твердили «нет». Все что я знала и помнила о Элвине, убеждали, что он не мог этого сделать.

И все же я видела, как мой хозяин унизил и избил женщину, а потом овладел ею.

От воспоминаний на душе привычно скребется Маленькая Фран, и я приказываю ей замолчать.

— Он так любил тебя, — продолжает повелительница все с той же насмешкой. — Мне даже интересно стало, что он в тебе нашел.

«Любил?»

Внезапно куда-то пропадает весь воздух. Пытаюсь вдохнуть и не могу. Только сердце бухает кузнечным молотом и шум в ушах.

Любил?

В памяти проносится вся недолгая история нашего знакомства. Его ирония и его забота. Ошейник, властью которого он не пользовался. Подарки, взгляды, улыбки…

И полные скрытого вожделения прикосновения. Я видела, знала, что Элвин хочет меня. Но он ни разу не позволил себе перейти границу…

А потом вспоминаю, каким видела его в последний раз: искаженное яростью лицо, разбитые в кровь пальцы, потемневшие от боли и гнева глаза. И жестокие слова, что я бросила ему в лицо на прощанье.

В тот миг подумала — убьет. Даже ждала, что убьет. Но он ничего мне не сделал. Разрешил выйти замуж и ушел.

Навсегда…

Я хватаю бокал с вином, выпиваю его залпом, не глядя.

Глотать больно. Вино попадает не в то горло и я долго пытаюсь откашляться и утираю выступившие слезы. А княгиня рассматривает меня с любопытством, словно диковинное насекомое:

— Ты не знала, — говорит она, в изумлении качая головой. — Как такое можно было не заметить, девочка?

— Зачем… — голос звучит хрипло, сдавленно. — Зачем вы солгали мне тогда?

Она пожимает плечами:

— Было интересно, что получится. Элвина не так просто задеть, а тут такая возможность. Кто же знал, что мой мальчик примет все настолько близко к сердцу.

Иса берет еще один камушек и продолжает — задумчиво, с легкой грустью в голосе:

— О нем по-прежнему никаких вестей?

Я качаю головой.

— Шесть лет… — вздох. — Знаешь, — в ее голосе появляется доверительная нотка. — Временами я скучаю. Он был такой затейник… никогда не знаешь, чего ждать. Особенно, когда злился. Как на последнем балу…

И снова память отзывается на слова княгини почти против воли. Подсовывает все, подсмотренное в малой гостиной. Так, словно это было вчера. Свист хлыста, красные полосы на белоснежной коже, распущенная шнуровка платья, животные стоны…

— А что было на балу, ваше высочество?

Княгиня медленно проводит изящным пальчиком по нижней губе. По ее лицу ползет улыбка:

— Очень… неожиданная и приятная импровизация, дорогая. Элвин всегда умел меня удивить, — в ее голосе нежность. — Ты когда-нибудь думала, что невозможно повелевать, не испытав сладость подчинения? Цену власти понимаешь, лишь вкусив полной беспомощности…

Я отвожу взгляд.

Хотела? Она этого хотела?! Унижения, боли, страха?! Хотела, чтобы ею овладели, как шлюхой, вот так — между делом, торопливо и грязно?!

Смотрю на ее мечтательное лицо, вспоминаю, каким довольным был ее голос в тот вечер, и вдруг понимаю — да.

Хотела.

Это слишком дико. Мысли разбегаются в стороны — подумаю потом, сейчас нельзя выдать себя, нельзя дать понять княгине, что я видела их…

— Мне не нравится чувствовать себя беспомощной, ваше высочество.

Она откладывает щипчики, чтобы снисходительно похлопать меня по плечу:

— Это потому, что ты и так все время беспомощна, девочка. Вот тебя и тянет приказывать, — и тут же, повелительно и резко. — Что там с договором?

Я выдыхаю и пытаюсь взять себя в руки. Вечер откровений закончился. Время показать на что я способна.

— Я не успела просмотреть все, — не успела потому, что она меня отвлекала, но говорить этого нельзя. — Но вот эти пункты — взгляните на формулировки.

Она бегло просматривает мои пометки и рекомендации по замене. Едва бросив взгляд в бумаги, возвращает их мне, отчего мои подозрения перерастают в уверенность.

— Неплохо. Продолжай!

— Это ведь ненастоящий договор? — я стараюсь скрыть обиду в голосе. Первая серьезная работа, которой я так гордилась — всего лишь очередная злая шутка княгини.

— О, разумеется, настоящий, дорогая. Именно его предложил князь Братсмута моему мужу. Около семи сотен лет назад.

— Это проверка?

Странно, но от того, что договор настоящий, пусть уже и не интересен никому кроме архивариуса, становится легче.

— Я же говорила, что ты умничка, дорогая. Работай.

Возвращаюсь к тексту, чтобы снова и снова искать ловушки в хитросплетении слов.

Пусть Иса насмехается, весь Рондомион помнит, как совсем недавно я вытащила из ее цепких лап того наивного человеческого мальчика, поверившего посулам волшебного народа.

Их много здесь, на Изнанке. Куда больше, чем кажется на первый взгляд. Те, кто попали в мир фэйри случайно. Кому не повезло заключить сделку, не зная законов волшебного народа, не умея играть словами и смыслами.

Свобода становится расплатой за самонадеянность. Почти всегда.

Иной сказал бы «так и надо дуракам», но я слишком хорошо помню, как сама была такой же дурочкой, пока жестокий урок княгини не заставил повзрослеть.

Я увидела его у княгини на Белтайн — новая игрушка. Увидела и узнала, пусть ему было всего одиннадцать, когда мы виделись в прошлый раз. Кейт О'Коннор. Сын моих соседей в тот, первый год, когда я вернулась к людям и жила в мещанском квартале.

Он тоже меня узнал. В суматохе праздника мы сумели перемолвиться парой фраз. На свою беду я спросила, как звучала данная им клятва.

И после не могла уснуть несколько ночей. Повторяла слова клятвы, проверяла себя — не ошиблась ли?

Не ошиблась.

Вспоминала Кейта — он был вежливым мальчиком, всегда приветствовал меня, называл «мисс» и улыбался чуть щербатой, милой улыбкой. Вспоминала его мать — рано постаревшую, усталую женщину. Она как-то обмолвилась, что из пяти ее сыновей выжил лишь Кейт…

…и белокосую девочку из дома напротив, с которой он ходил под ручку…

А потом я решилась.

Открыто бросить вызов княгине было страшно. Сердце замирало, и в желудке словно застыл морозный ком, когда я пришла к правительнице фэйри, чтобы потребовать свободы для малыша Кейта, воспользовавшись лазейкой в клятве. Пусть я не ее подданная, пусть миром фэйри правит не сила, но Закон, Долг и Предназначение, я знала — княгиня сможет уничтожить меня одним движением пальца. И даже получит от этого удовольствие.

А она пакостно улыбнулась и предложила мне работу.

Элвин

Этот остров я узнал издали и горько улыбнулся. Эмайн Аблах — проклятый и благословенный. Место, где я впервые убил, где победил своего врага, сошел с ума и укротил свою тень.

Место, где я вырос.

Оно было призвано стать нашей тюрьмой, если у богов все же получится уничтожить Чиннамасту. Сотворенные наспех из отверженных недочеловеков, мы не должны были покинуть его пределов.

Что же, порой боги тоже ошибаются.

Туманная пародия на Эмайн Аблах была обителью ночных кошмаров. Шевелящиеся, черные лапы деревьев, травы, подобные клубкам белесых извивающихся червей и цветы, похожие на разверстые раны, гнойная яма озера — я помнил его чистейшей голубой чашей.

Подсознание уродовало все.

Я шел и шел, узнавая и не узнавая места вокруг. Всматривался и не мог поверить, что являюсь творцом всего этого. Как бы плохо я не знал себя, каким циником ни был, я никогда не видел мир таким.

Проклятье, да я любил его! Всегда!

А потом дорога вывела к обгорелым развалинам деревни.

Здесь пахло все так же. Горьким дымом сгоревшего дерева и сладковатой вонью сгоревшего мяса. Черные остовы домов еще слегка тлели. Ветер швырнул мне в лицо горсть пепла и эхо криков ужаса — плачь, мольбы о помощи…

И я снова провалился в свой страх. Панический страх перед содеянным.

Первый порыв был сбежать. Снова.

— Нет!

Упав на колени, я вцепился пальцами в прогоревшую, дымную почву, готовый, если потребуется, когтями, зубами цепляться за изуродованную землю.

Я не побегу.

Плач и крики стали громче, жар от домов разгорался все сильнее, словно кто-то отматывал время назад, возвращая тот самый день и миг.

Пламя, от которого скручиваются волосы, краснеет кожа и обгорают ресницы. Захлебывающийся, полный муки крик «Помогите!», жалящие красные искры…

— Привет, малыш Хаймлад. Поиграем?

Гайлс появился неслышно, как всегда. Выскользнул из-за горящего дома крадущейся звериной походкой, подошел ближе.

— Я убил тебя, — прошептал я. Слова царапали пересохшее горло горстями песка.

— Ага, убил, — кожа на его лице медленно обугливалась, рвалась и облетала, превращаясь в пепел. — Ты всех нас убил.

Он кивнул на выстроившийся за его спиной сонм мертвецов. Черноусый Лоренцо и ублюдки-разбойники, культисты, солдаты… Все, кого я заколол на дуэлях и в случайных схватках за свою бесконечно долгую жизнь.

И тридцать тысяч безликих воинов армии Фреццо в одинаковых мундирах

Я не сожалел о них. Избравший своим ремеслом смерть, должен быть готов к смерти.

— Был ли я неправ, указывая тебе твое место? — задумчиво спросил Гайлс, шевеля обгорелым, кровавым мясом на месте губ. — Был ли я большим злом?

— Еще спроси, заслуживал ли ты смерти, — я скривился. — Ты что же — голос совести? Никогда не подозревал в себе излишков тебя.

Он откинул голову и рассмеялся. Чистым, радостным смехом, который я запомнил слишком хорошо. По контрасту с кровавым ожогом лица это смотрелось жутковато.

— А ты всегда был умен, малыш Хаймлад. Все правильно. Здесь нет никого, кроме тебя. Значит я — это тоже ты.

— Пришел попрекать меня чужими смертями?

— Пришел спросить, зачем ты выжил.

— Не твое дело.

Оттого, что я все еще стоял на коленях, он был выше. Словно мне снова восемь, а ему двенадцать.

— Ответ неверный, — произнес Гайлс свою любимую фразу. И ударил.

Магией смерти. Чистой, честной болью.

…он любил повторять, что жизнь и смерть — есть одно. И засунуть в доказательство своих слов в свежую рану семечко какого-нибудь сорняка, чтобы заставить его прорасти сквозь чужую живую плоть тут же, на глазах толпы своих подпевал.

Еще большее удовольствие он получал, когда кто-то делал подобное по его указу.

Его ум был философским, размышления — глубокими, игры — изощренными, а издевательства — продуманными. Никто не мог чувствовать себя в безопасности. Никогда. И он редко доводил дело до смерти. Предпочитал унижения или увечья.

И даже садизм его был совсем не детским. Слишком искушенным, опирающимся на знание человеческой природы.

Мой крик растаял в воздухе, когда я упал лицом в пепел. Если в безвременье и было что-то настоящим, то только боль.

— Видишь ли, малыш Хаймлад, я — это ты. А значит это — наше общее дело. Зачем ты выжил там, где другие погибли? Для чего ты живешь?

— А ты точно часть меня? Как-то непохоже. Это ж как себя ненавидеть надо, а я себя люблю.

— А ты гордый, — радостно сказал Гайлс. — Всегда был гордым. Поэтому с тобой было интересно.

И снова ударил.

Меня словно окатило кипятком, но в этот раз я сумел сдержать рвущийся крик.

— Мы можем так долго развлекаться, — он захихикал. — Как ты думаешь, у нас ведь есть немного времени, малыш Хаймлад?

— Мое имя — Элвин, — я стиснул зубы и поднялся, в два рывка, преодолевая боль. Встал, глядя на него сверху вниз.

С высоты моего настоящего роста он оказался совсем мелким. Щуплый, тощий мальчишка. Даже еще не подросток.

Я вцепился в его темно-рыжие волосы, заставляя вскинуть голову. Глаза цвета болотной тины в окружении ожогов и кровавых ран.

Когда Гайлс заговорил, в его голосе больше не было прежнего веселья:

— Ты молчишь потому, что не знаешь. Хаймлад Скъельдингас мог бы вернуться к своему народу, но тебе не интересно править. Не хочешь ни за кого отвечать?

— Не хочу.

— Ни приказывать, ни подчиняться… Ты искал свободы, не так ли? Так вот она — твоя свобода. Жри ее, если сможешь.

Он дернулся и скользнул в сторону. Скальп с влажным звуком отделился и остался в моих сжатых пальцах.

— Ну и кто такой этот «Элвин» — девятый Страж в мире, которому не нужны Стражи? И как ты выберешься отсюда, если тебе не к чему возвращаться?

Я брезгливо откинул волосы в сторону и вытер руку об одежду.

— Ты и правда часть меня? Голос совести?

— Голос самоуничижения, — он снова захихикал. — Прихожу, когда тебе хочется послушать немного правды о себе.

Налетевший шквальный порыв обратил его в хлопья черной сажи. Он закружился маленьким смерчиком.

Перед тем, как тот растаял, ветер донес:

— … может у тебя осталось незавершенное дело?

Все исчезло. Мертвецы, горящие развалины. Под ногами был лишь жирный пепел, черный, спекшийся камень и сожженная почва. Словно здесь совсем недавно бесновалось пламя. Земля дышала жаром и слегка похрустывала. Я шел в гору и пытался понять, где и когда видел раньше эти холмы. Не получалось.

Только поднявшись на вершину, я узнал Ува Виоло. Напротив разбитым парусником нес свои полуразрушенные башни Кастелло ди Нава. Я опустился в кострище, лег и долго лежал без движения.

А потом пришел сон. Впервые за все время, проведенное в этой странной не-жизни. Во сне была девушка с волнистыми рыжевато-каштановыми волосами, запах глинтвейна и теплой выпечки. Морозное утро над Рондомионом, искрящийся густой мех под пальцами. Конь, который умел становиться частью бури. Библиотека с покрытыми пылью фолиантами, исчерканными черновиками. И снова сероглазая девушка с ямочками на щеках, чем-то неуловимо похожая на кошку.

Я проснулся с улыбкой. Спустился с холма, сел на корабль и скомандовал гребцам «Рондомион». Мы шли, за бортом стоял все тот же густой туман, но я не покидал палубы. Воспоминание о сне блуждало где-то рядом, вело сквозь безвременье и руины.

Туман впереди расступился. В открывшемся просвете мелькнуло пронзительно-голубое северное небо.

Глава 14. Блюдо, которое едят холодным

Элвин

Она меняла цветы в вазе. Простое светло-серое платье, каштановые кудри собраны в небрежный узел на затылке, жемчужная капелька в ухе. Я замер в дверном проеме. Наверное, надо что-то сказать…

Франческа повернулась. Глаза ее расширились, ваза выскользнула из рук и разбилась.

— Элвин? — спросила она, словно не верила.

Я кивнул. Собирался съехидничать по поводу ее удивления и не нашел нужных слов. Да и не хотел искать.

— Это правда ты? — она порывисто шагнула навстречу, словно хотела обнять.

— Правда. Сеньорита, вы, никак, рады меня видеть? Кажется, я вернулся в какую-то другую, более дружественную вселенную.

Сразу же пожалел, что сказал это.

Франческа остановилась.

— Тебя так долго не было.

— Сколько? — она не поняла вопроса. — Сколько меня не было, Франческа? Три месяца? Полгода? Год?

— Десять лет.

Франческа

— Десять лет… — повторяет он за мной, словно через силу. — Ты совсем не изменилась.

— Знаю… это все ошейник, Элвин.

Впервые я заподозрила неладное всего год назад. И спросила у Джаниса, в чем может быть дело. Тот как раз был проездом в Рондомионе.

— Как, разве Элвин тебе не сказал? Пока на тебе ошейник, ты не стареешь. Кормишься силой хозяина. Именно поэтому разработка де Бриена так и не стала популярной. У обычных магов слишком мало силы, чтобы тратить ее на постоянную подпитку фамильяра.

— Всегда шестнадцать?

— Лучше держи это в тайне. Думаешь, мало людей мечтает о бессмертии?

Я вспомнила, как Дориан Таф крал силу моего хозяина через ошейник.

— Получается, я тоже могу быть магом?

— Нет. Ты не умеешь управлять силой. Но ты не состаришься.

Была ли я рада тогда этой новости? Не знаю. Помню только удивление. Я слишком недолго живу, и никогда не умела бояться старости.

Говорят, этот страх приходит к женщинам с первыми морщинами.

По лицу Элвина бежит странная ухмылка:

— Вот ведь сюрпризец. Жизнь, полна иронии, не находишь?

А вот он изменился. Пропал насмешливый огонек в глазах, на лице щетина, у губ залегла складка.

Я не ждала его возвращения. Надеялась, скучала, думала о нем. Но уже почти не верила…

И когда этот странный ребенок — Элисон Майтлтон обещала, что Элвин вернется, я ей не поверила. Не поверила, но запомнила.

«Твой лорд сам вписал себя кровью в книгу Судеб, — зазвучал в ушах не по-детски равнодушный голос. — Предназначение призовет его, но это будет еще не скоро. Сейчас он слишком далеко ушел и не может вернуться сам. Если и вправду любишь своего Стража — стань ему якорем. Я помогу».

Он вернулся…

Мы молчим, смотрим друг на друга, и напряжение несказанных слов гудит перетянутой струной.

Я не знаю, что сделать. Мне хочется коснуться рукой его щеки, обнять его, прижаться, рассказать, как я скучала. Но я боюсь. Что я знаю о нем? Что из этого правда?

Мы слишком долго были порознь, чтобы теперь быть вместе.

Но я помнила о нем…

Жила в его доме, в его мире, в окружении его вещей. Встречала его друзей и недругов, вытирала пыль с его книг, пользовалась его именем, носила его ошейник…

Столько лет далеко и рядом.

— Рецепт бессмертия на заказ. Зря мы столько пыхтели в поисках киноварной пилюли.

Узнаю знакомые ироничные нотки и улыбаюсь. Нет, он изменился не так уж сильно. И это хорошо.

— Где ты был?

Он морщится:

— Долго рассказывать. Не сейчас. Как ты… как жила без меня?

— Долго рассказывать, — эхом повторяю я.

Как рассказать обо всем, что вместили эти годы?

Хлопанье крыльев за окном обрушает тишину, разносит по углам обрывки слов и мыслей. Так невовремя!

Подхожу к окну, чтобы впустить мерлетту. Ярко-синяя птица врывается в комнату, делает круг и зависает в воздухе напротив моего лица.

— Дорогая, ты умница. И была совершенно права насчет лорда Амберсли, — чирикает вестник голосом княгини Исы. — Ты нужна мне во дворце. Немедленно!

С тихим хлопком мерлетта лопается, осыпается черной пылью. В голове никаких мыслей кроме одной, глупой. О том, что надо бы кликнуть брауни. Пусть уберутся, пока пыль не разнесло по всему дому. Заодно выметут осколки вазы…

Срочно взять себя в руки! Как в таком состоянии я буду общаться с княгиней?

— Почему… то есть: какого гриска здесь происходит? Зачем ты нужна Исе?

Ох, это одна из тех вещей, что никак не расскажешь в двух словах.

— Я — консультант по законам людей и фэйри.

Смотри, мой могущественный, мой самоуверенный лорд, я тоже чего-то стою. Решила, что заставлю мир фэйри уважать себя, и добилась этого.

Сама!

Когда я вернулась на Изнанку, поначалу у меня не было ничего кроме глумливого расположения княгини и сомнительного статуса то ли вассала, то ли игрушки Стража. И я использовала имя Элвина, как ключ. Именем его угрожала, обещала, лгала. Даже давала зароки на долг, не имея на то ни малейшего права…

Меня спасла наглость. Никто из фэйри никогда бы не осмелился говорить от имени сюзерена, без его дозволения на то. Весь мой хрупкий замок из лжи и недомолвок поначалу держался лишь на вере волшебного народа в причастность Элвина к любым моим действиям. Мало ли почему Страж не пожелал вести переговоры лично. Он — лорд, его право…

Княгиня знала правду, но молчала. Я научилась сносить ее двусмысленные насмешки и опасные намеки, не выдавая себя даже вздохом, даже движением брови, и это забавляло Ису. Ей было интересно. Слишком интересно, чтобы разоблачать меня перед подданными.

Не важно. Все зароки давно выкуплены. Мое влияние больше не иллюзия, а знания в разеннском праве неоспоримы. Без лучшего специалиста по юриспруденции на стыке законов двух миров не обходится ни одна серьезная сделка.

Как же хочу я рассказать ему все-все! О своей учебе в Эксфорде — два года посещала вольнослушателем лекции. О своих поражениях и победах. О признании княгини — никогда не любила и не полюблю эту женщину, но не восхищаться ею невозможно.

Хочу, чтобы он понял, какой путь я прошла. Чтобы смог гордиться мной…

Обидная улыбка скептика:

— Ты?! Проклятье, я точно вернулся в какую-то иную вселенную.

Элвин

Когда за ней захлопнулась дверь, мне стало стыдно за свой сарказм. Просто не знал, что еще ответить на такую новость.

Что-то поменялось в мире, пока меня не было. Я бродил по дому и чувствовал себя здесь чужаком.

Переходил из комнаты в комнату, брал в руки какие-то безделушки, пытался вспомнить себя — каким был раньше. И не мог.

Любому, кто считает себя изрядной ценностью и пупом земли, я бы посоветовал прокатиться на моем корабле. Весьма отрезвляет.

Меня не было десять лет, и мир не остановился. Планеты не сошли с орбит, вселенная не рухнула. Она этого даже не заметила. Кажется, никто и не заметил, кроме Франчески.

Сеньорита хотя бы скучала…

Еще, как выяснилось, скучал мой выигрыш. Не думал, что Гейл вообще что-то вспомнит, слишком недолго я был его хозяином, но конь меня узнал и страшно обиделся. Пришлось потратить не меньше часа на заискивания, пока рыжая скотина согласилась хотя бы выслушать мои оправдания.

Смешно, но под прицелом обиженных красных глаз я и впрямь почувствовал себя виноватым. Бросил друга на десять лет — ну чем не сволочь?

Вечером Франческа вернулась. Все такая же сдержанная, исполненная внутреннего достоинства. Я смотрел на нее и не мог наглядеться…

Я ждал и боялся найти Франческу женой стряпчего — растолстевшей и подурневшей. Но она осталась собой. Те же волшебные шестнадцать — безупречно-гладкая кожа, едва заметный румянец на щеках, ни одной морщинки вокруг глаз…

И все же она изменилась. Стала мягче, не такой порывистой. Нет, ее внутренний огонь не погас. Но она словно укротила, снедавшее ее душу беспокойное пламя. Ее сила — сила бойца, стержень, что я иногда ощущал в сеньорите под внешней ранимостью, теперь проявлялся в каждом жесте, в рассудительных словах и умении промолчать.

Я слушал рассказ, как она отвоевывала свое место в мире Изнанки, как добивалась уважения фэйри, вопреки своему полу, возрасту, расе и статусу. Как помогала людям, выкупать родственников, заключивших неудачные сделки. С ее легкой руки пропасть, разделявшая людей и фэйри, стала чуть меньше…

Слушал, завидовал, восхищался. Вспоминал, сказанные ею тогда, десять лет назад на прощание, слова и понимал, что должен, обязан отпустить ее. Даже если мне будет плохо без нее, она заслуживала свободы. Я не знал никого, кто заслуживал бы свободы больше Франчески. И как бы мне ни хотелось запереть ее навсегда в своей башне — защитить, спрятать, эгоистично сохранить для себя одного, чтобы сеньорита скрашивала мой досуг, когда уставал от мира и светской мишуры, я не имел никаких прав не нее.

Да, владелец ошейника мог распоряжаться ее телом и волей, но ни у кого не было власти над ее душой. Франческа оправдывала свое имя. Любые цепи и ошейники были внешними. Она не принадлежала никому, кроме себя.

А я… я вернулся, чтобы отпустить ее.

— Ты заботилась о Гейле?

Она кивнула:

— Да. У него сложный характер. Совсем как у тебя.

Я мало говорил. Все больше спрашивал и слушал, стараясь запомнить Франческу: глаза, улыбку, голос, запах жасмина, как она чуть склоняет голову, как насмешливо щуриться, как заводит за ухо шаловливый локон…

Так приговоренный к повешению пробует надышаться впрок.

Мы проговорили до утра, но я так и не решился сказать главное. Малодушно отложил на несколько дней.

Несколько дней ничего не решают.

* * *

Комната, в которую меня проводил молчаливый безымянный фейри, поначлу показалась пустой. Лишь обернувшись, я заметил женский силуэт в дальнем углу, у окна.

Она старательно делала вид, что поглощена видом на зимний Темес. Слишком старательно, чтобы я поверил. Все было продумано, просчитано до последнего, небрежного штриха. Стройная фигурка в платье из легкого шелка, подчеркивающем девичью стать и хрупкость. Тяжелый узел волос, беззащитная шея и изящные, словно фарфоровые, остроконечные уши. Иса не могла не помнить, как меня всегда волновало это зрелище.

И в том, как она вздрогнула, словно от неожиданности, как обернулась, когда я окликнул ее по имени, как улыбнулась — надменно и приглашающе, читался все тот же безупречный расчет.

Увидев ее лицо, я понял, что был прав в своем решении. А еще испытал облегчение и странную печаль.

Больше не было мучительного, смешанного с яростью голода. Я не хотел ее… не так, как раньше.

Казалось, из ее черт исчезла, изгладилась та загадка, опасная недоговоренность, вызов, что заставляли меня желать Ису снова и снова.

Да, красивая женщина. В моей жизни было много красивых женщин.

Нет, я не был счастлив в этой уродливой пародии на любовь, но ее утрату ощутил почти как боль. Словно избавился от надоевшей, нудной обязанности и, лишившись ее, осознал, что стал не богаче, но беднее. Беднее на то свободное время, которое обрел и теперь не знаю, на что потратить.

Будем честны: у меня в жизни не так много привязанностей, чтобы легко рвать их и после не предаваться сожалениям.

— Лорд Страж! — она ничуть не изменилась. Что такое десять лет для повелительницы фейри? Мгновение.

— Ваше высочество.

— Ты вернулся…

Я покачал головой:

— Пришел попрощаться. Уезжаю.

— Снова уезжаешь? — она мне не поверила. — Куда? Зачем?

— В Прайден… Если Мартину все еще нужна помощь в построении прекрасного нового мира. Если же нет… — я замолчал, потому что и сам смутно представлял, куда двигаться дальше, коль скоро брат скажет, что не желает больше иметь со мной дел.

Одно я знал твердо: в Рондомион не вернусь. Не в ближайшие годы. Слишком много воспоминаний здесь жило, отравляя каждый дорогой сердцу уголок.

Я сам постарался, показывая сеньорите любимый город лицом и Изнанкой.

— Если нет… найду занятие по душе, — закончил я с кривой улыбкой. — Попробую отыскать свое Предназначение.

Дружок-Гайлс из мира моих кошмаров был прав, как ни горько это признавать. Я сожрал столько свободы, что меня тошнит ею — бессмысленной и бесцельной. Слишком много свободы на одну никчемную, пустую, не заполненную ничем жизнь.

Пусть, я уже пробовал, пробовал десятки раз. Это ли повод отступать? И плевать, что я ни во что не верю. Порой, достаточно упрямства, чтобы начать. А вера… она придет позже.

Надеюсь.

Иса все вглядывалась в меня — напряженно, словно что-то искала. И, так и не найдя это «что-то», поникла.

Мы слишком давно и хорошо знали друг друга, чтобы была нужда в лишних словах.

— Дело в твоей девочке, Элвин?

— Не только. Я… просто устал. Это — человеческая кровь. Ее не победить.

Впервые за всю историю нашего знакомства я видел на лице княгини такую полную нежной грусти улыбку. И мне снова стало жаль, той болезненной страсти, что я утратил в туманах безвременья. О, какое удовлетворение я испытал бы раньше, получив такое доказательство неравнодушия! Большая победа в нашей маленькой войне.

Она подошла ближе, провела прохладной рукой по щеке:

— Хорошо. Я рада.

— Рада?

Наверное, следовало почувствовать себя уязвленным, но я не ощутил ничего кроме облегчения. Ненавижу женские слезы при расставании с любовницами, да и кому понравятся подобные сцены?

— Ты дорог мне, — сказала Иса все с той же грустной нежностью. — Мальчики должны вырастать и уходить, Элвин. Им вредно слишком долго любить меня. В тебе так много огня, но я способна погасить любое пламя.

Княгиня прижалась ко мне всем телом, запустила руку в волосы и поцеловала — властно, жадно. На секунду я ощутил тень, отзвук знакомого смешанного с яростью желания.

Холодные губы с еле уловимым привкусом мяты. Новые духи — лилия и амбра…

— Останься сегодня со мной, — шепнула она в перерывах меж поцелуями. — Последний раз. На прощание.

Я остался.

Странно, но в этом последнем вечере было больше близости и тепла, чем в сотнях предыдущих, наполненных вожделением и темной страстью. Никаких игр, никаких попыток подчинить или причинить боль. Только горечь сожалений о том, чего уже не вернуть, с легким привкусом нежности.

Я покинул дворец, когда сумерки уже перетекали в ночь и на бархатных небесах Изнанки загорались первые звезды. Кинув прощальный взгляд на площадь, подумал, что буду скучать по этому городу и всему, что с ним связано.

А еще подумал, что надо бы перед отъездом оформить дарственную на Франческу. Не хочу, чтобы сеньорита хоть в чем-то нуждалась или была вынуждена искать себе другой дом. Из нее получится прекрасная хозяйка башни. Да что там — будем честны, именно она, а не я, хозяйка Старины Честера последние годы.

Подготовить дарственную и завещание — путешествие сквозь безвременье показало, как непрочно, эфемерно положение даже самого могущественного мага. Разобрать бумаги, составить пару писем. Дел немного, но с ними нужно покончить до отъезда.

Я ослабил поводья и дал Гейлу шенкеля, заставляя перейти на рысь.

* * *

Это случилось тем же вечером. Я сидел в библиотеке, ломая голову над черновиком завещания, когда в один момент погасли все лампы.

Никогда не боялся темноты, но тут ощутил страх. Неподдельный и немотивированный, оттого еще более убедительный. Словно из мира в одночасье исчезло что-то важное, а я и не заметил. Вокруг поселилась тревожная, жуткая тишина.

Я щелкнул пальцами, но свет не вспыхнул. Комната осталась темной.

— Можешь не трудиться, колдун, — ответила темнота. — Бесполезно.

— Кто здесь?

Затлел одинокий огонек в масляной лампе. Чужак поднес ее к своему лицу и белозубо ухмыльнулся:

— Узнаешь меня, колдун?

Человек. Смуглый, с пронзительными черными глазами. Характерный, слегка крючковатый нос, губы и подбородок теряются в густой черной бороде колечками.

В нем было что-то знакомое, но, сколько я ни старался, не мог вспомнить, где встречал его раньше.

— Думаю, вопросы здесь должен задавать я. И первый из них — кто ты такой и как пробрался в мой дом? — я хотел подкрепить свои слова магическим ударом, но не смог.

Бесконечный, могучий источник, из которого я привык черпать силы, даже не обмелел. Он словно высох. Совсем как в те три раза, когда я запирал свою тень в зеркале Исы.

Вот откуда взялось ощущение могильной тишины. Не было ровного пульса магии в крови, что сопровождал меня с детства и успел стать настолько же привычным, как привычно дыхание или биение сердца.

— Что, колдун. Сложновато без твоей погремушки? — незнакомец снова ухмыльнулся, и тогда я узнал его.

— Вижу прошлые уроки ничему тебя не научили, Марко. Я предупреждал — следующая встреча станет последней для тебя.

— О, да. Она станет последней, — он поставил фонарь на стол и вынул меч из ножен.

Плохо то, что я не отношусь к параноикам, которые разгуливают со шпагой по собственному дому. Проклятье, у меня с собой даже кинжала не было!

— Так понравилась прошлая порка? Могу повторить.

— Не надейся. Тебе меня не разозлить, — но я видел по его лицу, что напоминание о давнем унижении попало в цель.

— Да я просто вспомнил, как ты орал и сучил ногами, — я бросил в него стул, но он пригнулся.

— Я не орал! — он сделал выпад. Пришла моя очередь уворачиваться.

Просторная библиотека в одночасье сделалась маленькой и тесной. Я отступал, уклонялся от его атак, натыкался спиной на шкафы, швырял в него книги и все, что подворачивалось под руку. Мне не хватало места. Не хватало света. Не хватало шпаги в руке. И адски не хватало магии!

Я не привередлив. Стараюсь работать с тем, что есть.

— Точно, я и забыл. Ты не орал, ты ревел, как девица.

Мои насмешки бесили его. А еще больше его бесило то, что я — безоружный — все еще успешно противостоял ему — вооруженному.

Мое счастье было в том, что Марко оказался слабым фехтовальщиком. Да и оружие выбрал не самое подходящее. Бастардом лучше махать там, где достаточно места.

Увы, какая бы ярость им ни владела, противник старался держать меня подальше от двери.

— Заткнись!

— Смотрю, вы, Ваноччи, смелые, только когда с мечом против безоружного. Твой братец, помнится, тоже распустил руки не раньше, чем выбил у меня кинжал.

— Не смей вспоминать моего брата, гнида!

— А то что? Погрозишь мне пальчиком? Да, ладно, Марко. Признай, тебе все это нравится. Иначе ты бы давно меня прирезал. У тебя же есть меч, а у меня его нет. За чем дело стало?

— Сдохни! — проревел он, отбросил неуклюжие атаки и попер на меня, как бык на тореро. Я подпустил противника ближе, сделал шаг в сторону и перехватил его руку. Сила инерции закрутила его, мы столкнулись. Меч чиркнул в опасной близости от лица, срезал прядь волос. Я почувствовал, как рукоять выскальзывает из пальцев Марко…

В этот момент, когда я уже мысленно праздновал победу, вдруг ощутил резкую боль в животе. А еще через секунду ноги ослабли, разом отказавшись держать, и я рухнул на пол.

— Да! — выкрикнул он. — Вот так, колдун! Получи!

Подняться не получалось. При каждой попытке темнело в глазах, тянущая боль усиливалась, и накрывала противная слабость.

Глупо… Как глупо — не заметить кинжал в рукаве.

Жизнь не прощает глупостей.

Голова оставалась на удивление ясной. Просчитывая десятки возможных сценариев, я видел только один итог.

Смерть.

Умирать отчаянно не хотелось. Я как-то сразу и резко осознал, насколько хорошая штука жизнь вообще и моя в частности. Несмотря на все присущие ей недостатки.

Тем более не хотелось умирать так нелепо, от рук мальчишки, которого я пожалел десять лет назад и подарил смысл жизни в виде мести. Кто знал, что упертый Марко Ваноччи не только пронесет эту цель через годы, но и окажется так пугающе близок к ее исполнению?

Я покосился влево. Меч лежал там же, где я его выронил. Каких-то жалких пять дюймов от руки. Дотянуться бы!

Обзор перекрыли сапоги.

— Вот так, колдун, — повторил Марко. Сейчас он уже совершенно успокоился, был расслаблен, а в движениях его появилась четкая уверенность профессионала, который готовится хорошо выполнить сложную работу. — Без своей магии ты — обычный человек.

Я не стал тратить силы на ответ. Это было бесполезно. Он подобрал меч.

— Знаешь, я тогда действительно пошел в маги. На следующий день сбежал из дома. Пешком и на перекладных добрался до Анварии. Ходил от чародея к чародею, уговаривал и умолял взять меня в ученики. Они смеялись. Магом нельзя стать. Только родиться. Тогда я решил скопить денег и нанять мага, чтобы разделаться с тобой.

Ему хотелось поговорить. Рассказать, как он перехитрил меня. Как шел к своей цели. Десять лет я наполнял собой все помыслы этого мальчишки. Он слишком долго жил местью, чтобы теперь просто взять и убить. Это никогда не подарило бы ему желанного удовлетворения и покоя.

— Но потом дошли слухи о том, что ты сделал в Ува Виоло. И я вернулся. Когда увидел, что осталось от армии Фреццо, понял — тебя не победить обычной магией. Ты и тебе подобные выродки — ошибка богов, которую нам надо исправить. И я сейчас займусь этим.

Он поднял меч и отсек мне левую кисть.

Мгновение я ничего не чувствовал. А потом закричал.

— Нападайте, ваше высочество. Ну же! Не надо бояться!

— Я не боюсь! — беловолосый шестилетка замахнулся деревянным мечом.

— Вы боитесь боли, принц. Стоит мне сделать поднять руку, как вы отступаете. Не надо. Боль — друг. Она — жестокий, но самый лучший учитель. Слушайте ее. Леди Боль всегда с вами. Подскажет, когда надо остановиться. Когда звать врача. И поможет понять, что вы еще живы.

Боль. Боль такая, что невозможно, немыслимо представить. Она раскаленными, пульсирующими обручами сжимала предплечье, поднималась вверх, к плечу, и отдавалась во всем теле. Каждый вдох был пыткой. Леди Боль кричала, что я жив, а я мечтал о смерти.

Ничего не осталось, кроме боли, и это было почти благословением. Она подчиняла себе целиком. Не давала думать.

Я кричал. Потом крик сорвался на хрип. Боль сидела рядом и держала за руку. За то, что когда-то было моей рукой. Над головой что-то бубнил о своей мести Марко.

Скрип двери нарушил свидание с жестокой леди.

— Элвин? Я слышала крики. О, БОГИ…

«Уходи! Беги!», — хотел я сказать ей. Горло выдавило лишь хриплый шепот.

— Сеньорита Рино, — я зря боялся за Франческу. В голосе Марко звучало благоговение. — Я пришел подарить вам свободу.

— Кто… кто вы?

— Вы не помните меня, сеньорита? Я — брат Лоренцо. Марко.

— Марко? — ее голос дрожал. — Что ты делаешь?

Она подошла ближе. Я подумал — хорошо, если последнее, что я увижу в жизни, будет ее лицо.

— Вы все так же прекрасны, сеньорита. Совсем не изменились, — торопливо нес этот осел.

— Что ты делаешь?

Глаза застилали слезы боли. Я отчаянно моргал, но все, что видел — подол платья и атласную туфельку в луже крови.

— Скоро монстр будет мертв, обещаю. А сейчас… вам лучше выйти. Это зрелище не для леди.

Звякнул металл.

— Зачем это? Похоже на инструменты врача.

— Я остановлю кровь, потом увезу его. Мы хотим изучить таких, как он. Разобраться, как контролировать их, заставить служить людям. Обещаю, он заплатит за все свои преступления и умрет в муках. А потом я вернусь, чтобы снять с вас эту мерзость.

— Подожди, дай взглянуть, — теперь голос Франчески был тих и задумчив. — Поверить не могу, что он — побежден. Мне казалось, это невозможно.

Она опустилась на колени и я смог увидеть ее. Это был лучший прощальный подарок от жизни, какой я мог просить.

Рука девушки сомкнулась на рукояти меча.

— Знаете, я всегда восхищался вами. Ну конечно не знаете, я же не говорил. Помните, как я приходил к Лоренцо? Вы тогда отдали мне цветок, который носили в волосах. Я потом засушил его и хранил…

— Помню. Прости, Марко.

Он рухнул рядом. Лезвие вошло в горло. На лице застыло выражение безграничного удивления.

Франческа склонилась надо мной.

— Элвин! Не смей, слышишь, ты, не смей умирать!

Треск ткани. Боль оживилась, вгрызаясь в культю стальными зубами.

Франческа выкрикивала мне в лицо еще что-то, но я не слышал. Мир утонул в беззвучии.

Хотел сказать ей что-нибудь на прощанье. Не смог.

Все заволокло красным, и милостивая Леди Боль наконец выпустила меня из своих объятий.

* * *

Я не умер. Когда сознание вернулось, обнаружил себя в кровати. Не удалось и утешиться спасительными иллюзиями, что все это лишь ночной кошмар. Стоило открыть глаза, как стерва-память взялась за меня.

Левая рука лежала поверх одеяла бессмысленным обрубком, и я малодушно пожалел, что остался жив. Но рядом, присев на краешек кровати, дремала Франческа. Стоило шевельнуться, она проснулась.

— Элвин! Тссс… лежи. Все хорошо. Доктор скоро придет.

«Зачем ты это сделала?» — хотел я спросить у нее. С губ сорвался только хриплый шепот.

— Молчи! У тебя еще и голос сорван. Доктор Альпин сказал: полный покой. На, выпей.

Перед губами возникла чаша с отваром, пахнущим травами. Я послушно сделал глоток и снова закрыл глаза. Хотелось сбежать. Реальность вызывала тошноту, и я позволил сну унести меня прочь.

* * *

Приходил Альпин. Я не знал, как Франческа сумела заставить высокомерного зануду, который никогда меня не любил, заняться моей персоной, но он был лучшим в Дал Риаде.

— Все не так плохо. Рана аккуратная и чистая. Дайте мне неделю, от нее останется только шрам. Шрамы украшают мужчин, — говорил он с преувеличенной бодростью, обращаясь больше к Франческе, чем ко мне. — С горлом еще проще, но, чтобы лечение было успешным, я бы рекомендовал пока помолчать. Именно лорду Элвину я бы рекомендовал молчать как можно дольше.

— Как долго? — спросила она.

— Желательно всю оставшуюся жизнь, — хихикнул этот козел. — Тогда можно хотя бы надеяться, что она будет долгой. Все беды этого молодого человека от того, что он сначала говорит, а потом думает.

Девушка усмехнулась:

— Боюсь, убить его будет легче, доктор Альпин.

— Увы, вы правы, дитя. Голос восстановится через пару дней, а пока пусть ваш хозяин поменьше болтает.

— Хватит, — я закашлялся и продолжил хриплым шепотом. — Хватит разговаривать так, словно я — мебель. И что насчет… — здесь я скосил глаза на забинтованную культю и поморщился. Каждый раз, как взгляд падал на то, что когда-то было моей левой рукой, хотелось выть от отчаяния.

Доктор развел коротенькими ручками:

— Простите, лорд. Я — адепт Жизни, и мне многое подвластно. Но всему есть пределы. Я мог бы собрать и зашить вас заново, даже нарежь противник ваши кишки в мелкий фарш. Но я не умею приживлять отрубленные конечности. Там разрублена кость, сухожилие, связки… и от сустава ничего не осталось. Вы же не думаете, что достаточно, как в сказках, приложить ее обратно и побрызгать зельем?

— Можно попытаться, — зло буркнул я.

— Лорд Элвин серьезно хочет, чтобы я попробовал? — оживился Альпин. — Дитя, что вы сделали с недостающей частью этого молодого человека?

— Положила на лед. А что, это правда может сработать? — в голосе Франчески звучала надежда.

— Нет. Но мы с вами получим немного удовольствия, наблюдая за попытками.

У фэйри очень хорошая память. Альпин не забыл и не простил ни единой шутки или мимолетного издевательства, которыми я когда-то одаривал его. А я был щедр на них: мне нравилось подначивать медика, тот никогда не соглашался на роль безмолвной жертвы. Его прямота и ехидство составляли отличную пару моему сарказму.

Но сейчас я был несколько не в форме, чтобы поддержать предложенный тон.

Франческа тоже не оценила юмора:

— Это жестоко. Не надо.

— Как скажете. Но, боюсь, единственное применение для данной конечности — засушить и использовать в качестве талисмана. А сейчас — лечение.

Он растер ладони, свел руки чуть ниже груди и сформировал меж ними шарик теплого света. На выдохе швырнул этот шарик мне. Я подавился криком.

— Терпите, молодой человек. Вы же мужчина.

— Угу, — сквозь зубы прошипел я. Кишки как будто поджаривало на медленном огне. Интересно, другого способа действительно не существует, или сволочной фэйри намеренно выбрал самый болезненный?

* * *

Доктора фэйри — не чета человеческим коновалам. Если тебе удалось дожить до встречи с магом жизни — считай, спасен. Я поправлялся даже быстрее, чем обещал Альпин. Голос вернулся уже на следующий день, только стал немного более хриплым. Шрам под бинтами не столько болел, сколько жутко чесался — верный признак выздоровления.

Болела левая рука. Болела там, где не было ничего.

Я просыпался ночами от ломоты в пальцах. Тревожная полная луна заглядывала в окно, оставляя бледный прямоугольник света на полу, а я, стиснув зубы, терпел короткие, стреляющие импульсы боли, что рассылала по всему телу отрубленная ладонь.

Иногда было еще хуже: я просыпался с ощущением, что все в порядке — кисть снова на месте, я могу сжать ее в кулак или взять чашу с отваром из трав, что стояла на столике рядом. Я открывал глаза и видел забинтованный обрубок, но продолжал ощущать присутствие утраченной руки так ясно, что впору было поверить — глаза лгут. Эта двойственность сводила с ума.

Когда я бодрствовал, жизнь ежесекундно спешила напомнить о моем увечье. Никогда не обращал внимания, как много простейших, казалось бы, действий требуют двух рук. Особенно бесило, когда при виде моих безуспешных попыток одеться или побриться, не порезавшись, Франческа бросалась помогать. Пару раз я даже не выдержал и рявкнул на нее. Сработало — отстала.

Первые дни сеньорита круглосуточно проводила у моей постели. Наверное, стоило бы ценить такую заботу, но я злился. Меньше всего хотелось, чтобы эта женщина видела во мне болящего страдальца, меняла заскорузлые бинты или выносила ночной горшок. Поэтому, как только вернулся голос, я запретил ей заниматься ерундой и велел уступить место брауни. Кажется, она обиделась, хоть и не показала виду.

К концу недели я был физически слаб, но здоров. Центр живота чуть выше пупка теперь наискось пересекал темно-багровый шрам в полтора дюйма длиной. Он не украшал, вопреки обещаниям Альпина, но и не мешал. Просто очередная отметина на теле.

Подлинное понимание, чего я лишился, пришло, когда я попробовал воспользоваться магией. И тогда я действительно пожалел, что не умер.

* * *

Бездонный колодец, до краев полный силы, никуда не делся. Он был рядом — руку протяни. Магия стучала в висках, я засыпал под ее напев и просыпался, чувствуя рядом лихорадочный пульс. Ничего похожего на ужасающую пустоту, что сопровождала схватку в библиотеке.

Она была рядом — приди и возьми. Я пытался взять. И не мог. Сила просачивалась сквозь пальцы правой руки, как вода сквозь сито. Я был подобен умирающему от жажды посреди источника чистейшей питьевой воды.

Было ли это от того, что я — левша? Или, чтобы черпать силу, нужны обе руки?

— Я не знаю, — развел руками Альпин. — Анатомия Стражей — самая непостижимая вещь в мире, мой юный друг. Советую обратиться к кому-то более опытному в этих вопросах. Но, возможно, что это навсегда. Вы сейчас, как художник, которому выкололи глаза. Художником он от этого быть не перестанет, но рисовать не сможет никогда, — он посмотрел на мое лицо и добавил. — Мне жаль, лорд Элвин. Вы заслуживали от жизни трепки, но это слишком жестоко.

Я настолько низко пал, что стерпел это проявление жалости от заклятого недоброжелателя. Предположение, что это — навсегда, стало слишком тяжелым ударом.

Обычно не имею привычки искать утешения в вине, но леденящий ужас заставил тем вечером надраться. Остатки ночи потонули в тумане. Помню, что пытался раз за разом разбить бутылку аквилонской плетью, но рука хватала пустоту. В конце, не выдержав, разнес ее шпагой и зарыдал.

На следующий день было тошно в равной степени от вина и вчерашней истерики.

А еще через сутки я понял, что не хочу вставать. Жизнь, определенно, не стоила того, чтобы уделять ей внимание. Брауни принес обед, я не притронулся к нему. Приходила Франческа, трясла за плечо, чего-то хотела. Я не отвечал. Все было бессмысленно. Погрязнув в жалости к себе и апатии, я сидел и тупо смотрел в одну точку. Спасительное оцепенение сковало тело и мысли, а вокруг была только серость и пустота.

Я не знаю, сколько продолжалось то состояние. Думаю, дней пять. Не больше недели точно. Противно вспоминать, в какую амебу я превратился в одночасье. Франческа силой впихивала в меня еду. Я глотал в полнейшем равнодушии. Подчиняться было проще, чем протестовать.

Хочется верить, что я и сам нашел бы выход из замкнутого круга отчаяния и бессилия, но так ли это, я уже не узнаю никогда. Потому, что Франческа Рино никогда не могла похвастать терпением и кротостью.

Глава 15. Ошейник

Элвин

— Мне это надоело!

Я молчал, щурясь. Свет от лампы больно резал привыкшие к полумраку глаза.

Франческа шагнула вперед и отвесила мне пару хлестких, тяжелых пощечин.

— Посмотри на себя, лорд «Я-Весь-Такой-Невероятно-Крутой-Страж» Элвин! Чего ты стоишь без своей магии?!

Ее слова больно царапнули то немногое, что осталось от меня, и я с удвоенной силой вцепился в спасительное оцепенение.

— От тебя воняет, ты в курсе?

Я молчал.

— Ты — жалок. Просто жалок. Ничтожество! Мне противно находится рядом.

Еще одна пощечина.

— Мне что — в лицо тебе плюнуть?

От этого предложения внутри начало что-то закипать, но тут сеньорита хищно улыбнулась:

— Нет, есть идея получше! Жди здесь, Элвин. Ты ведь никуда не уйдешь?

Она выбежала из комнаты, а я чуть было не вскочил, чтобы задержать ее. Впервые за все это время апатия отступила, освободив место чувствам и желаниям. Отнюдь не добрым.

Она вернулась быстрее, чем я решил — бежать за ней или снова уйти в себя. В руках было ведро и прежде, чем я успел хоть что-то сказать, она выплеснула на меня его содержимое.

— Ты с ума сошла, — заорал я. — Что это такое?

Грязная вода. Прямо черная. В ней плавали волосы и шерсть брауни. И все это оказалось в равной мере на мне и моей постели.

— Вода, — любезно подсказала девушка. — Брауни только что помыл этаж.

— Какого хрена ты это сделала?

— Показалось, тебе надо немножко взбодриться.

И ушла. Стерва!

Я взглянул на заросшего, жалкого типа в зеркале и аж передернуло от отвращения. Франческа определенно была права, с этим ничтожеством только так и нужно. Крикнул брауни, велел убрать бардак и греть воду для ванной. Времена, когда я мог вскипятить ее щелчком пальцев, прошли, но это не повод теперь не мыться.

Порезался раз пять, прежде чем удалось завершить бритье. Но я сделал это. И сделал сам.

Через несколько часов я спустился в гостиную в чистой одежде, с аккуратно остриженными ногтями, распространяя запах мыла и парфюма. Франческа стояла у камина и посматривала на меня с опаской, словно не знала чего ожидать.

— Спасибо.

— Не за что. С возвращением, Элвин.

Больше она не сказала ни слова о моей позорной слабости, и я был благодарен ей за это.

Благодарен и должен. Я был должен ей слишком много…

— Лучше сядь. Надо поговорить.

— Ты меня пугаешь, — несмотря на легкомысленный тон в ее глазах мелькнула тревога. — Что-то случилось?

— Угу. Я созрел до одного из этих отвратительных «серьезных разговоров». Ловите момент, сеньорита.

Шутка получилась натужной, Франческа даже не улыбнулась. Опустилась в кресло, не отводя от меня встревоженного взгляда. Я сел рядом и попробовал собраться с мыслями, а они, как назло, все куда-то разбежались.

Проклятье, как же нелегко было произнести эти слова!

— Прости меня.

— За что?

— За все.

Перечислять мои ошибки было бессмысленно, мы оба и так слишком хорошо их помнили.

— Я… мне жаль. Мог бы сказать, что никогда не имел злых намерений, но…

— «Намерения не имеют значения», — с грустной улыбкой процитировала она параграф закона.

Я кивнул. Кому и знать, как не ей.

— Не хочу, чтобы это звучало, как попытка откупиться, просто знай, что я считаю себя твоим должником… ты вправе потребовать любую услугу.

У зарока был горький привкус бессилия. Теперь я мог так мало, что обещание, должно быть, прозвучало, как издевательство.

Я хотел, мучительно хотел сказать ей что-то важное. Как люблю ее. Как счастлив был с ней рядом в ту короткую, пролетевшую в одно мгновение, зиму, и как тошно мне чувствовать себя мерзавцем, сломавшим ей жизнь…

— Послушай… а, проклятье! Никогда не умел просить прощения. Я — сволочь, знаю. И поступил с тобой подло. Если ты не захочешь меня видеть, я пойму…

Это прозвучало… беспомощно. Я не Джанис, и ни гриска не умею говорить правильных проникновенных слов.

Франческа покачала головой, попыталась что-то сказать, но я продолжил:

— Прошлого не исправить. Но в моих силах сделать хотя бы то, что я должен был сделать давным-давно.

И, выдохнув сквозь зубы, начал зачитывать клятву, отрекаясь от всех прав на женщину рядом. Чем дальше, тем тяжелее давались слова. Каждое было, как неподъемный камень.

Да, мне будет тяжело без Франчески, но я справлюсь. Встать, получив от жизни по морде, всегда непросто, чем не цель на ближайшие годы?

Я знал: сеньорита милосердна и любит жалеть убогих. Сейчас можно было бы надавить на эту жалость, упросить Франческу остаться, достигнув подлого компромисса со своей совестью и чувством справедливости. Но поступив подобным образом, я бы никогда не смог снова уважать себя.

Есть ли что-то унизительнее осознания, что женщина, которую ты любишь, находится рядом из жалости?

Ладонь опустилась на мои губы.

— Подожди! Зачем это?

Я втянул еле уловимый аромат жасмина и меда от ее запястья, слегка коснулся губами пальцев, потом отвел руку в сторону.

— И как я, по-твоему, должен отвечать, когда мне заткнули рот?

— Зачем? — повторила она. В серых глазах светилась неподдельная тревога.

— Ты ведь уже догадалась. Собираюсь снять ошейник.

— Ах так! — она вскочила, на секунду так живо напомнив ту самую, прежнюю, яростную Франческу. — Он собирается снять! Как это в твоем духе! Снова решить все в одиночку и поставить меня перед фактом.

Я моргал, огорошенный этой вспышкой.

— Я думал: ты хочешь свободы.

Наверное, со стороны мы выглядели забавно. Она наступала, нависала надо мной, возмущенно сверкая глазами. Это было не столько страшно, сколько очаровательно. Гнев необычайно красил сеньориту.

Близко. Так близко она не подходила ко мне целую вечность.

Я заглянул в сердитые серые глаза, снова вдохнул запах жасмина. Мучительно захотелось провести ладонью по ее щеке, вынуть шпильки — почему она все время крутит эту вдовьи пучки? Распустить волосы, зарыться в них лицом. Снова, как тогда, жизнь назад, когда я еще не успел все испортить, целовать сладкие губы и чувствовать, как она отвечает мне…

От близости Франчески и неотвратимости прощания в груди что-то мучительно заныло.

— «Он думал». Тебе никогда не приходило в голову, что можно просто спросить, чего я хочу?

Понятия не имею, зачем ей сдался этот странный ритуал, но когда женщине попадает шлея под хвост, спорить с ней — последнее дело.

— Ты хочешь, чтобы я снял ошейник?

— Нет! — выпалила она, с видом одновременно злорадным и негодующим. Вот не знаю, как у нее получилось уместить две такие сложные эмоции в одном коротком «нет».

Я мысленно обругал себя слепым идиотом. Как можно было упустить очевидное?

Что же, надеюсь, вечная молодость — побочный эффект артефакта, хоть отчасти спишет мой долг сеньорите.

— Понимаю. Я дам зарок никогда не пользоваться его силой. И помогу тебе вернуться в человеческий мир. Деньги — не проблема…

— Кто тебе сказал, что я хочу возвращаться?

Где-то в душе, трепыхнулась отчаянная надежда, но я, стиснув зубы, придушил ее.

К Черной! Если я — калека, это не значит, что я позволю себя жалеть. Пусть сеньорита ищет другой объект для благодеяний!

Только мысль, что сегодня, сейчас она уйдет, и мы вряд ли увидемся снова, удержала от издевки.

Я не хотел, чтобы мы так расстались, и я был ей должен. Поэтому, проглотив вертевшееся на языке оскорбление, спросил:

— Почему?! Разве не это было твоей самой большой мечтой все эти годы?

Она как-то разом перестала сердиться. Даже отступила на полшага.

— Раньше — да… давно, — донесся до меня ее голос. Теперь в нем не было гнева, только задумчивость. — Может, я все еще выгляжу на шестнадцать, но мне двадцать шесть, Элвин. Я повзрослела. Ты когда-то сказал, что я завидую твоей свободе. Я тогда возмутилась, а ты был прав. Я всегда хотела решать сама. И всегда казалось, что кто-то давит. Отец. Окружение. Потом — ты. И только когда ты уехал, и казалось, что навсегда, я поняла, что свобода не извне. Она — внутри. Ее никто не может забрать. И подарить тоже. Ошейник не помешал мне добиться всего, чего я хотела. И все, что важно для меня, находится на Изнанке…

Весельчак-Гайлс хорошо знал, что нет ничего мучительней и слаще надежды, недаром одной из его любимых игр было дарить и отнимать ее снова и снова.

— Сеньорита, ну что за бред вы несете? Кто сказал, что обязательно покидать Изнанку, покинув мой дом?

— Ты хочешь, чтобы я ушла? — прямо спросила Франческа.

— Не хочу! — это вырвалось прежде, чем я успел осмыслить и осознать вопрос.

— Хорошо, — она закусила губу. Бросила на меня короткий отчаянный взгляд. Снова проглашлась по комнате. Нервный стук ее каблучков по паркету прозвучал, как удары судебного молотка перед оглашением приговора.

Надо было договорить клятву, отпустить ее и уйти. Оборвать эту тягостную сцену. Но я молчал.

— Ох, ну почему ты такой идиот?! — в голосе Франчески зазвенела обида.

— Чего?

— Ладно, я же знаю тебя. Ты никогда не признаешься!

— «Не признаюсь» в чем?

Она снова как будто не услышала. Подошла ближе, встала рядом и сказала:

— Я хочу остаться. Здесь. С тобой.

«Почему?» — спросил я неслышно, одними губами. Но она поняла.

— Потому, что я тебя люблю.

Мне показалось: я ослышался. Или сошел с ума.

Мое «Повтори, пожалуйста!», сказанное хриплым шепотом заставило ее улыбнуться. Одними губами, глаза оставались серьезными, и в них светилось что-то такое, чего я никогда не замечал ранее.

— Я люблю тебя, Элвин, глупый Страж. А еще я думаю, что ты уже очень давно любишь меня. Это так?

Я выдавил «Да». Продолжить, расписывая в цветастых выражениях, как сильно и как давно я ее люблю, не смог. Все слова казались фальшивыми.

Франческа все так же смотрела на меня с улыбкой и молчала. Я тоже молчал — дурак дураком. Никогда никому не говорил подобного. Никогда не чувствовал подобного к женщине. Я играл в эти игры сотни раз, но сейчас все всерьез, и я вдруг понял, что позабыл правила.

— И что теперь? — ее голос прогнал оцепенение. Я, наконец, догадался встать и обнять сеньориту. Неуверенно и неловко — память о том, как она десятки раз вырывалась из моих объятий, была слишком свежа. Но в этот раз все было по-другому. Она прижалась в ответ и спрятала лицо у меня на груди.

Никогда не понимал, отчего женщины так любят «серьезные разговоры». Честное слово, проще уничтожить десять армий, чем пройти через подобную сцену.

Мы долго стояли в обнимку. Я поцеловал ее в макушку, вынул шпильки из прически, выпустив на волю водопад каштановых волос, и теперь гладил их, пропуская пряди меж пальцами. Франческа прижималась ко мне и молчала. Странно, но я чувствовал не столько счастье, сколько облегчение. Облегчение и нежность.

Потом, она чуть отстранилась и снова спросила:

— А что дальше?

— Все, чего захочешь, — меня словно прорвало, и я понес легкомысленную чушь, отгораживаясь незначащими словами от слишком мучительной откровенности. — Хочешь — женюсь на тебе? Хоть по людским законам, хоть по законам фэйри. Кстати, второе может получиться забавно. Поправь, если ошибаюсь, но юридически, это будет примерно, как если бы я на Гейле жениться вздумал, нет?

Франческа кивнула.

— Отлично, пошли жениться! Старые перечницы взвоют.

Она прыснула:

— Ты неисправим.

— Это плохо?

— Это прекрасно. Пожалуйста, не меняйся.

— Не буду. Так что насчет женитьбы? Могу хоть прямо сейчас устроить.

Мысль о браке неожиданно показалась привлекательной.

Она покачала головой. Пальцы коснулись моей щеки, погладили порезы, оставшиеся после бритья:

— Не получится. По закону ты не можешь жениться на мне, пока я ношу ошейник.

— Совсем не могу? — на всякий случай уточнил я. — Никаких лазеек?

Грустная улыбка и кивок. Мне стало досадно.

— А если я сниму…

Она не дала договорить:

— Не надо!

— Знаю, знаю, — я крепче сжал ее в объятиях. — Как раз хотел сказать, что это не выход. Ладно, потом разберусь в механике заклятия и попробую повторить. Тогда и снимем с тебя эту штуку.

Жаль, конечно, что ошейник придется снять, он смотрится демонски соблазнительно. Ну и Черная с ним…

— Не важно. В мире фэйри это не имеет особого смысла.

Верно. Брак для жителей Изнанки — политический или имущественный союз. В остальном им плевать на приличия. Какая разница кто в чьей постели проводит время? Мудрые ребята.

Я провел пальцем по краю ошейника:

— Разве тебя не унижает носить его?

— Унижает ли брачный браслет?

— Сравнила!

— Пока ты им не пользуешься, это — просто кусок кожи. Он не может унизить. И… тебе ведь нравится, что я его ношу?

— Что, так заметно?

Вместо ответа она снова улыбнулась — понимающе и чуть насмешливо, с каким-то тайным женским превосходством.

— Хорошо, но браслет я тоже хочу на тебя надеть. Ерунда, конечно, эти человеческие браки, но лучше, чем ничего.

Франческа покачала головой, и я изумился:

— Почему?

— Понимаешь… — она замялась. — Я замужем.

— ЧТО?!

Я мгновенно закаменел:

— Тот стряпчий, не так ли?! Мне, снова сделать вас вдовой, леди?

— Элвин, прекрати!

— Поверьте, мне будет только в радость, оказать вам эту маленькую услугу!

— Отпусти! Ты делаешь мне больно!

— Ты мне тоже, — я опомнился и разжал пальцы. На ее руке чуть повыше локтя остались красные следы.

— Дурак!

— Дурак, — согласился я. — Прости за синяки. За стряпчего прощать не надо. Пока рано.

Глаза Франчески потемнели от гнева:

— Элвин, прекрати! Да, я люблю тебя — ты, эгоистичное, самодовольное, ранимое чудовище. Но если ты хочешь, чтобы я была рядом, уважай хоть немного мои желания!

— И чего вы хотите, леди? Чтобы я пощадил вашего стряпчего?

— Выслушай меня для начала!

— Хорошо. Я слушаю.

— Бакерсон здесь не при чем. Я не видела его с того дня.

— Тогда кто он?

— Обычный человек. Нет, не говори ничего, — перебила она меня прежде, чем я успел сказать очередную гадость, о которой потом непременно пожалел бы. — Я встретила его через два года после твоего отъезда. Не важно, как его звали, и чем он занимался. Я просто хотела вернуться к обычной жизни. Той, которую ты отобрал. Он был милый — такой заботливый, влюбленный… Нет, молчи, — ее ладонь хлопнула по моим губам, заталкивая обратно все колкости, что я собирался сказать. — Я ушла от него через восемь месяцев. Не знаю, что ты со мной сделал, но я отравлена тобой. Мне казалось, я умру рядом с ним со скуки. Такой правильный, предсказуемый. Каждый раз, когда он изрекал банальности, я думала, что бы ты сказал на его месте.

Она перевела дыхание и продолжала, уже спокойнее:

— Он слушался меня во всем. Делал все, что я хотела. А мне казалось, я задыхаюсь. Я искала сопротивления, а он уступал. Это напоминало фарс. Я становилась себе отвратительна. И я ушла.

— Поэтому, — продолжала она жестким тоном. — Ты не будешь убивать его, Элвин. Ты вообще не будешь больше меня спрашивать о нем. Нам не надо искушений. Я останусь с тобой, только если ты поклянешься в этом.

— Вы просите слишком многого, леди.

— Не думаю.

Она смотрела на меня спокойно и ясно, и я почувствовал, как гнев утихает. Подумал, что умираю от желания увидеть ее обнаженной, прикоснуться к ней. И что потерять ее будет самой большой ошибкой в моей богатой на ошибки жизни.

— Ладно, твоя взяла. Клянусь. Тот парень — идиот, что отпустил тебя, но я буду умнее.

Франческа встала на цыпочки и поцеловала меня в уголок рта:

— Все это — прошлое, Элвин. Оно не важно.

Франческа

Я забыла, как это бывает, как это было у нас. Может потому, что с Джеффри никогда не испытывала подобного. С ним все было предсказуемо, понятно. Было много тепла и заботы. Но этого мучительно-приятного плотского голода — никогда.

Мой муж был пуристом, строгим последователем священных Заветов. Правил, лежащих в основе основ. Он хорошо помнил, что постельные утехи для женщины — занятие гадкое и стыдное, поэтому старался лишний раз не докучать мне приставаниями.

Пару раз я пыталась приласкать его, но тут же прекращала, наткнувшись на изумление. Чистая, непорочная, достойная обожания Франческа, которую он себе придумал, не могла получать удовольствие от всякой грязи — это удел шлюх. А приличным женщинам полагается лежать тихо и терпеть, позволяя мужчине утолить свою похоть.

Мне было обидно, когда Джеффри с удивлением и даже некоторым негодованием отстранялся после моих ласк. И желание уходило.

А потом оно прошло совсем. И я стала показывать, что мне неприятны прикосновения. Муж отнесся к этому с пониманием. Он вообще любил показывать, как он меня понимает.

И теперь мой первый поцелуй похож на наши с Джеффри — невинный, почти сестринский. Легкое прикосновение к краю сухих губ.

Элвин хрипло выдыхает, стискивает меня и целует по-настоящему. Одним из тех глубоких, бесстыжих поцелуев, на которые мастер. От которых обмякает тело и туман в голове.

И я отвечаю, изумляясь своему мгновенно вспыхнувшему желанию, голоду по его губам, вкусу его кожи, его запаху. И уже не понимаю, как могла жить без этого раньше…

Поцелуи, укусы и снова поцелуи — страстные, почти яростные. Они куда проще и правдивее любых слов. Мы вжимаемся друг в друга, словно пытаясь стать одним целым. Сердце колотится часто, нервно, и внизу живота тянет сладко и чуть болезненно.

Когда и как мы очутились в кресле?

…волосы у него мягкие, их приятно пропускать меж пальцами.

…а крючки на камзоле ужасно тугие и неудобные.

Шнуровка моего платья уже наполовину распущена. Он пытается стянуть его, скользит губами по коже. Пальцы ласкают грудь сквозь одежду, я всхлипываю и понимаю, что еще немного и отдамся ему прямо в этом кресле, а это как-то неправильно…

— Стой! — шепчу я. — Не надо.

Он отрывается от меня, чтобы простонать:

— Почему? Я хочу тебя, Фран.

От страсти в его голосе, от неприкрытого вожделения во взгляде чуть ноют соски и низ живота. Я тоже его хочу! Боги, даже не думала, что могу так хотеть мужчину…

— Не здесь же, — беспомощно говорю я. — Как девку, в кресле…

— Пошли наверх.

Мы поднимаемся по лестнице, не прекращая тискаться и целоваться на каждом пролете. Одежда… она не нужна — только мешает. Сорвать бы ее скорее, прижаться к нему, почувствовать жар его кожи…

Мы вваливаемся в его комнату, и я толкаю его на кровать:

— Подожди! Я хочу тебя раздеть. Сама.

Он тяжело дышит, пока я нарочито медленно, поддразнивая, расстегиваю крючки и пуговицы. Камзол, а потом и рубаха летят на пол, я провожу ладонями по его груди, глажу еле заметную сетку старых шрамов, наклоняюсь, чтобы потереться щекой и оставить дорожку из поцелуев, расстегнуть пряжку пояса…

Его хриплый голос:

— Я тоже хочу тебя раздеть. Но не уверен, что у меня получится.

— Не надо, я сама.

Мое платье и нижняя сорочка ложатся рядом с его одеждой. А я вдруг краснею и теряюсь. От понимания, что сейчас будет, от мыслей о своей неопытности и просто от того, что мы оба обнажены, а в сумерках Изнанки слишком ярко проступают контуры, темнота волшебного мира бесстыдна, она не скроет наготы…

Повелительное:

— Иди сюда, Фран.

И горячие объятия.

Элвин

Я отстранился после первого же жадного поцелуя, чувствуя, что теряю голову. Слишком давно об этом мечтал, чтобы все закончилось позорно-торопливой разрядкой. И слишком хотел, чтобы для нее это стало чем-то особенным.

— Что случилось?

— Подожди.

Несколько глубоких вдохов. Теперь я не спешил, скользя губами по ее коже. Ямка меж ключиц, твердые горошенки сосков, живот и ниже…

Она ахнула, попробовала свести ноги и простонала:

— Не надо.

— Почему? Тебе не нравится?

— Нравится, но это неправи…. Ааааах!

После она только содрогалась и тихонько вскрикивала, пока не дернулась, чтобы застонать и обмякнуть.

— Тссс… мы только начали, — в ответ на это обещание она глубоко, судорожно выдохнула и спрятала лицо у меня на груди, словно стыдилась.

— Франческа, посмотри на меня, — она помотала головой. — Ты что — стесняешься?

Кивок.

— Глупенькая.

Я погладил ее по спине. Целуя шею, кончиками пальцев прошелся вдоль позвоночника, спустился к ягодицам. И снова, уже смелее — ладонью. Она выгнулась, ластясь, словно кошка, потерлась о мое плечо.

— Я не очень знаю, что делать, — растерянный шепот. — Я никогда так не…

— Ничего не делай. Расслабься.

Она послушалась не сразу. Поначалу смущалась, то напряженно вздрагивала, то пыталась вернуть ласки, не зная толком, как это делается, словно не была с мужчиной раньше. И, кажется, ждала, что я сразу перейду к сексу, как юнец, впервые дорвавшийся до женского тела.

Я хотел ее так, что было почти больно. Но еще больше я хотел, чтобы ей тоже было хорошо, поэтому не торопился. Целовал то легкими и быстрыми, то долгими поцелуями. Гладил, ласкал, пьянея от запаха жасмина и меда, от сладкого бархата кожи и просто от мысли, что вот она — моя, теперь уже совсем моя. И сдерживал почти нестерпимое желание прервать прелюдию, чтобы просто овладеть ею, утолить мучительный плотский голод.

Темные волны волос на белой простыне. Прерывистые, тихие всхлипы и вскрики. Неумелые, несмелые ответные ласки. Возбуждающая какие-то дремучие инстинкты черная полоска на тонкой шее — знак моей власти.

Франческа была восхитительно мягкая, отзывчивая и потрясающе неопытная для дважды замужней женщины.

Стоны стали громче и жалобней, она выгибалась, подавалась вперед бедрами и вздрагивала от каждого моего прикосновения, не решаясь сказать о своем желании. И я продолжал эту сладкую пытку, словно не понимая ее скрытой просьбы. Слишком большим наслаждением было наблюдать за битвой стыдливости и вожделения.

Умоляющий шепот:

— Пожалуйста!

— Что «пожалуйста»? — я прикусил ее сосок, она всхлипнула как-то беспомощно, почти по-детски. Снова толкнулась вперед бедрами и захныкала. Меня даже на мгновение уколола совесть. Но чувствовать власть над этой женщиной, видеть ее смущение и желание было слишком приятно.

— Давай, скажи это.

— Возьми меня! — еле слышно произнесла она.

Как ни хотелось еще ее помучить, я не мог больше терпеть.

Резкий выдох и томительно-приятные, долгие движения. Я сдерживался, как мог, старался не торопиться, наслаждаясь тем, какая она жаркая, влажная, тесная. Пил губами ее стоны и медленно двигался, а она раскрывалась навстречу — покорная и жаждущая.

Когда она изогнулась, вскрикнула и сладко сжалась там, внутри, я глубоко задышал, пытаясь хоть ненадолго оттянуть финал, но это было уже невозможно. Быстрее, резче, грубее, сильными толчками вторгаясь в ее тело и уже понимая, что долго не продержусь…

А после мы лежали, обнявшись, и я чувствовал сумасшедшую нежность, желание защитить и сделать счастливой эту женщину. Возбуждение отпускало неохотно, звало повторить. Снова входить в нее, слышать ее крики, чувствовать, что владею ею целиком и безраздельно.

— Ох, я никогда не думала… то есть я всегда думала: отчего мужчинам так важны эти смешные движения.

Я почувствовал, как губы расплываются в самодовольной ухмылке.

— Похоже, оба твоих мужа были неумелыми придурками. И если первого извиняет хотя бы неопытность, то второй…

Теплая ладонь закрыла мне рот:

— Ты обещал!

Я приник губами к ее запястью. Туда, где под тонкой кожей часто, нервно бился пульс.

— Не буду. И не собирался.

Франческа прижалась чуть теснее и шепнула «Спасибо».

— Эх, мне ужасно не хватало второй руки. Мне ее везде не хватает, даже в таком занятии, где, казалось бы, не руками орудуешь.

Она сердито стукнула меня кулачком по плечу:

— Пошляк!

— Разве это пошлость? Чистая правда. То есть, можно, конечно, и руками, я потом покажу — как.

— Замолчи!

— Ммм… сеньорита так мило смущается. Словно и не была замужем. Кстати, не надейся, спать сегодня не будем. Сейчас продолжу тебя растлевать. Как ты относишься к тому, чтобы повторить?

— Ненасытное чудовище! Дай отдохнуть. Ты всегда такой?

— Не настолько. Ты сводишь меня с ума.

Я погладил ее шею. Абрис ошейника чуть светился в темноте. От мысли, что эта кожаная полоска подтверждает мое право на Франческу, что она носит ошейник добровольно, потому, что желает быть моей, я снова захотел ее.

— Никогда не говорил, но эта штучка меня дико заводит.

— Меня тоже, — шепотом призналась сеньорита. — Так странно. Мне нравится думать, что я тебе принадлежу.

— И кто был прав? А ты столько ныла, чтобы я его снял.

Она зашипела и снова стукнула меня:

— Какой ты все-таки…

— Какой? — розовый бутончик соска послушно съежился под моими прикосновениями.

— Наглый и неснос… аххх, сделай так еще раз.

— Конечно, — я снова чуть сжал пальцы, получив в награду возбужденный вздох. — Так что насчет «повторить»?

— Подожди чуть-чуть, ладно? И я хочу тоже сделать тебе приятно. Только не умею ничего… почти.

— Невелика премудрость. Научишься. И я покажу, как мне нравится.

Несколько минут мы лежали обнявшись. Ладошки Франчески робко путешествовали по моему телу. Одна из них наткнулась на свежий рубец, замерла.

— Слышала, что сказал доктор? Шрамы украшают.

— Ты и так красивый.

Она спустилась ниже, прильнула щекой к животу и поцеловала след от кинжала Марко. Мне немедленно захотелось, чтобы она поцеловала еще ниже, но, учитывая ее неопытность, было подозрение, что сеньорита оскорбится, услышав такую просьбу. Не все сразу.

Я по привычке потянулся к ней левой рукой, выругался и замер от жутковатого предположения.

— Франческа!

— Что?!

— Ты ведь меня не жалеешь?

— Не волнуйся, Элвин, — по голосу я понял, что она улыбается. — Тебя можно любить, можно ненавидеть, можно бояться. Но тебя нельзя жалеть. Ты такой… как будто выше этого.

— Ха, если вспомнить слизняка, которого ты днем облила водой. Не уверен, что к нему применимо «выше».

— Не будь беспощадным. Людям свойственно ошибаться. И проявлять слабости.

— Так то — людям. Я — не человек. Когда-то был…

— А кто ты сейчас, Элвин?

— Страж.

— Страж — это ведь что-то вроде титула?

— Скорее вассальной клятвы. Ты принимаешь на себя определенные обязательства. И взамен получаешь кое-какие возможности.

Она склонилась надо мной:

— Тогда ты — человек, Элвин. Просто очень могущественный.

Я посмотрел на культю:

— Уже нет.

— А вот это для меня вообще не важно.

Глава 16. Встать и идти дальше

Франческа

Когда я поняла, что люблю Элвина? Не знаю. Может в день свадьбы, когда надела платье, посмотрела на себя в зеркале и вдруг ощутила странную, тянущую тоску. А может позже, когда поняла, что сравниваю и мужа, и всех прочих встречных мужчин с ним. И сравнение всегда не в пользу этих «прочих».

Фэйри не видят ничего предосудительного в кратких связях, но я так и не завела себе любовника. Все собиралась: хотелось понять, отчего постельной возне придают столько значения, но сначала казалось, что нет времени. А потом поняла, что не хочу. Зачем спать с мужчиной, которому ты совершенно не нужна, ведь на твоем месте могла бы быть любая? И, что еще хуже, который совершенно не нужен тебе.

Первые годы после того, как я ушла от мужа и вернулась на Изнанку, я училась. Еще много времени отнимала светская жизнь — я должна была ходить на приемы и балы. Не потому, что очень хотела — Элвин был прав, когда сказал, что все приедается. Но мне нужны были эти знакомства. На приемах я снова училась только уже улавливать нюансы сложного этикета фэйри, осваивала искусство многозначительных и пустых разговоров.

Училась, пыталась найти свое место в любом из двух миров и вспоминала Элвина. Всю недолгую историю нашего знакомства. И те полные беззаботного счастья два с половиной месяца, что у нас были до того, как я все испортила.

Иногда начинало казаться, что это — иллюзия, блажь. Отговорка перед самой собой, чтобы быть одной. Любить того, кто далеко, всегда проще, он остается в памяти картинкой — красивой и безопасной. О живого человека легко уколоться. Особенно такого, как Элвин. Сложного, закрытого, не всегда удобного…

И когда он вернулся, я сначала ужасно испугалась. Испугалась, что разочаруюсь. Что окажется — я лишь придумала себе любовь.

Не придумала. Теперь я знаю точно.

Десять лет — это много, очень много. Мы узнаем друг друга заново. Открываем, как неизведанную землю.

Да, мой мужчина далек от идеала. Может быть невнимательным или резким. Не говорит нежных, восторженных слов, на которые был мастером Джеффри, не пытается подстроиться и угадать мои желания. Скорее уж мне приходится…

Но это неважно. Потому, что мне с ним весело и интересно. Потому, что я чувствую себя счастливой, когда он счастлив. Потому, что с ним могу быть собой и люблю его таким, какой он есть, не мечтая изменить.

И секс… Мне никогда не было так хорошо с мужчиной. Даже не подозревала, что может быть настолько хорошо. Тот первый и единственный раз с Лоренцо был слишком болезненным и бестолковым. Уже сейчас я понимаю, что в этом нет ничьей вины, просто мой первый муж был едва ли опытнее меня самой.

С Джеффри иногда становилось приятно, но я знала, что показывать это — неправильно. Муж восхищался мной, почти боготворил. Считал чистым, небесным созданием, а разве таковым положено испытывать плотские желания?

— Еще как положено, сеньорита, — мурлычет Элвин мне на ухо, и, едва касаясь кожи пальцами, рисует спираль на животе. — Для чего нужен секс, как не чтобы получать удовольствие?

— Чтобы рожать детей.

— Нам это не грозит, так что продолжим предаваться разврату.

Его рука опускается ниже, и все, что я могу — тихо стонать, подаваясь навстречу умелым пальцам.

Он искушен в чувственных наслаждениях и не стесняется своих желаний. Должно быть, я порочна по натуре, потому что не вижу ничего оскорбительного в вожделении. Мне приятно ловить на себе жаждущий взгляд своего мужчины. Чувствую себя любимой и желанной.

Кажется, он знает мое тело лучше, чем я сама. Играет на нем, словно музыкант — ласково, изобретательно, бесстыже — и одновременно нашептывает на ухо возмутительные, но возбуждающие непристойности. И становится необычайно довольным, когда я перестаю сдерживаться, когда мои стоны и крики разносятся по комнате.

Я люблю прикасаться к нему. Прижиматься — кожа к коже, никакой одежды, никаких сорочек, никаких преград. Покрывать поцелуями, скользить ладонями по широким плечам, торсу, гладить мускулы, спускаясь к низу живота…

Первый раз, наткнувшись на возбужденную плоть, я ужасно смутилась и отдернула руку, чем очень насмешила своего любовника.

— Погладь его. Он не кусается.

— Вот еще! — буркнула я. От стыда хотелось провалиться сквозь землю. И как назло было совсем светло, так что Элвин отлично видел мои пунцовые щеки и уши.

Так застеснялась, что даже попробовала сбежать из постели, но он, конечно, не дал мне этого сделать. Держал, пока я вяло вырывалась, а потом поцеловал. Ух, как поцеловал.

— Не хочешь — не надо. В другой раз.

Я зажмурилась и прошептала «Хочу», потому что и правда хотела. Интересно же! Неловко, стыдно, но интересно.

Так, зажмурившись, и слушала его насмешливые объяснения, когда он направлял меня, положив пальцы поверх моих. Открыла глаза, только когда его голос дрогнул и прервался. И, заглянув в расширенные зрачки, вдруг ощутила власть над своим мужчиной и странную гордость.

В ту первую ночь, как он и обещал, мы не спали почти до утра. Любили друг друга, говорили и снова любили — до изнеможения.

Как оказалось, кроме любви в постели можно еще болтать и дурачится. И спать обнаженными, в обнимку очень приятно, пусть и жарко. Еще приятнее просыпаться утром от поцелуев. И принимать вместе ванную…

И еще столько всяких милых, неправильных вещей, которые можно делать вместе, и которые Джеффри не позволял себе, потому что слишком уважал меня.

Как любит говорить Элвин, к грискам такое уважение.

Немного обидно, что лишь в постели мы становимся действительно близки. Только там спадают все маски, и я чувствую, что он по-настоящему мой. Можно лгать словами и даже лицом, но не телом.

В остальное время он держит дистанцию. Никогда не говорит о своих чувствах. Часами запирается в библиотеке или лаборатории, чтобы сидеть там с гримуарами, или ходит мрачный, погруженный в себя.

Он хочет снова стать магом. Все равно, что заново научиться ходить после того, как тебе сломали спину.

Бывает, у него что-то получается. Тогда он становится весел и сам ищет моей компании. Обижается, как ребенок, если оказывается, что у меня уже есть другие обязательства. Рассердиться бы на этот его эгоизм, но я не могу. Мне слишком нравится, когда он становится таким очаровательно-нахальным.

Но как бы я ни таяла под его взглядом, я помню, что поддаваться на уговоры — нельзя. Он из тех, кто плохо умеет останавливаться, почуяв слабину. Уступишь дюйм, отхватит фут и потребует еще.

Жаль, что в нем так много глупой гордости. Я хочу поддержать своего мужчину. Знаю, что ему очень тяжело. Иметь столь много и все утратить в одночасье…

Но помощь нельзя навязывать, а Элвин не спешит просить о ней. Может, боится, что я стану его жалеть?

Он ненавидит жалость.

Что же: если ему важно пройти этот путь в одиночестве, пусть будет так.

Элвин

Раньше меня порой занимал вопрос — стою ли я хоть чего-то без своей тени. Но никогда не думал, что ответ на него станет настолько жизненно-важным.

Лишиться могущества, стать калекой — это было не просто тяжело. Скромное «тяжело» и в малой степени не передает того мучительного, унизительного контраста, что я ощущал постоянно.

Я сказал себе: левая рука — это еще не весь я. И, если утратив магию, я впаду в ничтожество, значит, и был ничтожеством, обладая ею.

Звучит неплохо, не так ли? Даже оптимистично. Этакий штандарт, прибитый к древку гвоздями. В реальности я бродил по краю ямы, и порой только присутствие Франчески рядом удерживало от того, чтобы рухнуть в отчаяние.

Нет, я не ныл — презираю нытиков. Мы вообще больше не говорили на эту тему. Просто присутствие сеньориты придавало сил. Ее теплый взгляд и абсолютная вера в меня поддерживали лучше любых слов.

Порой, я впадал в самоуничижение, и приятель-Гайлс начинал нашептывать на ухо скверные мысли. Зачем ей калека, неспособный толком защитить даже самого себя, не говоря уже о женщине рядом? Вопреки всем заверениям Франчески, я начинал подозревать ее в жалости, этаком снисходительном желании позаботиться об убогом, чтобы потом восхищаться собственным милосердием.

В такие минуты меня корежило от ярости, и я с трудом удерживался, чтобы не порвать с сеньоритой навсегда.

Одно дело, когда ты сам превращаешься в презренного страдальца. И совсем другое, когда тебя превращают в него без твоего ведома.

А если даже я ошибаюсь? Если она рядом потому, что действительно любит, а не жалеет меня, разве порядочно с моей стороны пользоваться ее слабостью, когда я могу дать ей так мало? Не это ли тот самый эгоизм, от которого, как мне казалось, я уже отказался?

Дьявольский шепот гордыни с одной стороны и голос самоуничижения, требующий принести жертву и решить все за нас двоих, во благо Франчески, разбивались об улыбку сеньориты и мое желание засыпать, сжимая ее в объятиях.

Она догадывалась, что со мной что-то происходит, но ни разу не попыталась начать «серьезный разговор». Не приставала с вопросами, почему я мрачен, и о чем думаю. Просто молча пережидала мои приступы дурного настроения, хандры или ярости.

Словами не передать, как я был благодарен ей за это.

Что отдельно восхищало в Франческе — она не требовала постоянного внимания. Качество редкое для женщины и тем более ценное. У нее была какая-то своя, далекая от меня жизнь — друзья-фэйри, юридические казусы, сиротский приют, который она курировала на человеческой половине мира.

Иногда это раздражало, и пару раз я попытался высказать свое недовольство:

— Элвин, я не могу быть твоей тенью. Как ты не понимаешь?

— Но ты нужна мне.

— Я здесь.

— Вчера тебя здесь не было. А мне было одиноко.

— Ну, ты же как-то справился, верно?

Я сначала взбесился. В кои-то веки говоришь женщине, что она тебе нужна, а она в ответ смеется. Потом подумал и решил, что сеньорита права. В конце концов, покорные овечки, готовые полностью раствориться в мужчине, наскучивали мне в считанные дни.

Франческа не надоедала. В том числе и в сексе. Я хотел ее постоянно и везде. Она была, как ожившая мужская мечта о развратной девственнице — типаж настолько редкий, что встречается скорее в горячечных фантазиях, чем жизни. Чувственная, страстная и в то же время покорная и неопытная, хотя последнему не суждено было продлиться слишком долго. Ее смущение и возмущение моим бесстыдством пьянили не меньше, чем ее тело. Особенно заводило, когда в порыве страсти эта скромница отбрасывала привитые воспитанием ханжеские глупости, чтобы потом отчаянно смущаться собственного поведения и краснеть в ответ на подколки.

Короче, мне было ради чего жить. И было за что бороться.

Не помню, когда точно это произошло. Просто в один из дней я проснулся с пониманием, что нет проблемы, а есть задача. Сложная, но я всегда уважал и ценил сложность.

Откинув мысль «А что, если это невозможно?», как совершенно неприемлемую, я поставил цель — вернуть все, что утратил, и засел за основы. Отряхнул пыль с учебников и гримуаров. Ежедневно, с изумлявшим меня самого упорством, штудировал книги, часами повторяя азы теории и пытаясь приспособить их к тому, чем располагал.

Ритуалы? Пусть будут ритуалы. Да хоть руны — что угодно, лишь бы сработало. В крайнем случае, стану гениальным теоретиком, слепым художником. Бесталанный маг — этакий ходячий курьез.

И да! После трех недель тщетных попыток; после десятка прочитанных книг; неудачных ритуалов; часов, проведенных в медитации; после сотни раз пройденного мучительного пути от отчаяния к надежде и от надежды снова к отчаянию, у меня начало получиться…

Когда-то я мог за час сжечь город. Теперь день, когда у меня получилось зажечь свечу, стал праздником почище Мидста и нового года вместе взятых.

— Прекрати! — возмутилась Франческа, когда я озвучил ей эту мысль в своей любимой саркастичной манере. — Не сравнивай, просто радуйся тому, что есть!

Чтоб я сдох, она была права…

Обуздание магии обязывало к предельной концентрации. Особенно сложно давалась самая первая фаза. Раньше я никогда не задумывался сколько силы нужно для того или иного действия. Просто черпал и пускал в дело. Теперь искусство требовало ювелирной точности, иначе все заканчивалось взрывами или пшиком.

Чаще, конечно, пшиком.

Ладно, учиться писать правой рукой оказалось немногим легче. Писать, фехтовать, бриться. А резать стейк?! Вот уж где было по-настоящему жалкое зрелище…

Ничего, разобрался.

* * *

Не знаю, почему я так поздно вернулся мыслями к этому вопросу. Нахожу только одно объяснение — воспоминания о схватке в библиотеке и последующем лишении руки были настолько жуткими, что я инстинктивно избегал их. О непостижимой утрате тени, что случилась как раз перед появлением мстителя, я вспомнил сильно позже, чем следовало бы.

— Франческа, где тело Марко?

— Я велела его сжечь.

— Хорошо, а его вещи? Меч, все, что было в карманах, — пояснил я в ответ на ее недоумевающий взгляд.

— Их сожгли вместе с ним, — у нее стал ужасно виноватый вид. — Прости, я сделала что-то не так? Подумала, лучше избавиться от улик, если кто-то придет расследовать его смерть.

— Сожри меня гриски, сеньорита! Кто мог сюда прийти? Коронер1?

— Он говорил «мы», значит, был не один.

Более чем разумное замечание. За мстителем стояла неизвестная сила, не зря же он собирался отволочь куда-то мое бездыханное тело. Я заподозрил запоздалый «привет» от лорда-командора — желание исследовать и научиться контролировать чужую силу выдавало культистов не хуже, чем сладковатый душок разложения выдает плохо припрятанный труп.

Зря Франческа так легкомысленно избавилась от всех вещей Марко. Вдруг среди них было что-то важное…

И куда, во имя Черной, сбежала моя тень, когда была так нужна?

* * *

— Франческа, а что ты сделала с моей рукой? — неудача в поисках вещей Марко и воспоминание о козле-Альпине натолкнули на забавную мысль.

— С рукой? Положила… ой, она так там и лежит!

Почти месяц на леднике не пошел конечности на пользу. Я разглядывал шестипалый обрубок, покрытый трупными пятнами, со странным чувством. Как и имя «Хаймлад Скъельдингас», это когда-то было мной, но сейчас мне не принадлежало.

Мумифицировать ее по совету доктора Альпина не получилось бы — она подгнила и ощутимо воняла. Я захватил руку с собой на прогулку и оставил у муравейника. Через пару дней располагал скелетом шестипалой кисти. Велел инкрустировать ее серебром — получился шикарный талисман. Жуткий и стильный.

— О боги, Элвин! Это отвратительно, — сморщилась Франческа, разглядывая выкидыш моего черного чувства юмора.

— Не говорите глупостей, сеньорита. Очень симпатичная рука. Нас с ней многое объединяет, мы столько пережили вместе. Согласись, что сжечь ее после такого было бы предательством с моей стороны?

Она посмотрела на меня, как смотрят на скорбного разумом, но любимого человека.

— Зачем ты делаешь вид, что это смешно?

— Во-первых, это действительно смешно. А, во-вторых, чтобы не превращаться в нытика. Тут можно или пафосно страдать, или глумиться. Предпочитаю второе.

Франческа

— Как ты думаешь, может приделать крюк вместо кисти? Я где-то читал, что пираты использовали их.

— Крюк? — от одной этой мысли становится смешно. — Ты серьезно?

Мой мужчина стоит полуобнаженный перед зеркалом, разглядывает то, что осталось от его левой руки. И я по его лицу вижу, что это зрелище ему не нравится.

Значит, сейчас начнет насмехаться и издеваться. Над собой. В последнее время он постоянно над собой смеется. Иногда меня это пугает, но я понимаю — вмешиваться нельзя. Ему это нужно. Он так справляется.

И справится, я знаю.

— Конечно! Можно даже сделать кучу разных насадок. В виде кинжала, например. Буду человек-дага. Или арбалет приладить.

— Мне кажется, от крюка больше неудобств в обычной жизни. А что — пираты их правда использовали?

— Понятия не имею. Но если использовали, я обязан заиметь себе такой. Ты не знаешь, а среди моих предков были настоящие пираты! Представляешь меня на палубе в рогатом шлеме, со шпагой в одной руке и крюком в другой? Вместо другой, то есть.

Я все-таки не удерживаюсь. Элвин с его камзолами, крахмальными сорочками, лайковыми перчатками и запахом парфюма в рогатом шлеме — это действительно смешно.

— Не представляю, — признаюсь я сквозь смех.

— Почему?

— Ты слишком… аристократичный что ли. Для рогатого шлема. И вообще все придумал.

— За «аристократичного» спасибо. И ничего я не придумал. Ну, может немного приукрасил. Откуда, как ты думаешь, на гербе Скъельдингасов кнорр под полосатым парусом? Я тоже хочу быть викингом!

— При чем здесь короли Ундланда?

Он отводит взгляд:

— Неловко признаваться, но они вроде как мои родственники.

Кому-то другому я бы не поверила. Я бы и ему не поверила, не расскажи он об этом так. С кривой улыбкой, словно действительно стесняется сознаться в блистательном родстве.

Элвин никогда не рассказывал мне о своем прошлом. Ничего. Ни о том, откуда родом, ни о том, как стал Стражем. Душа его — неприступная крепость за каменной стеной. Врата всегда заперты на десятки замков, щеколд и цепей. Ни калитки, ни щелочки.

И вот: дверца скрипнула, приоткрылась.

— Не знала, что ты королевского рода, — я говорю это очень мягко, чтобы не спугнуть его.

Пожалуйста, я хочу знать о тебе больше, ты — упрямый, надменный, невыносимый и замечательный человек, которого я люблю!

— Был. Уже нет.

Он пробует провести выпад левой рукой и морщится. Мне стоит усилий не отвести взгляд.

Знаю, пока разница незаметна. Еще несколько месяцев и мышцы совсем одрябнут, усохнут. Это будет видно даже в одежде. Изменится походка, движения. Изменятся привычки, уже меняются.

Мне приходилось встречать одноруких. Один в Кастелло ди Нава, работал помощником конюха. Его звали Тинто, а мальчишки дразнили его Тинто-Обрубок…

Я не сомневаюсь: если кто-то попробует назвать так Элвина, он порежет нахала на ровные ломтики. И отсутствие руки ему совсем не помешает.

— Расскажешь?

Он вздыхает:

— Это давняя и грязная история. Ну ее! Тебе еще станет меня жалко.

— Я никогда не унижу тебя жалостью.

— Все равно не хочу вспоминать.

Не открылась дверца… показалось.

Я смотрю, как он медленно, контролируя каждое движение, натягивает рубашку. И думаю, что можно, конечно, обидеться, только не поможет. С Джеффри помогло бы — муж не мог вынести моей обиды и, особенно, слез. А Элвин даже не заметит. Или заметит, но пожмет плечами и займется своими делами.

Но можно попробовать по-другому.

Я подхожу сзади, чтобы обнять его. Утыкаюсь в плечо, вдыхаю его запах. Просовываю руки под ткань, чтобы погладить горячую кожу.

— Ммм… сеньорита. Мы же только что из постели.

— Расскажи, — прошу я тихо-тихо. — Пожалуйста!

Он оборачивается:

— Что, без исповеди никак? Какая разница, кем я был раньше?

— Я так мало о тебе знаю.

На самом деле я знаю о тебе очень много. Твои привычки — на завтрак ты любишь яичницу, непременно болтунью, и поджаренные тосты. А шейный платок повязываешь особым, хитрым узлом, теперь его завязываю я, а ты хмуришься и злишься, как всегда, когда что-то напоминает о твоем увечье, и никак не хочешь понять, что я бы завязывала его все равно — неважно, сколько у тебя рук, просто мне нравится это делать. Когда тебе интересно, ты сводишь брови, отчего складка меж ними становится чуть глубже. Ты говоришь очень много о пустяках, мало о важном и никогда — о своих чувствах, твоя любовь и забота всегда выражаются в делах.

Знаю, какой ты сложный, противоречивый, колючий. Каким неприятным можешь стать, если почувствуешь себя задетым. Или если просто захочешь остаться в одиночестве, а ты хочешь этого часто, очень часто.

И знаю твою нежность — она стыдливей послушницы монастыря, проявляет себя украдкой, не терпит пристальных взглядов, словно боится быть замеченной…

Я знаю о тебе главное — какой ты есть.

— Можешь не говорить. Я не обижусь. Но приятно, когда ты мне доверяешь.

Снова вздыхает:

— Ну ладно…

Усаживает меня в кресло к себе на колени, распускает волосы, чтобы зарыться в них лицом, ему нравится, когда я с распущенными волосами, и он все время портит мои прически. Хоть выбрасывай шпильки совсем.

И долго, долго молчит.

Я тоже молчу, прильнув к его груди. Слушаю, как стучит его сердце.

— Вот демоны… не знаю с чего начать. Это вообще история не про меня. А про одного парня по имени Хаймлад. Я с ним, кажется, знаком… был.

— Хаймлад Скъельдингас?

— Ага, — он криво ухмыляется, перебирая мои волосы. — Целый принц, смешно, да? Сын короля Аурвендила… был такой. Правил аж три года. После него осталась одна строчка в летописях…

Я слушаю его голос — насмешливый, подчеркнуто равнодушный. И понимаю… просто все понимаю.

— …тайник в кабинете Хаймлад обнаружил случайно. Что-то вроде сейфа, взрослый не поместится, а для ребенка в самый раз. Иногда получалось подслушать разговоры взрослых. Например, так он узнал, что первый министр — продажная скотина и взяточник. И еще… А, не важно! В тот день Хаймлад прятался от наставника. Он терпеть не мог уроки альбского…

Его голос становится глуше:

— …два ублюдка и Нилс Хререксон — начальник стражи. Им пришлось нанести не меньше, чем дюжину ударов. Весь пол был в крови… а я… я ничего не сделал. Трусливое маленькое дерьмо!

Я поражаюсь ярости, с которой он произносит последнюю фразу.

— Что ты мог?

— У меня был с собой кинжал, и я даже немного умел им пользоваться. Принцев этому учат, знаешь ли.

— Сколько тебе было лет?

— Семь.

— Дурак! — говорю я, уткнувшись ему в шею. — Тебя бы убили.

— Теперь уже не узнаешь.

— Ты ненавидишь себя за это?

— Нет, — он говорит медленно, словно размышляя вслух. — Но я очень долго винил себя в его смерти. В том, что ничего не сделал. Молчал, боялся выдать себя даже вздохом.

— И сейчас винишь?

— Не знаю.

— Это же глупость! — беспомощно говорю я. — Тебе было семь лет!

Он пожимает плечами:

— Глупость или гордыня… Думаешь, я не повторял себе этого? Сотни раз.

— А что было потом?

— Потом Хаймлад вдруг разучился говорить. И молчал почти полгода.

— Притворялся?

— Нет. Что-то в голове сдвинулось. Он молчал все время траура и только на коронации, совмещенной со свадьбой, его прорвало. Новоиспеченный король Фенг не обрадовался… Он и так едва терпел существование племянника…

Прижимаюсь крепче, пряча голову на его груди, слушаю размеренное дыхание и частые удары пульса.

— …Отречение отбирает человеческую тень. А человек без тени… как будто и не совсем человек. Но Хаймлад оказался везунчиком. Как раз тогда боги решили, что оставлять мир без присмотра — нехорошо. Кто остановит Хаос, если Черная победит в битве? Так что для убогого нашлась работенка. Это… своеобразные ощущения, когда тебе подсаживают тень изнаночной твари.

— Больно?

— Пожалуй, — он медленно накручивает мой локон на палец. — Можно сказать, что больно. Но главная проблема в том, что тень надо контролировать. Иначе она с радостью пожрет разум и завладеет телом. А у детей с самоконтролем… не очень.

— Почему обязательно дети? — шепотом спрашиваю я.

— Взрослые не выживали. Умирали от шока. Дети — пластичнее. Хаймлад почувствовал, что может все. Ощутил себя богом. Знаешь, когда между тобой и твоими желаниями не стоит ничего кроме совести и умения держать себя в руках, это… опасно. Он… то есть я начал с убийства, — горькая улыбка. — Да, первый раз я убил в семь лет. Не того, кого надо было. Просто не смог справиться с гневом и сжег деревню. Когда опомнился… там стояла такая сладковатая, мерзкая вонь. Вонь и крики. Тогда Хаймлад испугался. Себя. Так, как только может испугаться трусливый семилетний мальчишка. И со страха вызвал на бой свою тень.

— Убил?

— Не совсем, — он косится на странно-вытянутую тень на полу. В ней нет ничего человеческого. — Скорее, запер…

— И стал магом?

— Маг контролирует, а не подавляет. Он стал психом-параноиком. Боялся спать, боялся хоть на минуту расслабиться. Остальные пытались хоть как-то постичь свою силу, но не Хаймлад. Он долго был слабаком. Самым слабым из всего зверятника. Слишком боялся, что тень сожрет его, стоит лишь отпустить, — он снова молчит. — Правильно боялся. Насмотрелся на других. На острове был такой Гайлс…

Мы снова молчим долго-долго. И я думаю, что если он не захочет рассказывать дальше, я не буду настаивать.

— С остальными было проще. Или ты похож на человека и контролируешь Хаос. Или у тебя растут клыки, чешуя или еще какая-нибудь дрянь, а прочие зверятки спешат придушить тебя, пока не стало слишком поздно. Но Гайлс… он контролировал все. Раньше других смог понять, какие способности ему достались. Не стеснялся использовать. Думаю, он был больным ублюдком. Таким нельзя давать власть.

Я все еще прижимаюсь ухом к его груди и слышу, как сердце начинает колотиться чаще. Он напрягается и говорит сквозь зубы:

— Самое забавное, что, несмотря на разницу в возрасте, поначалу мы были приятелями. Нам казалось, что мы похожи. Я до сих пор не уверен, что это не так…

— Это плохо?

— Страшно. Ты знаешь, что настоящее унижение возможно, только если жертва добровольно участвует в нем?

Киваю. Я знаю. Отец показал.

— Ладно. Не важно. Нельзя долго затыкать течь в корабле рукой. Когда Хаймлада довели… когда он дошел до предела, его сорвало. Не удержал свою тварь. Драка, по рассказам очевидцев, получилась эпичной, лес вокруг выжгло на несколько миль. От Гайлса не осталось даже пепла.

— А… Хаймлад?

— Ему повезло, что рядом оказался Николя… Джанис. Тот вовремя понял, чем все может кончиться и вырубил юного берсерка. Умник даже в восемь лет отлично чувствовал момент. За это я простил ему дружбу с Гайлсом.

— Дружбу?

Ухмылка:

— Братец всегда умел хорошо устроиться. Потом, пока наш герой отдыхал, остальные решали, что делать с новым королем горы. Большинство хотело его прикончить — просто так, на всякий случай. Никому не нужен был новый Гайлс. Но Ник… то есть Джанис, и тут сумел всех уболтать. До сих пор не понимаю зачем, но спасибо ему… А когда я пришел в себя, пришлось разбираться с тенью. Выяснять, кто в доме хозяин. По мнению остальных, я в это время был сумасшедшим, и, пожалуй, они правы. Не сразу сумел поставить ее место, но дело того стоило.

Мы сидим в обнимку. Дрожит пламя свечей в канделябре — я не стала зажигать магический светильник, хотелось уюта. Вытянутые тени на полу — моя, человеческая и его — звериная, сливаются в единый, бесформенный силуэт.

Нет, я не жалею тебя, мой упрямый и гордый мужчина. Жалость не нужна тому, кто победил, а ты победил в этой битве. Я просто понимаю тебя чуть лучше. С твоей закрытостью, ехидством и вечным самоконтролем.

— Никогда никому про это не рассказывал, — он хмыкает. — Видимо, стал болтлив. Старость.

— Я на тебя дурно влияю, — говорю я, обнимая его за шею и целуя в ухо.

— Точно, — смеется. — Сеньорита научит меня плохому?

Это кто еще кого научит! Все, чего я умею «плохого» — от него.

И хорошего тоже.

— Спасибо.

Я не уточняю за что «спасибо», но он все правильно понимает.

— Пожалуйста, и… Франческа! Не называй имя Гайлса в присутствии других Стражей, ладно? Мы все слишком хорошо его помним.

Он целует меня в висок и шлепает по попе:

— Подъем, леди. Впереди целый вечер, и у меня были на него планы.

Я вскакиваю, с притворным возмущением потирая ягодицы:

— Не сяду к тебе больше на колени!

— Трагедия, — соглашается мой мужчина. — Даже не знаю, как я это переживу. Остается только и правда уйти в пираты. У меня и кнорр есть. Причем ровно такой, как требуется — с полосатым парусом, набитый головорезами и клятвопреступниками, способный появляться из ниоткуда и исчезать в никуда. Крюк и кнорр — с такими данными сами боги велели грабить кораб…

Он осекается и молчит так долго, что я пугаюсь.

— Что-то случилось?

— Случилось… Слушай, Франческа! Ты же мой якорь, правильно?

Я сразу понимаю к чему этот вопрос. И пугаюсь еще сильнее.

— Не знаю, — ложь звучит естественно.

Мне совсем не нравится направление, в котором движется разговор. Как отвлечь его?!

— Вспоминайте, леди, что вы делали накануне моего возвращения? Когда я ушел подышать воздухом, а вернулся через десять лет.

— Не помню… это было месяц назад.

Я прекрасно помню все. Тот день будет сниться мне в кошмарах и годы спустя. Черный поющий ветер — совсем как тогда, в храме культистов… Изуродованные, вплавленные в землю останки тел, и лиловая тьма в глазах ребенка.

… и клятва, которую мы с Джованни дали друг другу. Я никому не смогу сказать правду.

— Постарайтесь, сеньорита. Ну же.

— Ну, я пошла в храм… — это даже не ложь. Когда все закончилось, когда в одно мгновение долина Роуз хиллс сменилась ставшими почти родными развалинами вокруг Старины Честера, я не смогла устоять на ногах. Помню, как подломились колени, и я опустилась в осеннюю грязь, не заботясь о чистоте платья. Обессиленная, разбитая. Казалось, мир никогда не станет прежним. А потом мне отчаянно захотелось поговорить с богами, не важно — мертвы они или живы…

— Зачем ты туда ходишь? Я же тысячи раз повторял — боги мертвы.

— Мне это надо, Элвин. Не богам — мне. Я пошла туда и молилась, чтобы ты вернулся. Я ужасно по тебе соскучилась.

И это тоже не ложь. Я каждый раз поминала его в своих молитвах, не забыла и в тот раз. По привычке, без веры, что это поможет.

— Даже так? — он улыбается. — Спасибо. Все сходится. Ты — мой якорь. Я вернулся потому, что ты ждала. А это значит… — долгая театральная пауза.

— Что? — обреченно спрашиваю я.

— Что у меня и правда есть корабль, Франческа.

Так и знала!

— Не надо, Элвин!

— «Не надо» — что? Эй, девочка, ты же не собираешься плакать? А ну прекрати!

Я и не собиралась плакать! Даже мысли такой не было. Я скорее надаю ему пощечин! Что за безумная, глупейшая идея?!

— Пожалуйста! Не делай этого! — я повторяю это, вцепившись в его рубашку. И моргаю, пытаясь прогнать дурацкие слезы, а они не уходят.

— Сеньорита, ну хватит разводить сырость. Я же еще никуда не делся.

Я смотрю на него, сквозь застилающую глаза влагу, и понимаю, что бесполезно. Он уже все решил. За нас двоих. Как всегда.

Не послушал меня, даже не посоветовался.

Просто зла не хватает!

А еще страшно. Ужасно, безумно страшно, что он снова исчезнет и уже не вернется.

Отталкиваю его в ответ на попытку обнять. Ну, уж нет! Никаких примирений!

— Ты ведь все равно уплывешь, я вижу! Мои просьбы и желания для тебя ничего не значат. Я не буду тебя ждать, можешь торчать в своем безвременье хоть тысячу лет.

Элвин еще что-то говорит, но я уже не слушаю. Затыкаю уши и убегаю. Как маленький ребенок.

Стыдно. И ничего не могу с собой поделать.

Сначала я хотела совсем уйти из дома. Взять Гейла — он позволяет мне седлать себя, пусть у меня и нет кольца. Но Элвин будет волноваться, а я, конечно, страшно зла на него, но совсем не хочу, чтобы он переживал.

Знаю, что это такое — переживать за того, кого нет рядом. Когда не знаешь, что с ним и вернется ли он…

Поэтому я просто призываю Маленькую Фран — она всегда умеет меня успокоить. И поднимаюсь наверх, на смотровую площадку. Смотрю на город внизу и дуюсь…

Эта девочка… Элисон. Она сказала, что я буду якорем своему Стражу. И что он всегда будет возвращаться. Ко мне. Означает ли это, что мои тревоги напрасны?

…зачем ему вообще куда-то уезжать?!

Я слышу его еще на лестнице. Знакомый звук шагов. Потом скрип двери. Любимый запах…

— Ты ведь даже не спросила, куда и зачем я хочу отправиться, — он пробует меня погладить, но я в ответ показываю клыки и хлещу хвостом. Если я не стала убегать, это не значит, что я готова мириться.

— Пойми, тут не глупая блажь оттого, что мне наскучило быть рядом с тобой. Просто… моя сестра Августа — лучший маг жизни в этом мире. Ты бы ее видела, Франческа! Вьюнок, который держит Старину Честера — ее работа. Если что-то и возможно сделать с этим, — он кидает мимолетный взгляд на культю, — то она знает — что. Но на Эмайн Аблах нет прямых путей. Жезл повелителя ши — единственное, что способно открыть путь через холмы. Туда даже мерлетты не летают.

Я слушаю эту речь, кипя от возмущения, и под конец все же не выдерживаю — превращаюсь, чтобы дать ответ.

— Ну конечно! Ты будешь меня убеждать, что другого пути не существует, и дело вовсе не в том, что тебе хочется подчинить все кругом своей воле. Даже дурацкий корабль мертвецов. Чтобы вертелось так, как ты желаешь.

— Франческа, я вернусь.

— Через сколько лет?

— Месяц, может чуть больше. Клянусь! Только жди меня. Пожалуйста.

Элвин

Сеньорита была права и не права одновременно. Я хотел подчинить себе силу горна. И я боялся возвращаться в туманное ничто, где нет красок, вкусов и запахов, а от скрипа весел можно сойти с ума. Возможно, именно из-за этого страха мне так важно было туда вернуться.

В этот раз не было никаких островов и бессмысленных скитаний. Мы шли уверенным курсом. Туман сменился зеленоватой дымкой, и в воздухе повис душистый аромат яблок.

Востроглазые птицы, что стерегут покой Яблоневого острова, заметили мой корабль издалека. Когда мы пристали к берегу и кинули сходни, на меня смотрели сотни натянутых луков в руках подтянутых, нечеловечески красивых воинов армии ши.

— Не думаю, что сестры будут счастливы получить мой хладный труп, — с раздражением бросил я, спускаясь на берег.

На лице предводителя туатов отразилось изумление. Он оглядел тающий за моей спиной корабль-призрак, снова перевел взгляд на меня.

— Лорд Элвин?

— Да, это я… Дианах, — не сразу смог вспомнить его имя. Все туаты на одно лицо, словно талантливый, но лишенный фантазии мастер лил их по одной форме. Узкие, вытянутые лица, брови вразлет, тонкие прямые носы, огромные миндалевидные глаза. — Не знаешь, где я могу найти Августу?

— Ее величество с утра была в Западной оранжерее.

— Не надо меня провожать.

В Западной оранжерее душно и влажно. Оглушительно поют птицы, пронзительно стрекочут насекомые, журчат ручьи. Я увидел женщину в зеленом платье, склонившуюся над кадкой, и почувствовал, как губы сами собой расплываются в улыбке. Я действительно люблю Августу.

— Здравствуй, сестренка.

Она вскрикнула, потом расхохоталась и полезла обниматься.

— Элвин! Гад такой! Приехал без предупреждения! Как же я рада тебя видеть!

— Это взаимно. Особенно я буду рад, если ты дашь мне вдохнуть.

— Ах ты, неженка, — сестра разжала богатырские ручищи.

Если легендарные валькирии Ундланда и существовали когда-то, то я не верю, что они были похожи на воинственную Джулию. Нет, они были подобны Августе.

Она высокая, ростом почти с Фергуса. Полнотела, но ее это скорее красит. Коса цвета спелой пшеницы спускается до талии, глаза — синие васильки. Светло-оливковая кожа покрыта ровным загаром. Ее лицо всегда дышит безмятежностью и силой, и я не знаю другого столь же счастливого человека. Она не скучает, не злословит и редко вступает в споры. В мире Августы нет распрей, она проходит мимо пороков, не замечая их. У нее просто нет времени на такие глупости.

— Как ты сюда добра… — она перевела взгляд на мою левую руку, и радость на лице потухла.

— Ну да. Прости, я к тебе по делу. Сама видишь.

Сестра не стала одаривать меня неуместной жалостью или еще более неуместными соболезнованиями. Нахмурила брови и велела:

— Показывай. Нет, погоди. Я сейчас руки помою. Вся в земле.

К моей большой радости мы покинули оранжерею. Там красиво, но духота и влажность такая, что впору отращивать жабры.

— Давно? — она сидела с закрытыми глазами, гладила и сдавливала культю ладонями и к чему-то прислушивалась.

— Больше месяца.

— А что ты сделал с рукой?

Я рассказал. И показал.

— Дурак.

— Почему?

— Если бы вы сразу позвали меня, все можно было бы поправить.

Я стиснул зубы:

— Извини, из Дал Риады до тебя бывает трудно докричаться. И вряд ли приживление гниющего куска мяса — хорошая идея.

Лучше бы она молчала насчет «все поправить», честное слово.

— Ясно, — она открыла глаза. — Элвин, не злись. Если с этим хоть что-то можно сделать, я сделаю. Если нельзя, все равно что-нибудь сделаю.

— Есть еще одна проблема, — я рассказал ей о возникших сложностях с магией, но она не придала им значения.

— Разберешься! Если в принципе можешь, значит разберешься.

Она тяжело поднялась.

— Куда ты?

— Мне надо подумать. Сложная задача. Иди пока — поиграй с Мэй.

— Нельзя ли чуть больше определенности?

Она повернула ко мне очень сосредоточенное лицо. Верный признак, что сестра поглощена каким-то проектом. Ощущение, что она в такие минуты целиком погружается в какую-то иную реальность, оставляя на поверхности крохотный кусочек личности, чтобы не пугать окружающих кататоническим безмолвием.

— Элвин, мне надо подумать. Я никогда не делала подобного. Это может занять время.

— Сколько?

— Не знаю.

Это все, чего я смог от нее добиться.

* * *

В мире есть вещи, которые не меняются. Эмайн Аблах — одна из таких вещей. Ему положено быть таким — все же точка отсчета для мира.

Странно, но я люблю его. Несмотря на все, что пришлось здесь пережить. И при других обстоятельствах был бы рад возвращению. Но сейчас мне до смерти хотелось обратно, к Франческе. Я почти физически ощущал, как уходит время — стремительно и безвозвратно. День на Эмайн Аблах — три с половиной в человеческом мире. А я обещал вернуться через месяц…

Сеньорита будет волноваться. С Эмайн Аблах даже вестника не отправить.

Августа ходила, целиком погруженная в себя, иногда ставила какие-то опыты в оранжерее, и на любые мои предложения помощи отвечала решительным отказом. Я тихо психовал, оттого, что выключен ею из процесса, который касался меня напрямую. Сознавал, что она права — даже в лучшие годы мои отношения с магией жизни, мягко говоря, не складывались, и в серьезной работе я буду лишь помехой. Злиться это осознание совершенно не мешало.

А время одновременно текло, как тягучая патока и мчалось. Скрипя зубами, я подсчитывал сколько дней прошло для Франчески. И ругал себя, что не назвал других сроков.

Мэй при виде моего увечья поначалу пыталась расспрашивать и даже распускать нюни, но с десяток жестких издевок пресекли эти глупости. Тогда она дала мне прозвище «Элвин Сухоручка», словно нам все еще по четырнадцать, и я всерьез могу начать переживать из-за такой ерунды.

Некоторые Стражи тоже не меняются.

Делать на Эмайн Аблах нечего. Нет, можно, конечно, бродить и рассматривать творения гения Августы. Можно пафосно общаться с туатами. Или, что немножко веселее, общаться с ними непафосно, тем самым вгоняя их в глубокое недоумение и панику. Еще можно пить сидр. И даже блевать потом сидром…

На шестой день я не выдержал.

— Не хочу показаться неблагодарной скотиной, но прошла уже куча времени.

— Ты куда-то торопишься? — спросила Августа, не отрывая взгляда от куска дерева, подозрительно похожего по форме на человеческую руку.

— Да, меня ждут в Рондомионе.

— Это важнее, чем новая рука?

— Не надо ставить вопрос таким образом.

— Я делаю, что могу.

Кусок дерева в ее руках шевельнулся.

— Слушай, ты ведь не собираешься приделать мне ЭТО? Потому что я буду сопротивляться.

Августа отбросила деревяшку в кучу других, им подобных:

— Элвин, я не могу тебе вырастить новую руку. Никто не сможет.

— Но…

— Что «но»?

— В твоих словах звучало «Я не могу, но…».

— Я могу попробовать сделать замену.

Ладно, это не было таким уж сильным ударом. Я не рассчитывал всерьез, что она из ничего извлечет новую конечность.

— Тут можно по-разному, — продолжала сестра. — Взять чужую руку. Но много проблем с совместимостью.

— А проблемы с тем, что ее придется у кого-то отпилить, тебя не смущают?

Она пожала плечами с великолепным равнодушием. Ох уж эти гении, что им подобные мелочи?

— Не то, чтобы я был сильно против. Но давай рассмотрим другие варианты. Чужая рука, которую неизвестно куда пихали? Фи!

— Другой вариант — вырастить симбионта. Лучше всего взять за основу насекомое.

— Оооо! — я представил себя с клешней вместо левой кисти. Нет, что-то забавное в этой идее, определенно, было. Но сеньорита не одобрит.

— Спасибо, я все думал, как бы уподобиться жрецам Хаоса. Следущим пунктом идут щупальца, правильно я понимаю? Их тоже можно опустить.

— Так и знала, что ты не согласишься. Остаются растения, — она кивнула на кучу деревяшек. — Я с них и начинала. Люблю работать с флорой. Но есть проблема с подвижностью. Человеческое тело — удивительно сложный механизм. Особенно руки. Все эти сочленения, суставы. Так что подумай насчет симбионта.

Ну как можно не любить женщину, которая способна сказать подобное совершенно всерьез?

Я подобрал отброшенную ею деревяшку. Это был чуть теплый кусок дерева незнакомой породы, из которого торчало пять тонких сучков.

— То есть — ты можешь приживить кусок дерева, который будет послушно выполнять мою волю? Вся проблема в гибкости?

— В сочетании гибкости и твердости. Трудно придать стабильность.

— Августа, есть вообще предел тому, что ты способна сотворить с живым существом?! Я тебя боюсь!

— Почему? — вот теперь она удивилась. — Ты сам можешь сжечь или затопить город. Мне тебя бояться?

— Уже не могу. Разве что найму армию поджигателей. Кстати, я правильно понимаю, что в занятиях магией твои протезы бесполезны?

— Не знаю. Ты уж прости, но мне кажется, твои проблемы с магией — в голове. Это как импотенция.

— Да ничего подобного! Кто когда-либо слышал про подобные проблемы у магов?! Что за бред? Давай, отруби арфисту пальцы, а потом расскажи ему про «творческий кризис». Я виноват, что не могу работать через голос, как Джанис?

Августа спокойно переждала взрыв моего возмущения и спросила:

— Тогда чего ты так злишься?

— Потому, что это — бред, — я немного успокоился, все еще продолжая сжимать в руке злополучную деревяшку.

Какая-то мысль вертелась на краешке сознания и никак не хотела оформиться. Симбионт-инсект, чужая мертвая плоть или полено? Во всем этом было что-то неправильное. Я вынул скелет своей кисти и положил рядом с заготовкой. Да, сравнение было, определенно, не в пользу топорной деревяшки. Все эти фаланги, пястья, изящный каркас идеально подогнанных друг к другу деталей. Чтобы создать подобное из дерева, требовался резец мастера… Скажем, если вырезать что-то похожее на человеческую руку из дерева и привить этот протез к лозе…

…а еще лучше, если каркас будет выполнен из металла, а живое дерево Августы послужит заменой мышцам.

— Сестренка, как ты смотришь на то, чтобы поработать в команде?

Эпилог

Франческа

Я не знаю, что нужно делать, чтобы быть якорем. Поэтому просто каждый день молюсь о его возвращении.

Я не считаю дни. Стараюсь не впадать в тоску, говорю себе, что все в порядке. Я встречаюсь с друзьями, вышиваю, учусь играть на лютне, занимаюсь своими делами. Я спокойна и весела. Убираю подальше календарь, чтобы не заглядывать в него каждые полчаса.

Проходит неделя. Другая. Оговоренный месяц. Я каждый вечер приказываю готовить праздничный ужин, чтобы позже отправить его в урну, не притронувшись.

Элвин обещал, значит — вернется. Я верю. Верю и жду.

Он появляется ближе к вечеру на исходе второго месяца. Входит в дом, и я срываюсь, бегу ему навстречу. Он подхватывает меня на руки и кружит, целует. Крепко держит обеими руками. У него измученный, но счастливый вид.

— Получилось? — выдыхаю я и смеюсь, как в детстве.

— Не совсем. Показать?

— Конечно!

Снимает камзол, перчатку, закатывает рукав рубахи.

— О, боги! — с благоговением и ужасом шепчу я, проводя рукой по его плечу и спускаясь ниже. Туда, где из живой плоти растет черная древесная лоза. Обвивает мышцы, переходит в бронзовое сплетение трубок, шарниров и шестеренок. — Это, наверное, было больно?

— Ничуть, — отмахивается он, и по глазам вижу — врет. — Ну, что скажете, сеньорита? Лучше, чем крюк, не правда ли?

— Красиво и пугающе, — честно отвечаю я. Механический протез вместо живой плоти и правда красив, как произведение искусства. И жуток, как все неестественное. — Это сделала твоя сестра?

— Совместная работа Августы и мастера Ардала. Он был должен мне услугу. А сестренка позаботилась, чтобы все это двигалось тогда и так, как мне надо, — сжимает металлические пальцы в кулак. — Прости, что так долго. Это потребовало времени.

— А магия?

Мрачнеет:

— Пока все так же. И гриски с ней.

А потом сжимает меня в объятиях так, что становится почти больно. Целует с яростной нежностью. И выдыхает:

— Я скучал!

Я прижимаюсь, задыхаюсь под жадными поцелуями, так и не успев ответить, что тоже скучала — безумно скучала, боялась, что он не вернется, и вспоминала его каждую ночь. Что мне не хватало его прикосновений, что снились сумасшедшие стыдные сны, а днем приходили еще более стыдные мысли и что сейчас я умираю от желания…

Чувствую, как пальцы настойчиво и ловко распускают шнуровку, расстегивают потайные крючки. Эта сноровка выдает немалый опыт — мимолетная, ревнивая мысль, которая уходит без следа. Слишком хорошо от того, что он рядом, здесь, мой.

— Всегда мечтал снять с тебя платье!

Руки тискают ягодицы сквозь тонкую шерсть, задирают юбки.

— Подними руки!

И захочу — не смогу ослушаться. Невозможно перечить, когда он говорит таким тоном.

Он стягивает с меня сразу платье и нижнюю сорочку.

Руки — одна горячая, а вторая возбуждающе-холодная и твердая, мало похожая на человеческую, скользят по моему телу. Шестеренки на протезе неприятно царапают кожу. Он, ругаясь, натягивает перчатку и клянется купить меховую варежку.

— Ммм… какие кружавчики, — это относится к вышивке и бантикам по краю панталон — смело, даже дерзко. И я краснею, опять, как в первый раз, а могла бы уже привыкнуть, что он не упускает случая сказать что-нибудь по поводу моего белья и только потешается, когда я возмущаюсь.

Я помогаю снять ему рубаху, прижимаюсь обнаженной грудью к горячей коже и чувствую, как умелые пальцы гладят мои бедра сквозь тонкую ткань, пробираются в вырез панталон, чуть поглаживают, массируют, легонько нажимают и проникают внутрь. Ахаю и обмякаю в объятиях. Как устоять на ногах, когда с тобой проделывают такое?

Порываюсь снять белье, но он останавливает меня:

— Оставь!

— Что?!

От мысли, что он хочет вот так… не снимая, я становлюсь совсем малиновая. Почему-то секс в панталонах кажется в сотню раз непристойнее, чем без них.

— Нет, я так не могу, — бормочу я, распуская завязки.

— Не будь ханжой… а, ладно. Чулки хоть оставь.

Он позволяет батистовой тряпочке скользнуть по бедрам и снова гладит меня — там, внизу. Мягкими, круговыми движениями, чуть надавливая пальцами. Чувствую, как от каждого прикосновения по телу расходится сладкий трепет, и уже понимаю, что мне мало одних лишь пальцев, а до кровати целых три этажа…

— К грискам кровать, — ответом на мои мысли.

— А где…

— В кресле, — заявляет он непререкаемым тоном, подхватывает меня на руки, делает шаг и усаживает лицом к себе. — Как девку!

Ерзаю, пытаясь устроиться удобнее, колени чуть скользят по набивному атласу обивки. Пальцы — горячие человеческие и металлические, в шелковой перчатке, гладят мою обнаженную грудь, обводят контур напрягшихся сосков, пока я, закусив губу, наощупь пытаюсь расстегнуть пуговицы на его штанах. Руки дрожат от нетерпения, и пуговицы поддаются не с первого раза. Словно наказывая за это промедление, его губы охватывают твердую вишенку соска, и я не могу сдержать всхлип. От нежных укусов по телу расходится сладкая судорога, отзывается жаром внизу живота.

Это все непристойно и восхитительно стыдно. Чувствую себя развратной, порочной, но от этого удовольствие становится только острее. Пожалуйста, я буду послушной, очень послушной, только пусть он продолжает делать со мной все это!

Охрипшим голосом он приказывает:

— Посмотри на меня, Фран.

Я ловлю его взгляд — глаза кажутся темными из-за расширенных зрачков. Чувствую, как ладони сжимают мои бедра, чуть приподнимают…

И я медленно опускаюсь, не отрывая взгляда от своего мужчины. Вскрик вырывается сам собой — нет желания сдерживаться. Почти коснувшись губами его губ, я ловлю ответный выдох, похожий на стон. Чуть помедлив, насладившись кратким мигом полного единения, слияния, я приподнимаюсь, чтобы снова опуститься, и каждое движение рождает новый стон. Жидкий огонь расходится по телу, стучит жарким, сумасшедшим пульсом. Я двигаюсь все быстрее и резче, хочу ощущать его внутри, хочу глубже…

— Подожди, — он удерживает меня, принуждая остановиться, утыкается мне в плечо, обжигая горячим дыханием кожу. — Не… так быстро. Я же не весь железный.

— А как?

Он задает ритм, удерживая меня руками за бедра и двигаясь навстречу. Я обхватываю его за шею, пытаясь подниматься и опускаться медленней, плавней. Чувствую, как каждое движение приближает к заветному, упоительному пику и уже хочется жестко, хочется грубости и напора. Но мой мужчина тяжело дышит, прикрыв глаза, я почти чувствую, как нелегко ему сдерживаться и тоже смиряю свое нетерпение…

— Давай быстрее!

— Тогда все закончится… — выдыхает он. — Очень скоро.

— И ладно…

— Жадная девчонка. Ну, давай.

Теперь я двигаюсь страстно, яростно, следуя за желаниями своего тела. Низ живот сводит жаркой судорогой, я вскрикиваю — высоко и жалобно, наслаждение расходится по телу дрожащими огненными искрами. Поднимаюсь, чтобы продлить его — бездумно, в попытках поймать последние крохи ускользающего блаженства, когда он вцепляется в мои бедра, заставляет резко опуститься. Я чувствую, как напрягаются и расслабляются его мышцы, и снова ловлю губами стон, похожий на вздох.

Силы оставляют меня. Так и сижу, обняв Элвина, положив голову на плечо. Он целует меня в шею и мягко водит кончиками пальцев вдоль позвоночника.

— Хочешь, я отнесу тебя в постель?

— А? — отзываюсь я из уютного тумана. — Не хочу спать. Хочу быть с тобой. Я тебя люблю.

Он подбирается губами к моему уху, легонько прихватывает зубами мочку и шепчет тихо-тихо:

— Я тоже.

Потом он все-таки несет меня в ванную. И, как бывает почти всегда, совместное купание опять оканчивается восхитительно и непристойно. Я таю в его руках, становлюсь бесстыжей, похотливой кошкой, забываю о достоинстве, приличиях, нормах поведения. Остается только одно желание — сбросить с себя одежду и даже кожу и слиться с ним, стать единым целым.

Он засыпает, не выпуская меня из объятий, а я еще долго лежу и всматриваюсь в своего мужчину.

Я не удивилась, узнав, что он королевской крови. Это проявляется во всем. Он умеет быть по-королевски высокомерным и неприятным, снисходительным или жестоким. Знает ли он сам о себе, что умеет быть другим?

Он любит повторять, что честен и не пытается казаться лучше, чем есть, но это правда лишь отчасти. Мой любимый — искусный лжец, который с гордостью носит личину негодяя. Она так совершенна, что я очень долго принимала маску за настоящее лицо, а иные обманываются, зная его десятилетьями. Он с радостью признает себя виновным в любой подлости, лишь бы не выдать, что способен на доброе дело или чувство. А стоит уличить в чем-то подобном, как жди беды. Считать себя мерзавцем ему привычнее и безопаснее.

Нет, он вовсе не святой, в одеждах грешника. И не ищет ту единственную, что пожалеет, обогреет и поймет, как часто пишут в романах. Мне будет жаль дурочку, что попробует предложить ему подобное. Мой мужчина не на любой вкус, с ним бывает очень непросто. Мне есть с чем сравнивать. Он сумасброден и деспотичен. Порой я невероятно устаю сносить его каждодневный напор. Кажется, он способен поглотить и присвоить себе все, что мне принадлежит, но я научилась понимать правила этой игры и теперь знаю, где нужно, а где нельзя уступать.

Я стараюсь любить в нем все, целиком, не устраивая торгов и не отбирая придирчиво, что одобрить, а что подвергнуть порицанию. Слишком много в нем всего намешано. То, как он нежен ночами и ехиден днем. Как любит строить из себя мерзавца. Как умеет наживать врагов и портить всем настроение. Его властность и гордость, переходящая в гордыню. Его любовь к необычным и подчас отвратительным вещам. Его странный кодекс чести. Его насмешливое и протяжное «сеньорита».

Когда он рядом, занимает собой целиком все пространство. Весь дом переполнен его вещами. Книги, оружие, доспехи, исчерканные листы бумаги, принадлежности для бритья, детали одежды, маткомпоненты для ритуалов, экземпляры его жуткой коллекции магических диковин. Он не знает слова «аккуратность» — все это расползается по комнатам и теряется. Он великий мастер устраивать хаос где угодно.

Так же он пытается заполнить собой мою жизнь, без остатка. Этому тяжело противостоять, но я знаю — иначе нельзя.

Конец второй книги

Content

Лис Алина
Маг и его кошка. Книга 2
Изнанка свободы

Глава 1. Нежданный гость

Глава 2. Пятнадцать серебряных солидов

Глава 3. Ничего не меняется

Глава 4. Побег

Глава 5. Пепел победы

Глава 6. О пользе компромисса

Глава 7. Волчонок

Глава 8. Зима на двоих

Глава 9. Большая игра

Глава 10. Принятый вызов

Глава 11. Бал княгини Исы

Глава 12. Ответы

Глава 13. Сквозь безвременье

Глава 14. Блюдо, которое едят холодным

Глава 15. Ошейник

Глава 16. Встать и идти дальше

Эпилог